Таде Томпсон

Роузуотер

Восстание

Tade Thompson

THE ROSEWATER INSURRECTION

First published in the United Kingdom in the English language in 2019 by Orbit, an imprint of Little Brown Book Group

Печатается с разрешения литературного агентства Nova Littera SIA.

Перевод с английского: Роман Демидов

В оформлении использована иллюстрация Михаила Емельянова

Дизайн обложки: Юлия Межова

Copyright © 2019 by Tade Thompson

© Роман Демидов, перевод, 2023

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Посвящается Киллиану,

недавно заглянувшему на огонек

Прелюдия

2055, Лагерь Роузуотер

Эрик

Я – не наемный убийца.

Я хотел бы прояснить это сразу, хоть моя история и начинается с того, что я чищу пистолет и уже разобрал и почистил винтовку, намереваясь убить человека. Приказ.

Для большинства африканцев сенсационное обнаружение в Лондоне прибывшего на метеорите пришельца и его уход под землю почти ничего не значили. Наши жизни изменились не сильно. Только теории заговора стали поинтереснее, вот и все. Чашка риса по-прежнему стоила дорого.

Даже когда мы потеряли Северную Америку, Россия и Китай, отталкивая друг друга, поспешили заполнить властный и экономический вакуум. Чашка риса стала еще дороже.

Но теперь пришелец переместился сюда, в Нигерию, и это – по крайней мере, для меня – означает внесудебную казнь.

Я рядом с командирской палаткой и транслирую белый шум, как меня учили. Ботинки облепила грязь, через которую пришлось пробираться. Даже сейчас, стоя по стойке «смирно», я утопаю в ней примерно на дюйм и хлюпаю, переступая ногами. В палатке приглушенно спорят мужчина и женщина; голос женщины мне знаком и звучит увереннее. Слышится шорох, и мужчина выбегает из палатки – а может быть, его вышвыривают. Он спотыкается, восстанавливает равновесие. Одергивает рубашку. Как и я, он худ, подвижен, его по-армейски стриженные волосы только начинают отрастать. А еще, как и я, он транслирует белый шум, и мы нащупываем сознания друг друга почти одновременно, что впечатляет, поскольку его до сих пор захлестывают эмоции из-за спора. Мы встречаемся взглядами.

Он кивает в знак приветствия.

– Тебя Данлади обучал? – спрашивает он.

– Хренов Данлади, – отзываюсь я.

– Он единственный, кто хоть чего-то стоит.

Купол за его спиной начинает светиться, а потом потрескивать, сначала ганглий, потом все остальное. Сегодня ветрено, но недавно прошли дожди и пыли почти нет. У лагеря Роузуотер два режима существования: пыльная буря и грязевая ванна. До нас доносится запашок открытого канализационного стока. Я чувствую, как этот парень прощупывает мой разум – пытливо, на самой грани вежливости. Я понимаю, что он сильнее меня, и выставляю все свои защитные стены.

Выражение его лица не меняется, но он протягивает мне руку.

– Кааро, – представляется он.

– Эрик.

– Вольно, Эрик. Ты откуда?

– Лагос и Йобург. – Как бы коротко я ни стригся, люди замечают, что я лишь наполовину черный. Некоторые видят в этом маркер привилегированности и пытаются мной воспользоваться.

– Что ж, Эрик-из-Лагоса-и-Йобурга, будь осторожен. Она в отличной форме.

Он уходит в сумерки и вскоре теряется в собравшейся вокруг барьера толпе. Я все еще гадаю, кто он такой, когда женщина велит мне войти.

Я не знаю, как к ней обращаться, поэтому просто говорю:

– Мэм.

Она не представляется, но я знаю, что она – глава Отдела сорок пять. О45 – не из тех государственных учреждений, о которых вы слышали. Он подконтролен лично президенту, его штат невоспетых агентов занимается экстраординарными явлениями, а люди вроде меня либо служат ему в качестве хищников, либо становятся его добычей. Изначально О45 спасал обвиненных в ведьмовстве от фундаменталистских церквей, а теперь занимается любыми инопланетными феноменами. Эта женщина недавно на своем посту, но держится так, словно рождена для него. Ее зрачки и радужки черны как уголь, и выносить этот взгляд непросто, поэтому я отвожу глаза. В палатке прохладно и сухо. Я в носках, потому что глава О45 требует оставлять обувь снаружи. Ее приземистый телохранитель стоит в двух шагах за спиной начальницы, сцепив руки на пиджаке поверх галстука.

– Ты знаешь, почему ты здесь? – спрашивает она.

– Мне велели явиться в ваше распоряжение.

Она улыбается, но губы ее не разжимаются и взгляд остается прежним.

– Мне нужно, чтобы ты нейтрализовал проблему.

Она носит свое богатство, как оружие, – так европейцы когда-то носили мечи: оно, очевидно, бросается в глаза, напоминает окружающим о ее статусе, намеренно безвкусно, особенно заметно в лагере Роузуотер, особенно эффективно против менее удачливых подчиненных. Таких, как я.

Я не знаю, о чем она говорит.

– Проблему, мэм?

– Ты знаешь Джека Жака?

– Нет, мэм.

– А хоть кого-нибудь в Роузуотере знаешь?

– Нет, мэм. Я прибыл сюда сразу после начальной подготовки. До этого я жил в Лагосе.

От нее не исходит никаких мыслей. Меня о таком предупреждали. У больших шишек есть способы защиты.

– Джек Жак – возмутитель спокойствия, – говорит она. – Большинство считает его клоуном, но я вижу, к чему он стремится. Его нужно остановить. Президент хочет, чтобы его остановили.

Подумав, что от меня требуется его арестовать, я воодушевленно киваю. Мне очень хочется показать О45, чего я стою. Я буду соблюдать инструкции до последней буквы, потому что это мое первое задание. Телохранитель выходит вперед и достает приказ, на котором стоит президентская печать, – документ, для открытия которого требуется отпечаток моей ладони и присутствие моего имплантата.

Первым делом я вижу гладкое, без единой морщинки, лицо чернокожего мужчины, глядящего прямо в камеру; в его глазах есть намек на улыбку, но едва заметный – так ребенок сдерживает смех, фотографируясь на паспорт. На вид Джеку Жаку под тридцать, он красив и выглядел бы женоподобным, если бы не квадратная челюсть. Губы у него толстые, но мне кажется, что они уместнее смотрелись бы на женском лице.

– Я предоставлю тебе самому ознакомиться с деталями, – говорит моя начальница. – Не подведи меня.

Они с телохранителем покидают палатку с противоположной стороны, а я – с той, с которой вошел.

Где твой табельный пистолет?

У меня в палатке.

Сдай его интенданту. На этом задании тебе нельзя пользоваться служебным оружием. Сможешь добыть другой?

Не думаю, что мне понадобится стрелять.

…Эрик, в чем, по-твоему, заключается твое задание?

Я смогу задержать его и без…

«Задержать»?

Она сказала…

Если под словом «задержать» ты не подразумеваешь «сделать так, чтобы он больше никогда не двигался», значит, тебе нужно внимательнее читать приказы.

О Джеке Жаке известно немногое. Предполагается, что это имя – псевдоним. Жак появился в лагере Роузуотер примерно через месяц после возникновения инопланетного купола. Первый раз он упоминается в документах в связи с его арестом ребятами из армии. Обвинений не предъявлено. Судя по всему, он трепал языком. Плохая документация. В одном месте говорится, что он отказывался называть свое имя на протяжении двадцати четырех часов. Читая между строк, я предполагаю, что его могли пытать. После освобождения вокруг всего купола начали появляться листовки – дешевые, черно-белые, напечатанные на дрянной бумаге:

Как долго мы вынуждены будем терпеть существование, которое остальная Нигерия и весь мир оставили позади еще в доантибиотиковую эпоху? Мы требуем, чтобы федеральные власти предоставили нам жилье, общественный транспорт, дороги, современную канализационную систему и, прежде всего, питьевую воду.

Джек Жак

Текст сопровождается скверно пропечатанной фоткой Жака в плохо сидящем костюме.

Вот его подпись под петицией, призывающей запретить употребление в пищу инопланетной флоры и фауны. Вот сообщение доносчицы о собрании смутьянов и леваков. Она утверждает, что Жак там был, но никакой конкретики о том, что он говорил, нет.

Адреса нет, известных сторонников нет.

Я никогда никого не убивал, но мои наниматели считают иначе, из-за чего мне и досталось это задание. Когда О45 тобой интересуется, он находит способы допросить твоих близких друзей. Я знаю, кто на меня стукнул. Вот только это нельзя назвать стуком, если стучать не о чем. Когда мне было пятнадцать, в наш дом вломились грабители, и для одного из них это закончилось смертью из-за дыры в черепе. В полицейском отчете говорится, что башку ему проломил я, но на самом деле его случайно убила моя сестра, пытаясь оглушить. У сестренки сложное прошлое, и мы всей семьей решили, что вина должна лечь на меня.

Я брею голову лезвием, приделанным к расческе. Армейская стрижка сразу выдает во мне военного, поэтому я от нее избавляюсь. Зеркало висит на веревочке, привязанной к дуге палатки. Оно легонько покачивается, и я качаюсь вместе с ним, точно уклоняющийся боксер, чтобы уследить за своим отражением. Закончив, переодеваюсь и выхожу в лагерь.

Он невероятно людный. Сейчас примерно четыре часа дня, и стервятники пикируют к рынкам и лакомятся тем, что мясники оставили от туш. Лагерь Роузуотер – по сути, кольцо времянок, которое опоясывает купол, прерываясь лишь в тех местах, где из него выходят ганглии – электрические столбы, похожие на башни из инопланетной нервной ткани. Это мешанина палаток, навесов, деревянных хибар, импровизированных построек из гофрированного железа. Экономика здесь основана на бартере, но в ходу и обычные нигерийские найры. Лагерь растет с каждым днем за счет людей, прибывающих… отовсюду. Новички попросту забивают за собой землю на окраине и строят. Есть и несколько новых бетонных зданий – церкви, мечети, храмы, склад оружия для армейского подразделения, присланного поддерживать здесь порядок. Есть микрофермы, потому что рядом с куполом можно вырастить в буквальном смысле что угодно и на чем угодно. У меня в палатке растет ледяник, который я купил, потому что цветочница утверждала, будто он защитит меня от призраков. За два дня на нем распустились три пурпурных цветка. Брось зерна в грязь, и не успеешь оглянуться, как из них вырастет здоровый урожай; прополка здесь – источник постоянного заработка.

В лагере есть бордели: неприкрытые – для проституток-женщин, прячущиеся за эвфемизмами типа «спортивный центр» – для мужчин.

Я шлепаю по ручейку мочи, неторопливо текущему в переулке, затененном окружающими постройками. Тысячи разговоров приобретают анонимность, сливаясь в общую какофонию. Моим ботинкам уже не быть прежними, однако именно этого я и добиваюсь. Одежда на мне поношенная, но приличная, а это значит, что меня ниоткуда не выгонят, но и грабить не станут.

Изначально я планирую зайти в пивную, но нахожу кое-что получше: ночной клуб.

Я не танцую.

На правой руке до сих пор светится поставленный на входе штамп, и этот свет, преломляясь в стакане, делает напиток похожим на лаву. Понятия не имею, что за музыка здесь играет, но, судя по всему, главное в ней – тяжелый бас. Клуб набит битком. Когда входишь сюда, первым делом видишь ряд детишек, начищающих обувь, а потом давление толпы выталкивает тебя на танцпол – бетонную площадку, отполированную до гладкости шарканьем бессчетных ног. На входе стоит дешевый сканер имплантатов, чтобы опознавать копов, но заглянуть под мою личину у него не получается. В западном углу торчит приземистый бот-турель – хранитель спокойствия.

Никто в клубе не думает о Джеке Жаке. Выясняя это, я зарабатываю головную боль. Две ночи проходят впустую, прежде чем я засекаю то, что мне нужно.

Это воспоминание о Жаке, о встрече с ним. Женщина, которой оно принадлежит, стоит снаружи клуба, привалившись к стене. Я встаю, чтобы выйти, но случайно в кого-то врезаюсь. И, не успев извиниться, ощущаю намерение меня ударить. Я уклоняюсь – едва-едва, чтобы скрыть подготовку. Неуклюжая обезьяна промахивается и попадает в кого-то другого. Я наступаю громиле на ногу, и он падает. В суматохе выскальзываю наружу.

Она босая, одета в платье неопределенного цвета, не накрашена и курит; ее волосы безжизненно висят после выпрямления. Она слышит меня, слышит мои шаги, но не поднимает взгляда. У меня с собой сигареты, купленные в клубе поштучно как раз для такого случая. Я не курю, но знаю, как это делается, и зажигаю одну. В свете ее сигареты я вижу, что она не отрывает взгляда от земли, хоть мы и прислоняемся к одной и той же стене, ощущая вибрацию музыки и жар, излучаемый десятками тел.

– Я не на работе, – говорит она. «I no dey duty».

Я киваю, затягиваюсь.

– И у меня есть оружие.

Я гляжу на ее обтягивающее платье и пытаюсь понять, где она это оружие спрятала. В угрозе, которую она видит во мне, я узнаю отражение подлинного насилия, случавшегося в ее жизни и в жизнях женщин, которых она знает и о которых слышала. Я меняю язык своего тела, чтобы казаться как можно более безобидным. О Жаке она сейчас не думает.

– Ладно, джекпот сорвать не удалось, пойду, видимо, подрочу, – говорю я.

Это срабатывает: она вспоминает.

Я получаю первое впечатление о том, как Жак выглядит и разговаривает в реальной жизни. В воспоминании, которое я краду, он одет в белый костюм. По тому, что головой он достает почти до потолка ее хижины любви, я понимаю, что Жак высок. На нем черный галстук и абети-аджа, шапка, какие носят йоруба, – с загнутыми углами, похожими на собачьи уши. Он раскован и выглядит чистым, несмотря на окружающую его грязь.

– Есть для меня сигаретка? – спрашивает женщина. Она выкурила свою и протягивает ко мне руку. Я даю ей сигарету. В вырезе для руки виден кончик татуировки. Это наверняка имя ее матери и название деревни, в которой она живет. Здесь часто насилуют и убивают, а найти родственников непросто даже при наличии имплантата, поэтому женщины в лагере Роузуотер делают себе татуировки.

Вновь повторяется воспоминание о Жаке. Она считает его привлекательным и благодарна за то, что от него хорошо пахнет. Воспоминание закольцовывается, и на мгновение она видит в белом костюме и шапке меня, а потом снова возникает лицо Жака.

Жак говорит:

– Разденься.

Она спрашивает:

– Как ты хочешь меня? Спереди или сзади?

Жак отвечает:

– Я хочу, чтобы ты скакала на кровати и стонала так, будто я трахаю тебя очень жестко. Заплачу тебе за это вдвое больше обычного. А ты всем расскажешь, что мы переспали, особенно сопровождающим меня юношам. Можешь?

Она может, и она это делает.

На следующий день неподалеку от моей палатки загорается грузовик.

Я сплю беспокойно. Когда забираешь чье-нибудь воспоминание, оно с трудом находит место среди твоих собственных. Мозг знает, что оно чужое и, как мне кажется, пытается его отторгнуть. Не сумев это сделать, он проигрывает воспоминание снова и снова, пытаясь найти для него место. Вот поэтому я и не люблю читать чужую память и благодарен за то, что О45 научил меня подавлению. Замечаю в сцене мелкие детали: короткие ногти Жака, содранные костяшки его пальцев, кривой клык во рту, выпуклость в паху, намекающую, что он был возбужден, но держал себя в руках. Во время одного из повторов воспоминания он обрывает фразу и поворачивается ко мне.

– Я вижу тебя, Эрик, – говорит Жак. – Я буду готов, когда ты придешь за мной.

Потом его глаза лопаются, и он блюет. Я просыпаюсь.

Моя палатка вся в дыму из-за горящего грузовика. Ночью несколько юнцов попытались сбросить токсичные отходы на окраине лагеря, но их поймали сразу после того, как зеленая дрянь впиталась в землю. Они спаслись бегством, грузовик – нет. Надеюсь, после этого задания у меня не разовьется рак.

Отправляюсь искать следы. Это не магия и не какая-нибудь мистическая херня. Чужие для собственных целей превратили атмосферу в хранилище информации. Они сделали это, распространив по всей планете сети взаимосвязанных искусственных клеток, ксеноформ, образовавших мировой разум, названный ксеносферой. Некоторые люди – я в их числе – умеют получать доступ к этой информации; потому О45 меня и завербовал. Это полезный талант, особенно когда кого-то ищешь. Инопланетная сфера подключена к разумам людей, и поток данных идет в обе стороны, потому что ксеноформы соединяются не только друг с другом. Они связываются с рецепторами человеческой кожи и таким образом получают доступ к мозгу, незаметно извлекая новую информацию. Я берусь за дело рано утром. Мне нужно узнать, где работает та проститутка. Я установлю за этим местом наблюдение и буду ждать, когда появится Жак. Я не останавливаюсь, пока меня не охватывает ощущение дежавю. У людей моей профессии раздельное мышление развито до невероятной степени. А как иначе мы бы отличали собственное дежавю от того, в котором виноваты заемные воспоминания?

Я слышу кого-то у себя за спиной, но не ушами. Он думает так громко, что мне сразу ясно: он не знает, кто я такой. Развернувшись в переулке, чтобы взглянуть на него, я слышу шаги его приятеля, перекрывшего второй выход.

– Что вам нужно? – спрашиваю я. – Наркоты у меня нет.

– Тут нельзя просто так расхаживать и не платить за это, новичок, – говорит тот, что стоит у меня за спиной.

Ясно. Местный Большой Босс хочет взять с меня дань. В этой части лагеря заправляет Кехинде. Тайво, его брат-близнец, властвует по ту сторону купола. Судя по сведениям агентуры, они безжалостны и ненавидят друг друга. Рассказывают, что мирные переговоры между их организациями закончились кулачной схваткой близнецов; дрались они молча и не сдавались несколько часов, несмотря на усталость. В той версии, что стала городской легендой, говорится, что сражались они от восхода до восхода. Информатор О45 сообщил, что драка продлилась четыре часа с перерывами. Под конец у них были одинаково разбитые лица и ссаженные кулаки.

– А скажите, – говорю я, – знает ли кто-нибудь из вас Джека Жака?

– Ты сюда не вписываешься, – заявляет Кехинде.

Странно. Я ожидал увидеть какого-нибудь карикатурного крестного отца, но Кехинде выглядит совершенно обычно. На нем футболка, поношенные джинсы и нефирменные ботинки – такие носят более-менее обеспеченные жители лагеря Роузуотер. Живот дрябловат, но бандиту, судя по виду, уже ближе к шестидесяти, так что это простительно.

Я и сам знаю, что не вписываюсь. Лагерь привлекает больных, отчаявшихся или преступников. Больных – потому что, открывшись, купол исцелил людей, из-за чего здесь немедленно образовался гибрид Мекки и Лурда. Отчаявшиеся – это те, кому больше некуда идти. Бедняки, опозоренные, религиозные экстремисты и прочий подобный народ. А преступникам и приглашение не нужно, они есть повсюду. Я – не больной, не отчаявшийся и не преступник. Они это чуют.

– Я ищу Джека Жака. Я читал его листовку про равенство. Я хочу помочь.

Они дружно смеются, но моя наивность запускает коллективное воспоминание. Жак и Кехинде – и остальные, на заднем плане, – в этой самой комнате.

Это наш шанс. Новое общество, новое начало. Я хочу этим воспользоваться, остановить хаос, стать маяком для остальной страны – черт возьми, да и для всего мира.

На нем костюм сливочного цвета. Попав ко мне в голову, воспоминание подергивается рябью, и костюм становится белым, как в памяти проститутки.

Кехинде смеется. И где мое место в этом Эдемском саду? Какую роль в нем будут играть ослушники?

Жак склоняется к нему. Чтобы вырастить сад, нужно зернышко – это я. А еще нужно удобрение – и это ты. Навоз не слишком приятно пахнет, но без него не обойтись.

Я чувствую, как Кехинде ощетинивается – но соглашается. Да, ребята, так вежливо, как этот парень, меня куском говна еще не называли.

Смех эхом доносится из прошлого, смешиваясь со смехом в настоящем.

Я знаю, что не должен сомневаться в приказах, но начинаю гадать, что такого плохого случится, если позволить этому человеку, этому Жаку, воплотить свои идеи. Криминальные элементы будут всегда, так почему бы и не использовать их для какой-нибудь благой цели? Зачем нам – зачем мне – убивать его?

Мне велят ждать, когда со мной свяжется помощница Жака. Я коротаю время за работой – копаю канавы. Хренов Данлади учил меня, что, когда ты под прикрытием, лучше всего заниматься ручным трудом. «Он помогает оставаться в форме, и можно думать, пока машешь руками». Данлади был прав наполовину. Не проходит и недели, как мышцы у меня становятся крепче, но вот песни, помогающие нам поддерживать ритм, гипнотизируют, вводя в состояние безмыслия, заставляя пассивно впитывать сальные байки, которые травят работники. Я не стану их повторять. Вечерами мы пьем самогон и бурукуту[1], произведенные в самых изысканных ванных комнатах.

Я опираюсь на кирку, дожидаясь, пока из канавы, которую мы роем, уйдет вода, когда ко мне подходит женщина. Она чиста – то есть я не слышу ни одной ее мысли. Такое иногда бывает. Некоторые люди обладают иммунитетом к инопланетным спорам, а у некоторых – как у моей начальницы – есть против них защитные средства. Дети постоянно лезут играть в воду, и наш формальный прораб вынужден каждый раз их прогонять.

Женщина останавливается на краю канавы и смотрит вниз, на меня.

– Это ты Эрик?

– Да.

– Что тебе нужно от мистера Жака?

– Я хочу с ним работать.

– У него нет для тебя денег.

Я пожимаю плечами.

Она изучающе смотрит на меня – так смотрят на сома, проверяя, свежий ли он, – а потом качает головой.

– Нет. Ты мне не нравишься. Возвращайся туда, откуда пришел.

Она поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю ее за щиколотку.

– Подожди, – говорю я.

– Убери руку.

– Я правда хочу помочь ему воплотить свое видение…

– Отъебись.

Она высвобождается из моей хватки и уходит.

У нее хорошее чутье. Я должен был проявить больше алчности. В Нигерии идеалистам не доверяет никто, даже фундаменталистские церкви. Поэтому Жака и ждет смерть. Наверное.

Я слежу за штаб-квартирой Кехинде глазами и разумом, надеясь, что Жак объявится там. Вот и все мои занятия: я рою канавы, моюсь и ем на рабочем месте, а потом прихожу сюда и жду. К пятьдесят первому дню я делаюсь таким жилистым, словно копал всю свою жизнь, – и тут Жак врывается в инопланетную мыслесферу с такой силой, что мне кажется, будто он прибыл сюда лично. Это не так.

Уже вечер. Лист рифленого железа, на котором я сижу, согревает задницу иссякающим солнечным теплом. Я вижу, как помощница Жака садится в джип вместе с Кехинде. Они едут на встречу с ним, а у меня нет машины, чтобы пуститься в погоню. Гонимый инстинктом, я перепрыгиваю с крыши на крышу, чтобы не упустить джип из виду. Это не паркур; это спотыкающаяся импровизация, бег на грани падения, едва не вгоняющее меня в паралич переживание в зеленом свечении купола. Я не обращаю внимания на ругань обитателей хибар, чьи крыши попираю ногами; как минимум однажды моя левая нога проваливается внутрь. Когда джип останавливается, я понимаю, что они ехали вовсе не на встречу. Они ехали на поединок. У одного бойца над головой, точно нимб, завис чужой – из тех, которых прозвали «фонарями», другого сопровождает гомункул. Интересный выбор. Борцы, усиленные инопланетянами. Только в Роузуотере.

Гомункул – это часть коллективного разума, покрытая нейротоксичной слизью. Он выглядит как необычайно маленький безволосый человечек с блестящими глазками. Отдели его от стаи – и он привяжется к ближайшему млекопитающему. Тому, кого он выбирает, нейротоксин не страшен, так что этому бойцу ничего не грозит. В отличие от его соперника. А фонари похожи на китайские бумажные фонарики и выдыхают облака галлюциногенов. Поединок будет либо длинным и захватывающим, либо коротким и жестоким. Я оглядываюсь в поисках Жака, но это ни к чему. Он выходит на ринг перед началом боя и толкает небольшую речь. Я спрыгиваю с крыши и начинаю движение к рингу; перекладываю пистолет за пояс – он кажется тяжелым и горячим. Я отталкиваю людей с пути и мысленно успокаиваю их – мне не нужно, чтобы меня отвлекали. Жак прямо передо мной, примерно в тридцати ярдах. Я…

Все останавливается.

Звуки умирают, ветер стихает, люди перестают двигаться, и не только двигаться – думать тоже. Надо мной парит грифон. Грифон: орлиная голова, орлиные крылья, львиное тело – мифическое создание из легенд. Почему я вижу грифона? Он снижается, почесывается клювом, а потом поворачивает голову и смотрит на меня одним глазом. В его взгляде есть что-то знакомое.

– Ах да. Эрик-из-Лагоса-и-Йобурга. Точно. Что ж, Эрик, если ты это видишь, значит, ты нашел Джека Жака, а это, боюсь, означает, что твоя жизнь в опасности и у тебя есть всего несколько минут, чтобы начать действовать.

– Что ты…

– Что я делаю у тебя в голове? Я не у тебя в голове. По крайней мере, не прямо сейчас. Я побывал там раньше, и оставил… нечто вроде послания, которое должно было активироваться при этих обстоятельствах.

– Но я помешал твоей попытке вторжения.

Это он, тот рекрут с армейской стрижкой, которого я встретил, когда получал приказ. Кааро.

– О да. Очень смешно. Нет, ты мне не помешал. Я просто позволил тебе считать, что ты это сделал. Эрик, у нас нет на это времени. Убийца – не ты.

– Не я?

– Нет. Характер не тот. Хорошие навыки; вероятно, способен на убийство с целью самозащиты, но первым на спусковой крючок не нажмет.

– Ты читал…

– Твое досье, да. Заткнись и слушай. Твоей настоящей задачей было отыскать Жака. Ты это сделал. Ура. Молодчина. Oku ise. Следующий этап – убить его.

– Ты же вроде сказал, что убийца – не я.

– Следующий этап для О45, а не для тебя.

– А что тогда…

– Должен сделать ты? Ну, ты должен умереть вместе с Жаком. Они планируют использовать твой имплантат в качестве маячка. У них наготове команда ликвидаторов, она уже в пути. Я это знаю, потому что моей задачей было подать им сигнал, и уж будь уверен – я его подал.

– Значит, я…

– Нет; что бы ты там себе ни думал, нет. Даже если ты сможешь остановить команду или сбежать от нее, план Б – это дрон, находящийся в режиме ожидания. Если ликвидаторы провалятся, дрон запустит ракету с радиусом поражения от ста до ста пятидесяти ярдов. Бум! И даже не спрашивай меня о плане В. Варианты существуют, Эрик. Вот и все, что тебе нужно знать.

– И зачем ты мне это рассказываешь, если все безнадежно?

– А я и не говорил, что все безнадежно. Все альтернативные сценарии полагаются на то, что твой имплантат будет функционировать. Деактивируй его – и у тебя, возможно, появится шанс ускользнуть.

– Я не знаю как…

– Ох, блядь, какой ты туполобый. Ты же в логове преступника. Как думаешь, могут ему понадобиться услуги кого-нибудь, кто умеет взламывать имплантаты? Удачи тебе, брат. Отыщи меня, если выберешься. Хотя нет, лучше не надо. Не хочу влипнуть в неприятности.

Мир снова оживает. Жак заводится, говоря о том, что федеральное правительство не планирует упоминать Роузуотер в бюджете. Я меняю курс и нахожу его помощницу. Заметив меня, она сначала вытаращивается, а потом прищуривается.

– Я же тебе сказала…

– Ты должна увести меня как можно дальше от своего босса, и еще мне нужен срочный хак имплантата. Прямо сейчас.

– Эрик…

– На кону жизни. Включая твою. – Я утыкаю ей в бок пистолет.

Впечатления это на нее не производит, но все же она говорит:

– Ну ладно, иди за мной.

Мы рядом с крупнейшим из ганглиев. Технарь говорит, что его окружает ЭМП, мешающее слежке. Я с ним не спорю – я вижу это у него в мозгу. Такая близость к ганглию немного пугает. Нервные окончания гигантского инопланетянина – штука страшная, не в последнюю очередь потому, что оказавшиеся неподалеку от них люди, бывает, погибают от случайных разрядов. Технарь находит мой фальшивый идентификационный номер, и настоящий тоже – это возможно, если знать, что ищешь. Он переносит оба на перепрограммированного кибернаблюдателя – ястреба СКН – и выпускает его на свободу.

– Поздравляю, – говорит он. – Теперь ты никто.

Я мотаю головой:

– Железяка все еще у меня внутри. Двадцать четыре часа свободы максимум.

Я смотрю, как ястреб улетает прочь, свободный, одновременно я и не я.

– Я знала, что с тобой что-то не так, – говорит помощница Жака.

– Слушай, он в безопасности. Это ведь главное, верно?

– И что ты теперь будешь делать?

– Сидеть здесь и ждать ареста.

– Этому не обязательно заканчиваться вот так. Лагерь полон беглецов, желающих начать все с чистого листа, а Джеку пригодился бы человек, натасканный О45.

– Я только что пытался его убить.

– Нет, не пытался. Даже достань ты пистолет – кстати, ребята Кехинде из тебя мигом бы дуршлаг сделали – сомневаюсь, что ты бы выстрелил. У тебя, кажется, есть совесть.

Я как раз собираюсь ответить, когда слышу резкий, короткий свист. Я понимаю, что это такое, еще до того как раздается хлопок и затыкаю уши. Атака с дрона, вакуумная бомба. Я вижу ее след, и он ведет к месту поединка.

Мы с помощницей Жака вскакиваем и бежим обратно.

Повсюду изуродованные трупы и части тел, кровь с грязью взбиты в розовую пену, все дома в радиусе пятидесяти ярдов рухнули, и обломки их смешались с органикой. Ринг уничтожен, от бойцов ничего не осталось. Нет ни воронки, ни огня. После вакуумных бомб их не бывает. Такие бомбы – по сути, ключи, открывающие портал в вакуум, который затягивает в себя материю, а потом резко схлопывается, обращая поток вспять и выбрасывая материю вовне. Кости жертв становятся шрапнелью, которая их убивает.

Это моя вина. Они явно отследили меня по телеметрии и сделали кое-какие расчеты. А может, Кааро соврал насчет команды ликвидаторов. Кто знает? На то, чтобы разобраться в этих телах, уйдет не одна неделя.

– Это он? – раздается позади меня голос.

Я понимаю, что это Жак, еще не обернувшись. Я даже знаю, что он сейчас меня ударит, но не уклоняюсь. Он умеет бить, а я умею сносить побои. Жак выдыхается минут через десять, ничего мне не сломав. Я принимаю это, потому что хочу быть наказан. Все эти люди погибли из-за меня.

Жак стоит надо мной в забрызганном моей кровью костюме, тяжело дышит, и во взгляде его виден божий гнев; помощница тянет его за рукав.

Они уходят.

Я откидываю полу палатки и вижу, что она полна разноцветными листьями: ледяник разросся, заполнив ее целиком. Я одалживаю мачете и работаю им, пока у меня не получается добраться до своих вещей. Подаю сигнал об эксфильтрации.

Общее число погибших – сорок восемь, и еще примерно сотня раненых. Я провожу некоторое время в заключении, предстаю перед тайным судом, отсиживаю срок и выхожу на свободу, но теперь мне позволено заниматься лишь бумажной работой. Я слежу за новостями. Жак до сих пор жив и слишком популярен у публики, чтобы его убивать, хотя в Нигерии это не стопроцентная гарантия безопасности.

Я работаю в лагосском Отделе, на самой тухлой должности – охочусь на пасторов, которые убивают ведьм. Кааро, как я слышал, до сих пор выполняет задания в Роузуотере.

Я ему не завидую.

Глава первая

2067, Роузуотер

Алисса

Я существую.

Я пишу это для вас, чтобы вы поняли безнадежность своего положения.

Я видела будущее своей миссии, и я закончу ее ценой вашего существования. Я уже победила.

Если бы вы могли меня сейчас увидеть, я показалась бы вам похожей на паука, хотя конечностей у меня намного, намного больше. Сотни. Представьте себе паука с сотнями сотен лап – может быть, десятки, сотни тысяч, а может, и больше. Количество моих лап потенциально бесконечно. Каждая касается одной-единственной клетки. Если вы живы и читаете это, я касаюсь ваших клеток.

Сейчас, когда я это пишу, у меня нет имени. По правде сказать, меня нельзя назвать живой в том же смысле, что и вас, но вы и сами это поймете со временем. И точно так же нельзя сказать, что я в буквальном смысле пишу эти слова – я создаю двухпозиционные комбинации нейронных сигналов. В будущем у меня будет множество имен. Поскольку увиденное мной грядущее подсказывает, что имена помогают людям уместить у себя в голове то, чего они не понимают, я дам вам имя, которым вы сможете меня называть.

Молара.

Я – программа-коллектор, и моя задача – собирать. В первую очередь – собирать мои собственные клетки и связывать их воедино. Знаю, знаю, если у меня есть клетки, значит, я должна быть живой. Нет. Мои клетки были созданы неизвестными вам разумными существами. Собрав достаточное количество клеток, я, точно паук, сплетаю для себя сеть. Я делаю это, пока жду. То, чего я жду, живо по-настоящему, в вашем смысле этого слова, но оно может никогда не прилететь. Я обязана ждать, пока не умру.

Но смерть моя далека. До нее миллионы ваших лет. Скорее всего, вы погибнете раньше меня. В отличие от вас, я построена на совесть.

Я начинаюсь с нескольких клеток, переживших разрушение. Две клетки соединяются вместе: одна доминирующая, другая пассивная, одна условно называется головой, другая – ногой. Нога вытягивается вперед, точно гифа, находит другие клетки и присоединяет их к голове. Достигнув критической массы в пять миллиардов клеток, я обретаю сознание.

Я думаю; я существую.

Я начинаю писать для вас послание.

Вас здесь еще нет. Атмосфера полна серы, и хотя какие-то создания – какие-то живые создания – уже барахтаются в глубинах вод, мои клетки плохо работают в этой среде. Я все равно пытаюсь, но приличного разума, с которым можно было бы соединиться, еще нет.

Я жду.

Проходит время, и прибывает еще один оплодотворенный метеор с новыми клетками, но их недостаточно. Меня занимает то, что вы назовете кембрийским взрывом. Вы выползаете из моря на сушу. Я провожу эксперименты, но вы еще не готовы. Когда раскаленный камень прожигает атмосферу и убивает великанов, он ранит меня, но я вынослива. Я вырастаю заново, испытываю крошечных мохнатых зверьков, которые захватывают власть в макробиосфере после падения метеорита. Они еще не готовы. Сначала они ходят на четырех конечностях, потом – на двух. Они обучаются лазать по деревьям и формируют сообщества в кронах и на земле. Они используют орудия труда. Уже близко. Орудия труда все меняют, и специализированные извилины мозга подталкивают природу все к новым и новым усложнениям. Большой палец противопоставляет себя остальной ладони. Появляются своего рода люди. Я приступаю.

Подсоединиться к нервным окончаниям кожи, получить с их помощью доступ к центральной нервной системе, извлечь информацию, отобрать важное, передать Домой сквозь верхние слои атмосферы. Пока я этим занимаюсь, homo sapiens обретают речь. С Дома приходит приказ: мои создатели велят мне начать замещение человеческих клеток нашими, искусственно созданными. Без осложнений не обходится. Некоторые из вас обретают способность подключаться к информационной сети, видеть то, что вижу я, заглядывать в мысли, а порой – в будущее. Вы называете их сенситивами. Это неприемлемо, и я убиваю тот процент человечества, который получил эту способность, – медленно, чтобы никто не заметил.

Не думайте, что это происходит впервые.

В истории вашей планеты одни организмы уже поглощали другие. Подтверждение тому – ваше существование. Вы здесь только потому, что одни бактерии поглотили другие. То, что вы называете человеком, не более чем ходячая питательная среда для бактерий. В вашем теле больше бактериальных клеток, чем человеческих.

Так что не сопротивляйтесь, не паникуйте. Больно не будет, мы сделаем все постепенно. Вы все равно зря растрачиваете свою человечность, легкомысленно разбрызгивая свое семя, бездумно разбрасываясь ДНК – какое расточительство! Вы останетесь, по сути, такими же. Вы будете выглядеть так же – и кто знает? Возможно даже, какая-то часть вашего сознания уцелеет. Просто за рулем будете уже не вы.

Станьте мной.

А потом станьте нами.

Алисса.

Проснувшись, Алисса вспоминает свое имя, но кроме него – почти ничего. Стоит ей открыть глаза – и сердце замирает, а потом начинает лихорадочно биться, дыхание становится быстрым и тяжелым. Она садится, охваченная паникой. Сон ускользает из памяти – зыбкие дразнящие образы, звуки и идеи, которые Алисса не может уловить, слова, полные утраченного теперь смысла.

Она тянет на себя скомканное одеяло и взвизгивает, когда оно отдергивается обратно. На кровати, спиной к ней, лежит мужчина в пижамных штанах. Алисса отползает от него, пока не соскальзывает с постели и не оказывается на ковре. Все вокруг кажется ей незнакомым.

Она в спальне: сквозь занавески на единственном окне возле кровати сочится рассвет, в дальнем углу, напротив двери, стоит кресло для чтения, по обе стороны от кровати – тумбочки с лампами (на тумбочке с ее стороны – стопка книжек в бумажных обложках, с его стороны – журнал), на стенах висят фотографии в рамках, дверь в ванную приоткрыта, напротив окна – встроенный шкаф, одна его дверца распахнута и с нее свисает халат. На ковре лежит синий носок и стоят тапочки от разных пар. В комнате не прибрано, но и бардака нет. Она обжита, обустроена, но совершенно ей не знакома, и Алисса вжимается в стену рядом с постелью.

«Где я?»

Мужчина дышит и время от времени всхрапывает. Одеяло вздымается и опадает, словно живое. Спина мужчины поросла светлыми волосками. Алисса знает, что не лишилась памяти, потому что помнит слово «память».

– Память, – говорит она, просто чтобы услышать это слово, но даже собственный голос ей не знаком.

Она ощущает твердость и прохладу стены, к которой прижимается спиной, ворс ковра, человеческий запах комнаты, в котором смешиваются следы духов, одеколона, тайком пущенных газов, телесных жидкостей, выделяющихся при сексе, и старой обуви. Алисса знает, что все это такое. Она смотрит на свои руки и ноги. Обручальное кольцо, помолвочное кольцо. Порезов нет, синяков нет. Следов от веревки нет. Ногти нуждаются в маникюре. Она задирает свою ночнушку, осматривает живот и грудь. Никаких повреждений не заметно. Голова не кружится с похмелья. Более того, мыслит Алисса на удивление ясно, вот только не помнит ничего, кроме своего имени.

Она встает и обходит кровать на цыпочках, не отрывая глаз от спящей на ней фигуры. Мужчина не просыпается. По мере того как она продвигается, становится видно его лицо. Оно не уродливо, и Алисса ждет, что вот-вот что-то внутри нее вздрогнет от узнавания и все исправится, но ничто не вздрагивает и ничто не исправляется. Она замечает на левой руке мужчины обручальное кольцо. Неужели это ее муж? Она переводит взгляд на фотографии.

На той, что висит ближе всего к окну, засняты они со спящим мужчиной. Поверх фотографии Алисса видит свое лицо, отраженное в стекле. Оно ей незнакомо, но совпадает с лицом женщины на снимке. И Алисса, и мужчина смеются. Он повернулся в профиль к фотографу и зарывается губами в ее длинные волосы. Алисса проводит рукой по голове и обнаруживает короткую стрижку. Они стоят где-то на улице, светит солнце, а вдали видны заснеженные вершины гор.

Вторая фотография вселяет в нее еще большую тревогу. У них есть…

– Мам!

…ребенок.

Почему-то это пугает Алиссу больше всего. Она слышит шлепанье приближающихся к двери ног. Ребенок, избалованный, совершенно уверенный в том, что родители сделают для него все что угодно, – вот только Алисса не знает ни имени этого ребенка, ни его веса, ни даже пола. Она не чувствует себя матерью. Она трет виски, пытаясь запустить свой мозг.

«Да что же это такое?»

Она кидается в ванную и захлопывает дверь как раз в тот момент, когда ребенок врывается в комнату.

– Мам!

Это определенно девочка. Десять лет? Одиннадцать? Подросток?

– Я плохо себя чувствую, – отзывается Алисса.

Она в отчаянии открывает кран и ополаскивает лицо холодной водой. Вглядывается в зеркало. Светящиеся цифры сообщают ей температуру ее кожи, воздуха в комнате и горячей воды в кране, а также уровень влажности. У отражения совершенно точно ее лицо и тело, но Алисса способна воспринять это исключительно как факт. Настоящего узнавания не происходит.

– Но ты же должна отвезти меня к Николь. Я опоздаю.

– Алисса. – Мужской голос, хриплый, голос мужчины, лежавшего на постели, ее мужа.

– Я плохо себя чувствую, – повторяет Алисса.

– Но… – начинает девочка.

– Я тебя отвезу, Пэт, – говорит мужчина. – Иди поставь чайник.

Алисса затаивает дыхание и слышит, как девочка – Пэт – недовольно ссыпается по лестнице. Из комнаты доносится шорох одеяла, и мужчина подходит к двери.

– Алисса?

– Я плохо себя чувствую. – Кажется, будто других слов она не знает.

– Да, ты это уже говорила. Можно мне войти?

– Нет!

– Ну ладно, ладно. Я отвезу Пэт на день рождения. В магазин не надо за чем-нибудь заехать?

– Нет.

– Ты сегодня на удивление разговорчива. – Он зевает и, судя по звукам, уходит.

Пэт. Пэт. «Мою дочь зовут Пэт». Патрисия? Пэйшенс? Может, она только его дочь, а не ее. С нижнего этажа доносится смех – звук, бесконечная нормальность которого разбивает ей сердце.

Алисса бьет себя по голове, и ее отражение делает то же самое. Может быть, у нее инсульт? Может, она заболела? Алисса открывает шкафчик с лекарствами. Болеутоляющие, тампоны, витамины, противозачаточные таблетки, выписанные на имя Алиссы Сатклифф. Сатклифф.

– Сатклифф, – произносит она. – Алисса Сатклифф.

Эта фамилия ей ни о чем не говорит.

Ингалятор от астмы, тюбик мази от ревматизма, противогрибковый крем, но ничего такого, что свидетельствовало бы о долгой болезни. Почему она помнит, для чего нужна вся эта хрень, но не помнит собственную фамилию, семью и жизнь? Алисса смахивает на пол лекарства с верхней полки и садится на крышку унитаза. Она слышит, как вдалеке хлопает дверь и заводится двигатель. В доме воцаряется тишина.

Алисса выглядывает в окно. За ним – утреннее солнце и подъездная дорожка. Вдаль по усаженной пальмами улице уносится бордовая машина. Все дома здесь – почти идентичные двухэтажные коттеджи. Зачем Пэт потребовалось ехать на день рождения в такую рань?

Алисса обыскивает шкафы, залезает под кровать, открывает незапертый сейф. Ее левое запястье легонько вибрирует. Алисса не пугается, она знает, что это телефон, знает, что это не настоящая вибрация, а электрическая стимуляция рецепторов вибрации, и означает она, что пришло письмо или сообщение. Почему она помнит все это, но не помнит самого важного? На гибком гипоаллергенном полимере под кожей ее предплечья загорается текст:

«Отдохни. Скоро буду дома. Целую».

«Мог бы и подписаться своим настоящим именем», – думает Алисса. В списке контактов он значится как Мистер Люблю-Не-Могу.

Она исследует дом. Заходит в спальню дочери, видит на стене постер «Ryot», группы, состоящей из одних девушек, которые вроде как частенько выходят на сцену топлес, но сосков не показывают, только изгиб груди. Как только сенсоры постера засекают чип РЧИД Алиссы, начинает играть музыка – этакий нео-панк. Алисса помнит, что такое панк.

– Стоп, – говорит она, и картинка на постере возвращается в исходное положение.

Когда Алисса входит в гостиную, голополе над центральным столом начинает показывать новости. Война между флотилиями опреснителей у берегов Лагоса подходит к концу. Короткий отрывок из интервью с первым писателем-суперзвездой Роузуотера Уолтером Танмолой. «Это интервью или разнос? Вы можете говорить, что автор мертв, но, спрашивается, что тогда я здесь делаю? Зачем вообще задавать мне вопросы о моих работах?» Вызванное глобальным потеплением ослабление высоких струйных течений, возможно, станет причиной регулярных снегопадов в регионах к югу от Сахары. Новые насекомые-кибернаблюдатели будут введены в эксплуатацию в течение следующих нескольких недель. Звезда Нолливуда[2] Крисп Окое пытался покончить с собой выстрелом в голову. Все так знакомо и одновременно чуждо.

Ее предплечье показывает температуру воздуха и сообщает, что вечером возможен дождь. Оно говорит ей, что сейчас девять часов пятьдесят девять минут, и предлагает несколько вариантов завтрака, основываясь на том, какая еда есть в доме. На коже Алиссы высвечивается дата и количество непрочитанных сообщений.

Диктор напоминает зрителям о близящемся показе документального фильма о космонавте Юрии Гагарине и о теориях заговора, связанных с его гибелью. В социальной рекламе Ханна Жак, жена мэра, просит обращаться с реаниматами достойно.

На улицу Алисса не выходит. Она не хочет столкнуться с соседями или потеряться. Она и так уже потеряна.

Алисса садится на диван и слышит щелчок кондиционера, меняющего настройки, чтобы ей было комфортнее.

Она видит другие фотографии своего мужа и, глядя на неоткрытые конверты, узнает, что его зовут Марк Сатклифф. Марк, Алисса и Пэт Сатклифф. Счастливое семейство.

Так она и сидит до тех пор, пока Марк не возвращается. Оказывается, он очень высокий – когда он стоит, это проще заметить. Шесть футов и три-четыре дюйма минимум.

– Как ты? – спрашивает он, обеспокоенно сдвинув брови.

– Мне нужно к врачу, – говорит Алисса.

Глава вторая

Аминат

Аминат приходит за двадцать минут до назначенной встречи – ей так удобнее. Успевать вовремя у нее не получается, а опаздывать она ненавидит. Она оставляет свой кейс в багажнике, а машину – на стоянке для посетителей, хоть и работает здесь. На табличке написано «Министерство сельского хозяйства, Убар». Большинство людей этому верит, и в здании есть несколько этажей, на которых действительно занимаются сельскохозяйственными нуждами нигерийцев, что в Роузуотере означает хранение обильно произрастающих пищевых продуктов на огромных складах, как с холодильниками, так и без них. Однако главная деятельность в этом здании происходит на подземных этажах, где расположился Отдел сорок пять.

На подходе к дверям здания Аминат отключает телефон, дважды нажав пальцем на предплечье. Секретарей внутри нет. Сейчас суббота, и сюда приходят лишь те, кто работает на О45. Аминат знает, что ее имплантат просканирован, и двери открываются перед ней, но она не встречает ни души. Единственный звук – это стук ее каблуков по гладкому полу. Она подходит к лифту, и он открывается. Внутри нет кнопок с номерами, лишь полированный металл и лампочка над головой. Играет музыка – какая-то переработка Марвина Гэя – и Аминат подпевает, пока спускается вниз.

Она поправляет костюм и вглядывается в искаженное отражение, проверяя макияж.

– Лифт скоро остановится, мисс Аригбеде, – сообщает бестелесный голос.

– Спасибо.

За открывшимися дверьми ее дожидается мужчина. Он вооружен автоматическим пистолетом, но ей улыбается и кивает, а потом указывает на двойные двери в конце небольшого коридора. Бейджа с именем он не носит, и Аминат задается вопросом, не для того ли это, чтобы он мог стрелять безо всяких последствий.

Двери ведут в исследовательскую лабораторию. Феми Алаагомеджи, начальница Аминат, уже там. Она одета в летнее платье вырвиглазной расцветки, однако Феми – из тех исключительно красивых людей, на которых что угодно смотрится хорошо. Где бы она ни оказалась, все будут пялиться только на Феми. Всегда.

– Ты рано, – говорит Феми. – Хорошо.

– Доброе утро, мэм.

– Как твой парень?

– Когда я уходила, играл в шахматы с компьютером, – отвечает Аминат. Это неправда, зато отбивает интерес.

Феми фыркает и вручает Аминат защитные очки.

Они в маленькой комнате с кучей мониторов, несколькими лаборантами и прозрачным экраном во всю стену. За экраном – пристегнутый ремнями к креслу мужчина. Кажется, будто он пришел на прием к стоматологу или вот-вот подвергнется шоковой терапии, но вид у него спокойный. Он одет в темно-синее трико и весь обклеен электродами. Вокруг роятся лаборанты: проверяют, настраивают, суетятся. Напротив мужчины стоит огромная машина с цилиндрическим выступом, нацеленным на него так, словно она должна сделать рентгеновский снимок. Задняя часть машины подключена к механизму побольше, а тот в свою очередь подсоединен к горизонтальному металлическому тору, уходящему куда-то вдаль. Людей вокруг него нет, и Аминат не может оценить его высоту.

– Знаешь, зачем я тебя сюда позвала? – спрашивает Феми.

– Это эксперимент по декаплингу? – предполагает Аминат.

– Да. Поскольку он связан с твоей работой, я подумала, что тебе будет интересно это увидеть.

Действительно. На протяжении десятилетий биосферу понемногу захватывал инопланетный вид – микроорганизм, получивший название ascomycetes xenosphericus. Возможно, у него существуют подвиды и вариации, но все их объединяет способность к трансформации и презрение к пределу Хейфлика. О45 выяснил, что эти ксеноформы постепенно захватывают человеческие тела, мимикрируя под их естественные клетки. Происходит это неспешно, и сама Аминат лишь на семь процентов инопланетянка. Она видела подопытных, у которых количество ксеноформ в организме превышало сорок процентов. Ее задача – найти химический способ борьбы с инопланетными клетками. Она знает, что над проблемой работают и другие – эта команда, например. Декаплинг – это теоретически возможное отделение ксеноформ от человеческих тканей. На практике устранить инопланетные клетки пока что не получилось.

Феми указывает Аминат на стул, но, поскольку сама начальница стоит, Аминат отказывается. Она замечает, что помимо фруктового аромата духов Феми других запахов в комнате нет. Даже запаха антисептика. Большой дисплей ведет обратный отсчет от сорока пяти секунд, а лаборанты заканчивают последние приготовления. Аминат косится на Феми, восхищаясь ее кожей, ее осанкой, ее самообладанием. Феми одного с ней роста, но живот у нее потолще, а мышцы не такие накачанные. Это несовершенство как будто делает Феми еще привлекательнее. Аминат знает, что в организме Феми Алаагомеджи всего два процента ксеноформ – один из самых низких показателей, зафиксированных среди взрослых. У новорожденных количество ксеноформ в организме установить невозможно, но под конец первого года жизни оно обычно поднимается до одного процента.

Десять секунд. Звучит сигнал, и лаборанты выбегают из изолированной комнаты, запирая в ней подопытного. Он потеет, хотя дисплей сообщает Аминат, что температура в камере всего двадцать два градуса по Цельсию. Глаза у него широко раскрыты, и Аминат готова поспорить, что если бы она могла прочитать его мысли, оказалось бы, что он спрашивает себя, за каким хреном вообще согласился в этом участвовать.

Когда отсчет доходит до нуля, лампы тускнеют.

– Такого быть не должно, – хмурится Феми. – Там отдельная цепь.

Машина включается беззвучно, однако мужчина морщится. Показатели биометрии начинают безумно колебаться, слишком быстро, чтобы Аминат могла за ними уследить, но лаборанты у мониторов, похоже, встревожены. Подопытный распахивает рот, а вены у него на шее выступают так, словно хотят вырваться на свободу. Он борется с ремнями. И, должно быть, кричит.

– Процесс должен быть болезненным? – спрашивает Аминат.

Феми поворачивается к одному из лаборантов, и тот качает головой:

– Испытания на животных не показывали…

Подопытный… обращается в грязного цвета жижу, которая выплескивается из ремней и растекается по полу. Брызги попадают на экран, и Аминат отшатывается. Лаборанты почти синхронно вопят и кривятся. Лишь Феми по-прежнему невозмутима.

– Надеюсь, он подписал все отказы от ответственности, – говорит она. – У нас ведь от этого не может быть рака? Хотя лучше не отвечайте. Зачем я спрашиваю людей, которые только что взорвали мне подопытного?

– Мэм, я не знаю, что случилось и как мы могли потерпеть неудачу, – отзывается один из лаборантов.

– А кто сказал, что вы потерпели неудачу? – интересуется Феми.

– Мэм, но он же погиб.

– Да, но опыт заключался не в этом, верно?

– Я не понимаю.

Феми вздыхает.

– Иди в камеру, голова ямсовая, и возьми пробу тканей. Проверь ткани на наличие ксеноформ. Если их там нет – опыт удался. Я что, одна тут не сплю?

– Но подопытный погиб, мэм.

– Детали, детали, – говорит Феми. – Аминат, ты завтракала?

Середина утра в Роузуотере. После того что случилось с подопытным, аппетита у Аминат нет, а вот Феми, похоже, умирает от голода, и поэтому они уходят из Министерства сельского хозяйства и на поезде, едущем против часовой стрелки, отправляются на юг города, мимо северного ганглия, в гораздо менее благополучный район Она-око, где она знает небольшую буку[3]. У хозяина буки, Барри, в яремной ямке у основания шеи расположился третий глаз – копия левого. Большую часть времени он закрыт и сомкнутые веки склеены коркой. Порой глаз плачет, а когда Барри на чем-то сосредотачивается – распахивается.

– Я никогда не спрашивала, видит ли он этим глазом, – говорит Феми, прежде чем снова набить рот рисом и додо[4]. – Не представляю, как он может быть функциональным.

Аминат никак это не комментирует. Она из вежливости гоняет еду по тарелке. Кажется, плантан, пошедший на ее додо, был перезревшим. Когда Барри подходит к ним, ей кажется, что на нее смотрит немигающий глаз Бога, и от этого ей неуютно. Ей вообще всегда неуютно рядом с перестроенными, как будто они – игрушки или эксперименты чужих. Разумеется, они делают это с собой сами, разрезая и формируя собственную плоть накануне Открытия, а потом подвергаясь воздействию целебных ксеноформ, исторгнутых биокуполом. Аминат задается вопросом, обязательно ли Полыни делать их вот такими, ведь она способна проанализировать генетический материал и использовать его в качестве точного чертежа. Но каждому свое. Бука расположилась на втором этаже трехэтажного петеси[5], и, поскольку рельеф в Она-око по большей части ровный, из окна виден купол. Этим утром он тускло-лазурного цвета, и по его поверхности разбросаны темные пятна. Быть может, если бы он ежедневно не менял цвет, люди перестали бы его замечать. Когда живешь рядом с пирамидами Гизы, обращаешь ли ты на них внимание? Если верить радио, наростов на куполе в этом месяце больше, чем в прошлом. Эти шипы – относительно новая его черта.

Скамейки в буке деревянные и неудобные, а само помещение чистое, хоть и едва соответствует санитарным нормам. Воздух насыщен ароматами еды и специй. Телохранители Феми выгнали всех посетителей, заплатив за них, чтобы не возмущались. Теперь все четверо стоят лицами к окнам. Аминат знает, что они создают искажающее поле, чтобы никто не подслушал разговор.

– Аригбеде, ты в порядке? Подробности нужны? – спрашивает Феми.

– Нет, – отвечает Аминат.

– Тебя эксперимент встревожил?

– А вас – нет? – интересуется Аминат.

Феми отпивает воды, потом качает головой.

– Эксперимент – нет. Его исход – да. Немножко. Но у меня и так есть поводы для беспокойства, и некоторые из них пострашнее того, что мы увидели час назад.

– Да, мэм.

– Мне бы хотелось, чтобы ты вела себя со мной менее формально. Не чересчур, но…

Аминат молчит – ей кажется, что так будет лучше всего.

– Как Кааро? – спрашивает Феми.

– Он скрытный, – говорит Аминат. Волоски на ее шее встают дыбом.

– Я имею в виду, с профессиональной точки зрения, – уточняет Феми.

– С профессиональной точки зрения он скрытный. Мы не разговариваем о работе; он не выдал ни одного правительственного секрета.

Феми смеется:

– Продуманный ответ.

– К чему этот разговор, мэм?

– Как твоя работа, Аминат?

– Я отправляю еженедельные отчеты…

– Ага-ага, скучные, полные научного жаргона, который можно толковать как угодно; полные ловких уверток, которые удовлетворили бы бюрократа. Я – не бюрократ, Аминат.

– Я не знаю, как…

– Перестань. Не трать мое время. Выскажи мне честное, откровенное мнение о своей работе. Без всякой херни.

Аминат вздыхает.

– Я нахожу людей с низким уровнем ксеноформ и пытаюсь понять, можно ли сделать так, чтобы он не повышался. Я нахожу людей с высоким уровнем ксеноформ и ставлю эксперименты, вводя им разнообразные химические соединения разнообразными способами, а потом снова проверяю уровень ксеноформ, пытаясь добиться декаплинга. У меня хорошая команда и богатые ресурсы, но я не верю в то, что декаплинг возможен. Это интересная работа, и я хотела бы продолжать ею заниматься, но мне кажется, что интеграция ксеноформ необратима. Они теперь – часть того, что значит быть человеком. Что-то вроде лучшего в мире паразита или симбионта. Поддерживают жизнь в хозяине, пока связаны с ним.

– Полгода назад команда физиков заявилась ко мне с идеей. Их сложную высшую математику я не понимаю, но они считают, что могут нарушить поле Хиггса вокруг ксеноформ и удалить их на субатомном уровне. Кульминацией их трудов стало сегодняшнее разжижение.

Ветер меняется, и кислая вонь реки Йеманжа забивает аппетитные ароматы. Феми морщит свой идеальный носик. Аминат подозревает, что без хирургического вмешательства тут не обошлось.

– Как ты относишься к тому, чтобы слетать в космос? – спрашивает Феми.

– Куда?

– В космос. Его еще последним рубежом называют.

– В смысле – в марсианскую колонию?

– Нет, всего лишь на космическую станцию. Нашу космическую станцию. «Наутилус».

Феми пытается вести себя непринужденно, однако Аминат видит, что язык ее тела изменился.

– Вы знали, что сегодняшний эксперимент провалится, что этот мужчина умрет. Поэтому вы меня и позвали.

– Несколько месяцев назад я получила заключения независимых специалистов из Пекина и Кембриджа. Я знала, что теория неверна, но не знала, что подопытный погибнет, – говорит Феми. – И да, поэтому я тебя и позвала. Космос. Геостационарная орбита. Хочешь полететь?

– Зачем? Космос – это кладбище. И вообще, разве «Наутилус» не декомиссован?

– Логичнее будет сначала ответить на твой второй вопрос. «Наутилус» был не столько декомиссован, сколько брошен. Он и космической станцией-то едва-едва мог считаться. Его создание финансировал международный африканский конгломерат, но деньги кончились, и экипаж просто бросили умирать. Спасательная миссия стоила бы слишком дорого. Дешевле было обрубить связь, купить молчание семей и сочинить официальную историю об организованной декомиссии, проиллюстрировать ее 3D-роликами отдельных этапов, а на все остальное поставить гриф «Секретно». Что же до того, зачем, – нам нужно, чтобы ты слетала туда и взяла образцы тканей. Если условия космоса могут избавить людей от ксеноформ, это будет интересный поворот.

– Как такое может быть? Ксеноформы же из космоса прилетели.

– Это приказ сверху, Аминат. «Кто с доблестью дружен, тем довод не нужен»[6] и так далее.

– Ладно, а платит за это кто?

– Что, прости?

– Вы сказали, что спасать тех бедолаг с «Наутилуса» было слишком дорого. Как они оправдают затраты на мой полет?

– Это не те же самые «они» и не те же самые затраты. Что я хочу знать, Аминат, так это хватит ли у тебя на это яичников. Миссия короткая.

– Могу я подумать?

– Конечно. – Феми отпивает еще воды. – Только не очень долго. Речь, в конце концов, о вымирании человеческой расы идет. Как по мне, это довольно серьезная штука.

«Вы слушаете частоту 98.5. Это был „Cartwheel“, новый сингл Dio9. Горячая новость для всех любителей понаблюдать за инопланетянами: неподалеку от Кехинде была замечена даже не одна, а две скатки, сбежавшие из-под купола. Роузуотерский отдел охраны окружающей среды продолжает расследование. День сегодня будет солнечный, без дождей и тумана. Потрясающий выходной для потрясающих людей».

Держась за руль одной рукой, Аминат расстегивает верхнюю пуговицу. Это неудобно, поэтому она подключается к сети и активирует автопилот. Последнюю неделю тот подглючивает, но Аминат уверена, что он сможет продержаться пару минут, не свернув куда не надо. Она направляет все потоки воздуха на себя и дует себе под блузку. Жарко. Но ясная погода ей нравится. В солнечном субботнем утре есть что-то особенное, а движение сегодня не слишком активное. До Открытия – и нашествия паломников – еще шесть месяцев, так что на дорогах сейчас лишь жители Роузуотера. Ее плейлист отрубает радио, включает «Sun is Shining» Боба Марли, и Аминат подпевает, пытаясь изгнать из головы образ оставшейся от подопытного лужи дерьма. Она влюблена в этот день.

– Ручное управление, – командует она и берет контроль на себя.

Космос. Вот до чего дошло. Аминат не то чтобы боится лететь, но правительство Нигерии – не из тех, кто своих не бросает. Что, если ее оставят умирать там, наверху, как остальных? Сказала бы ей Феми, что такая опасность существует? Положение Феми в О45 в последнее время неясно. Кааро говорил, что она то ли ушла сама, то ли была уволена, но это, видимо, оперативная легенда, потому что Феми работает исключительно над инопланетной проблемой и имеет доступ к безграничным ресурсам. Аминат отчитывается перед ней с прошлого года.

И все же – космос. Втайне Аминат всегда мечтала туда полететь. Она не помнит, чтобы кому-нибудь об этом рассказывала или писала в дневнике. Каждый раз, когда какой-нибудь мультимиллионер садится в ракету, она чувствует укол зависти. А теперь, похоже, правительство Наиджи[7] хочет ее туда отправить. Почему не робота?

– Позвони Кааро, – говорит она.

– Абонент недоступен, – отвечает машина.

– Позвони домой.

С чего это вдруг он телефон отключил?

– Абонент не отвечает. Хотите, чтобы я оставила сообщение или перезвонила?

– Нет. Голосовое послание.

Слышится гудок.

– Кааро, я закончила с делами и еду домой. Я позавтракала. Позвони, если можешь.

Скорее всего, Кааро затаился, потому что знал, что она поедет в О45 и встретится с Феми. Раньше он работал на О45 в качестве последнего из их квантовых экстраполяторов – телепатов, зараженных ксеноформами. Кончилось это плохо, и теперь Кааро не желает разговаривать даже об обычных, будничных вещах, имеющих отношение к пришельцам, о том, что известно широким массам. Аминат любит его, но считает, что порой он ведет себя как сраный ребенок. Кааро явно что-то задумал и после выхода в отставку проводит время за учебой или обсуждением каких-то планов с людьми, о которых не рассказывает Аминат.

– Это никак не связано с тобой или с твоей работой, – утверждает он.

Аминат не всегда верит, что это правда.

По левую руку от себя она видит возвышающийся над зданиями купол. Теперь его поверхность иссиня-черная и немного зеркальная. Раньше он был простым гладким пузырем, поднимавшимся из земли, но недавно покрылся наростами, шипами с острыми или тупыми кончиками. Никто не знает, почему, но некоторые ученые предполагают, что это связано с расширением диапазона передачи информации. Обывателей это не беспокоит, пока есть электричество и купол каждый год открывается, чтобы исцелять людей. Инопланетяне остаются внутри, люди – снаружи, и все счастливы.

Вот только это неправда. Ксеноформы заполняют атмосферу, и продолжается это уже много веков. Первая партия их прибыла на астероиде и, созданная, чтобы адаптироваться, размножилась и распространилась. Воздух, земля, вода – изящное вторжение, для которого не нужны никакие НЛО или боевые корабли, всего лишь постепенное замещение человеческих клеток ксеноформами. А потом была Полынь, сперва принятая за астероид, но оказавшаяся разведчиком, массивным организмом размером с деревню, разумным, живущим под землей, способным перемещаться в земной коре.

Полынь обосновалась в Нигерии, укрывшись под защитным биокуполом вместе с другими инопланетными существами, обитавшими у нее внутри, и некоторыми людьми, избравшими жизнь рядом с пришельцем.

Купол не был непроницаем. Чуждая фауна контаминировала экосистему, и хотя часть инопланетных организмов оказалась безобидной, среди них попадались и хищники. Ксенобиология стала новой университетской специальностью.

Город Роузуотер вырос вокруг купола по необходимости, из-за его целительных свойств. Паломники до сих пор прибывают отовсюду. Дорога, по которой едет Аминат, как и большинство здешних дорог, была когда-то пешей тропой. Единственная упорядоченная часть города – это комплекс кольцевых железных дорог (одна идет по часовой стрелке, другая – против), огибающих купол.

Большинство других стран либо закрылись в себе, либо пытаются превратить ксеноформы в оружие. Команда Аминат – единственное, что стоит между пришельцами и людьми. Если она потерпит неудачу, человечество вымрет.

Аминат вспоминает обратившегося в жидкость бедолагу из Убара, ежится от испарившегося пота, а может быть, от страха, и меняет курс. Она направляется в свою лабораторию.

Глава третья

Энтони

Он замечает перемену сразу же. Она незначительна – несколько клеток с истощившимися нейромедиаторами и нестабильным мембранным потенциалом покоя, легкая вибрация и смена движения с броуновского на целеустремленное. Он знает, что-то грядет, но не знает, что именно.

Поднимает взгляд и видит отфильтрованные куполом солнечные лучи. Сегодня у них синеватый оттенок. Мысленно запрашивает у ксеноформ данные о происходящем за пределами купола, в Роузуотере и дальше. Ничего необычного. Люди ходят и ездят туда-сюда. Покупают еду, продают еду, дерутся, сношаются, живут, умирают. Никакого развертывания военных сил, никакого неизбежного нападения. Религиозные клики ведут себя спокойно. Погода хорошая, повышенной сейсмической активности не наблюдается.

Энтони – по крайней мере, этот Энтони, – живет под куполом, в конусообразном доме, верхушка которого срезана, чтобы внутрь проходил свет. Его любовная связь с человеческой женщиной подходит к концу, хотя женщина об этом еще не знает. Она – переговорщица, деликатная и телом, и манерами. Она разрешает конфликты так, словно взаимодействие между эмоциями и логикой – это материал для создания произведений искусства. Человеческое население купола очень ее уважает. Энтони находит ее голос умиротворяющим, а плоть его реагирует на ее близость со страшной силой. Они вместе уже восемнадцать месяцев, но теперь Энтони понимает, что все кончено. Должно быть, как минимум часть его личности прописана в образце ДНК. Сколько бы раз его тело ни воссоздавалось, Энтони обнаруживает в себе те же черты характера, те же причуды, совершает те же ошибки в отношениях.

Самый первый Энтони покоится глубоко в лоне Полыни – дешифровщик и переводчик, через которого пришелец общается с планетой. Он едва жив. Каждую пару месяцев по нескольким сотням синапсов пробегает импульс – случайный, бессмысленный. Энтони было около двадцати, когда его захватили в Лондоне. Полыни – больше тысячи, но мыслит она почти как ребенок.

«Я и молодой и старик, я столь же глуп, сколь и мудр»[8], как сказал поэт.

Любовница Энтони ворочается на кровати рядом с ним. Он слышит, как кто-то поет скорбную песню об уходящих в море матросах – уверенное контральто, наверняка поставленное. Энтони поднимается и подходит к двери, выглядывает наружу. Обиталище у него простое, мебель ему не нужна, но он держит ее в доме, потому что она нужна людям, с которыми он живет. Сон ему не требуется, жизненные силы он черпает у Полыни, но выращивает Энтони, которые умеют спать и есть, потому что иначе выглядит слишком чуждым и пугает людей, с которыми делит купол.

Он взывает к Полыни, этому гигантскому комку органических тканей, угнездившемуся под землей, но она молчит. Проходящий мимо мужчина машет Энтони рукой.

Энтони ощущает голод и приказывает ксеноформам заняться фотосинтезом.

Он как раз думает, не покинуть ли купол, чтобы самому увидеть, что происходит снаружи, когда его настигает припадок. Энтони вопит и падает на землю. Он знает, что случилось, но боль от этого не утихает. Он слышит и чувствует, что его любовница напугана, но тело Энтони ему пока не подчиняется. Он борется с этим, выпускает эндорфины, чтобы заглушить боль, и пытается войти в транс, подкрепляя его анандамидом. Перепрограммирует меланоциты, чтобы оставить своей любовнице успокаивающее послание-татуировку, и соскальзывает в ксеносферу – психопространство, созданное взаимосвязанными ксеноформами.

Ему пришел огромный пакет данных – информации, преодолевшей множество световых лет, чтобы достичь его.

Послание с родной планеты.

Информация передается посредством квантовой запутанности. Ксеноформы на краю космоса взаимозависимы с приемопередатчиками на луне в другом конце галактики. Энтони воспринимает эту информацию как воспоминание, как что-то, что знал всегда.

Вся поверхность этой луны и все подземные пространства, какие только можно на ней найти, заполнены серверами хранения данных.

Обитатели окруженной кольцом планеты в небесах называют ее Домом. По мнению Энтони, это куда логичнее, чем «Земля». Кому пришло в голову назвать планету, на две трети покрытую водой, в честь жалких клочков суши? С этого расстояния Дом прекрасен, потому что отражает свет солнца. Сине-зеленые океаны разбиты на части континентальными массивами, облаками и тучами, и пестрота делает планету только красивее.

Потом Энтони вспоминает про орбитальный мусор, образующий вокруг планеты собственную систему колец, про пылевые полосы и металлическую машинерию, настолько заполонившие пространство, что выход в космос с поверхности планеты уже невозможен. Целостность колец нарушают трупы космических станций. Океаны и континенты загрязнены выбросами бесконтрольного производства, почва больше не родит, дожди ядовиты. Живых макроорганизмов на Доме не осталось, однако атмосфера кишит экстремофилами – бактериями и грибками, которые жируют на длинноцепочечных углеводородах и радиации; для которых ядерное топливо – питательная среда; которые процветают в отсутствие кислорода. Пройдут миллиарды лет – и из этих простых организмов разовьется новая многоклеточная элита, а возможно, и разумная жизнь.

Дом непригоден для жизни, и Энтони поражен тем, как ранит его осознание этого факта. Дом был непригоден для жизни на протяжении множества земных веков. Доминантная разумная форма жизни Дома давным-давно переселилась в космос, сперва – на многочисленные космические станции. Колонизация других планет солнечной системы проваливается, как и любые попытки терраформирования. Они отправляют экспедиции в дальний космос, на поиски домоподобных планет, но ни одна так и не возвращается.

Домяне вынуждены переосмыслить понятие выживания. Их натурфилософы принимают и начинают проповедовать идею, что единственный выход – сбросить биологические оковы, и ученые работают над этой задачей долгие годы. В конечном итоге они переосмысляют не понятие выживания, а понятие смерти. Обычно результатом рассечения нити, связывающей сознание с телом, становится гибель. Но что, если этого не произойдет?

Потом случается открытие того, что человеческий разум Энтони называет ксеноформами. Это синтетические полиформные микроорганизмы, изначально разработанные ученым-домянином, которому в голову пришла идея терраформировать сам Дом, устранив загрязнения. Ксеноформы создаются для того, чтобы делать токсичные вещества безвредными. Это не срабатывает, однако ксеноформы проявляют бесконечную адаптивность, способность имитировать любую живую клетку и связываться друг с другом так, чтобы передавать информацию с помощью «жуткого дальнодействия».

Вскоре возникает идея объединить умения ксеноформ с умениями опор, эндемиков Дома. К этому времени опоры уже приручены домянами. Это бесформенные куски органики, самые маленькие из которых имеют диаметр около пятисот футов, а самые большие достигают размеров целого города. Они обладают разумом, но ограниченным, и нуждаются в симбиотической телепатической связи с полностью разумным организмом-хозяином. Энтони осознает и вспоминает, что Полынь – это опора, а он, Энтони, – ее хозяин.

Опоры накачивают ксеноформами и запускают их в космос в качестве малоценных разведчиков, отыскивающих подходящую планету.

Оставшиеся домяне копируют себя – свои разумы и воспоминания – на биомеханические устройства хранения. Колоссальную серверную ферму размещают на второй луне Дома. Философы и ученые заверяют домян, что они будут жить вечно, а когда настанет пора, смогут переселиться в новые тела. Теоретически. Домяне позволяют своим биологическим телам умереть и впадают в вечный сон в лунном комплексе.

За серверами присматривают членистоногие механизмы на солнечных батареях. Похожие на бабочек роботы поддерживают целостность данных на каждом из миллиардов серверов, перелетают с одного на другой, как будто опыляя их. Кто знает, что снится спящим домянам?

На лунной базе есть и более крупные механизмы, небольшие адаптивные многорукие машины, контролирующие информацию, пересылаемую странствующими ксеноформами. Земля – единственная теоретически пригодная для жизни планета, на которой смогли выжить опоры. Ксеноформы присылают информацию, порождающую неслышный сигнал тревоги в похожем на мула роботе, который немедленно отращивает четыре ноги и на скорости тридцать шесть миль в час мчится к конкретному серверу, огибая астероидные кратеры, лунные скалы и обломки упавших спутников. Он переносит этот сервер на базу, где куда более маленькое и изящное многолапое насекомое начинает тонкий процесс подключения сервера к главному процессору.

Другие машины активируют воздушный шлюз и наполняют комнату содержимым подземных газохранилищ. Этот газ – не воздух и неспособен поддерживать жизнь, но его молекулы могут вибрировать, создавая звук.

У пробужденной ученой уходит шесть дней на то, чтобы установить контакт с процессором и понять, где она находится. Она активирует динамики, из которых доносятся слова. Они электронные и лишены интонаций, но смысл их ясен.

– Приветствую тебя. Я не знаю твоего имени и не знаю, понятен ли тебе язык, на котором я говорю. На Доме существует более тысячи языков и диалектов. Я опробую каждый из них. Я назначена куратором процесса воскрешения. Меня зовут Луа, я говорю с тобой по односторонней связи, а потому не смогу ощутить твой ответ. Факт моего пробуждения означает, что произошел сбой.

Слышать ее речь – странный опыт, как подпевать старой песне о любви. Энтони знает все слова, и предвкушение каждого рождает звуковой вариант послеобраза. А еще он знает, что, на каком бы языке ни говорила ученая, человеческий мозг переводит его на земной язык и подбирает земные эквиваленты выражений.

– Вот что должно было произойти, – продолжает Луа. – Ксеноформы должны были прислать нам данные о том, насколько преобразован каждый из землян. Они это сделали, и в начале последнего солнечного цикла обслуживающие машины были оповещены о первом полном преобразовании. Это запустило особый протокол, целью которого является проверка возможности трансмиграции нашей расы. Был пробужден специально отобранный домянин, и его сознание переписано в преобразованного человека.

Луа больше часа тратит на обсуждение технических подробностей процесса, но Энтони отвлекается и проматывает воспоминание дальше.

– Мы потеряли контакт через несколько наносекунд после передачи. Скорее всего, человеческий организм, ввиду своей примитивности, неспособен выдержать разум домянина. Возможно, нам все же следовало приказать ксеноформам построить тела, имитирующие нашу анатомию.

Энтони знает, почему они этого не сделали. Аборигены адаптированы к жизни на этой планете. Логично использовать тела, приспособленные к среде, которую ты пытаешься покорить. Он также знает, что среди домянских философов полыхали жаркие споры на эту тему. Переписанные индивидуумы будут домянами res cogitans, но не res extensa, а ведь даже в этом случае возникли бы проблемы. Ксеноформы считаются биологическими машинами, а значит, и построенное из них тело будет машиной. Разум домянина внутри машины не поддавался никакой… классификации. Что еще хуже, эта машина будет создана на основе человека – инопланетянина, не-домянина. Некоторые говорили, что такова цена космического выживания, что так выглядит принудительная эволюция.

Луа говорит:

– Прежде чем мы перешлем на Землю миллиарды домян, мы должны быть абсолютно уверены в том, что этот процесс работает. Мы не можем продолжать, пока не узнаем, что случилось с первым из нас. Опора, ты должна найти тело, изучить его и переслать мне все полученные данные.

Энтони выходит из транса. Луа также переслала технические подробности: что, как и почему он должен сделать, когда найдет тело, – но все это хранится в его памяти и доступно в любой момент.

Его назвали опорой впервые. Он чувствует, как под землей ворочается необъятное тело Полыни, недовольной тем, что Луа не использовала конкретное имя. Энтони, Полынь, Полынь, Энтони. Одно и то же? Человек? Домянин?

Энтони открывает глаза и видит, что над ним склонилась его любовница. Она улыбается; он – нет.

– Я должен уйти, – говорит Энтони. – Прощай.

И умирает.

Отрывок из романа

Уолтера Танмолы «Куди»

Прежде чем Эмека успел хоть что-нибудь сказать, вошел Кристофер с ухмылкой на лице и беспокойным огнем в глазах. Господи, спаси нас, он что-то задумал.

– Гони за машиной, – сказал он. – Мы отправляемся платить растленным и растлевать легковерных.

Ему не нужно было говорить Эмеке, куда ехать. Возникновение купола непрерывно показывали по всем каналам. Ездить к нему было запрещено, и поэтому автопилоты не работали. В случае кризисов власти отрубали их в первую очередь.

В обычное время поездка заняла бы пару часов, но сейчас дороги были забиты людьми вроде них, желающими поглазеть на пришельца. Кристофер использовал задержку, нарезая синюю бумагу для принтеров на мелкие квадратики. Потом найденной в багажнике ручкой он проставил на каждом число. Когда проехать уже было невозможно, Кристофер велел оставить машину и продолжить путь на мототакси. Эмеке очень не хотелось бросать машину матери, но перечить он не стал. А через милю пробка сделалась такой, что сквозь нее было не просочиться даже на двух колесах. Небо потемнело от дронов – ни Эмека, ни Кристофер никогда не видели их в таком количестве.

Спешившись, Кристофер протиснулся сквозь толпу; поле его притяжения повлекло Эмеку за собой. У кордона они договорились с охранником, и их пропустили к инопланетному куполу. Он выглядел так, словно Сатана трахнул Землю изнутри, и пенис его остался торчать наружу, пульсируя от чудовищной эрекции. У этой штуковины были вены, кожа и тепло. Кристофер шлепнул Эмеку по спине.

– Мы сюда не любоваться пришли. Начинай продавать билеты.

Он выдал Эмеке горсть синих квадратиков, и они принялись за работу. Часть навара пришлось отдать ребятам из ополчения, но все равно за следующие несколько недель они заработали кругленькую сумму.

А потом Эмека встретил Куди.

Глава четвертая

Алисса

– Мне нужно к врачу, – повторяет Алисса.

– Так и не полегчало? Я запишу тебя на понедельник. – Марк бросает ключи от машины на тумбочку.

– Нет, не надо меня записывать. Мне нужно к врачу сегодня. Сейчас.

Марк подходит, чтобы поцеловать ее, но Алисса отворачивается. Она жалеет об этом, но движение получается невольным. Она не чувствует к Марку никакой симпатии.

– Ладно. А почему? То есть я, конечно, отвезу тебя в больницу, Алисса, но ты не выглядишь больной. Что стряслось?

– Разве это не касается только меня и врача?

– Я же твой муж. – У Марка оскорбленный, обиженный голос.

Алисса вздыхает:

– Я этого не знаю.

– Что?

– Я не знаю, правда ли ты мой муж.

Марк смеется, но это нервный смех.

– Перестань меня разыгрывать, Ал.

– Я тебя не разыгрываю. Прости, но я тебя не помню.

– Ал…

– Просто послушай. Я не помню ни тебя, ни Пэт, ни этот дом. Я знаю, что наша фамилия Сатклифф, потому что заглянула в документы. Я видела наши общие фотографии, но не помню, когда мы их сделали.

– Алисса, прекрати немедленно. Это не смешно.

– Да уж, ни хрена не смешно. Я потеряла память.

Марк долговязый, с длинными светлыми волосами. Глаза у него маленькие, но выразительные, и он явно шокирован.

– А прошлый вечер ты помнишь?

Алисса качает головой.

– Ты вернулась с работы…

– Какой работы? Чем я занимаюсь?

Марк колеблется.

– Ты работаешь в «Честной корпорации». Где-то в администрации, рулишь логистикой. Все на тебя полагаются.

– Я этого не помню.

Марк вздыхает.

– Хорошо, ты не помнишь. Ты вернулась с работы…

– А ты где работаешь?

– Я художник. – Он садится в кресло напротив и проводит ладонями по его подлокотникам. – Знаешь, а это ведь ты ткань для мебели подбирала. По-моему, так она говно.

Алисса бросает взгляд на подлокотник, но ничего не делает.

– Ты поцапалась с Пэт из-за ее комнаты и домашней работы.

– Марк, ты пытаешься привести меня в чувство? Думаешь, если что-нибудь мне расскажешь, то я встряхнусь и все вспомню? Так вот, я пыталась. Пожалуйста, отвези меня в больницу.

Он вскакивает, касается ее руки, и Алисса отшатывается.

– Эй! – вскрикивает Марк.

– Извини. Я просто… Мне страшно, и у меня все чувства перепутались. – Она переводит взгляд со своего обручального кольца на его, а потом обратно на свое.

– Сейчас подгоню машину.

Доктор не смотрит ей в глаза. Он щелкает клавиатурой и глядит на экран.

– А раньше такого не бывало? – спрашивает он.

– Не знаю. Я ничего не помню, помните? – говорит Алисса.

– Этот вопрос предназначался вашему супругу, миссис Сатклифф. – Ее жалкая шутка, кажется, не оскорбила его и даже не позабавила.

– Нет, раньше с ней все было нормально, – отвечает Марк. Он ссутулился в кресле, но, возможно, виной тому его рост и среднестатистический размер мебели в кабинете.

– Наркотики?

– Никогда. Иногда вино, иногда пиво. – Марк пытается взять ее за руку, но Алисса убирает руки с подлокотников и складывает на коленях. Что-то внутри подсказывает ей, что жест Марка должен был утешить не столько ее, сколько его самого.

У доктора черная кожа, брюшко, намечающаяся лысина; он кажется холодно профессиональным или профессионально холодным. Он скачивает с имплантата ее медкарту. Осматривает Алиссу, проверяет зрачки, движения глаз, глотание, симметричность улыбки, положение языка, чувствительность тела, походку, способность исполнить несколько дурацких чередующихся жестов.

После чего вздыхает, совсем как Марк до него.

– Миссис Сатклифф, я не нахожу никаких признаков неврологических нарушений, и здоровье у вас, судя по всему, хорошее. Я возьму анализы крови, мочи и кала и направлю вас на сканирование мозга, но лишь для полноты обследования. Я не ожидаю выявить никаких проблем.

– Но какая-то проблема есть, доктор, – говорит Алисса.

– Я знаю. – Его движения становятся пренебрежительными. Он хочет, чтобы они ушли. – Но эта проблема – не в вашем теле.

Алисса утыкается лбом в окно машины и наблюдает за внешним миром.

Это Роузуотер; они здесь живут. Буйная конурбация, со всех сторон облегающая двухсотфутовый купол. Планировкой здесь и не пахнет. Улицы узкие, склонные внезапно кончаться или поворачивать под несуразными углами. Дома построены как попало, отличаются друг от друга возрастом и внешним видом; весь город возведен на скорую руку. Он кишит людьми, в основном черными нигерийцами, но есть среди них и солидная доля арабов, уроженцев Южной Азии, русских и представителей множества других национальностей. Дорожные знаки с большим трудом направляют и контролируют потоки бесчисленных горожан и управляемых автопилотами машин. Воздух непрерывно рассекают дроны, похожие на птиц, не желающих летать стаей. Настоящие же птицы кажутся запуганными, оттертыми на второй план, они держатся крыш и непрерывно гадят.

Купол похож на синий маяк, его поверхность покрыта извилистым узором и торчащими во все стороны шипами. Время от времени на эти шипы насаживаются дроны, птицы и иные неопознаваемые летающие организмы, превращаясь в шашлык для стервятников, поддерживающих купол в чистоте.

Алисса видит все это, и оно ей знакомо, она вспоминает эту информацию. Она видит измененные тела перестроенных, заторможенные движения изредка попадающихся реаниматов, и они ее не пугают.

Марк сопровождает комментариями все, мимо чего они проезжают. Он нервничает и избегает смотреть ей в глаза. Алисса молчит.

– Я считаю, что мы не должны рассказывать об этом Пэт, – говорит Марк.

– Хорошо.

– Мне просто кажется, что не стоит ее беспокоить.

– Я же сказала: хорошо.

– Как ты, Ал?

– А ты как думаешь? Я запуталась. Доктор, по сути, сказал, что я свихнулась.

– Эй, да он просто мудак, – говорит Марк. – Хорошенькое отношение к пациентам.

– Это правда, но его манеры – не моя проблема. Моя проблема – я сама. Что у меня не так с головой?

Марк снимает руку с руля и пытается погладить плечо Алиссы, но она отстраняется.

– Ты все осложняешь, – говорит Марк. – Я пытаюсь тебя поддержать, а ты так себя ведешь, словно я насильник какой-то.

– Прости, – отвечает Алисса. Но ей не стыдно. Она не испытывает никаких чувств к этому мужчине, этому заботливому, прекрасному мужчине. Она не испытывает к нему влечения; она не хочет, чтобы он ее целовал. Она не хочет, чтобы он ее трогал. От одной только мысли о прикосновении она покрывается мурашками. Как он может быть ее мужем?

– Ты не злишься на меня? – спрашивает Марк.

– Нет.

– Тогда в чем дело? – В голосе Марка проступает напряжение.

«Неужели я обязана любить этого человека? Быть с ним вежливой?»

На окно со стороны Алиссы садится какое-то существо. Оно, кажется, состоит исключительно из пары плоских крыльев, приделанных к тонкому позвоночнику. Словно живой воздушный змей примерно в фут шириной. Алиссе видны хрупкие ребра, поддерживающие крылья изнутри, и кровь, текущая по тонким сосудам. На одном конце позвоночника заметно небольшое вздутие с двумя фиолетовыми кляксами, – возможно, это глаза.

– Что это? – спрашивает Алисса.

– Эолия. Ты не помнишь эолий?

Существо кажется ей отчасти знакомым, но не само по себе. Алисса разглядывает позвоночник, наискосок протянувшийся через стекло. Видит бесполезно подергивающиеся рудиментарные лапки и периодическое подрагивание крыльев.

И.

И другое насекомое в другом месте и другом времени. С металлическим телом – сплавы и полимеры, чисто функциональный дизайн, никакого внимания к эстетике. С чрезмерным количеством конечностей. Поразительно тихое. Окруженное тьмой. Покрывающие все тело глазки и кончики множества усиков источают свет. Как будто оптоволоконные кабели.

И.

Оно исчезает. Эолия отлепляется от стекла, и Алисса видит, как она поднимается с воздушным потоком, взмахнув крыльями всего пару раз, легкая и свободная. На окне остается тонкая пленка слизи, искажающая очертания города.

Движение останавливается, и уличный торговец направляется было к Алиссе с жареной кукурузой, но передумывает, когда машины трогаются с места.

– Ты как будто где-то далеко, Алисса, – замечает Марк.

– Я очень далеко, в очень многих смыслах, – отвечает она.

– Ну так вернись. Мы приехали за нашей дочкой.

Марк сворачивает на подъездную дорожку, и Пэт выскакивает из дома, нагруженная разноцветными подарками и окрыленная детством. Машина узнает ее и открывает заднюю дверь со стороны водителя. Алисса не очень понимает, как вести себя с девочкой, но улыбается ей. Пэт не обращает на нее внимания и немедленно принимается болтать по телефону. Алисса бросает взгляд на Марка.

– Это нормально, – шепчет он одними губами.

Алисса откидывает солнцезащитный козырек и тайком разглядывает девочку в зеркале. У нее короткая стрижка, кустистые брови, а лицо напоминает уменьшенную версию того, которое Алисса видит в своем отражении, только более энергичную, бойкую и самоуверенную. Пэт излучает присущую любимым детям уверенность в том, что она – центр вселенной и с ней никогда ничего не случится. Алиссе интересно, как скоро девочку постигнет разочарование.

«Я не чувствую, что это моя дочь».

Когда они возвращаются домой, Пэт немедленно бросается внутрь, все еще поглощенная разговором. Марк собирает то, что она притащила с праздника.

– Есть что-нибудь? – он стучит себя по виску указательным пальцем.

– Ничего, – отвечает Алисса. – Кажется, какой-то кусок фантастического фильма всплыл. Ни тебя, ни Пэт я не помню.

Алисса замечает, что с другого конца обрамленной одинаковыми домами улицы на нее смотрит женщина. Она чернокожая и стоит так неподвижно, что непонятно, живой это человек или статуя. А потом женщина разворачивается и уходит. Может, они с Алиссой знакомы? У нее кружится голова.

– Мне нужно прилечь, – говорит Алисса.

Алисса перебирает в голове то, что случилось с ней с утра. Она помнит все: пробуждение; лежащего рядом Марка; свой испуг при звуке голоса Пэт; побег в ванную; поездку к доктору; боль от иглы, через которую у нее брали кровь; гудение кондиционеров; прыщи на лице специалиста, управлявшего сканером; почти эротическую картину того, как она лежит на столе, уезжающем в круглое нутро томографа; дорогу домой; смотрящую на нее женщину – абсолютно все.

С ее памятью все в порядке. Алисса испытывала ее, заучивая строчки текстов и серийные номера стоявших дома приборов. Она помнит все, что увидела, – но ничего из того, что происходило с ней до этого дня.

Ее тошнит, но желудок пуст и рвота не принесет облегчения. Это странная тошнота; она угнездилась не только в животе, но и во всем теле, вплоть до кончиков пальцев. Даже лишившись воспоминаний, Алисса знает, что тошнота ощущается не так, но еще она знает, что не существует названия для того, что она чувствует на самом деле: потребность исторгнуть из себя не просто пищу, но и вообще все.

Она набирает полную грудь воздуха и кричит.

Глава пятая

Аминат

– Мир этому дому, сучки! – восклицает Аминат, поднимая на уровень плеч зажатые в руках бутылки водки. И трясет плечами, изображая, что танцует лимбо.

Беа выхватывает у нее бутылки, приобнимает Аминат и немедленно возвращается к приготовлению пунша.

– А ты не торопилась, девочка. Я уж думала, тебя прирезали где-нибудь.

– Аминат! – визжит Эфе. Целует воздух и стягивает с плеча Аминат ремешок сумочки. – Бросай эту штуку и айда за мной. Фисайо себе сиськи увеличила.

Беа закатывает глаза.

– Дай женщине присесть сначала, а потом уже начинай свои amebo.

Эфе подхватывает Аминат под локоть и тащит в глубину комнаты.

– Ей в лаборатории имплантаты вырастили из собственной ДНК. Ощущаются как родные, говорит, даже шрамов не осталось.

– А она разве не близняшка…

– О да! Даже ее муж не может их различить.

Беа фыркает:

– Я слыхала, он их и раньше не различал.

Все смеются, и вечер начинается.

– А где Офор и малыш Офор? – спрашивает Аминат.

– В деревню уехали. К свекрови, – отвечает Эфе.

– Haba. А ты чего не поехала?

– Вот уж увольте. Я ее терпеть не могу. От нее только и слышишь, что «Эфе, вот как надо резать ата родо[9]» да «И сколько еще ты собираешься жарить плантаны?» Abeg.

Они пьют и делятся всевозможными подробностями своей жизни. Это дом Эфе, и за эркерным окном виден северный ганглий. Сегодня он мерцает и время от времени стреляет сухими молниями. Они смотрят на него, и Аминат видит на лицах подруг отблески синего света. У Эфе круглое лицо и светлая кожа, она ниже остальных и болтлива, но добродушна. Беа – худая, сплошь острые углы и сарказм. Аминат знает и любит их целую вечность. Порой единственное, что помогает ей не свихнуться, – эти встречи раз в несколько недель. Она хотела бы рассказать подругам, что летит в космос, ей нужно рассказать им, но она не может. Поэтому Аминат просто принимает как факт, что, если бы она им все же рассказала, они бы ее поддержали. Она точно это знает и поэтому успокаивается.

Разговор продолжается, но Аминат участвует в нем лишь постольку-поскольку. Не замыкается, но чувствует себя отстраненной. Она почти не пьет и лишь вполуха слушает рассказ Эфе о новых охранных системах, которые установил в доме ее муж. Для Офора это скорее хобби – пытаться встроить в жилище как можно больше новых технологий. Аминат просто наслаждается ангельской улыбкой, возникающей на лице подруги, когда та рассказывает о причудах мужа, и счастьем, звенящим в ее голосе, когда разговор заходит о сыне.

В машине ее настигает звонок матери, которой не терпится пожаловаться на отца. Аминат выслушивает ее как покорная дочь и заканчивает разговор, посчитав, что прошло уже достаточно времени, чтобы это не показалось невежливым. Когда она подъезжает к Атево, купол озаряет ночь ярким голубым сиянием. Ближе к земле тьма испещрена точечками света – это не дома, а падуны. Из-за них на этом участке шоссе никто ничего и не строит. Падуны – это ксенофлора, которая пытается имитировать человека, чтобы приманивать добычу. Днем их маскировка выглядит нелепо – они напоминают картонных людей с биолюминесцентными глазами. А вот ночью она действует на удивление эффективно – на детей или приезжих. Не в меру любопытных падуны обливают едкой жидкостью и медленно поглощают. Мэр уже несколько лет говорит о том, что их нужно истребить, но благотворительная организация его супруги с этим не согласна.

Аминат паркует машину, снимает туфли и идет к дому босиком. Охранный протокол засекает ее РЧИД и открывает дверь. В доме темно, но она решает не включать свет. Йаро коротко рычит, подходит к ней, размахивая хвостом, и утыкается холодным носом в голень. Аминат гладит это чудовище по голове. Она не понимает, в каких они отношениях. Йаро – пес Кааро, к Аминат он особенно теплыми чувствами так и не проникся. Для собаки он посылает слишком противоречивые сигналы.

– Где твой хозяин? – спрашивает она у пса.

– Я тут.

Йаро опережает Аминат и усаживается у левой ноги Кааро. Тот сидит за столом и читает книгу. Его лицо освещено настольной лампой; он улыбается своей кроткой улыбкой. Аминат понимает, что любит этого мужчину, по тем чувствам, что охватывают ее каждый раз, когда она его видит. По этому неописуемому ощущению в животе – словно она одновременно слабеет и обретает сверхспособности. Аминат бросает свои туфли у двери в кабинет.

– Привет, – говорит она.

– Привет, – отзывается Кааро. И машет ей рукой.

– Ноги жутко устали. Что читаешь?

– Билла Хикса. «Люби всех людей».

– Понятия не имею, кто это. Наверняка умер еще до моего рождения.

– И до моего тоже.

Кааро встает, и они целуются. Его руки блуждают по телу Аминат и наконец останавливаются на ее спине.

– Хм. Ароматизированная водка. Как девочки?

– Живут долго и процветают. И хватит о них. Как ты?

– Все в норме. Знаешь, ты забыла позвонить отцу, и он вроде как ревнует, потому что с мамой ты поговорила.

– Блин!

– Не бойся. Я его успокоил. Лайи передает привет.

– Мы съездим к ним на следующей неделе. – Аминат сжимает ягодицы Кааро – этот сигнал означает, что им нужна приватность. Закрывает глаза и ждет.

Все меняется. Они больше не в доме. Здесь их никто не подслушает.

Кааро, ее любимый, перемещает их в место, где любая хронология событий сомнительна. Время может сжиматься или растягиваться. Пространство становится таким, каким они хотят его видеть. Кааро перенес их на невероятно широкий травянистый луг. Здесь солнечно и ветрено. Пчелы перелетают с цветка на цветок. Ветерок касается кончиков травинок, и они отрываются, взлетают в воздух, закручиваются вихрем и исчезают в небе. Вдалеке видны горы, а за ними уходит головой в облака колоссальное существо с вечно распахнутым ртом. Это Боло – ментальный страж Кааро. Аминат это все напоминает какую-то из «Мрачных картин» Гойи.

– Ты здесь что-то поменял? – спрашивает она.

– Нет, перед твоим приходом я занимался исследованиями, – отвечает Кааро. – Я экспериментирую с защитными свойствами открытых пространств.

– Разве это не опасно?

– Боло меня защитит.

Считается, что Кааро – последний из сенситивов, людей, которых ксеноформы наделили множеством странных способностей. Всей информацией Аминат не обладает, однако ксеноформы образовали в атмосфере Земли информационную сеть, и сенситивы могли получать к ней доступ, а значит – читать мысли других людей и даже заглядывать в будущее. Кааро называет себя квантовым экстраполятором, потому что так его охарактеризовал Энтони – аватар Полыни. Что-то случилось, и пришельцы решили убить всех сенситивов, но почему – никто не знает. Они и Кааро убили бы, если бы его не спас Энтони. Кааро работал на О45, но уволился после того, как чуть не погиб на службе. Феми Алаагомеджи пытается скрывать это, но она хочет, чтобы Кааро вернулся к ним.

Аминат гладит его по щеке.

– Я люблю тебя. Просто захотелось это сказать.

– Пока не говори. – Кааро улыбается. – Мне нужно концентрироваться, чтобы мы отсюда не выпали.

Аминат видит, как вдалеке – на расстоянии примерно в милю – шевелится трава. Что-то на огромной скорости мчится к ним, приминая стебли.

– Кто-то приближается.

– Я знаю. Их тут много. Не беспокойся. – Кааро указывает на других.

Трава шевелится еще в пяти местах. Движение кажется целеустремленным, и у Аминат не получается расслабиться так, как это, похоже, удается Кааро.

– Кто это?

– Страшилы из моего подсознания, люди, которых я встречал или выдумал. Когда мы оказались у меня в голове, они обрели плоть. В последнее время отгонять их охренеть как утомительно.

Говоря это, Кааро раздваивается; его призрачный двойник поднимается в воздух и улетает.

– Такого я еще не видела, – говорит Аминат. – Это что?

– А, это неслучившийся я. Пустые размышления о том, что могло бы быть. Не обращай внимания.

Через случайные промежутки времени от него отслаиваются все новые и новые копии. Аминат это отвлекает, но она сосредотачивается на Кааро.

– Мы можем говорить? – спрашивает она.

– Да. Как Эфе?

– Ну, ты же ее знаешь. Сегодня она поведала мне, что для того, чтобы свести мужика с ума, нужно после первого секса сказать, что ты ни с кем еще так не кончала. Или что с другими тебе приходилось имитировать оргазм. Целую пьяную лекцию закатила.

Кааро улыбается. Ему нравятся ее подруги; по крайней мере, он ведет себя так, словно они ему нравятся.

– Кааро, меня хотят отправить в космос, – говорит Аминат, резко посерьезнев.

– Правда?

– Да. Они хотят, чтобы я полетела к «Наутилусу», пристыковалась и взяла образцы воздуха и тканей космонавтов.

– Или их останков. От этой станции уже сколько лет никаких сигналов не было.

– Нам не все рассказывают. Кто знает, может, им все это время припасы поставляли?

– Ты им доверяешь?

– В смысле?

– Ну, О45 не славится честностью или открытостью. Феми…

– Безжалостна, да, ты мне уже говорил. Я не знаю. Мне сказали всего несколько часов назад.

Один из страшил уже очень близко, всего в пятидесяти ярдах, и Аминат чувствует себя беззащитной и неспособной ничего с этим поделать.

– Кааро…

С небес обрушивается деревянный столб и с чудовищным грохотом сокрушает нападающего. Земля – уж какая есть – трясется, ударная волна взбаламучивает мирно парящие кончики травинок. Над ними возвышается Боло.

– Говорю же, не беспокойся, – отвечает Кааро. – И что будет дальше?

– Видимо, тренировки. Я ведь себя запустила, скажи?

– Милая, да на тебе ни грамма жира.

– Да, но мне предстоит шесть месяцев тренировок на выносливость. Придется вернуться к борьбе с лишним весом. Сегодня у меня было что-то вроде прощания с алкоголем.

– А как с другими вещами?

– Ты о чем?

– С другими видами тренировок?..

– Вытащи меня отсюда, и мы испытаем твою выносливость.

Глава шестая

Бевон

После двадцатиминутной задержки поезд снова набирает ход. Бевон ненадолго открывает глаза, чтобы выглянуть в окно и убедиться, что они движутся. Потом пробегает взглядом по другим пассажирам и снова смежает веки.

Соседей трое – парочка девчонок-подростков, сидящих рядом и одетых как на вечеринку, и пожилой мужчина лет пятидесяти или шестидесяти, который болтает с ними через несколько пустых сидений.

– Как вы думаете, может, это кто-то на рельсах? – спрашивает одна из девчонок, когда поезд снова останавливается. В ее голосе сквозит беспокойство.

Старик говорит, что такое случается часто, и девочка спрашивает, видел ли он когда-нибудь мертвеца. Старик рассказывает, что один из его друзей повесился, и он обнаружил тело. Вторая девчонка вклинивается с историей о парне ее матери, который пытался спрыгнуть на рельсы, но полиция ему помешала. Но это, по-видимому, не умалило его решимости, потому что месяц спустя его, прожаренного до хрустящей корочки, нашли рядом с южным ганглием. Якобы это случилось до того, как вокруг ганглия построили станцию инвертора Окампо. Поезд снова трогается.

Бевон перестает прислушиваться. Объявляют станцию Киншаса, и он сходит, чувствуя себя опустошенным. На улице темно, а все такси и окады[10] куда-то запропастились. Вечер субботы, почему их нет? На стадионе висят афиши какого-то поп-идола – наверняка именно на его концерт собрались те девчонки, и это же объясняет отсутствие транспорта. Бевон решает идти пешком. Все равно он не может позволить себе такси. Он вернулся после недельного собеседования в Лагосе. Двенадцать претендентов на одну должность. Проезд и проживание они оплачивали сами, а денег у Бевона было в обрез.

Сверху спускается дрон, проверяет его ИД-чип и улетает прочь – все это занимает меньше минуты. Бевону хочется разнести следующий дрон, который он увидит, – разнести хоть что-нибудь.

К дому он подходит в прескверном настроении. Двое парней из квартиры 16а проталкиваются мимо него к выходу, задевая его одежду из-за тесноты коридора. Бевон подозревает в них гомиков и думает, не сообщить ли об этом властям, ведь гомосексуализм в Нигерии незаконен. Ему не нравится соприкасаться с геями. Они грязные и любят… показушничать. Вот правильное слово. Выставлять напоказ себя и свою грязь. Однажды Бевону придется с этим что-то сделать. Сообщить о них властям. Имена их он не помнит, но парни улыбаются ему, когда не… показушничают и не резвятся. В последнее время каждый раз, когда Бевон переступает порог супермаркета, перед ним высвечивается объявление о розыске практикующей лесбиянки. Может, ему стоит дать объявление и насчет этой парочки.

Бевон отпирает квартиру и вваливается внутрь, ободрав голень о деревянный сундук, который неделю назад затащил в гостиную. Он ругается, хоть и знает, что винить в этом некого, кроме себя. Пинком захлопывает дверь, бросает на сундук дорожную сумку и щелкает выключателем. Никакого результата. Он наощупь пробирается вглубь квартиры и пробует другой выключатель. Ничего. Бевон осознает, что не слышит холодильника и других приборов. Это авария – или ему отключили электричество? Он не помнит, оплатил ли в этом месяце счет. Ситуация его бесит, потому что правительство не отдает за электричество ни гроша. Его предоставляет пришелец. А правительство только дерет деньги за станцию да за то, что поставляет энергию в дома. Быть может, позднее он сможет подключиться к сети нелегально.

Бевон идет на кухню: его мучит жажда и нужно как-то ее утолить. Под холодильником растекается лужа грязной воды, воняет гнилью. Бевон хватает стакан и открывает кран. А потом, в уличном свете, замечает, что из раковины что-то растет.

Он наклоняется поближе.

Это побег растения – бледно-зеленый, едва живой; всего лишь пара примыкающих друг к другу листиков, и еще третий, свернутый в узкую трубочку, тянущийся к звездам.

Ну уж нет. Никаких тебе звезд.

Бевон зажимает побег между указательным и большим пальцами и выдергивает из стока. Выбросив его в ведро, он думает, что это, должно быть, пророс боб, оставшийся с того раза, когда он в последний раз готовил. Кажется, он смыл несколько штук в раковину перед уходом.

Когда он допивает воду, росток уже вылетел у него из головы.

После душа Бевон мастурбирует. Ему нравится, когда запах спермы вводит его в некое подобие посткоитального состояния, как будто он только что переспал с женщиной. Когда-то женщина у Бевона была, но ушла. Она его не понимала. Бевон убеждает себя, что не скучает по ней, но время от времени и сам сознает, что это неправда.

Он тратит двадцать минут на телефонный спор с домовладельцем из-за электричества. Он из Роузуотера. Он помнит, что в первые дни никаких счетов не было, только бесплатная энергия от ганглиев. Чертов инвертор Окампо. Бевону придется ждать два дня, прежде чем электричество подключат. Он сидит в темноте и пытается понять, как дошел до такой жизни. Ему все еще хочется пить, и он возвращается на кухню, огибая холодильник. У него есть карманный фонарик, но для того, чтобы избавиться от сгнившей еды, нужно больше света.

У раковины он снова останавливается.

Росток вернулся.

На секунду Бевону кажется, что это то же самое растение, и он проверяет мусорное ведро.

– Какого хуя…

Этот побег на два или три дюйма выше первого, и цвет у него более темный. Более здоровый. Вот правильное слово. Более здоровый оттенок зеленого. Бевон пожимает плечами, пытается выдернуть росток и вскрикивает, ощутив болезненный укол. В тусклом ночном свете видно плохо, но Бевон чувствует, что у него течет кровь. Он засовывает палец в рот и обсасывает. Потом зажигает спичку и при дрожащем огне осматривает его. Ранка неглубокая. Бевон переводит взгляд на раковину.

У растения – у нового побега – есть шипы. Как у белены, только эти толще и покрывают стебель и листья.

Бевон озадачен, но думает, что для этого есть логичное объяснение. Этот сорняк не успел бы вырасти, пока он дрочил в ванной. Он, наверное, скрывался внутри сифона и упирался в первый росток. А когда Бевон выдернул первый, этот распрямился. Распрямился, вот правильное слово. Он распрямился и выглянул через сток. У Бевона нет ни электричества, ни особого желания работать, поэтому он решает, что дождется утра, а уж потом вытащит сифон и вытряхнет из него ту дрянь, которая явно обеспечивает пропитание бобовому ростку. Хотя на бобовый росток эта штука больше не похожа.

Бевон открывает шкафчик и достает зазубренный столовый нож. Складывает пополам кусочек картона, захватывает с его помощью стебель как можно ближе к стоку и перерезает его. Растение поддается легко. Бевон собирается выкинуть его в мусорное ведро, но потом ему в голову приходит мысль получше. Он бросает росток на пол и наступает на него, растирая ногой так, словно давит насекомое, – месть за укол. Его домашние вьетнамки для такого недостаточно жесткие, и Бевон использует ножку кухонного стула, превращая растение в зеленый мазок. Потом собирает то, что от него осталось, и выбрасывает. Смачивает водой тряпку, вытирает пол, а потом выбрасывает и ее.

Он моет руки, внимательно приглядывая за стоком. Потом направляется к двери, но по пути оборачивается и смотрит на раковину, убежденный, что в ней что-то будет. Ничего. Глупости какие.

Бевон ложится в постель. Спит он беспокойно, и ему снится, что он превращается в огромную ракету. Через час он просыпается, решает, что не желает держать останки растения у себя дома, выносит ведро – в кухне шестнадцать раз взглянув на раковину – и вываливает мусор в стоящий на улице бак.

А потом возвращается в кровать, и спится ему на этот раз куда лучше.

Глава седьмая

Энтони

Глубоко под Роузуотером Полынь вытягивает ложноножку, непохожую на тысячи других покрывающих ее выростов. Эта конечность движется вверх и на юго-запад, к болотистой и плодородной почве у берегов Йеманжи. И она не просто ползет. Кончик ее напоминает луковицу и с каждой милей становится все больше. Внутри этого кончика делятся, дифференцируются и образуют ткани все большей сложности клетки. Луковица поглощает сырье из окружающей среды, что помогает ей продвигаться вперед, а еще обеспечивает материал для роста. Мертвые и разлагающиеся растения, земля, камни, ил, вода, а также захороненные металлы, пластик и строительный мусор разрушаются инопланетными энзимами и превращаются в органический углерод, кислород, водород, азот, кальций, серу, фосфор, натрий и микроэлементы, необходимые для выращивания тела. Примитивные синапсы объединяются, поначалу робко, а потом уверенно. Химические гонцы носятся туда и обратно, и Энтони приходит в сознание.

У него не получается открыть глаза, потому что вместо верхних и нижних век их закрывает ровная кожа. Он чувствует, как достраивается его тело, как железы выделяют пробные жидкости, как органы занимают положенные места в животе, а хрящевой каркас, оссифицируясь, становится костями. Пуповинная ткань покрывает лицо Энтони, соединяя его с Полынью, поставляя ему необходимые питательные вещества, и окутывает его защитным коконом. Внутренним ухом он ощущает движение; скорость колеблется между пятью и семью милями в час.

Вскоре мозговая кора Энтони развивается достаточно, чтобы взять на себя руководство созданием его тела. Он даже поддается настойчивым требованиям генетического кода и позволяет вырасти бесполезному аппендиксу.

Он уже в воде, медленной и мутной, движется против течения. Ложноножка замедляется, останавливается. Энтони слышны подводные шумы – бульканье и периодические всплески. Разрез отделяет верхние веки от нижних, и он моргает. Его все еще окружает матка Полыни, и воды Йеманжи его не касаются. Вокруг темно, и Энтони понимает, что сейчас ночь. Он в метре под поверхностью реки. Текущая вода не позволяет ему связаться с ксеносферой, однако он уже достиг необходимого размера и чувствует, как Полынь перекрывает ему доступ к своим питательным жидкостям и артериям, а ложноножка распадается. Она теряет гибкость, затвердевает, трескается в нескольких местах и в конце концов переламывается где-то ниже по течению. Энтони ощущает турбулентность. Он вырывается из кокона, точно птенец, разбивающий скорлупу. Холодная речная вода обжигает его, но Энтони немедленно приказывает гипоталамусу вырабатывать тепло в качестве контрмеры. А потом срывает пуповинную ткань со своих носа, рта и груди.

Энтони выплывает на сушу, но оказывается на южном берегу. Город на другой стороне, и ему приходится нырнуть обратно и плыть на север. Темноту нарушает только пульсирующее сияние биокупола. Глаза Энтони обзаводятся тапетумом, даруя ему ночное зрение. Он гол и не озаботился тем, чтобы вырастить себе целлюлозную одежду, как делал раньше.

Ксеноформы быстро подключаются к нему, и через несколько наносекунд он становится частью сети. Они затапливают его информацией о температуре, токсинах в воздухе, людях поблизости, страданиях недавно спиленных деревьев, брачных песнях сверчков.

Впереди, в темноте, Энтони замечает сброшенные балахоны. Он знает, что их оставили здесь члены культа Йеманжи. Они приходят к реке, чтобы впадать в экстаз и транс одержимости. Он не понимает, зачем при этом сбрасывать одежду – это ведь не секс-культ, – однако надевает балахон и прячет голову под капюшоном. Цвет собственной кожи ему не виден, но Энтони знает, что его нужно будет отрегулировать первым же делом. В прошлом по цвету кожи в нем опознавали искусственного человека. Не тот оттенок коричневого. Люди странные.

Не успев двинуться дальше, он ощущает в ксеносфере присутствие. Оно ему знакомо, и сообразив, кто это, Энтони подавляет вполне человеческий стон.

– Привет, Молара, – говорит он.

Она предстает перед его внутренним взором в своем излюбленном обличье: чернокожей женщиной с огромными крыльями бабочки за спиной. На ней какая-то прозрачная одежда – подобие ночной сорочки, – но она ничего не прикрывает. Волосы у Молары короткие, как у мальчика.

– Что ты делаешь? – спрашивает она. – Куда ты собрался?

– Разве ты не знаешь?

Молара – разумная часть ксеносферы, но в то же время подчиняется своему предназначению. Она – собирательница информации, ее задача – просеивать накопленные в ксеносфере данные и передавать их Дому в виде пакетов. Людям она является в облике ночного кошмара, вторгающейся в их сны текучей тени, на лице которой видна лишь огромная, усеянная зубами пасть, с миллиардами суставчатых лап, с помощью которых она подсоединяется ко всем разумам на свете. А еще она может играть роль суккуба и погубила всех людей-сенситивов. Кроме одного, Кааро, которого ей запретил убивать Энтони.

– Я знаю все, что можно знать, – отвечает Молара.

– А знаешь ли ты, где нашел себе приют квантовый призрак?

Она не отвечает.

– Так я и думал. Я отправляюсь в Роузуотер, чтобы его найти.

– Тебе не нужно этого делать, – говорит она. – Призрака можно отыскать в ксеносфере.

– И все же ты его не отыскала.

– Это большая…

– Я знаю. Куратор Луа хочет, чтобы эта проблема была решена как можно скорее, и если мы будем работать параллельно, это только увеличит наши шансы.

Молара легонько взмахивает крыльями – темно-синими, усеянными черными пятнами. Она парит на ментальных потоках, окруженная психическими миазмами. Ее губы приоткрыты, и Энтони чувствует, как человеческая его часть реагирует на это. Он не знает, добивалась ли Молара такого эффекта.

– Не мешай мне, опора.

– Если бы ты справилась со своей работой, мне не пришлось бы делать ее за тебя, – говорит Энтони.

– Что? – Она прищуривается.

– Эта задача проста и незамысловата. Ксеноформы захватывают человеческое тело, ты посылаешь сигнал, куратор отправляет тестового призрака. Ксеноформы настроены на прием сознания. Так как же ты могла облажаться? А ведь ты облажалась.

– Я не знаю, но я это выясню.

– Сначала мы найдем квантового призрака, – говорит Энтони. – А уж потом займешься самодиагностикой.

Молара, похоже, обдумывает ответ, но Энтони покидает ксеносферу. Он бос, и чтобы защитить ноги, отращивает на них слой мозолей. Он бредет по грязи и болотной жиже, пока terra не становится firma. Растительность здесь изобильна, и он пробирается сквозь заросли слоновой травы. Встречается и фауна, но животные разбегаются прежде чем Энтони приближается к ним: галаго, крысы тростниковые и крысы обычные. Погода не ветреная и не холодная, а его развевающийся балахон сшит из хлопковой ткани. Время от времени на пути попадаются брошенные каноэ, старые, рассохшиеся. Весел на них нет. Энтони слышит копошение животных под землей, шум машин впереди и летучих мышей над головой. Он приближается к дороге.

Ни один нигериец не станет посреди ночи подбирать на дороге босого человека в балахоне с капюшоном. В свете фар проезжающих машин Энтони различает цвет своей кожи и делает ее темнее, более похожей на кожу его друга Кааро. Ему непонятна эта кутерьма с цветом. Она чисто человеческая. Их ДНК почти идентична – а они дискриминируют друг друга из-за того, волны какой длины отражает их кожа, насколько у них выступает челюсть, какой формы их глаза или нос. Безумие. Такое же, как их одежный фетиш.

Энтони направляется в Роузуотер.

Город шумнее и больше, чем ему помнится. На окраине Энтони замечает жилища, законность которых сомнительна. В этих лачугах из досок и рифленой жести влачат свое существование нищие. Энтони может украсть их одежду, но не крадет. Какой-то мучимый бессонницей бедняга замечает его, принимает за духа и с воплями убегает, моля иудео-христианского бога о защите.

Энтони не останавливается. Идет, не сбавляя шага, и пытается сообразить, как ему отыскать квантового призрака. Он вспоминает о деньгах. От людей ничего не получить просто так. Требуется оплата – разновидность обмена – или хотя бы ее обещание. Ему нужно будет слиться с толпой, найти себе нормальную одежду. Ближайший к Йеманже район называется Она-око, и живут здесь бедняки. Он не может делать их еще беднее, отбирая то, в чем нуждается. Размышляя, как ему быть, Энтони замечает на дороге четырех реаниматов. Они не двигаются; стоят рядом друг с другом, покачиваясь, словно под музыку. Для верности Энтони заглядывает в ксеносферу. Они – ментальные пробелы, не отбрасывающие психических теней. Полые люди. Это уже слова другого поэта.

Ну что же.

Значит, насилие.

Он накачивает свой организм кортизолом и адреналином, а разум – стихами. Наращивает мозоли на костяшках, хотя времени на то, чтобы создать полноценный слой, ему не хватает. Энтони подпрыгивает, а потом переходит на бег и стискивает кулаки, приближаясь к реаниматам. На звук оборачивается лишь один.

Мы молча шли асфальтом скользким,

И через каждый ум

Носилась Память об ужасном,

Как ветра дикий шум.[11]

Энтони вспоминает, как драться. Прыгнув, он ударяет первого реанимата в нос, но не рассчитывает силу и раскалывает его череп. Склизкая мешанина из крови, мозгов и костей обдает его и прочих полых людей.

И перед каждым мчался Ужас.

Тело падает на землю с влажным шлепком, а оставшиеся реаниматы слепо, автоматически бросаются на Энтони. Он отбивается от них открытыми ладонями – не хочет пачкать одежду реаниматов кровью их павшего товарища. Их удары бессильны, за ними нет ни настоящей цели, ни злости, ни куража. Ему не нужно даже повышать уровень эндорфинов, чтобы вытерпеть боль.

Энтони пинает одну из них в колено, слышит, как трескаются бедро и коленная чашечка. Берет голову реаниматки в захват и перескакивает через нее, ломая шею. Третий приходит в замешательство и останавливается. Энтони пинает его в грудь, круша кости и хрящи, моментально останавливая сердце.

И Страх стоял, угрюм.

Энтони вспоминает, что среди прочих идиотских требований к одежде есть и такое: у каждого пола она своя; это его раздражает, потому что женская одежда приятнее на вид и часто шьется из более удобной ткани. Он снимает с мужчин вещички почище и сбрасывает свой белый балахон. Одежда на нем болтается, но он наращивает слой жира, чтобы это исправить. С ботинками все хуже – ни одни на него не налезают. Он находит немного денег.

Энтони разрывает плоть одного из реаниматов и извлекает имплантат. Его он проглатывает, изменив состав желудочного сока так, чтобы имплантат не разъело. Возможно, он еще не отключен, а в городе Энтони понадобится ИД.

Ночами жадно гложет кости,

Днем гложет плоть лица,

Поочередно плоть и кости,

Но сердце – без конца!

Энтони в курсе, что от него воняет, но, по крайней мере, вид у него теперь более приемлемый.

Интерлюдия

2055, Лагос

Эрик

До меня дом, в котором я живу, был недостроенным и необитаемым, с неоштукатуренными стенами, но для Лагоса это дело обычное. В первые несколько недель после возвращения из Роузуотера мне приходилось запирать дверь спальни, дверь квартиры, переднюю и заднюю двери дома и калитку. Потом я просто перестал отпирать заднюю дверь по будням. Я подружился со строителями и почувствовал себя в относительной безопасности. Меня ни разу не обокрали. Поначалу я думал, что дело в удаче, но потом узнал, что О45 тратит кучу денег на подкуп местных преступников, чтобы те держались подальше от его отдыхающих агентов.

Каждый день у меня рабочий, за исключением второй половины воскресенья. Мне выделили кабинет без окна. До острова Лагос я добираюсь дерьмовым общественным транспортом через Третий материковый мост, на котором уменьшили количество полос, пока обкатывается система автопилота. Через год водить на острове машину самостоятельно будет незаконно. Я не против автоматического управления, но мне интересно, что будет, когда всем движением станут рулить ИИ.

Моя контора расположена на Брод-стрит, я работаю там вместе с еще четырьмя агентами и вспомогательным персоналом; имен друг друга мы не знаем. У каждого свой кабинет, но разделены они исключительно гипсокартоновыми стенами, и звукоизоляция здесь никакая. Никто ни с кем не разговаривает, если не считать традиционного обмена любезностями, а из-за синяков, оставленных кулаками Джека Жака, в первую неделю я избегал остальных. Не знаю, рассказывали им что-то о моем провале или нет, но сам я переживаю его очень болезненно. Повсюду мне мерещатся изуродованные тела, о случившемся напоминает все. Горячий кофе, отделанная под дерево мебель, хлопающие двери, дроны-курьеры – все что угодно.

Я занимаюсь передачей информации. Получаю наводки по телефону или через Нимбус. Провожу начальные исследования, а потом передаю результаты дальше. Где-то раз в десять дней мне выпадает возможность покинуть контору и что-нибудь проверить. Обычно это какая-то фигня. Женщина жалуется, что мать ее мужа пьет кровь по ночам; призраки, призраки и снова призраки; сообщения об инопланетной фауне, которые оказываются либо розыгрышами, либо ошибками; несколько случаев психиатрических заболеваний; одна зрелищная уличная драка в Оджота с участием пятнадцати человек, в которой полицейским померещилось сверхъестественное вмешательство. Отчасти они правы. Я замечаю след дикого сенситива, но он давно ушел.

Меня бесит та чепуха, которой приходится заниматься, но я знаю, что полезен только пока подчиняюсь приказам, и поэтому терплю. Во время волны сообщений о столкновениях с духами посещаю и опрашиваю истеричных деревенщин из Бадагри, рыночных торговцев в Мушине и чрезвычайно перепуганных адвентистов седьмого дня в Алагбадо. Хожу на собрания фундаменталистов, проверяя, не имитирует ли кто-нибудь из проповедников сверхъестественные явления с помощью нанотехнологий или доступа к ксеносфере. Они этого не делают.

Я читаю ежедневные сводки, чтобы оставаться в курсе, но ничего, касающегося лично меня, мне не присылают. Правила обязывают меня поддерживать форму, поэтому я хожу в спортзал и в тир. И еще выполняю минимальные требования по рукопашному бою, занимаясь боксом.

Вечерами я брожу по улицам. Из-за поглотителей углеводородов фонари смотрятся уродливо, но с этим ничего не поделаешь. Я нахожу недавно открывшиеся закусочные с очередями на целый квартал, где подают острый рис и суп из козьего мяса. Хожу на концерты в Иганму и на стадион в Сурулере. Отыскиваю уютные джаз-клубы и забегаловки с открытым микрофоном, куда нищие музыканты приходят в надежде, что их заметят богатые продюсеры, военные или щедрые папики. Отправляюсь в Ипаджу взглянуть на Погребенного Великана – все, что осталось от идиотской попытки защитить страну с помощью гигантских роботов: земля не смогла выдержать его тяжести, робот ушел в болотистую почву, и вот уже больше десятка лет из нее торчат только голова и плечи. Батарея и ИИ до сих пор работают, и он изрекает таинственную чушь, подобно Дельфийскому оракулу. Когда подходит моя очередь, я записываю то, что он произносит: «Харам, смерть, Библия, джихад, бизнес, ошеломительная победа». Это ни о чем мне не говорит, и я ухожу раздраженный.

Спится мне плохо. Я беспокоюсь, не оставил ли Кааро у меня в голове что-нибудь еще, что-то, о чем я не узнаю, пока не придет время, и это меня злит. Во мне клокочет бессильная ярость. Да, он пытался помочь и, скорее всего, спас мне жизнь, но он должен был меня предупредить. Нельзя без ведома людей лазить по их головам и что-то там менять. Если бы я не знал, что меня вычислят, я отыскал бы его в базе.

Я часто танцую в клубах и – в одиночку – дома, в основном под электронную музыку в латиноамериканском духе, популярную в этом году у юных йоруба. Раньше я никогда не танцевал, но мне нужно чем-то себя занять, чтобы отогнать видения изломанных тел.

Самый яркий момент моего года – лекция на тему «Современное вооружение». На закрытое собрание приглашают двоих из моего офиса и одну полевую агентшу из Лагоса, и мы впитываем знания, попутно разглядывая голограммы. Заметки делать нам не разрешают; бестелесный голос заунывно бубнит.

Высокоскоростные адгезивные бомбы, сбрасываемые с высотных дронов. Рельсовые пушки. Пушки Гаусса. Ускорители частиц. Генераторы тепловых щитов. Распылители ионизированных газов. Инфразвуковые генераторы паники. Рвотные пушки. Графеновая броня, при каждом попадании генерирующая электрический разряд. Индийские и китайские боты-турели нового поколения и способы их ликвидации. Вольфрамовые космические копья. Лекция все длится и длится, но четыре часа спустя я уже не могу ее воспринимать.

Во время кофе-брейка я оказываюсь за одним столом с полевой агентшей. Она высокая и спортивно сложенная, с живой улыбкой.

– Эрик Санмола, – представляюсь я, одной рукой поднимая пластиковый стаканчик, а другой – указывая на свой бейдж.

– Аминат Аригбеде, – говорит она и игриво повторяет мой жест. – Как тебе? Я первый раз на таком собрании и не знаю, как оно должно проходить.

– Я тоже не знаю. У меня оно второе.

– Как думаешь, доведется нам хоть что-нибудь из этого использовать?

Я пожимаю плечами.

– Я-то буду рад, если мне хотя бы лук и стрелы выдадут.

– Почему? – Похоже, ей на самом деле интересно, однако я ее не знаю и не могу просто так делиться секретными данными.

– Да я просто шучу. Большая часть моей работы проходит за столом.

Мы смеемся; остаток дня проходит без происшествий, однако месяц спустя мне приказывают принять участие в тактической миссии и среди членов отряда обнаруживается Аминат. Задача легкая, шаблонная: спасти четверых детей-альбиносов, которых сочли колдунами и держат под замком в Иди-Оро. Операция проходит втайне от местных правоохранительных органов, потому что информация от них утекает, как из дуршлага, да и к тому же они могут быть в этом замешаны. Когда мы увозим детей за сто пятьдесят миль оттуда, в Ибадан, Аминат спрашивает: «Здорово было выбраться из конторы, да?» – и я понимаю, что это она выбила мне это задание. Я предлагаю ей пропустить по стаканчику, но она отвечает:

– У меня муж ревнивый. Тебе нафиг не сдалась такая драма.

Однако при этом Аминат улыбается; она из тех людей, с кем хочется проводить время. Но точно не сенситив. Если, конечно, она не настолько сильна, что может укрыться от… Да нет, ерунда.

После операции в Иди-Оро моя жизнь несколько меняется. Я получаю более интересные рассылки от начальства. Меня отправляют на полевые операции, и мне даже пару раз доводится пострелять. Я возобновляю отношения с человеческой расой и начинаю следить за новостями. Китай побеждает в войне стен. Где-то с 2016 года большинство стран к югу от Сахары совместно выращивали стену из деревьев на южной границе пустыни, и некоторые называли ее Великой стеной. Китай протестовал против этого все то время, пока деревья росли и останавливали продвижение пустыни на юг. Наконец Африканский союз согласился называть ее Зеленой стеной. Никто и не сомневался, что так будет; большая часть стран Черной Африки в долгу у китайцев.

В Мэрилендской общеобразовательной школе, в нескольких милях от моего дома, взрывается робот-учитель; погибают четверо учеников, ранено еще двенадцать. Первые несколько дней полиция считает, что это саботаж или теракт, но оказывается, школьный уборщик занимался неавторизованным ремонтом робота, – то есть в переводе на нормальный язык, заменял заводские детали поддельными и продавал их на черном рынке.

Рождество я провожу в одиночестве. Я на службе, меня могут вызвать в любой момент, поэтому я даже напиться не имею права. Я много думаю об Аминат и в конце концов решаю найти ее контактную информацию в системе О45. Как только я отправляю запрос, Нимбус зависает и звонит телефон.

– Агент, объясните цель вашего запроса, – говорит незнакомый голос.

– Я хотел… мы вместе участвовали в операции. Я хотел уточнить…

– Не делайте этого. Вы можете поставить под угрозу дальнейшие операции. Ваше начальство уведомлено об этом.

Вот и все. Поскольку это мое второе нарушение, меня ссылают в море, на войну опреснителей: это два года перестрелок и бесконечных переговоров между тремя компаниями, поставляющими питьевую воду материковому Лагосу. Я оказываюсь хорошим бойцом и заслуживаю несколько благодарностей, но их недостаточно, чтобы я мог вернуться на сушу.

Я больше не танцую; не исключено, что я уже забыл, как это делается. Я читаю «Подлодку» Буххайма как одержимый и в чрезмерных количествах употребляю огогоро[12] – единственную выпивку, которая у нас есть. Моя печенка это выдерживает, а вот музыка в моей душе – нет.

Глава восьмая

Алисса

В спальню врываются Марк и Пэт.

Сперва Алиссе показалось, что Пэт пошла в нее, но обеспокоенные выражения на их лицах похожи настолько, что теперь она замечает в девочке и Марка.

– Ал? – спрашивает Марк.

– Мама, ты кричала, – говорит Пэт.

– Прости, детка, – отвечает Алисса. – У мамы болит голова.

Это правда, но кричала она не поэтому. А слово «мама» не кажется ей естественным.

Пэт замечает на кровати книгу и поднимает ее.

– Что это?

– Оскар Уайльд. Избранные стихотворения, – небрежно говорит Алисса.

– Ты поэтому кричала? Книжка плохая? – Пэт улыбается, полная надежды. В этой улыбке – требование ответа, детская мольба о том, чтобы все было хорошо. «Вот только все плохо». Девочка подходит к Алиссе и прижимается к ней. Улыбка у нее по-настоящему чудесная, и на мгновение Алиссе становится легче.

– Ужасная, – отвечает она.

– Да ты же ее ни разу не открывала, – говорит Марк.

– Сегодня открыла. «Ты знаешь все. А я всерьез ищу – в какую почву сеять, – но ей милей пырей лелеять, без ливня и без ливня слез»[13]. Видишь?

Марк поднимает бровь, но ничего не говорит. По его шее расползается красное пятно, похожее на солнечный ожог.

– Иди вниз, Пэт. Я попозже к тебе зайду, – говорит Алисса.

Пэт набирает чей-то номер, еще не успев выйти из комнаты, и ее голос теряется в глубинах дома.

Марк садится на кровать рядом с Алиссой. Из-за его тяжести она наклоняется к нему, но тут же отодвигается. От него едва заметно пахнет скипидаром.

– Уайльд не так уж и плох, – говорит Марк.

– Марк, я могу запоминать. Я прочитала это стихотворение впервые и помню его. «Ты знаешь все. Я – слепота, я – немощь, сидя жду, как снова мне за последней мглой покрова впервые отопрут врата». Марк, все с моей ебаной памятью в порядке.

– Вот только ты не помнишь ничего.

– Вот только я не помню ничего до сегодняшнего утра. И даже это не так. Я помню, как все делается. Я умею варить кофе и водить машину. Наверное. Я не пробовала. Но я не помню, как мы сюда переехали, и как мы поженились, и даже как я рожала. Я не чувствую себя матерью. Я не чувствую себя женой. Я не чувствую себя женщиной.

– Погоди-ка, вот это я от тебя уже слышал. Ты говорила, что не чувствуешь себя женщиной, после рождения Пэт.

– Правда?

– Да, когда увидела в зеркале, что у тебя живот весь… в складках и растяжках.

– Я этого не помню, но мне кажется, что это не то же самое.

Марк соскальзывает на ковер и встает перед ней на колени. Берет ее руки в свои и сжимает их, как будто в молитве. Алисса призывает на помощь всю силу воли, чтобы не высвободиться и не выдать панику выражением лица.

– Что бы это ни было, мы справимся, хорошо? Я с тобой. Я никуда не уйду.

За этим должен последовать поцелуй. Алисса чувствует это: его привязанность, его заботу, клишированность ситуации в целом. Она готовится к неизбежному, и когда момент настает, не открывает губ перед настойчивым языком Марка. Она разрывает объятия. С этого ракурса голова Марка выглядит огромной. Почему ей кажется, что это она его успокаивает, а не наоборот?

– Марк, а у меня есть какой-нибудь дневник или что-то вроде?

– Не знаю. У тебя есть страничка на MyFace. Сейчас принесу терминал.

У Алиссы и впрямь есть страничка на MyFace. Имплантат залогинивает ее автоматически, и никаких паролей вспоминать не приходится. Марк хочет быть рядом, но Алисса изгоняет его из спальни. Изображение на мерцающем плазменном дисплее становится резче, и она видит вращающиеся 3D-аватары своих «френдов» в цифровой прихожей.

У Алиссы Сатклифф триста пятнадцать друзей. Она видит собственный аватар – улыбающийся, легкомысленный, не озабоченный ни потерей памяти, ни мужьями, которых не узнает.

По экрану ползет бесконечный поток бессмысленных апдейтов. Что это за общество такое, в котором люди настолько одиноки, что нуждаются в одобрении незнакомцев?

«Мой сын притворяется, что ему выпустили кишки!»

«Мои фотки из отпуска!»

«Насильник встретился лицом к лицу со своей обвинительницей: вы не поверите, что случилось дальше»

«Это странно»

«Кто на самом деле заправляет в Асо-Рок[14]?»

«Роузуотер должен стать независимым городом-государством, как Ватикан, – ставьте лайк, если согласны»

«Самые стильные стриптизерши Нигерии»

Алисса просматривает список друзей. Ничего. Даже дежавю не появляется. Она заглядывает в личку. Первым ее внимание привлекает балансирующий на грани флирта обмен сообщениями с каким-то Эни Афени. Она возвращается к началу переписки. Та продолжалась больше года.

Эни: Важно то, что ты сама об этом думаешь.

Алисса: Я-то знаю, зачем все это, но ведь он мой муж. Почему я трачу столько времени и денег на прически, если он их не замечает?

Эни: Я бы заметил.

Алисса: Я знаю.

И еще:

Алисса: Дело в совместимости. Если ты чувствуешь, как он в тебя входит, а парень знает, что делает, обычно все получается.

Эни: Мальчики так не считают. Дело в размере. Останови меня, если информации будет слишком много.

Алисса: Лол! Не, все нормально. Теперь мне интересно.

Эни: Мне тоже. Мой интерес заметен невооруженным глазом.

Алисса: Э-э…

При виде этого Алисса морщится – как и от большей части переписки. В ней очень много нытья про Марка, хотя разговор никогда на нем не задерживается. Ей неловко читать некоторые из сообщений, потому что они нелепы, но вины перед мужем она не испытывает и не узнает ту Алиссу, которая все это писала.

Алисса: мне плевать на политический феминизм. Я дерусь за свой уголок. Я впахиваю на работе, а потом возвращаюсь домой, к семье. Мне не нужно доказывать, что я Женщина™. С какого еще перепугу?

Обновление статуса: люблю своего мужа!!! (В этой декларации чувствуется визгливое отчаяние. Отпугивала конкуренток? Напоминала Марку на случай, если он читает? Слабачка.)

Обновление статуса: Обновила прошивку на телефоне. Я (сердечко) новый интерфейс!

Обновление статуса: Уж простите, но я не стану голосовать, если в Асо-Рок заботятся только о благополучии чернокожих граждан. Я тоже имею значение! Я налоги плачу.

Обновление статуса…

Алисса потирает висок.

С Марком она в личке не переписывалась. Что он имел в виду, когда сказал «Я никуда не уйду»? У них были какие-то проблемы?

Знакомая тошнота возвращается, и Алисса бросается в ванную, но желудок ничего не исторгает. Тошнит ее душу, а не тело. Она пытается избавиться от чего-то нематериального. Ее захлестывают печаль и скорбь. В зеркале видно лицо Алиссы, и это не ее лицо.

– Иди на хуй, – говорит она.

Отражение издевается над ней, оставаясь Алиссой.

Она смотрит на свои ладони, разглядывает каждую в отдельности: линии, бороздки на кончиках пальцев, морщинки. Сдвигает кольца и видит под ними границы загара и поврежденную кожу. Царапает ее, но кожа слишком прочна.

Тошнота.

«Это не настоящее. Все это. Не настоящее».

Она хватает бутылочку духов и швыряет в зеркало; отражение разлетается осколками. Она подбирает самый большой, вспарывает им предплечье и, ошеломленная болью, ждет, когда покажется кровь.

Не настоящее.

Кровь выглядит вполне себе красной. Алисса раздвигает края разреза, алая жидкость стекает по руке на пол. Рана не очень глубокая, но все равно болезненная. Кровь не бьет пульсирующим фонтаном, а просто течет ручейком. Алисса не слышит, как стучат об пол капли, но знает, что они есть. А вот тошнота прошла.

Она скатывает салфетку в комок и зажимает им рану, а потом обматывает руку тряпкой, чтобы тот не выпал. Покопавшись в шкафчике, находит повязку получше, после чего отмывает кровавые отпечатки пальцев и натекшую на пол кровь. При каждом движении рана протестует, отзываясь болью, но Алисса не обращает на это внимания. Она переодевается в свитер с длинными рукавами.

Хотя бы в одном она уверена: она – не Алисса Сатклифф.

Это позволяет ей отстраниться и читать страничку на MyFace становится легче. Разговоры с Эни – jejune, они ничего ей не дают. Какие-то друзья обсуждают совместные посиделки. Алисса жалуется подруге по имени Эстер на акцент Пэт. Оказывается, девочка говорит, как нигерийка, а сама Алисса родом из Англии, из Дорсета.

Эстер: Ну так она И ЕСТЬ нигерийка, Али. Как еще, по-твоему, она должна разговаривать?

Алисса: Не знаю. Я думала, она унаследует мою манеру.

Эстер: Ты в меньшинстве. Марк ведь тоже так разговаривает. Да и вообще: что плохого в том, чтобы звучать, как нигерийка?

Алисса: Ничего. Не знаю. Просто… просто хочется, чтобы твой ребенок говорил, как ты.

Позже до нее доносится смех с первого этажа; Алисса на цыпочках подкрадывается к лестнице и прислушивается. Марк что-то говорит низким голосом, и ему отвечает звонкое хихиканье Пэт. Алисса спускается на ступеньку ниже и садится на нее, наблюдая за отцом и дочерью. Пэт сидит у Марка на коленях, а он обнимает ее и что-то шепчет ей на ухо. Они выглядят невероятно счастливыми, и на мгновение Алиссе становится тепло.

Она может… остаться здесь. Жить в этой семье, притворяться миссис Алиссой Сатклифф, женой, матерью, администратором. Это хорошая семья и хорошая жизнь. Их добродушный смех тому порукой.

Алисса прогоняет эту мысль. Это была бы ложь, а она – та, кто она на самом деле, – предпочитает правду. Она во всем разберется, чего бы ей это ни стоило.

Кровь начинает просачиваться через импровизированную повязку, и Алисса уходит сменить ее, не привлекая внимания сидящих внизу Сатклиффов.

Глава девятая

Аминат

Воскресным утром Аминат встает рано и пытается вспомнить комплексы упражнений из тех времен, когда занималась спортом. Солнце еще не взошло, но отраженного света купола хватает, чтобы придать всему оранжевый оттенок.

Дорога перед домом пуста. Аминат делает растяжку, прыгает, разминает шею, а потом начинает пробежку трусцой. Через две минуты она ускоряется, пробегает пятьдесят метров, замедляется еще на две минуты и повторяет все снова. Легкая атлетика требовала умения резко увеличивать скорость, и Аминат до сих пор слышит голос своей тренерши, утверждавшей, что для прыгуньи пробежки – дерьмовая тренировка. Аминат – гибридная спортсменка, одинаково успешная в прыжках в длину, тройных прыжках и прыжках в высоту. Но в прыжках с шестом никуда не годится. Ее инструмент – тело. Стоит прибавить к нему какой-нибудь посторонний предмет вроде шеста или эстафетной палочки – и Аминат зависает. А вот в бою это не так. Она на удивление хорошо показывает себя и в команде, и в одиночку – для нее, почти пацифистки, это неожиданно. Работая на О45, Аминат понимает, что способна убить человека, и не слишком-то этому рада, но поскольку теперь она работает в лаборатории, шансы, что такое когда-нибудь случится, невелики.

В лагосском Куинс-колледже Аминат – легенда, ее школьные рекорды в нескольких дисциплинах до сих пор не побиты. Она снискала и некоторую популярность на уровне страны, но жизнь и Лайи – ее брат – помешали ее восхождению к олимпийской славе.

Аминат пробегает мимо нескольких констеблей, которые машут ей. Иногда ей кажется, что роузуотерская полиция – самая вежливая в мире. Но, конечно, она живет в Атево, относительно благополучном, не перенаселенном районе с прямыми и широкими дорогами, чистыми улицами и хорошими домами. Он сильно отличается от трущоб Она-око или Кехинде. Аминат подозревает, что там полицейские совсем не вежливы.

Она останавливается и потягивается. Пробежка длится уже полчаса. Успело взойти солнце, поют петухи и звонят церковные колокола. Самый мощный звон доносится от собора. Это новейший собор в Нигерии, и построен он по образцу лагосского. Очень любопытно видеть здание в стиле нормандской готики в месте, иногда называемом Городом Будущего.

Аминат старается не думать о космосе. Она боится грядущего путешествия, однако это ее не остановит. Она никогда подробно не читала о «Наутилусе», но теперь планирует. Аминат как раз собирается вновь пуститься бегом, но ее отвлекает телефон. Звонят из лаборатории.

– Да? – Она покрывается мурашками от страха, зная, что никто не стал бы тревожить ее в воскресенье, если бы это не было важно.

– Босс, – говорит Олалекан, – вам нужно сюда приехать прямо вот сейчас. Дело не терпит отлагательств.

Аминат сбрасывает звонок и вызывает свою машину. Отправляет Кааро кодовое сообщение, чтобы тот понял, что она в безопасности, но на работе. Бежит на месте, представляя, как машина заводится, дверь гаража открывается, а навигационная система нацеливается на ее чип и отсчитывает метры. Она слышит гудение двигателя.

Машина останавливается перед ней, и Аминат залезает внутрь.

– В лабораторию, – приказывает она, и машина устремляется вперед. Аминат доверяет автопилоту отвезти себя на северо-запад, на окраину Роузуотера, где дома ниже, а купол выглядит, точно гигантский деформированный мыльный пузырь, вздымающийся над построенным из детских кубиков городом. Она коротает время, утирая пот и набирая защищенное сообщение для Феми, чтобы подготовить ее к тому, что случилось что-то важное.

Лаборатория, как и большинство принадлежащих О45 учреждений, скрывается в безликом двухэтажном здании – такие на йоруба называются «петеси». По соседству расположился магазин «Гудхэд». Аминат переходит на ручное управление, паркуется в нескольких домах от лаборатории и бежит к ней. Стучится в дверь, дожидается, пока ей откроет сонный охранник, и спускается на подземный этаж.

Олалекан склонился над рабочей станцией, на голове у него неизменная бейсболка с логотипом «Янкис». Он – добрый великан, человек огромных размеров и большого ума, а предпочтения его лежат где-то в области квир-спектра, хотя ничего конкретного он Аминат об этом никогда не говорил. Глаза у него мягкие, как и все остальное. В его теле полностью отсутствуют углы, и наклонившись вот так, он становится похож на гигантский кусок теста.

– Я вся потная и одета не по форме, Лекан. Скажи мне, что у тебя для этого есть очень хорошее оправдание.

– Есть, – отвечает Олалекан своим бесконечно терпеливым голосом. – Семьдесят девять процентов.

– Что?

– По Роузуотеру расхаживает человек – женщина, – у которой процент ксеноформ в организме достиг семидесяти девяти. Я получил данные за две минуты до того, как позвонил вам.

– Ну-ка пусти. – Аминат занимает место у терминала и всматривается в него.

Уже восемнадцать месяцев ее команда анализирует уровень ксеноформ в образцах крови, взятых во время профилактических приемов. Это позволяет не только наблюдать за эффектами и скоростью постепенного захвата, но и составлять графики его прогресса в каждом отдельно взятом человеке и делать выводы о том, как он зависит от географического положения. До сих пор самый высокий показатель, который видела Аминат, составлял сорок три процента. Людей, в чьем организме ксеноформ больше, чем человеческих клеток, еще не было. Этот уровень – семьдесят девять процентов – уникален.

– Это ошибка, – говорит Аминат. – Артефакт.

– Никаких ошибок. Несколько минут назад я заставил ребят провести повторный анализ.

– А почему ты такой спокойный?

– Я не спокойный. Я взволнован.

– Если бы ты дергался или говорил побыстрее, было бы более очевидно.

Аминат набирает Феми Алаагомеджи.

Прежде чем она успевает хоть что-то сказать, Феми спрашивает:

– Кто, блядь, такая эта Алисса Сатклифф?

Переодеться Аминат не успевает. Автопилот доставляет ее по адресу, который Олалекан выудил из больничной базы данных. Естественно, Феми узнала об объекте раньше Аминат.

– «Кто, блядь, такая эта Алисса Сатклифф?» – Аминат щелкает языком. – Кто. Такая. Алисса. Сатклифф? Мне-то откуда знать, сука? – Она просматривает листы с поспешно собранной Олалеканом информацией.

Алисса Брайони Сатклифф, в девичестве Мэтлок. Родилась в Англии, в Лондоне. Возраст – тридцать семь лет. Супруг: Марк Энтони, тридцать два года, художник, ранее проживал в Претории. Один ребенок: Пейшенс Адеола.

Алисса Сатклифф – натурализованная нигерийка. Переехала в Роузуотер из-за проблем со здоровьем. Рассеянный склероз. Работает в управлении «Честной страховки».

Уровень ксеноформ в организме Марка Сатклиффа – двенадцать. О Пейшенс данных нет, так как кровь на анализ у нее не брали. На первый взгляд кажется, что такой всплеск у Алиссы никак не обусловлен окружающей средой.

Аминат рассматривает ее фотографию. Миленькая белая шатенка. Машина резко поворачивает, и Аминат роняет фото. Она пользуется возможностью выглянуть в окно. Пригороды. Одинаковые улицы, ряды одинаковых домов. Через каждый метр дороги – одинаковые декоративные пальмы. Как хоть эти люди себя друг от друга отличают?

В этом районе в основном живут экспатрианты; в таком мультикультурном месте, как Роузуотер, это кое о чем говорит. Какие-то белые детишки, играющие у себя во дворах, замирают, провожая взглядом проезжающую мимо черную женщину.

– До точки назначения три секунды… две… одна… вы на месте, – сообщает автопилот.

– Ручное управление, – приказывает Аминат, минует дом Сатклиффов, разворачивается и паркуется. В доме никаких признаков жизни. – Просканируй защитные системы в округе.

– Ждите… ждите… исполнено.

– Доложи о результатах.

– Во всех домах стандартные системы.

– Жильцы?

– Жильцы отсутствуют. Сигнатура автомобиля отсутствует.

Значит, ничего необычного. Их просто нет дома. Сегодня воскресенье. Возможно, они просто отправились в церковь, как положено хорошим маленьким англиканцам.

Кто, блядь, такая эта Алисса Сатклифф и какого хуя она мешает моему полету в космос?

Феми не отправит ее на «Наутилус», пока с этой проблемой не разберутся.

Нет смысла лететь неведомо куда, пока у нас по округе шастает таинственная женщина, которая больше инопланетянин, чем человек. Как нам узнать, что она такое? Человек, превращающийся в инопланетянина, или инопланетянин, становящийся человеком?

Не знаю, мэм.

Вот и я тоже, а хотела бы узнать. Я не люблю чего-то не знать и не люблю тайны. Ты любишь тайны, Аминат?

Нет, мэм.

Тогда выясни, кто она такая, и притащи ее в лабораторию на анализы. Не беспокойся, aburo, «Наутилус» никуда не денется, пока мы ловим Алиссу Сатклифф.

То есть пока Аминат ловит Алиссу Сатклифф. В салоне уже попахивает высохшим потом. В этом пригородном аду не водится магазинов шаговой доступности, а в машине нет ни сменной одежды, ни дезодоранта.

Аминат начинает чесаться.

Хуже костюма для слежки и придумать нельзя.

Проходит время.

По радио говорят о следе ботинка, обнаруженном в банковском районе Алабы. Оставившая его нога продавила асфальт. След появился ночью и вызвал панику. Людей пугает его размер. Журналисты опрашивают нескольких человек. Что за великан оставил этот отпечаток? Не новое ли это вторжение инопланетян, о котором говорят предсказатели?

Аминат переключается на другую станцию. Это фальшивка. Такая же, как круги на полях. Поэтому и выбрали банковский район в субботу ночью. Чтобы свидетелей не было.

У Аминат рождается мысль, и она звонит Олалекану.

– Да, босс?

– Лекан, я на улице Нкрума. Найди для меня кое-что. Любые анализы крови, сделанные поблизости. Проверь уровень ксеноформ, посмотри, нет ли высоких показателей.

– Мы бы это заметили, – говорит Лекан. Кажется, он ест.

– Я имею в виду, относительно высоких. Около сорока процентов. Сами по себе они бы тревогу не вызвали. Я хочу знать, нет ли в этом районе скопления людей с высоким уровнем ксеноформ.

Лекан перезванивает через полчаса.

– Результат отрицательный.

– Никаких высоких показателей?

– Никаких высоких показателей. Либо низкие, либо не поддающиеся выявлению.

Странно. Но, по крайней мере, это значит, что Аминат не придется изолировать этот район.

На станции со старой классикой группа Drifters играет «Under the Boardwalk».

Аминат старается не заснуть.

Глава десятая

Бевон

Бевон не верит своим глазам. Он даже на всякий случай протирает их, хоть и знает, насколько это нелепый жест.

Он стоит у входа в кухню после спокойного ночного сна. И смотрит на растение, огромное растение, поднимающееся из его раковины на высоту в шесть или семь футов, с толстым стволом – он слишком велик, чтобы его можно было назвать стеблем, – и шипами, похожими на арбалетные стрелы. На нем даже цветок есть, бледно-розовый, на уходящем влево отростке.

– Господи Иису…

Как оно сумело так быстро вырасти? Где у него корни? Бевон – не ученый, но какая-то часть его мозга знает, что растениям нужен солнечный свет. Почему оно так развилось в темноте?

Он делает шаг в кухню и слышит плеск. Пол залит водой. Из-под раковины доносится негромкое шипение и Бевон понимает, что прорвало трубу.

– Olodumare, ki ni mo se? – «Господи, в чем я согрешил»?

Бевон выходит из квартиры босиком и идет в конец коридора. Смотрит в окно, на мусорные баки, почти ожидая увидеть, что выдернутые прошлой ночью побеги тоже разрослись, но ничего подобного на улице нет.

Он возвращается в квартиру и достает из кладовки дедушкин мачете. Решительно бросается в кухню и с размаху обрушивает его на ствол. Реакция следует немедленно, как у мимозы, но куда более бурная. Как только из разреза в стволе начинает струиться сок, листья содрогаются и воздух наполняется пыльцой. Бевон чихает, вдыхает, снова чихает и роняет мачете.

У него кружится голова. Все предметы в поле зрения окутывает мерцающий свет, окрашивая их в основные цвета, как в мультфильме. Бевон упирается рукой в стену, чтобы не упасть, а потом соскальзывает в воду, не обращая внимания на сырость. Его руки источают небесное сияние.

– А-а-а.

Он ложится на пол, лицом кверху. На потолке видно пятно, похожее на карту страны. Оно зачаровывает Бевона, хотя он и знает, что причина появления пятна – протекшие у соседей трубы. Оно светится так же, как и все вокруг.

Кажется, Бевона сейчас стошнит. Горькая желчь поднимается из пустого желудка.

Какое-то время он проводит в прострации, а потом вдруг вскрикивает от острой боли. Тени теперь лежат под другим углом, и Бевон понимает, что прошло несколько часов. Что-то воткнулось ему в ногу.

Он садится – и кричит. Листва заполонила всю кухню. Поранил его придаточный корень, впившийся в мизинец на левой ноге. Из раны течет кровь, но как-то лениво, точно нехотя. Корень отдергивается и скрывается из вида. Что до правой ноги… Бевон не может понять, что он видит. Его правая ступня исчезла, сменившись запутанной корневой системой. Боли нет, но Бевон ощущает, как по его телу струится что-то жидкое и холодное. Он не чувствует правую ногу, и онемение поднимается все выше.

Он пытается отползти, отталкиваясь руками и уцелевшей ногой. Бедренный сустав отвечает на это мучительной болью, растение – активной реакцией. Воздух снова заполняется этой… пыльцой, и, вдохнув ее, Бевон вновь познает покой. Сияние возвращается.

Бевон понимает, что умирает. Лежа на полу, он ощущает несправедливость происходящего, но даже ее пыльца лишает остроты. Она не дарует ему знания. Бевон чувствует, как ускользает память. Он не помнит голоса своей матери.

Бевон не может поверить, что это конец. Не может поверить в то, как спокойно это принимает. Никакой больше суеты, никаких бед, никаких поисков работы. Лишь покой на лоне Авраамовом. Возможно, ему стоит помолиться. В последний раз Бевон молился… он даже не может вспомнить когда.

Он забывает собственное имя, а следом забывает, как дышать, – и перестает.

Он захлебывается жидкостью, затекающей ему в горло, бьется в конвульсиях, пока его мозг жаждет кислорода, – а потом освобождается от оков своего тела, покончив с жизнью и Вселенной.

Но Вселенная с ним еще не покончила.

Глава одиннадцатая

Жак

Звонит второй будильник, а Джек Жак, хоть его жена и весьма искусна в фелляции, до сих пор не достиг оргазма.

Этот ритуал повторяется ежедневно. Каждое утро после первого будильника Ханна Жак уходит в ванную. Вернувшись, она ложится и свешивает с кровати разведенные ноги. Джек встает между ними на колени и ласкает ее языком, пока она не кончает. Потом они меняются местами, и Ханна делает мужу минет, пока он не извергается ей в рот. Иногда ему нравится целовать ее, ощущая собственный вкус; порой он даже проглатывает сперму. На любой другой секс Джек не способен, по крайней мере, с Ханной, – а он верный супруг. Обычно все это заканчивается до того, как в шесть часов подает голос второй будильник.

Этим утром Джек напряжен до предела, однако разрядка остается недостижимой. Щекочущее ощущение, означающее, что финал близок, так и не приходит. В шесть ноль пять напряжение только усиливается, потому что секс нарушает его сегодняшнее расписание.

– Моя благородная супруга, давайте остановимся, – говорит Джек.

– Что случилось? – спрашивает Ханна. Ее рука все еще не отпускает его, рассеянно скользя вверх-вниз.

– Не знаю, но у меня сегодня хлопотный день. – Джек встает и целует жену в щеку. – Ханна не любит целоваться с ним после куннилингуса.

Он заходит в душ и, вяло попытавшись мастурбировать, включает холодную воду. К тому моменту, когда он выходит из душа, его член опадает. Одевается Джек очень тщательно. Он наносит на волосы особое средство, которое смягчает их, не лишая при этом естественного вида. Он увлажняет кожу. Он использует бесспиртовой лосьон для бритья. Он позволяет воде, оставшейся на теле после душа, высохнуть, вместо того чтобы вытереться полотенцем. Он подстригает ногти и волосы в носу. Он проверяет, насколько ровная у него стрижка. Он изучает свое тело в ростовом зеркале. Он решает, что на следующей тренировке сделает десять дополнительных упражнений для пресса. Он надевает темно-синие носки, голубую рубашку, голубые трусы, темно-синий костюм, синий галстук, завязанный полувиндзором, и серебряные запонки. Он осматривает свои зубы. Он закапывает глаза «визином», потому что ему не нравится цвет их белков. Он сбрызгивает одеколоном свою одежду – но не кожу. Косметика, которой пользуется Жак, привезена из-за границы, потому что все средства, производящиеся в Роузуотере, похваляются тем, что в их состав входят клетки инопланетян, или плацента пузырников, или еще какие-то невозможные ингредиенты. Если производители лгут об этом – о чем еще они могут лгать? Жак кивает своему отражению, надевает рабочий браслет и дожидается, пока тот синхронизируется с его ИД-чипом.

– Доброе утро, мэр Жак, – говорит Лора, его секретарь.

– Что у меня сегодня?

– Разговор с президентом в девять ноль пять. Результаты изысканий ждут на вашем браслете. В полдень – открытие новой центральной библиотеки в Атево. В пятнадцать ноль-ноль встреча с миссис Жак.

– Это еще зачем? Я вижусь с ней дома. Я только что с ней виделся.

– Она хочет встретиться с вами как адвокат благотворительного фонда «Неушедшие». Она хочет обсудить Ликвидацию.

– Опять?

– Да. Хотите, чтобы я перенесла или отменила встречу?

– Не надо. Нет, нет, все нормально. Что еще?

– На семнадцать ноль-ноль назначена встреча, к которой не прилагается ни файла, ни подробностей. Есть только имя: Дахун.

Дахун – это Фадахунси, наемник. После утренней беседы с президентом станет ясно, насколько Дахун ему вообще нужен. Партнеры.

– Ясно. Спасибо. Будь наготове, Лора. Я скоро с тобой свяжусь.

Джек Жак покидает свои апартаменты в особняке мэра и в сопровождении двоих телохранителей начинает рабочий день.

Доступные взглядам публики части особняка построены в стиле псевдобарокко. Два его крыла – северное и южное – увенчаны искусственно состаренными башенками, до отказа набитыми оружием и сенсорами. Стены покрыты асимметричными украшениями в виде кораллов, цветов и раковин каури. Внутри же особняк максимально современный и деловой: стерильные коридоры, бесшумные кондиционеры. Однако путь в кабинет мэра, несообразно со всем прочим, уставлен шестифутовыми статуями йорубских ориша: с одной стороны мужские божества, с другой – женские. Лучшая статуя посвящена Йеманжи, поскольку ее река питает Роузуотер, и стоит она последней. Джеку нравится неспешно прогуливаться от апартаментов до кабинета, приветствовать встречных и разглядывать дворик, высматривая виноватые лица курильщиков.

Когда он достигает кабинета, там его уже ждут двое секретных агентов. Ждут стоя, хотя рядом с дверью есть восемь свободных стульев. Сегодня пасмурно, но агенты в темных очках. А еще они вооружены.

– Господа?

– Мы здесь для обеспечения безопасности, сэр. – Когда агенты говорят, их губы почти не двигаются, поэтому Джек не понимает, кто из них это сказал.

– Я и не знал, что встречаюсь с президентом лично.

– Вы не встречаетесь с ним лично. Но мы все равно должны обеспечить безопасность.

– Mi casa, su casa. – Джек указывает на дверь и жестом велит своим телохранителям отойти.

Правительственные агенты измеряют кабинет с помощью лазеров, высчитывают точный центр помещения и устанавливают в этом месте некий прибор. Он цилиндрической формы, примерно метр в высоту. Джек такой уже видел: он сканирует кабинет в поисках следящих устройств и сигналов. На выполнение этой задачи прибору требуется ровно шестьдесят секунд. Потом агенты убирают его и выключают кондиционер. На этот раз один из них выдергивает чеку из чего-то, что кажется Джеку гранатой. Агент забрасывает ее в кабинет Жака и закрывает дверь. Они ждут в молчании, и Джеку кажется, что его кабинет вот-вот взорвется.

– Фунгицид, – объясняет один из агентов две минуты спустя.

Джек кивает, как будто понимает, зачем это нужно. Когда тишина становится неловкой, он погружается в чтение документов на телефоне-имплантате.

Телохранители не сводят с него глаз.

По прошествии пятнадцати минут они обмениваются кивками и входят в кабинет. Там они устанавливают на расстоянии в три фута друг от друга два флага: на каждом три вертикальные полосы – зеленая, белая, зеленая – и герб Нигерии по центру: поддерживаемый лошадями щит с символическим, похожим на букву Y слиянием рек Нигер и Бенуэ и орлом наверху. Джек не понимает, зачем это нужно. За его столом и так стоит флаг, а на стене над ним висит герб. Между флагами агенты ставят голопроектор. Один из них указывает на конкретную точку на полу.

– Встаньте сюда, сэр.

Когда он подчиняется, оба агента достают пистолеты, и Джек невольно представляет себе расстрел на месте.

– Ребята, вы ведь знаете, как работают голограммы, верно? Его не будет в комнате вместе с нами. Его невозможно убить. По крайней мере, в ходе этого разговора, – «разве что я выдам ему информацию, от которой с ним случится инфаркт или инсульт».

– С юридической точки зрения, господин мэр, он находится в этой комнате. Мы обязаны следовать протоколу.

Динамики выплевывают государственный гимн. Джек встает по стойке смирно, а в воздухе над проектором, подобно туману, сгущается плазма. Появляется президент. Он набрал вес, подмечает Джек.

Действующий президент никогда ему не нравился, но Джек принуждает мышцы лица сформировать улыбку. Искренне улыбаться – базовый навык для политика.

– Ваше превосходительство…

– Утихни, пожалуйста.

– Сэр?

– Я велел тебе заткнуться, и я имею в виду не только этот разговор. Передо мной сейчас все сто шестьдесят два служебных письма на тему независимости Роузуотера, которые ты прислал мне за последние шесть месяцев.

– Сэр, если вы только позволите мне…

– Или ты утихнешь, друг мой, или агент Гбадамоси тебя арестует. Уверен, если мы напряжем наше коллективное воображение, мы придумаем, в каком федеральном правонарушении тебя обвинить.

Джек прикусывает язык.

– Слушай внимательно. Я могу созвать Законодательное собрание и лишить Роузуотер юридического статуса. Мы можем сравнять его с землей, как Мароко в Лагосе. Ты помнишь Мароко? Нет, ты ее не помнишь, потому что ее отменили. А не будет Роузуотера – не будет и тебя. Нельзя же быть мэром пустого места, верно?

Джек не отвечает.

– Ты оглох?

– Вы велели мне утихнуть.

На протяжении следующих двадцати секунд президент извергает проклятия.

– Жак, твоя просьба обсудить независимость Роузуотера в Законодательном собрании отклонена. Ты не будешь больше присылать мне подобных запросов. В течение шести месяцев после этого разговора ты проведешь выборы на пост мэра. Вы поняли меня, господин мэр?

– Да, ваше превосходительство.

– Хорошо. Ты хотел привлечь мое внимание. Ты его привлек. Поразмысли о том, что случилось с последней фракцией, желавшей добиться независимости от Нигерии. – Президент с чем-то возится. – Как мне отключить эту хуевину? Только время зря трачу. Что? Я все еще на связи? Как мне…

Изображение зависает, а потом исчезает.

Час спустя Джек все еще стоит на том же самом месте, вдыхая вонь фунгицида. Он ожидал, что президент ему откажет, но думал, что этот отказ примет форму вето на результат голосования, а не этого… расстрела на месте. Джеку нужно – необходимо – дополнительное время. Эта спешка ему ни к чему, однако он уже бывал в подобных ситуациях.

В Роузуотере всего одна тюрьма. Располагается она в районе Тайво, и знающие люди способны оценить иронию этого, поскольку первым заключенным тюрьмы Тайво стал тот самый Тайво, чье имя носят и тюрьма, и район.

Джек нервничает тем больше, чем сильнее отклоняется от своих планов на день. Он любит предсказуемость, и расписания, и методики управления временем, однако ему нужно повидаться с Тайво. Начальница тюрьмы спрашивает, нужна ли ему «белая комната», но Джек отказывается. Он сидит в самой обычной комнате для посетителей, в которой никого нет. Часы посещения еще не начались. Начальница спрашивает, скольких охранников с ним оставить.

– Спасибо за беспокойство, но Тайво мне вреда не причинит, – говорит Джек.

Проходит двенадцать минут – Джек их считает. И все же он удивляется, когда входит Тайво.

– Так-так-так. Кого я вижу? Да это же наш шеф, почтенный мэр Джек Жак собственной персоной. Ты ведь до сих пор так себя называешь?

– Да, Тайво, меня зовут именно так. С тобой хорошо обращаются?

– Это тюрьма, Джек. Ты позволил им посадить меня за решетку. Мы так не договаривались.

Джек ослабляет узел галстука.

– Ты неправ. Я не нарушал нашей сделки. Это ты попытался убить правительственного агента. Я не властен над правительством, Тайво. Я тебе об этом говорил, и тогда, в пятьдесят седьмом, ты это знал и все равно так поступил. Да еще и сраного робота использовал. Улики.

Тайво фыркает, цыкает и отмахивается:

– Вы, богатеи, вечно поедаете свою жратву мелкими кусочками.

– Я не всегда был богатым, Тайво.

Тайво изменился несильно. Так и остался тем парнем из первых дней Роузуотера, когда город был построенной на скорую руку кучей времянок в окружающих купол грязи и говне. Джек до сих пор видит полупьяных от огогоро Тайво и его брата-близнеца Кехинде, неотрывно глядящих на него одинаковыми глазами.

Как ты себя назовешь?

Джек Жак.

Дурацкое имя. Alaridin. – Оскорбление без следа враждебности.

Оно звучит по-французски. Сработает.

– Я слыхал, ты женился, – говорит Тайво. – На королеве красоты?

– Ханна – адвокат, но да, она заняла второе место на конкурсе «Мисс Калабар».

– Ух ты. А вот моя адвокатша была совсем не похожа…

– Прекрати.

– Это ты ко мне пришел, Джек. Ты пришел ко мне домой. Чего тебе нужно?

Джек и сам до конца этого не знает, поэтому отвечает не сразу.

– Мне нужно было увидеть знакомое лицо, – говорит он. – Лицо, которое не лжет о своем хозяине.

– И как тебе мое? Оно говорит, что я преступник?

Лицо у Тайво бугристое, со шрамами от ножевых ран и сломанными ушами. Оно и впрямь говорит, что его хозяин – преступник. Прямо-таки кричит. Однако Тайво умен. В свое время они с Кехинде придумали, как обвести систему вокруг пальца, имплантировав себе второй ИД-чип, на который можно было легко переключиться, используя дистанционный пульт. А еще с его помощью можно было, совершая преступление, заглушить свой настоящий чип, превратившись в человека-невидимку. Возможно, благодаря этому о брате Тайво никто ничего не слышал уже много лет.

– Когда я приехал в Роузуотер, у меня была конкретная мечта. Город, в котором мы сейчас живем, – ступень на пути к тому, ради чего я планировал и готов был трудиться. Сегодня я узнал, что мне придется ускориться. Они пытаются сместить меня с должности, Тайво.

– «Они»?

– Правительство. Президент.

– Я за него не голосовал.

– Ты ни за кого не голосовал. У заключенных нет права голоса.

– Вопиющая несправедливость. – Тайво обегает комнату глазами. – Что ты будешь делать, если тебя спихнут с поста мэра?

– За пределами Роузуотера для меня жизни нет. Джек Жак и этот город сшиты воедино. Если я не могу быть мэром, значит, меня не может быть вообще.

– Самоубийство? Ты покончишь с собой?

– Нет, не пори чепухи. Я говорю о том, что без меня у города нет будущего. Мы с ним – одно целое, наши судьбы неразделимы.

– Ох, какой же ты гордец.

– Это не имеет никакого отношения к гордыне. Я вложил в этот город все что имел – физически, психологически, экономически, философски. У меня больше ничего нет.

– Полное помилование и возвращение всего моего имущества. – Тайво с довольным видом откидывается на спинку стула.

– Что?

– Тебе нужна моя помощь. Ты не хочешь просить о ней открыто, но знаешь, что будет непросто. Ты знаешь, что тебе, возможно, придется драться грязно, но за прошедшие годы ты смыл с себя всю грязь и сделался чистеньким. Тебе нужен союзник в дерьме. Моя цена – полное помилование плюс все мое конфискованное имущество. Торговаться я не буду.

Джек понимает, что именно это ему и нужно, хотя над деталями еще придется подумать. Он пока даже не знает, чего именно хочет от Тайво и может ли Тайво вообще хоть чем-нибудь помочь.

– Хорошо. Договорились. – Он протягивает Тайво ладонь, и тот сокрушает ее в рукопожатии.

– Хм. У тебя такие мягкие руки.

Лосьон с ланолином, молочной кислотой и мочевиной плюс второй активизирующий крем с глицерином и диметиконом. И средство с гиалуроновой кислотой. Естественно, они мягкие.

– Итак, что дальше?

Тайво называет ему имя и номер телефона.

– Мой адвокат подготовит все, включая контракт.

– Контракт?

– Да, я хочу, чтобы все это было на бумаге. Вы, шишки, любите обманывать представителей преступного класса. Ano ko ni won bi mi. – «Я не вчера родился».

Начальница тюрьмы ждет Джека у дверей комнаты для посещений вместе с его телохранителями. Она считает, что Джек пришел еще и для того, чтобы проинспектировать крыло J, и подготовила краткий тур. Джек делает вид, что все именно так, и использует это время, чтобы обдумать свои планы, притворяясь, что слушает нудное перечисление архитектурных подробностей. Он не знает, что это за «крыло J» такое, но, судя по всему, это какая-то новая инициатива, которую он одобрил, и работа над ней «продвигается хорошо».

Они поднимаются на переходной мост над открытой площадкой. Ее размер примерно сто пятьдесят на сто ярдов. И она битком набита реаниматами. Они стоят, бездумно глядя в пространство, однако все смотрят в одну сторону. Их молчание пугает Джека.

– Пришлите мне всю документацию по крылу J, – говорит он в браслет.

От площадки поднимается вонь пота и мочи, хотя к ней примешивается и запах дезинфицирующего средства – дешевого, каким пользуются в государственных больницах. В отличие от тех реаниматов, которые порой встречаются на улицах, эти чисты. Мостик находится всего в пяти футах над их головами, и Джек видит в глазах ближайших к нему реаниматов пустоту. Он вспоминает, что это была одна из тех инициатив, одобрить которые его заставил благотворительный фонд «Неушедшие», – точнее, заставила Ханна.

Он кивает начальнице тюрьмы и покидает это пропахшее аммиаком место, пряча за улыбкой душевный раздрай.

Глава двенадцатая

Алисса

Когда девочка засыпает, Алисса заставляет мужа сесть и начинает разговор.

Они в его мастерской. На другом конце города у Марка есть и студия побольше, которую он делит с несколькими местными художниками. Они оба сидят на стульях – Марк перед своим мольбертом; из-за его левого плеча падает естественный свет. Пол усыпан набросками, пробными эскизами частей тела, геометрических фигур, кубов и сфер, простыми рисунками. Марк рисует их каждый день, перед тем как поехать в студию. Судя по всему, сейчас он обдумывает картину с изображением какого-то растения. Кажется, Алисса такого раньше не видела, – значит, он нашел его где-то еще.

Марк выжидающе смотрит на нее. Все-таки оно довольно привлекательно, это существо, считающее себя ее мужем.

– Марк, – начинает Алисса, – тебе будет трудно это принять.

– Что? – спрашивает он. Дрожь, с которой он выговаривает этот единственный слог, выдает тревогу. Марк уже понял, что прикасаться к ней не стоит, но до того, как это началось, он, видимо, был очень нежен. Какая жалость. Хороший партнер.

– Я не Алисса, Марк. Нет, подожди. Я знаю, что это звучит безумно, но я в этом уверена. Что-то случилось – я не знаю что, но Алисса ушла и ее заменила я.

Марк встает со стула и направляется к ней, но потом берет себя в руки. Он указывает на портрет:

– Алисса, это ты.

– Нет. Я знаю, что выгляжу как Алисса, и ее лицо смотрит на меня из зеркала, но на этом сходство заканчивается. Я совершенно точно не люблю детей, и мне не кажется, что я замужняя женщина.

– Ты… это что, такой способ сказать, что ты хочешь развода? Если так, ты излишне драматизируешь. И делаешь мне очень больно.

– Прости. Я не пытаюсь навредить тебе или твоей дочери…

– Да ты послушай себя…

– Нет, это ты меня послушай. Я говорю, что я не та женщина, на которой ты женился, и это не метафора. Я не имею в виду, что Алисса изменилась или хочет чего-то нового. Я имею в виду, что Алиссы здесь нет. Я не знаю, что с ней случилось.

– И кто тогда ты такая?

– Этого я тоже не знаю. Я знаю только, кем точно не являюсь.

Марк мотает головой, как будто пытается что-то из нее вытряхнуть.

– Доктор был прав. Это функциональное расстройство. Я запишу тебя на прием.

– Не трать время, – говорит Алисса. – Я туда не пойду. Там ответа не найти. – Она встает. – Я просто хотела быть с тобой честной.

– Что это?

На пол капает кровь – видимо, у нее открылась рана.

– Ничего. Я сама с этим разберусь.

Она уходит, тихо прикрыв за собой дверь. Марк ей не поверил, но она была честна. Ему решать, что делать с этой информацией и рассказывать ли обо всем Пэт; это не обязанность Алиссы.

Она открывает аптечку.

Алисса видит сон, а может, фантазирует – она не уверена. Или вспоминает? Она идет по коридору, в котором лишь изредка попадаются окна, прямоугольные, но со скругленными углами. Все окна черны. Они не закрашены, просто снаружи царит абсолютная тьма. На стене нарисованы стрелки, направленные в ту же сторону, куда идет Алисса. Ее цель обозначается числом 235. Это не знакомые ей арабские цифры – это перевод. В словарном запасе Алиссы нет слов, способных описать то, что она видит. Когда-то были, но теперь нет. В этой условной интерпретации она подходит к комнате номер 235 и садится. Вместе с ней своей очереди ждет еще кто-то. Небольшое устройство просит Алиссу подтвердить данные. Она подчиняется, замешкавшись, когда ей предлагается выбор из пяти гендеров. Ее сосед заходит в комнату. Алисса ощущает через привинченную к полу мебель какую-то вибрацию, после чего другое устройство приглашает ее войти. Комната погружена в почти полную темноту, но процедура автоматизирована, машинам свет не нужен, а они экономят энергию – ха-ха, как смешно. Экономить энергию нужно было до того, как они загадили Дом. Что случилось с ее предшественником? Алисса не видела, как он ушел.

«Больно не будет, – сказали ей. – Постарайтесь ни о чем не думать. Чем больше вы думаете, тем больше времени займет процесс. Создание призрака. Это дупликация. Больно не будет, и вы будете жить вечно, как богиня, потому что информация не может умереть».

Ложь.

Информация может деградировать, может быть повреждена, может промахнуться мимо цели, а больно ей все-таки было.

Я умерла.

Стоп, что?

Боты-прислужники приходят на зов занимающегося мной ур-бота. Вокруг ни одного домянина.

Так я мертва или нет?

Боль возникает, когда устройство прорастает в мои нервные окончания и извлекает меня из меня. Я ощущаю, как оно лишает меня чувств, убивает меня, начиная с кожи и углубляясь внутрь. Я/Алисса. Меня куда-то засасывает – я здесь не одна, но я не вижу тех, кто меня окружает. Нас разделяет преграда, но биологическая она или электронная – мне неизвестно. У меня – у Алиссы – нет ощущения места. Зато есть ощущение, что мы, домяне, берем судьбу в свои руки, после того как облажались.

Я больше не чувствую собственного тела. Это не невесомость, это ничто. Я должна была этого ожидать. Меня готовили к этому образование, и все до единого новостные выпуски с самого моего рождения, и…

Алисса приходит в себя; она не одна. Люди, которые ее окружают, ей незнакомы.

– Какого хрена…

– Пожалуйста, миссис Сатклифф, сохраняйте спокойствие.

Их трое. Они одеты в униформу, униформу медбратьев. Нежно-голубую, с нашитыми именами.

– Кто вы? – спрашивает Алисса.

– Мы приехали, чтобы отвезти вас туда, где вам будет удобнее, – отвечает тот, что стоит впереди. Низкий, мягкий голос и напряженное, готовое применить силу тело.

– Мне удобно и там, где я есть, – говорит Алисса. – Где мой муж? Как вы сюда попали? Марк вас…

– Нас вызвал мистер Сатклифф. Он очень за вас беспокоится.

– Мы все за вас беспокоимся, – добавляет другой медбрат.

– Спасибо за беспокойство. А теперь валите нахуй.

Алисса до сих пор в мастерской. Она лежит на полу и, судя по тому, как затекло тело, лежит уже довольно давно.

– Где Марк?

– Он в доме, с вашей дочерью. Он не хочет, чтобы она это видела.

– И что это за «это»?

– Миссис Сатклифф, расслабьтесь.

– Я-то расслаблена. А вы?

– Если вы пройдете с нами в машину скорой помощи…

– Мне не нужна скорая помощь. Убирайтесь из моего дома. Я не больна.

Первый медбрат кивает, и они набрасываются на Алиссу; все трое начинают движение одновременно, скоординированно. Они заранее определили, кто будет держать какую часть ее тела. Через несколько минут они затаскивают Алиссу в «скорую», которая оказывается переделанным микроавтобусом с дешевым автопилотом; внутри стоит какая-то затхлая вонь. Бросив последний взгляд на свой дом, она видит лицо Марка в окне.

И незнакомое растение под окном.

Отрывок из романа

Уолтера Танмолы «Куди»

Первыми из транснациональных корпораций в лагерь Роузуотер прибыли китайские. Горстка протестующих – среди них были Эмека и Куди – забрасывала колонны грузовиков бутылками с краской и затасканными бунтарскими слоганами. Корпорациям не было до этого никакого дела. Они не страшились за безопасность своих сотрудников, потому что к этому времени всю работу выполняли исключительно роботы. Неутомимые автоматы могли трудиться круглосуточно, однако на закате кое-кто из протестующих начал стрелять по дронам, с помощью которых корпорации следили за ходом работ. Полиции в Роузуотере не было, так что не было и последствий. Юридических, по крайней мере. Вокруг строек бродили сотрудники частных охранных компаний и вооруженные четвероногие боты, убивавшие всех, кто подходил слишком близко.

Эмека поджег автоматическую бетономешалку, и когда пламя согрело его кожу, поцеловал Куди. Разжав объятия, он увидел, что в ярде от них, злобно глазея, но ни слова не говоря, стоит Кристофер.

– У нас ничего не получится, – сказала Куди.

– Почему?

– Оглядись. Люди не хотят, чтобы стройки останавливались. Им нужны канализация, рабочий водопровод, ровные дороги, поглотители углеродов и прочее дерьмо. Это самая жалкая демонстрация в истории гражданского неповиновения.

Той ночью их любовь имела привкус обреченности, а у Эмеки из головы не шел Кристофер.

Глава тринадцатая

Энтони

Настала эпоха коротких шортиков. Куда бы ни взглянул Энтони, он видит женщин и девушек в одинаковых полосках ткани, лишь слегка отличающихся размером и цветом. Но гораздо важнее то, как эти женщины и девушки на него реагируют. Судя по всему, он вызывает у них отвращение. Это значит, что Энтони либо неправильно выбрал одежду, либо доставляет им обонятельное неудобство. Он регулирует работу своих потовых желез, но потом понимает, что воняет одежда. Энтони думает, не раздеться ли ему, но решает этого не делать. Люди предпочитают не демонстрировать некоторые части своего тела на публике. Энтони не может понять почему. По пути в гостиницу он корректирует цвет своей кожи шесть сотен раз. В прошлом его критиковали за то, что он недостаточно похож на человека, и ему хочется все сделать правильно. Люди, спешащие по своим делам, игнорируют его, но Энтони замечает их косые взгляды. Они считают его бездомным, и они правы.

На тесных, маленьких улочках Она-око большинство заведений, называющихся гостиницами, на самом деле – бордели. Настоящие гостиницы – это бетонные коробки, в которых гарантировано хотя бы наличие водопровода. Она-око расположен ровно посередине между северным и южным ганглиями, поэтому электричество здесь бывает не всегда. Энтони чувствует электрических элементалей в проводах над головой. Он их любит. Гостиница «Мыс Доброй Надежды» оказывается двухэтажным зданием с плоской крышей, у которого покрашен только фасад. Толстые, как стволы деревьев, столбы крыльца держат на себе всю постройку. В кресле на крыльце сидит женщина и курит длинную трубку. Она худощава, а глаза у нее узкие, как будто она щурится от дыма. Перемена в гормональном балансе подсказывает Энтони, что хозяйка его заметила. Внутренняя поверхность ее легких покрыта смолой и шрамами. Энтони убирает всю эту дрянь и заменяет ее молодыми пневмоцитами. А потом обращает вспять дегенеративные изменения позвоночника.

– Ближе не подходи, – говорит хозяйка. – Нищим я сегодня уже подавала. Ты мне клиентов распугаешь.

– Почтенная матушка, я и есть клиент, – отвечает Энтони на, как он надеется, приличном йоруба. Он демонстрирует ей деньги, добытые у реанимата.

– Постой-ка минутку, – велит она.

Энтони подчиняется.

Хозяйка встает, откладывает трубку и проверяет его древним сканером.

– У тебя чипа нет. За это придется доплатить.

– Никаких проблем.

На каждом этаже есть общие туалет и ванная. Женщин приводить запрещено, что означает «проституток приводить запрещено», что означает «проституток-женщин приводить запрещено». Такие пансионы зачастую становятся очагами гомосексуальных связей, но до тех пор, пока там не начинаются гетеросексуальные совокупления, рейды им не грозят. «Не спрашивай, не говори». Хозяйка игнорирует доносящиеся из комнат звуки, а потом избавляется от жидкостей и латекса. Заглянув в нее, Энтони видит абсолютную умиротворенность – редкость для человека. Комната чистая, хоть и бедно обставленная, но Энтони не возражает. Ему было бы комфортно где угодно.

Как только хозяйка уходит, Энтони садится на пол и погружается в ксеносферу. Его захлестывает бесконечный поток собранных ксеноформами данных. Для него это знакомое и успокаивающее ощущение. Энтони расслабляется, его тело расслабляется.

В окружающей купол ксеносфере заметны прорехи. В общем-то, в этом нет ничего нового или необычного. Они часто возникают из-за погодных условий. Гроз, наводнений, града, сильных пожаров. Отличие в том, что эти прорехи постоянны, в то время как естественные блуждающи и эфемерны. Энтони не знает, в чем причина, но он это выяснит. Он не забывает о своей первоочередной задаче, но не понимает, как найти то, что Дом приказал ему найти. Он оставляет «Мыс Доброй Надежды» и отправляется к ближайшей прорехе.

Энтони стоит рядом с куполом. Он как будто смотрит на свое отражение, которое не отвечает ему тем же. Он все еще чувствует всех находящихся под куполом людей и животных. Здесь, снаружи, жизнь не кажется такой приветливой. Шипы делают купол похожим на военную крепость, и это печалит Энтони, потому что наросты начали появляться несколько месяцев назад без каких-либо объяснений со стороны Полыни. Все, что Энтони смог понять, – опора предчувствует угрозу. Их объединяет странное ощущение единства, но остатки католического воспитания в мозгу Энтони напоминают ему о том, что Святая Троица состоит из Отца, Сына и Святого Духа, которые суть одно. Они с Полынью едины, но они – не одно, хоть и общаются друг с другом.

Мимо проходит женщина, на груди у нее надпись «Бесплатный образец». У кафешек собираются старики, разглагольствующие о войнах, в которых они не сражались, и о детях, которых они плохо воспитали. Множество людей окружает что-то на асфальте. Энтони направляется к толпе и в тот же момент понимает, что это и есть эпицентр ближайшей неподвижной прорехи в ксеносфере. Толпа постоянно меняется: люди подходят, задерживаются, чтобы сделать фотографии, и уходят. Энтони встает с краю и терпеливо ждет своей очереди. Между ним и эпицентром пять человек, и он отдается на волю движения толпы. В центре он наконец-то видит причину ажиотажа. Кто-то поработал над асфальтом, выдолбил в нем имитацию следа громадного ботинка десяти футов в длину и пяти в ширину – такой мог бы оставить великан. Глубина следа – примерно фут. Разумеется, это розыгрыш. Человеческие художники порой такие устраивают. Но почему он повлиял на ксеносферу? Из углубления устремляется к небу росток. Под выдолбленным асфальтом обнажилась почва, и из нее проклюнулся сорняк. Негласное понимание не дает людям наступать на произведение искусства, однако никаких знаков, запрещающих разглядывать его вблизи, вокруг нет.

Энтони отправляет ксеноформы к следу и растению. Они не возвращаются. Он вырывается из толпы и касается растения. У него начинает кружиться голова, мир лишается красок. Энтони поднимает уровень кортизола в крови, чтобы увеличить давление, и ему становится лучше. Он отступает, и толпа быстро выталкивает его наружу. Он задумывается. Причина прорех – растение. Возможно. Энтони не вполне уверен, что это из-за растения у него закружилась голова. По пути к ближайшему кафе он дряхлеет и подсаживается к старикам. Денег у него с собой нет, но он ничего не говорит, когда бариста приносит ему чашку. Энтони прогоняет свое тело через диагностику. Обнаруживает на коже и в ресничках легочного эпителия привычные земные микроорганизмы – но кроме них там есть что-то еще. Что-то, напоминающее пыльцу. Пыльцу неопознанного вида. Это она вызвала головокружение. Более того, она до сих пор служит причиной иммунной реакции. Энтони увеличивал свое кровяное давление, чтобы справиться с ней. Будь он человеком – он бы уже умер, но похоже, что население Роузуотера, как ни странно, этому воздействию не подвергается. Один из стариков заговаривает с ним. Энтони решает отыскать остальные прорехи, но для начала связывается с Полынью.

На ганглиях перепады мощности. Причина неясна. Рядом со следом барьер истончился. Энтони обеспокоен, но это его не замедляет. Он модифицирует свои потовые железы, чтобы те выделяли эндорфины, и старики платят за его кофе. Ему нужен транспорт, и он останавливает окаду.

– У меня нет денег, – говорит Энтони.

– Эру?

Еще больше эндорфинов.

– Мне нечего предложить в обмен. У меня нет ничего, кроме этой одежды, но я буду должен тебе услугу. Меня зовут Энтони Салермо.

Водитель соглашается.

Пока они едут к студии, Энтони размышляет о том, что для исполнения приказа ему понадобятся деньги. У него сводит суставы, и он снова изменяет свое тело. К тому времени как они прибывают к месту назначения, он опять молод. Когда Энтони слезает с мотоцикла, водитель смотрит на него искоса.

– Что такое?

– Твоя кожа. Она странного цвета, как будто ты перемазался гримом. И ты выглядел иначе, когда меня остановил. Не причиняй мне вреда.

– Не буду, младший братец. Не буду.

В качестве оплаты Энтони залезает в мозг водителя и усиливает его способность сосредотачиваться и добиваться своего, а также устойчивость к скуке. Это поможет и в работе, и в личной жизни. Энтони улыбается, глядя, как он уезжает.

Студия обустроена на складе. По какой-то необъяснимой причине земляне не ценят художников, особенно тех, кто еще жив. Аренда склада дешевле, чем аренда студии. Здание, пусть уродливое и похожее на кирпич, выглядит лучше прочих складов. На нем висит табличка с именами четырех художников. Их студия – еще одна черная дыра в ксеносфере. Энтони оглядывается, а потом подбирает камень и швыряет его в окно. Когда стихает звон разбитого стекла, он вырывает свой левый глаз. Его Энтони тоже зашвыривает в окно. В глазнице начинает отрастать новый. Вырванный глаз не может двигаться, потому что его не окружают мышцы, но тем не менее способен видеть. Обычно. Глаз передает Энтони одно-единственное отчетливое изображение более развитого экземпляра того растения, с которым он столкнулся рядом с куполом в Ошоди, а потом картинка чернеет. Глаз деактивирован.

На табличке четыре имени: Кола Адедотун, Марк Сатклифф, Ахмед Она и Стефани Шуга. Энтони придется отыскать их, и он готов поспорить, что оставшиеся черные дыры возникли там, где они живут. Из пустой глазницы на рубашку вытекает стекловидная жидкость. Ему придется обзавестись повязкой, если новый глаз будет расти так долго. Восстановление должно идти быстрее. Это тело выходит из строя. Растение не просто ослабляет его при прямом контакте, у него, похоже, есть еще и полевой эффект, действующий на расстоянии.

Этот сорняк начинает доставлять хлопоты.

Глава четырнадцатая

Аминат

Аминат недовольно цыкает языком. Ставит метку на «скорую помощь», приказывает автопилоту следовать за ней, а потом звонит Олалекану.

– Я узнала, каково бывает кошкам, – говорит она.

– Босс? В смысле?

– Когда ты отнимаешь у них добычу.

– А вы собирались убить Алиссу Сатклифф?

– Заткнись. Видишь, кого я преследую?

– Специализированную скорую помощь.

– Скажи мне, куда она едет и зачем.

– Сейчас.

Функция следования порой глючит. Даже в лучшем случае поездка выходит тряской, хотя программы в машинах синхронизированы. Сами машины все равно разные, и если одна быстро разворачивается, это не значит, что у второй получится сделать то же самое. К тому же, кратковременные всплески фонового электромагнитного излучения часто разрывают связь, и иногда повторная синхронизация происходит с совершенно другой машиной. Что еще хуже, центральный ИИ роузотерской системы автопилотов время от времени пытается разорвать связь сам, принимая преследование за ошибку программы.

Руль поворачивается влево и вправо, повинуясь приказам автопилота. Кустарная цифровая карта на приборной доске показывает маршрут. Казенный процессор начинает скачивать информацию с ИД-чипов пассажиров «скорой помощи».

– Олалекан, потребуй, чтобы следом за нами отправили нескольких кибернаблюдателей, – приказывает Аминат.

– Есть, мэм.

Аминат не выпускает «скорую» из вида, готовая, если понадобится, в любой момент взять управление на себя. Конкретного плана у нее нет, но, что бы она ни предприняла, итогом этого станет разговор с Алиссой Сатклифф. Уличные торговцы разбегаются с пути «скорой помощи», но немедленно пытаются занять оставленные места, и машина, обнаружив преграду, громко сигналит.

– Босс, – говорит Олалекан.

– Рассказывай.

– Они едут в больницу Святого Иосифа. Вся команда – дипломированные специалисты по уходу за душевнобольными.

– Ты хочешь сказать, что ее везут в психушку?

– У меня тут все документы есть, босс. Месяц наблюдения. Я отправил вам координаты.

– Поймала. Спасибо. Оставайся на связи.

Аминат отключает синхронизацию и забивает в машину координаты. Автопилот везет ее по кратчайшему маршруту. Аминат просматривает документы. Муж Алиссы Сатклифф, Марк, попросил госпитализировать ее в связи с расстройством идентичности, что бы это ни значило. Аминат может прервать преследование, отчитаться перед Феми и ждать приказа, а может предъявить в больнице жетон и взять Алиссу под свою опеку. Но что, если та начнет буйствовать? Может, она уже не поддается контролю?

Ее машина и скорая едут разными путями, но к воротам больницы прибывают одновременно. С жетоном О45 попасть внутрь должно быть просто, однако врачи вечно считают себя особенными. Охранник сканирует чип Аминат и, кажется, хочет ее о чем-то спросить, но решает, что лучше будет этого не делать. Ворота открываются, и машина паркуется. Аминат передергивает затвор, проверяя, в порядке ли ее пистолет, убирает оружие в кобуру и выходит наружу. Три ястреба – явные киборги – зависают над ней клином, а потом садятся на крышу здания.

– Олалекан, следи за мной. Держи мой чип под контролем.

– Вас понял.

Аминат надевает полевые очки. Их внутренняя поверхность – экран, и на окружающую действительность накладывается план всего больничного комплекса. К ней подходит мужчина в костюме. У него удостоверение сотрудника больницы, охранника.

– Мэм, моя фамилия Лоусон, я начальник охраны. Чем мы можем помочь О45?

– Мне нужно поговорить с пациенткой, которую только что к вам привезли…

Лоусон заботлив и услужлив. Он выделяет ей комнату для разговора и ждет снаружи. Аминат сама не знает, что будет делать, но ведет себя спокойно, чтобы казалось, что у нее есть план. Дверь открывается, и входит Алисса: прищуренные глаза, стиснутые кулаки, кожа бледная от напряжения. Тем не менее она молчит.

– Миссис Сатклифф, меня зовут Аминат. Я работаю на правительство. Может, присядете?

Если не обращать внимания на ее ярость, Алисса совершенно непримечательна, хотя в больничной рубашке никто не будет выглядеть на все сто. Каштановые волосы, карие глаза, веснушки, предплечье забинтовано, а осанка такая, будто она в своей жизни спортзалы видела только снаружи.

– Я лучше постою.

– Как пожелаете. Вы можете рассказать мне, почему вас сюда привезли?

– Я думала, вы уже прочитали мою историю болезни.

– Я прочитала. Мне интересна ваша точка зрения.

– Я в последнее время сама не своя. Память со мной шутки шутит. А в остальном у меня все прекрасно. Не жизнь, а сказка.

– Ваш муж утверждает, что вы считаете себя другим человеком.

– Нет, это… не совсем верно. Я – не Алисса.

– Но вы отзываетесь на это имя?

– Пока я не пойму, что происходит, сгодится и оно.

– И где же тогда Алисса?

– Я не знаю, но здесь ее нет. – Она склоняет голову набок. – Вы не врач.

– Нет.

– Зачем вы здесь?

– Чтобы забрать вас на допрос.

– Допрос?

– Да, анализ вашей крови показал кое-что…

Очки Аминат вспыхивают красным светом – сигнал тревоги.

– БОСС!

– Тише, Олалекан. Что случилось? – Аминат встает.

– Приближается противник. Вы там не одни.

Глава пятнадцатая

Жак

На встречу с Дахуном Джек опаздывает. Его мучает совесть из-за открытия библиотеки в Атево, которое перенесли на более позднее время. Но библиотека может подождать, а вот Дахун очень важен, хоть и недешев. Наемник стоит возле статуи Йеманжи, сразу за дверью, и держит в руках конверт. Джек одним движением приглашает его войти и забирает у него бумаги. Лора, его секретарь, прислоняется к южной стене, а Дахун усаживается, пока Джек читает смету.

– Это дорого, – говорит он.

Дахун пожимает плечами.

– Можете найти кого-нибудь подешевле, ваша честь. Рискните.

– Я мэр, а не судья.

– Цена от этого не меняется.

Дахун худощав и невысок – в нем примерно пять футов и шесть дюймов. Он умеет сидеть совершенно неподвижно. Оружия у него с собой нет – его отобрала охрана. Это Лора нашла Дахуна, а Джек доверяет ее мнению.

– Что вы можете сделать? Что вы сделаете?

– Все. Моя команда будет охранять ваше мэрское величество, и миссис величество, и всю вашу свиту. Мы будем совершать для вас вылазки, давать советы по обеспечению безопасности, и все это – абсолютно конфиденциально. Мы гарантируем качество своей работы. Вас не коснутся.

– Вы, наверное, хотели сказать «вас не тронут»?

– Нет, не хотел.

– Ну ладно. – Джек складывает пальцы домиком. После очередного мытья они пахнут алоэ вера. – Вот что я вам скажу. Мне нужно посетить Атево. Сопроводите меня. Мне нужно подумать по пути, а после мероприятия я дам вам ответ.

– Зачем? Вы можете просто позвонить или написать мне.

– Затем, что я хочу за вами понаблюдать. Мне нравится знать людей, которых я нанимаю. – Он кивает Лоре. – Мы уезжаем.

Возле библиотеки установили помост и трибуну, но прежде, чем Джек до них добирается, ему приходится перездороваться с целой толпой. Лора снабжает его информацией о каждом из гостей. Джек в свою очередь пытается вызвать у нее улыбку, но это не срабатывает. Она очень сосредоточенна.

– …на ее сына напала стая диких собак, и для него пришлось выращивать новое яичко в лаборатории. Не упоминайте об этом, но скажите все, что нужно, рукопожатием и сочувственным взглядом. А через тридцать секунд кивните. Она кивнет в ответ. За ней стоит Толани, крупный инвестор, тупой, как целая стая додо, зато гений в футболе. Счет во вчерашнем матче был три-ноль в пользу его команды. Упомяните об этом.

И так далее и тому подобное.

Сейчас темнее, чем должно было быть, потому что мероприятие проводится позже назначенного времени. Поспешно установленные прожектора излучают жар, но Джек не потеет. Он переходит на автопилот, и его тело становится политической машиной. Ему нужно освободить свой ум, чтобы сосредоточиться на президенте. После их катастрофического разговора Лора смотрела на него спокойно и уверенно, убежденная в том, что у Джека есть план. Плана у него не было, но она этого не знала и не поверила, когда он ей сказал. И тем не менее. До выборов шесть месяцев. Он что-нибудь придумает. Никто не осмелится составить ему конкуренцию. Дахун постоянно находится на расстоянии вытянутой руки, какой бы плотной ни была толпа. Хорошо.

Первые ряды заняты детьми, и Джек направляется к ним. С детьми легче общаться, и от них не несет потом. Предупредительный взгляд он ловит за две секунды до того, как в его личное пространство вторгается Картер Адевунми. Один из его самых крупных инвесторов.

– Джек, – говорит Картер.

– Картер, – говорит Джек.

– Я слышал, что будут выборы.

Так быстро? Откуда, черт возьми, он узнал? Кто-то слил информацию?

– Простая формальность, – говорит Джек. – Президенту нужны гарантии. У нас и раньше бывали выборы.

– Да, Джек, но у тебя не было конкурентов.

– Если появится достойный кандидат…

– Я слышал, что на этот раз он появится.

– Что? – «Что?»

– Ах, твое лицо. Кажется, я впервые вижу тебя удивленным. – Картер смеется. Его смех напоминает Джеку ослиный рев. Лора идет на перехват, рассекая толпу, чтобы добраться до них. Дахун бесстрастен – трудно понять, слышит ли он их разговор. У трибуны собираются одетые в школьную форму дети с букетами цветов.

Джек понижает голос, стараясь говорить невозмутимо.

– Ты знаешь, кто это?

– Нет. Послушай, Джек, все эти годы ты хорошо относился ко мне, а я хорошо относился к тебе. Ты мне нравишься, и ты об этом знаешь, поэтому, пожалуйста, не обижайся, когда я скажу, что отзываю свою поддержку до окончания выборов. Я желаю тебе удачи и верю в твою победу. Мой голос – за тебя. – Он хлопает Джека по плечу и удаляется; его дыхание пахнет мятой. Лора подходит с запозданием; брови у нее приподняты: «Вы чего-то от меня хотели?» За столько лет между Джеком и его секретаршей словно бы возникла телепатическая связь. Не такая, как у тех правительственных телепатов, которые все то ли поумирали, то ли были казнены. Обычная человеческая.

Он собирается ее проинструктировать, но тут замечает одного из школьников, сидящего поодаль от всех остальных. Джеку нравится общаться с детьми. Их мысли обычно просты, чисты и освежающи. Он подходит к мальчику и садится рядом с ним в первом ряду, лицом к кучке других детей.

– А ты чего к ним не присоединишься? – спрашивает Джек.

– Ты – Джек Жак, мэр.

– Мне кажется, ты не должен обращаться ко мне…

– Не двигайся. Оставайся на месте.

Что-то не так. У мальчика взрослый голос; он поднимает глаза к темнеющему небу. Движение плавное, но механическое. Прежде чем Джек успевает продолжить мысль, к нему бросается Дахун, отшвыривая с дороги стулья и вопя, чтобы Джек убирался. Дахун хватает мальчишку и погружает в его шею армейский нож. Крови нет, ребенок не кричит от боли. Дахун залезает в рану руками и копается в ней, что-то ища; на лице его застывает гримаса сосредоточенности. Он извлекает какую-то штуковину, какое-то устройство. Раздается свист, становящийся все громче, – такой звук Джек уже однажды слышал. Он оглядывается в поисках ракетного следа, но тот еще не виден. Дахун бьет по устройству, пытаясь его уничтожить. Он находит какую-то важную деталь и ломает ее как раз в тот момент, когда Джек замечает ракету, – слишком близко.

Люди уже сообразили, что им грозит опасность, и теперь бегают, кричат, толкаются и прячутся. Ракета взрывается в двадцати футах над библиотекой. Ударная волна сокрушительна; все окна разбиваются. Пока что никто не пытается совладать с ситуацией, однако один из телохранителей Джека вскоре оказывается рядом. В нескольких футах от них валяется подобие ребенка, выброшенное, как вчерашняя газета. Трибуна разнесена на куски, повсюду кружат цветочные лепестки, а среди обломков видны изуродованные тела детей. Есть и трупы взрослых, но большинство отделалось ранами. Уже воют сирены. Быстро среагировали. Звон в ушах Джека начинает униматься, и он видит, как к нему приближается покрытый пылью Дахун.

– Не стоит благодарности. Я нанят. За спасение вашей жизни мне причитается бонус в размере пятидесяти тысяч долларов. Американских долларов. О, и поскольку вас только что пытались убить, я хочу, чтобы вы знали: цена могла бы взлететь, как ракета, но останется прежней; простите за каламбур.

Джек кивает и вяло машет рукой куда-то в сторону Дахуна:

– Да-да, делай как знаешь и что должен.

Дахун осматривает его.

– У вас, похоже, кружится голова. Возможно, это сотрясение мозга. Вернемся к этому разговору завтра.

Картера среди раненых Джек не замечает. Какая жалость. Подходит Лора; из уха у нее течет прозрачная жидкость.

– Кажется, тебя нужно подлатать, – говорит Джек.

– Позже схожу, – отвечает она. – Президент только что пытался вас убить.

– Да.

– Как вы собираетесь на это ответить?

– Я не стану отвечать. Сегодня он выступит с соболезнованиями и осудит произошедшее в самых категоричных выражениях. Возможно, даже предложит правительственную помощь. В любом случае это будет дымовая завеса. Вот что мне от тебя нужно: выясни, кто будет моим конкурентом на этих выборах.

– Я уже знаю, – сообщает Лора.

Прежде чем он успевает спросить, звонит телефон; это его жена. Она уже знает о взрыве и, выслушав рассказ Джека, говорит: «Mimi l’epon agbo nmi; ko le ja». «Мошонка козла болтается, но не отваливается». Иными словами: да, твой мир пошатнулся, но у тебя хватит сил, чтобы это пережить.

– Я тебя люблю, – говорит Джек.

– Возвращайся домой. Ты сегодня уже достаточно сделал.

Джек дома.

– Белый шум.

Нет.

– Песни китов.

Нет.

– Шум прибоя.

Нет.

Джек дома. Для него это первый момент покоя за весь день; но покоя нет. Его ум не перестает кипеть. Джек не помнит, чтобы когда-нибудь так уставал. Ему уже доводилось обманывать смерть, но адреналиновая реакция наступает каждый раз – как и теперь. Он дрожит, не сопротивляясь этому, принимая это. Ощущение похоже на страх, но Джек не боится. Он опрокидывает стул и позволяет себе упасть вместе с ним. Миг невесомости краток, но до того, как спинка стула ударяется об пол, впечатавшись в спину и затылок Джека, он утрачивает контроль. Он царапает икры о передние ножки стула, ноги резко сгибаются в коленях. Руки остаются неподвижными. Джек принимает боль, впитывает ее. Он слышит голос из прошлого: «Это величайший жизненный урок, мальчик. Ты садишься на стул, опрокидываешь его, отказываешься от контроля, принимаешь удар, а потом ждешь в тишине. Если жизнь не заговорит с тобой, делай это снова и снова, пока эта сука не выдаст тебе свои секреты».

Джек ждет в тишине, но жизнь ничего ему не выдает, поэтому он встает, поднимает стул и повторяет все еще раз. И еще раз. В голове у него поет кровь, локти болят, ноги покрыты синяками. Жизнь, или Вселенная, – не важно, – шепчет ему. Контроль снова в его руках. Джек подходит к окну, велит ему стать прозрачным и устремляет взгляд на купол.

Джек дома.

Глава шестнадцатая

Энтони

Третья прореха в ксеносфере расположена в жилом районе. Энтони приходится остановить такси в нескольких ярдах оттуда, потому что ему становится плохо. Его новый глаз не различает цветов. Энтони чувствует, что это тело повреждено, однако власть над организмом ускользает от него, и он не может вылечиться так, как ему бы хотелось. В ксеносфере – Энтони то погружается в нее, то выныривает – это место выглядит клубящимся черным облаком, пятном тьмы. Он оглядывается в поисках Молары, но никого не находит. В Роузуотере он останавливается посреди улицы; ему так плохо, что хочется лечь. Он думает, не провернуть ли снова трюк с глазом, однако новый и так уже вырос не различающим цветов – что если это не единственный дефект? Он может остаться слепым, лишиться световосприятия. Энтони все еще размышляет над этим, когда слышит рев двигателя – это скорая помощь. Она проезжает мимо, и… в следе этой машины… есть нити, подобных которым он никогда раньше не ощущал, но при этом знакомые. Квантово-запутанные воспоминания бьют тревогу: там, внутри, сознание домянина. Энтони почти не замечает вторую машину, проносящуюся следом. Ему все равно. Возможно, новый носитель каким-то образом травмирован? Куратор говорила, что с ним что-то не так. Но что? Прохлаждаться времени нет – ему нужно спешить туда, куда направляется скорая.

Энтони заставляет тело придать ему сил и бросается вслед за выцветающими щупальцами чуждости. Он блокирует боль и усталость. Он останавливает накопление молочной кислоты в мышцах и выжимает из тела все возможное. Он оставляет в ксеносфере сгустки сплетенных воедино ксеноформ через равные интервалы – хлебные крошки для Молары, на случай если он умрет раньше, чем найдет носителя. А может, и для него самого. Люди таращатся на него, поражаясь его скорости; по мере того как расстояние между ним и прорехой растет, Энтони становится сильнее и бежит все быстрее. В какой-то момент он замечает, что след, по которому он идет, становится ярче, и понимает, что машина остановилась. Он ускоряется, повышая растяжимость сухожилий, производя больше синовиальной жидкости в суставах, увеличивая ширину шага. Через каждые несколько ярдов Энтони отталкивается от земли, и порой кажется, что он взлетает. Он рассеянно гадает, как высоко смог бы прыгнуть, если бы этого захотел. Достигнув больницы, он видит, что от нее исходит темное излучение, заметное только в ксеносфере. В отличие от прорех, оно не оказывает на Энтони никакого воздействия, и он заходит внутрь. К этому моменту его зрение, его чувства раздвоились. Он постоянно переключается между ксеносферой и физической реальностью. Облаку носителя почти невозможно противиться, и когда люди заговаривают с Энтони, пытаются помешать ему достичь цели, он практически не замечает их присутствия. Он пресекает их попытки остановить или замедлить его. Когда он на земле, он ломает их тела. Когда он в ксеносфере, он разрушает их разумы. Он входит в коридор; носитель – в одной из комнат. Стены здесь с отражающей поверхностью, и Энтони видит себя. Он истощен; так худ, что похож на скелет. Он сжег слишком много энергии, пока бежал сюда. Неважно. Люди ценят худобу во взрослых. Скорее всего, он кажется им привлекательным.

Дверь открывается; носитель стоит позади человеческой женщины. Энтони избавляется от женщины одним ударом. Нет. Ему ломают руку, потом ребра, а потом он теряет сознание. Он поражен тем, что его одолел человек. Десять секунд спустя его тело умирает, и Энтони возвращается к Полыни через ксеносферу, огорченный тем, что оставляет носителя позади, спеша воссоздать свое тело. На этот раз он подойдет к энергетическим запасам серьезнее.

И перестанет недооценивать людей.

Глава семнадцатая

Аминат

На выходе из комнаты на Аминат бросается уродливый реанимат. Сквозь истощенные мышцы проглядывают кости, кожа облезает и опадает, один глаз смотрит напряженно и лихорадочно, второй выпал из глазницы и болтается на нерве, нижняя челюсть отвисла, от тела несет плесенью. Он голый, одежда, должно быть, с него свалилась. Аминат уклоняется от удара и ломает реанимату руку в локте, а потом роняет его на пол пинком в грудь. Выхватив пистолет, стреляет ему в голову. Реанимат продолжает дергаться, и Аминат стреляет еще раз, в сердце. Выстрел эхом разносится по коридору; у Аминат звенит в ушах. Реанимат мертв. Кровь сочится медленно, а не хлещет струей из артерий. Из раны в голове поднимаются в воздух несколько… спор. Аминат озадачена, но слишком занята, чтобы раздумывать над их загадкой.

– Что это? – спрашивает Алисса.

– Не знаю и знать не хочу. Пойдем.

Охранник мертв. Путь к стоянке усеян трупами; на некоторых – ни царапины, некоторые разорваны пополам, точно переспелые фрукты. Неужели один-единственный больной реанимат оказался на такое способен? Зачем ему Сатклифф?

– У кого-нибудь есть причины вас убить? – спрашивает Аминат.

– Нет. По крайней мере, я об этом не знаю. Возможно, у Алиссы были враги.

Подойдя к машине, Аминат поражается как мертвецам в униформе, так и тому, что до сих пор не видит полиции и не слышит сирен. Машина автоматически открывается, Алисса залезает на пассажирское сиденье.

– Автопилот. Офис, – говорит Аминат.

– Выполнение невозможно.

– Перезагрузка.

Машина перезагружается, но все равно отказывается запускать автопилот или объяснять ей почему.

– Олалекан, подключись к моей машине по удаленному доступу и почини программу автопилота.

Ответа нет.

– Что происходит? – спрашивает Алисса; ее спокойствие раздражает.

– Не знаю. Нет доступа к Нимбусу. – Она звонит по телефону.

– Босс! Слава богу, – говорит Олалекан.

– Ты должен был за мной наблюдать.

– В Атево крупный теракт, и он связан с Джеком Жаком, так что весь город в режиме повышенной готовности.

– Ладно, ладно. Как мне?.. Я хочу…

– Она с вами? Алисса Сатклифф?

– Да. Я везу ее к тебе.

– Вам… э-э… нужно поторопиться.

– Почему?

– Здесь Мать.

Матерью они зовут Феми. Должно быть, ей совсем невтерпеж, раз она приехала из Абуджи. Блядь. Ну ладно. Сначала информация. Аминат включает новости.

– Куда вы меня везете? – спрашивает Алисса.

– В лабораторию. Очень важно, чтобы мы смогли изучить ваше состояние. Хотите связаться с семьей?

– У меня нет семьи.

– А кому-нибудь другому позвонить хотите?

– Нет.

– Ну хорошо. Пристегните ремень. Отвезу нас сама.

– А если я не хочу с вами ехать?

– Я могу вас арестовать.

– По какому обвинению?

– Понятия не имею. Препятствование работе государственного служащего. Преступление против моды. Что-нибудь в этом роде.

– Я хочу…

– Заткнись, Алисса. Заткнись. Я только что убила человека, и мне нужно поупиваться ненавистью к себе. Наверное, даже ты способна это понять?

Закрой глаза.

Из головы у нее не идет один из рекламных роликов Ханны Жак о том, что реаниматы – это люди. Произнесенные идеальными губами жены мэра слова бесконечно проигрываются в мозгу Аминат.

Дыши.

Дыши.

Слишком много перемен за такое короткое время. Подведем итог: в плюсы можно записать то, что Аминат заполучила свою цель, – Алисса Сатклифф с ней, хоть еще и не в лаборатории. К тому же, обе они невредимы. Теперь минусы: куча трупов неизвестного происхождения. А еще взрыв бомбы, отключенный Нимбус, неработающий автопилот – а задание не будет считаться выполненным, пока Алисса не окажется в лаборатории и не подвергнется анализам. Если придется вести машину самостоятельно, не лучше ли надеть на Алиссу наручники? Она может попытаться выпрыгнуть из салона или напасть на Аминат. Боже, как хочется позвонить Кааро, но правила безопасности О45 запрещают это делать во время операций.

Дыши.

Дыши.

А теперь – вперед.

– Пристегни ремень, – снова приказывает она Алиссе. Открывает бардачок и достает из него запасной магазин и наручники, которые запихивает за пояс. На ней до сих пор сраная одежда для бега. Аминат выезжает со стоянки и, сориентировавшись по куполу, направляется к лаборатории. Аккумулятор заряжен на пятьдесят девять процентов, но этого более чем достаточно.

На улице полно народа, на дорогах – машин. Купол темен и сер, легкая морось не охлаждает пыла толпы. Люди растеряны, люди вопят, и до гражданских беспорядков явно недалеко. Пара человек бьет ладонями по капоту. Фонари моргают – Аминат такого еще никогда не видела – как будто взволнована и сама Полынь. Ехать быстрее пяти миль в час не получается. Без постоянно рассчитывающего маршрут автопилота в Роузуотере непросто ориентироваться, даже когда других машин немного. Дороги здесь слишком извилисты, а заторы – обычное дело. Они не страшны лишь таксистам, которых хранит ведомое им одним джуджу[15]. Но сегодня, похоже, состояние брожения охватило весь город. Аминат косится на Алиссу: та выглядит спокойной, но заинтересованной. Ее взгляд перескакивает с одного человека на другого. Она замечает, что Аминат смотрит на нее.

– Алиссе нравятся нарукавники.

– Что? Ты решила о себе в третьем лице поговорить?

– Алиссе нравится носить все эти штуки – напульсники, налокотники. Я видела ее историю покупок на терминале.

– Ты говоришь со мной о нарукавниках. Алисса, ты спятила?

– Нет. Я думала, мы это уже выяснили.

– Ты разговариваешь, как сумасшедшая, – отвечает Аминат. – И я терпеть не могу нарукавники.

– Я тоже. – Алисса снова отворачивается. – А Алисса – нет.

«Либо эта деваха прикончит меня сама, либо меня прикончат из-за нее. А может, это я ее прикончу».

Через два квартала от них кто-то взбирается на машину. Люди вокруг него кричат, но что именно – непонятно. Пока Аминат пытается понять, что происходит, окно со стороны Алиссы разбивается, осыпав ее осколками. Просунувшиеся в салон руки вцепляются в плечи и торс Алиссы. Они вытаскивают ее на улицу. «Нет».

– Мотор не глуши, – говорит Аминат машине. И выходит наружу. – ЭЙ!

Алиссу скрутили четверо мужчин, и никто даже и не пытается ей помочь. Аминат стреляет в воздух, а потом целится в нападающих. Они разбегаются, оставив Алиссу на тротуаре – в синяках, но спокойную. Выстрел и его эхо вызывают панику, и шум нарастает. Толпа сбита с толку и сбивает с толку. Она хаотична. Из-за давки Аминат и Алиссе не добраться до машины. Ее не угонят – вдали от имплантата Аминат двигатель заглохнет, – но могут разобрать на детали. Аминат убирает пистолет. Толпу не застрелишь. Сориентировавшись, она говорит:

– Доберемся до собора и там переночуем. Уверена, завтра порядок восстановят.

Она приковывает Алиссу к себе наручниками. Ей не хочется этого делать, но Аминат не может себе позволить снова ее потерять.

Какие-то люди вопят: «Джек Жак – что надо вожак» – один из дурацких слоганов мэра. Может, он погиб? Аминат эта фраза бесит, но мэр всегда был популистом. Он знает, как завоевать благосклонность народа. Толпа уже набрасывается на машины, и дороги становятся огромными стоянками для брошенных автомобилей. Некоторые из них горят. Никто не может сказать, в чем причина этого буйства. Аминат пытается двигаться вместе с толпой, пока ищет путь к собору. Ей виден его шпиль. Алисса несколько раз спотыкается, но в целом обузой не становится. Аминат приходится врезать всего четверым, прежде чем они с Алиссой достигают собора и обнаруживают, что он закрыт, а люди колотятся в двери, пытаясь попасть внутрь.

– Ладно, план Б.

Алисса пожирает здание глазами.

– Он прекрасен. Люди потрясающи.

– Ага, напомни мне как-нибудь за пивком рассказать тебе об арочных контрфорсах. – Аминат проверяет свой подкожный телефон: Нимбуса нет. Она просматривает загруженные в память карты в поисках убежища. Потом звонит Олалекану.

– Босс?

– Мы идем пешком.

– Повторите, пожалуйста. Погромче.

– Мы идем пешком.

– Почему? Я тут читаю, что в городе волнения, толпы и погромы…

– Я знаю. Мы в один угодили. Ты можешь меня отсюда вытащить? И свяжись с моей машиной. Пошли по радио приказ на имплозивное самоуничтожение.

– Постараюсь помочь.

– Ты можешь послать за мной команду?

– Подождите… подождите… да, но с оговорками, босс.

– Поясни.

– В ближайшие шесть часов команды точно не будет. Вам придется найти себе нору и переждать в ней.

Аминат застывает и вспоминает об Эфе, которая живет в этом районе.

– Это я сделать могу. Отслеживай мой телефон по сотовой сети.

– Я засек ваши текущие координаты, в полночь повторю.

– Ты дома был?

– Нет, босс.

– Когда все устроишь, иди домой. Ты все равно ничего не сможешь сделать, пока я не доставлю Сатклифф.

– Никак нет. Мать занята, а я не уйду, пока не буду уверен, что вы в безопасности.

– Хотя бы приляг и вздремни.

– Как скажете, но если буду нужен – звоните.

– Хорошо. – Она вспоминает о Кааро. – Олалекан, позвони мне домой. Ты знаешь, что сказать.

– Вас понял.

Он и раньше говорил это Кааро, пока Аминат была на задании. Отключив телефон, она отвлекает Алиссу от созерцания собора.

– Держись рядом со мной. Если буду идти слишком быстро – дважды стукни меня пальцем по ладони. Ничего не говори. Ты помнишь, как Алисса вела себя в ночном городе?

– Нет, – отвечает Алисса.

– Ночью в Роузуотере бывает опасно, и не только из-за людей. Держись тихо, говори только если это будет совершенно необходимо.

Алисса кивает, и они пускаются в путь. В небе еле слышно гудят дроны. Ни полицейских, ни военных не видно, однако дроны, если нужно, могут вести инфракрасную съемку. Позднее записи просмотрят, и преступники будут пойманы и наказаны.

– Эй, дамочки, сколько?

– Эй, детка. Классные ножки!

– Покажи свою yansh.

– Wey ya particulars?

Несколько мужчин следуют за ними, не прекращая своих монологов. Одного особенно настойчивого Аминат приходится утихомирить. Кто-то светит ей в глаза фонарем; Аминат достает пистолет и направляет на источник света. Тот гаснет.

Алисса послушна; она ничего не говорит. По мере того как они удаляются от собора, давка ослабевает. Улицы утратили привычный вид, но Аминат почти уверена, что идет в правильную сторону. Поблуждав среди редеющих толп, они видят перегородившую дорогу цепочку мужчин и женщин. Все они вооружены: хоккейными клюшками, крикетными битами, досками и граблями.

– Поворачивайте обратно, – говорит стоящий в центре мужчина. – Вам тут не место.

– Нам с подругой нужно пройти на соседнюю улицу, – отвечает Аминат.

– Вы мародерки. – Он смотрит на их скованные наручниками руки. – А может, беглые преступницы. Мы вызовем полицию.

Аминат показывает ему удостоверение.

– Дайте нам пройти, сэр.

Цепочка не разрывается.

– Послушайте, я понимаю, что вы пытаетесь защитить свои семьи и дома, и отношусь к этому с уважением, но я должна попасть на соседнюю улицу. У меня нет на это времени.

Люди переглядываются, но не двигаются с места.

– Я имею право арестовать вас за то, что вы мне мешаете. Я могу вас перестрелять. Я могу вас, дураков балованных, избить до полусмерти, несмотря на то, что устала. Вам что больше…

– Можно я кое-что предложу? – спрашивает Алисса. – Мы устали от насилия. Может, вы нас сопроводите?

Когда они подходят к дому Эфе, Аминат признает, что предложение Алиссы было мудрым. На стук в дверь Эфе не отвечает, и Аминат приходится ей позвонить. Эфе затаскивает их обеих в дом, сердито покосившись на дружинника. Она крепко обнимает Аминат.

– Ты чего так поздно шляешься в такой-то вечер? – спрашивает Эфе.

– Я работаю на правительство.

– Ага, поддельными лекарствами занимаешься, я помню.

– Нет. Я не могу рассказать тебе, что именно делаю, но к поддельным лекарствам это отношения не имеет.

– Как скажешь. А это что за белая девица? Арестантка?

– Не совсем. Я должна тебя кое о чем попросить. – Аминат снимает наручники. – Нам нужно где-нибудь переночевать. Завтра же утром мы слезем с твоей шеи.

Эфе шлепает ее по плечу.

– И просить не надо.

Позже Аминат принимает душ и переодевается в приготовленную Эфе одежду. Алисса идет в душ следующей, но, взглянув на нее со спины, Аминат ее останавливает.

– Алисса, у тебя на шее два ветряных червя.

Личинки эолий чаще встречаются в болотистых районах неподалеку от купола и любят забираться людям под кожу. Это очень больно, а для детей бывает что и смертельно. Но эти личинки спокойно лежат на коже Алиссы – такое Аминат видит впервые.

– Я их не чувствую, – говорит Алисса.

Аминат думает, что, возможно, обозналась, и снимает одного из червей с шеи Алиссы. Тот немедленно изгибается и впивается ей в палец. Боль такая, словно ей вырывают ноготь пассатижами. Алисса помогает ей избавиться от червя и затаптывает обоих.

– Аминат! Посмотри, что показывают, – зовет Эфе.

По всем каналам, на всех новостных сайтах – везде, где только можно, звучит речь Джека Жака.

– …знаю, что вы устали и боитесь, и мысленно я с вами, где бы вы ни были этой ночью. Сегодня некие трусы вздумали испытать на прочность нашу решимость, мою решимость подарить Роузуотеру – каждому его жителю – современность и процветание. Погибло тридцать пять жителей города, среди них – семеро детей. Я был на месте взрыва, но остался невредим. Будьте уверены: мы расследуем это злодеяние и настигнем тех, кто его совершил. Для осмотра места преступления правоохранительные органы вынуждены были временно отключить Нимбус, но меня заверяют, что он заработает уже к завтрашнему утру. Сам я планирую провести этот вечер с хорошей книгой.

– Вот уж вранье. С такой-то красоткой-женой? – фыркает Эфе.

– Ложитесь спать, зная, что вы в безопасности и что я думаю о вас. Ложитесь спать, зная, что я отомщу тем, кто убивает наших детей. Слава Роузуотеру. Слава Федеративной Республике Нигерия.

Когда лицо мэра исчезает с экрана, Аминат задается вопросом, что Жак скрывает на этот раз.

Уснуть получается не сразу, но в конце концов одеяло тьмы все же укутывает ее.

Интерлюдия

2066, Лагос, неизвестное местоположение

Эрик

Я получаю срочное сообщение от Феми Алаагомеджи. Мне приказано собрать вещи и приготовиться к отъезду из Лагоса. Сопровождение прибудет за мной в течение часа.

Никакого объяснения не прилагается, а я собирался пойти на день рождения к другу – надел асо эби[16] из дорогой ткани и все такое прочее. Мне не положено знать, куда меня везут, поэтому пришедшие за мной агенты нахлобучивают мне на голову искажающий шлем. Телефон мой больше не работает, и все, что я вижу на ладони, – это тускло-оранжевый огонек индикатора, вспыхивающий и гаснущий раз в шесть минут. Я сижу с двумя сопровождающими в джипе с тонированными стеклами, одетый в синий кафтан и сраный шлем, бесконечно играющий «Fukushima Romance». Четыре часа и две санитарные остановки спустя меня заводят в какое-то здание. Усаживают на стул, избавляют от шлема. Первое, что я вижу в реальном времени, – задница последнего из сопровождавших меня агентов, покидающего комнату.

Я в стерильном помещении – белые стены, никаких украшений, рециркулированный воздух, звукоизоляция, слабый химический запах дезинфицирующего средства. Дверь герметичная – я не могу даже разглядеть ее контур. Что ж, хотя бы стул, на котором я сижу, мягкий и с подлокотниками. Жалко только, что они мой багаж не захватили, – было бы что почитать.

Время в комнате измерять не по чему, и я не знаю, сколько мне приходится ждать, – кажется, несколько часов. Потом дверь распахивается и входит мужчина.

– Эрик, мне поручили подвергнуть вас нескольким тестам. Заранее извиняюсь. Они утомительны и однообразны, но необходимы. Вы их уже проходили.

– Кто вы?

– Я не могу вам сказать, и это не имеет значения.

– Я арестован? – спрашиваю я.

– Нет. Вы на нас работаете, не забыли?

– Я могу уйти?

– Нет.

Никаких объяснений, только бесконечные тесты. Стандартные медицинские анализы. Психологические тесты. Тесты Ганцфельда – меня помещают в камеру сенсорной депривации, показывают кому-то в соседней комнате картинки и заставляют меня угадывать, что на них нарисовано. Я прав в сорока процентах случаев, что чуть ниже значения вероятности. Но это не показатель моих настоящих умений. Как только мы начинаем дышать одним воздухом, я считываю сто процентов изображений. Мужчина берет в руки игральные карты, и я вытаскиваю их у него из головы. Он садится напротив меня и рисует двести пятьдесят закорючек – а я рисую их приблизительные аналоги. А потом я устаю и отказываюсь продолжать.

Жилище мне выделяют не такое уж плохое. У меня есть спальня, гостиная и туалет; правда, все в них ослепительно-белое, даже каркас кровати. Доступа к Нимбусу нет, но мне достаточно лишь попросить – и выбранное развлечение либо звучит из колонок, если это музыка, либо появляется на плазменном голопроекторе в гостиной. Еду приносят трижды в день, а мелкие закуски – когда я захочу. Раз в два дня меня водят в спортзал для часовых занятий. Персональный тренер заставляет меня выполнять боксерские упражнения и проводит со мной учебные поединки.

Так проходит несколько недель, а месяц спустя меня навещает Феми.

– Прости, я приехала бы раньше, если бы смогла, – говорит она. С тех пор как мы виделись в последний раз, она изменилась несильно. Сегодня телохранителя с ней нет.

– Мэм, что происходит?

– Эрик, большая часть людей с теми же способностями, что у тебя, либо мертвы, либо умирают. Мы закрыли тебя здесь, чтобы понять, сумеем ли сохранить тебе жизнь.

– Кто-то пытается нас убить?

– Кто-то или что-то. Могу сказать только, что существует некая статистическая аномалия, вызывающая у нас тревогу. Мы изолировали тебя от атмосферы, поэтому у тебя не должно быть доступа к общей ксеносфере.

– Значит, мои способности не должны здесь действовать, – говорю я. – Но они действуют.

– Да, как мы поняли по тестам, ксеноформы на твоей коже отрастили наногифы, ищущие контакта со свободно летающими ксеноформами или любыми нервными тканями, до которых способны дотянуться. Вокруг тебя сформировалась локальная ксеносфера, локальная сеть нервных волокон.

– Значит, то, что за мной охотится, не сможет меня здесь достать?

Она колеблется.

– Я не знаю. Не стану тебе лгать, Эрик: я пыталась сохранить жизнь и другим, но это не сработало. А еще я не знаю, сколько времени смогу тебя здесь держать, потому что скоро меня снимают с этого проекта.

– А кто-нибудь… я хочу сказать, вы поймаете того, кто пытается?..

– Слушай, я понимаю, о чем ты спрашиваешь, но такой информации у меня нет. Другие сенситивы в основном умирают от естественных причин. Мне просто нужно, чтобы ты не высовывался и оставался в живых.

– Но сколько мне здесь сидеть? У меня в Лагосе жизнь, семья, друзья. Я скоро должен быть в Южной Африке на свадьбе сестры.

– Уверена, что твоя семья и твои друзья хотели бы, чтобы ты остался жив. Не высовывайся.

Мне интересно, мертв ли Кааро, но я не спрашиваю.

Через несколько месяцев я получаю сообщение:

«ВАС ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО ДВОЕ, И ВТОРОЙ УМИРАЕТ. БУДЬ ЗДОРОВ. KARA O LE. ФЕМИ».

Близится Новый год, а я до сих пор в изоляции и ежедневно сдаю анализы – даже в Рождество, но при этом хотя бы пьян.

Глава восемнадцатая

Жак

Перед самым пробуждением Джек осознает, что спит. Снимая кожу для чистки, он обнаруживает под жировой прослойкой микросхемы. Их немного – лишь несколько штук среди мышц и костей. Открыв глаза, Джек сперва пугается, что забыл снова надеть кожу. Он садится, дожидаясь, когда сон улетучится, а потом перекатывается влево и устраивается между ног спящей жены. Он лижет ее и целует, пока ее руки не начинают гладить его волосы, а потом не вцепляются в них. Когда они меняются местами, оргазм приходит довольно быстро. Джек принимает душ с гелем на основе конопли и на этот раз пользуется лосьоном для тела с продуктами плаценты. Он не бреется. Легкая щетина создаст образ усердно трудящегося мэра. У Джека есть план. Он начнет с публикаций, намекающих на то, что президент как-то связан с гибелью людей возле библиотеки в Атево. Джек уделит время поиску уязвимостей своего противника, а потом обратится к своим избирателям лично. Его немного раздражает, что, вместо того чтобы управлять Роузуотером, он вынужден будет вновь продавать себя, а если потребуется – обращаться к пропаганде. Лора говорила, что люди не забудут всего, что он сделал, однако Джеку известно то, о чем она умолчала: что люди ненадежны и легко ведутся на обман. У демократии есть свои преимущества, но честные выборы в их число не входят. Нет, Джеку придется включить политика на полную катушку, как он уже делал раньше. Когда он выходит из апартаментов, его ждут Лора, Дахун и один из телохранителей.

– Доброе утро, господин мэр. – Лора со своим ментальным планшетом уже готова к работе.

– Нам придется изменить расписание, чтобы уместить в него посещение пострадавших в больницах…

– Уже сделано, – говорит Лора.

– И я хочу, чтобы вечером прошел митинг. Только в северных районах – в южных можно и завтра.

– Сэр, а это разумно?

– Нам нужно преимущество. Пока что этим поездом управляет президент. Мне нужно время в кабине машиниста.

– Да, я понимаю. Я все организую.

– После брифинга по вопросам безопасности можно будет устроить обмен идеями.

Лора неловко мнется.

– Что такое?

– Брифинг отменен.

– В этом нет нужды. Взрыв не помешает нам его провести.

– Это не мы отменили брифинг, сэр. Команда президента заявила, что до окончания выборов информация, касающаяся вопросов национальной безопасности, нам сообщаться не будет. Они сказали, что это якобы предоставит нам несправедливое преимущество.

– Но мне же нужно ебаным городом управлять!

– Простите, сэр. Никакие мои слова их не убедили.

Джек кивает, берет себя в руки и продолжает идти по коридору.

– Расскажи мне, что нам известно о Ранти, – о том человеке, который надеется меня заместить.

– Он урод, – говорит Лора.

– Необязательно в таких выражениях.

– Я… имела в виду, с медицинской точки зрения. Он – из тех перестроенных, с которыми что-то пошло не так.

Лора проводит рукой над телефонной ладонью Джека, и вибрация оповещает его о передаче информации. Он видит молодого мужчину в костюме и тюрбане. Выглядит тот вполне обыденно.

– А что под тюрбаном?

– Смахните влево.

Лицо остается тем же, однако выше линии роста волос череп Ранти превращается в кратер. Никакого мозга, лишь холмы и долины розовой плоти.

– А чем он…

– Смахните влево.

На следующей фотографии Ранти заснят без рубашки. Вместо живота у него огромное лицо. Два глаза – по одному под каждым соском. Плоский нос и рот, протянувшийся от одного бока к другому.

– Это борода или лобковые волосы?

Лора пожимает плечами.

– Над верхним лицом у него контроль минимальный. А глаза, кажется, вообще не видят, поэтому он носит специально сшитую одежду.

– И каков в данном случае дипломатический этикет? Мне ему на голову смотреть или на живот?

– Не знаю, сэр. Это его первая проба сил в политике.

– А кем он был до вчерашнего дня?

– Продавцом автомобильных аккумуляторов.

Иисусе.

– У вас назначена встреча со специалистами по качеству воздуха, сэр.

– Зачем? У нас прекрасный воздух и низкий уровень атмосферных загрязнений.

– Да, сэр. Из-за этого они и просят о встрече. Они хотят знать почему.

– Я не могу сейчас об этом думать, но поговорю с ними потом. А пока – можно я доберусь до кабинета и усядусь в своем личном пространстве с чашечкой горячего кофе?

Но этому не суждено случиться. В его офисе, в его кресле, сидит сногсшибательная женщина. Высокомерная, опьяненная властью, которая позволяет ей застать его врасплох. Кажется, наступила неделя сюрпризов. Джек бросает на Дахуна взгляд, в котором читается: «Разве я не для того тебе деньги плачу, чтобы ты не давал случаться вот такому?»

– Господин мэр, меня зовут Феми Алаагомеджи.

Джек слышал об Алаагомеджи. Таблоиды прозвали ее ведьмой, потому что она якобы убила своего мужа. Джек знает, что это не так, – однако она осквернила его останки, сымитировав массовое захоронение. Она уже давно стала главой О45 – после того как неподалеку отсюда Полынь уничтожила всю верхушку отдела. А еще она прекрасна, точно грех. Джек недовольно стоит перед собственным столом и ждет.

Она указывает на потолок и цокает языком.

– Узор вашей лепнины содран с «Большой волны» Хокусая. Кич.

– Внутренней отделкой занимался не я. Простите, но зачем вы здесь?

– У этой встречи будет еще один участник, – говорит Алаагомеджи.

– И кто это? – спрашивает Джек.

Дверь открывается, и входит Ранти.

– Вот кто, – отвечает Алаагомеджи.

Джек взрывается.

– Вы не смеете…

– Сядьте оба. Жак, завали ебало. Тебе будет полезно это выслушать. Всем помощникам и телохранителям покинуть помещение. Сейчас же.

Лора смотрит на Джека, и тот кивает.

– Я хотел бы выразить формальный протест. Меня не поставили в известность, – говорит он, главным образом для того, чтобы дать себе время подумать.

– Ранти тоже не поставили, однако он не жалуется; впрочем, твой протест услышан.

– Я рад здесь быть, – говорит Ранти, точно послушная марионетка.

Его губы не двигаются, а голос приглушен и доносится из складок агбады[17]. Как хоть он под ней дышит? Эта… маска на его голове улыбается, показывая зубы. Они ослепительно-белые. Должно быть, для еды он верхний рот не использует.

– Вы оба здесь, потому что президент хочет, чтобы я передала вам сообщение. Считайте меня рефери в этом соревновании. Ему нужна чистая и честная борьба.

– Не сомневаюсь, – говорит Джек.

– Мой отдел – мои агенты – проверят вашу благонадежность. Жак через это уже проходил. Результаты проверки будут обнародованы. Ранти, есть ли что-то, что я должна знать на этом этапе? Что-то такое, что может помешать вам занять государственный пост?

Марионеточная голова медленно качается из стороны в сторону.

– Мне нечего стыдиться. Вы можете получить доступ ко всем моим системам, взять мою кровь на анализ и опросить всех, кого пожелаете. Я хочу только служить Роузуотеру.

– Этого-то я и боялась, – говорит Феми Алаагомеджи. А потом поднимает руку с колен и стреляет Ранти в голову.

Джек ошеломлен, он моргает от кровавых брызгов и шока. Рука Феми все еще вытянута, неколебима. Револьвер старый, должно быть, двадцать второго калибра, антикварный, с перламутровой рукоятью; он курится дымком. Окровавленный тюрбан Ранти валяется в двух футах от него. Его тело все еще сидит, а Алаагомеджи, похоже, ждет, когда оно упадет.

– У него мозг в животе, – сообщает Джек.

– Знаю, – говорит Алаагомеджи. – Я хотела узнать, известно ли это тебе и поделишься ли ты со мной.

Она вскакивает на стол Джека – четырехсотлетний, из черного дерева – и снова стреляет, но промахивается, потому что Ранти приходит в движение: ползет по-крабьи, на четвереньках, виляя из стороны в сторону, – и попасть в него оказывается на удивление непросто.

– Дахун!

Дверь распахивается, и Дахун, вооруженный, оглядывает происходящее. За его спиной стоит Лора.

– Мы стреляем на поражение? – спрашивает он.

– Теперь – да, – отвечает Джек.

Агбада превращает Ранти в бесформенную массу, и понять, куда нужно стрелять, трудно. Дахун поражает его из плазменного пистолета. Запах ионизированного газа наполняет комнату, пока они разрезают одежду, чтобы убедиться, что Ранти действительно мертв. Местами он сгорел, местами – тошнотворно прожарился.

Дахун методично разрезает агбаду на мелкие полоски, а потом проводит над ними и над трупом каким-то прибором. Когда он подтверждает, что никаких записывающих устройств нет, Джек поворачивается к Алаагомеджи.

– Какого хуя ты творишь?

– Спокойно. Должна сказать, вживую ты разочаровываешь. Мне говорили, что ты куда более… сдержан.

– Ты только что убила президентского кандидата.

Алаагомеджи грозит ему пальцем.

– Не я, а мы. Мы только что убили президентского кандидата.

– В каком это смысле?

– В тот момент, когда ты сказал мне, где у него мозг, Джек, ты стал моим сообщником. Джек Жак – что надо вожак, верно?

Джек отвешивает ей пощечину тыльной стороной ладони. Алаагомеджи валится назад, скатывается со стола и приземляется рядом с мусорной корзиной; утрата достоинства сопровождается промельком белых трусиков. Когда Джек подходит к ней, Алаагомеджи наставляет на него револьвер.

– Чего ты добиваешься? Что тебе приказал президент?

– Я немножечко преувеличила свою роль. Президент знает, что я в Роузотере – и все. – Она умолкает, чтобы слизнуть кровь из уголка губ совершенно змеиным движением. – Мне нужно было, чтобы ты стал моим сообщником. Это важно.

– Не сработает. Здесь установлены камеры.

– Можешь проверить запись.

Дахун подходит к Джеку и шепчет:

– Белый шум.

– Я не дилетантка, а времени у нас немного.

– «Времени у нас немного»? Да ты только что войну объявила!

– Война уже идет, господин мэр. Ты разве не знал? – Алаагомеджи встает и поворачивается к окну. – Вот твой враг: купол, пришельцы. Мы воюем, и они побеждают.

– Сэр… – начинает Лора, но Джек жестом велит ей умолкнуть.

– Расскажи мне, – говорит он. – Как можно проще. Представь, что я дурак.

Алаагомеджи фыркает.

– Мне и представлять не надо.

– Чего ты хочешь добиться?

Она медленно встречается с Джеком глазами.

– Твоя политическая карьера, – а возможно, и жизнь – закончилась в тот момент, когда ты попросил о суверенитете. Остальное было лишь вопросом времени. Сберечь власть ты сможешь только одним способом – провозгласив независимость.

– Мы не готовы к гражданской войне.

– И никогда не будете. У правительства всегда будет больше пушек и солдат. Но у вас есть Полынь. Ты знаешь, как были определены границы города?

– Да, город начинается на линии, за которой ганглии не поджаривают вторгающуюся технику.

– Вот именно. Будет блокада. Это неважно. У нас есть еда, бесполетная зона над городом и здоровенный вышибала-пришелец на границе.

– Но ты сама только что сказала, что с пришельцем мы воюем.

– Это так, и пока мы здесь, я со своей командой найду способ победить в этой войне.

– Если ты убьешь Полынь, Роузуотеру конец.

– Наш враг – не Полынь. Не совсем Полынь. Наши противники – те, кто ее послал. Но это сейчас не самая важная проблема. Твое милое личико должно появиться на экранах и объявить о независимости Роузуотера прежде, чем эти новости доберутся до него – до президента. Захвати контроль над информацией прежде, чем это сделает он. А медленным вторжением займутся мои люди.

– Я ненавижу тебя за то, что ты поставила меня в это положение.

– Ты разбиваешь мне сердце. – Алаагомеджи убирает револьвер в свою ультрастильную сумочку. – Принимайся за сочинение речи. Времени нет.

– Дахун, задержи мисс Алаагомеджи.

– Миссис. – Она подчиняется без протестов.

– Сэр, – говорит Лора. – Я не хочу с ней соглашаться, но она права.

– В 1219 году монголы осадили персов. Осада продлилась месяц, но персы пали. Монголы убили примерно миллион человек. Знаешь, с чего это началось? С убийства послов Чингисхана в маленьком городке под названием Отрар. Мы только что убили посла президента. Убийство послов никогда не было хорошей стратегией.

– Сэр, вы должны…

– Я знаю, что я должен сделать. Добудь мне камеры.

Ты добрый или злой?

Я… нормальный. В основном добрый, наверное.

Нет. Неправильно. Ты злой.

Но это не так.

«Нормальными» бывают добрые вожди. А есть вожди хорошие, но они – злые. Чтобы стать поистине великим лидером, ты должен быть готов и способен принять то, что тебя назовут злым.

Я понимаю.

Истинная мудрость состоит в том, чтобы осознать, что эти концепции эфермерны и в конечном итоге несущественны.

Я понимаю.

Так добрый ты или злой?

Я злой.

Я злой.

Перед трансляцией Лора вручает Джеку планшет.

– Что это?

– Ахиарская декларация. Ну, знаете, принципы Биафранской революции. Для вдохновения.

– Нет. Это не имеет никакого отношения к восстанию угнетаемого народа. Мы привилегированы – по случайности, но все же привилегированы. Использование речи Оджукву станет оскорблением для игбо.

– Сэр, вы знаете, я вас уважаю, но я должна вам кое-что сказать.

– У тебя есть… сколько минут я могу тебе выделить?

– Шесть.

– У тебя есть шесть минут, Лора.

– Мне хватит и одной. За последние двадцать четыре часа вы несколько раз получили хук левой. Вы растеряны, и вы забываете, кто вы такой.

– Понятно. И кто же я такой?

– Вы – мэр Роузуотера. Вы построили этот город на упрямстве и силе воли, заставили его возникнуть. Каждую палку, каждый кирпич, каждый тенистый бульвар в Атево, каждую хижину и Илубе, все мучительные переговоры с Окампо насчет преобразования энергии – все это вы держали в своих руках. А теперь вы позволили этой суке из О45 кастрировать вас, сразу после того, как позволили президенту вас запугать. Я не узнаю этого Джека Жака. Сэр.

Джек кивает.

– Лора, кроме меня самого, ты единственная, кому я безоговорочно доверяю. Спасибо тебе за твою откровенность.

– Я просто делаю свою работу, сэр.

Когда подходит время и телесуфлер отсчитывает последние секунды, Джек чувствует себя спокойным и собранным. Руки у него совсем не потные.

– Мои дорогие, дорогие граждане Роузуотера, вам лгали. Против нас готовится заговор, цель которого – нас погубить. Я – избранный вами лидер, и я говорю тирании «нет». Мы не станем больше терпеть издевательства федерального правительства. С этого момента я провозглашаю Роузуотер независимым государством…

Глава девятнадцатая

Энтони

Создание нового тела тянется дольше, чем ожидал Энтони. Он застрял в кишках Полыни до тех пор, пока оно не будет готово. Что уже странно, потому что мозг обычно выращивается в последнюю очередь, а не в первую. Но на этот раз его сознание уже функционирует в теле, прикованном к фабрике. Опора молчит, не контактирует с Энтони, и это молчание тревожит его. У него нет ни кожи, ни действующих мышц. Он чувствует, что его внутренние органы растут, но не так быстро, как обычно. Энтони окружают неудавшиеся версии его самого, несколько мертвых гомункулов и труп целлюлозного монстра – все они убиты несколько десятков лет назад, во время атаки британцев, когда Полынь еще не вышла из личиночной стадии, до того, как она переместилась в Нигерию. Монстр сделан из ошметков тела самой Полыни и стоит неподвижно. В этой пещере трупы не гниют, хотя и могут высохнуть. Самый первый Энтони – человек – стоит в центре, верхушка его черепа срезана, и нити нервной ткани расползаются от мозга, как провода от телефонного столба. Энтони думает, что это тело – изначальный Энтони – до сих пор может быть живо в каком-то очень узком смысле этого слова, но никакого сознания в нем уже нет. Он не может поделиться мыслями, воспротивиться, у него нет иной воли, кроме воли Полыни. Энтони поражен внезапным приливом злости из-за того, что ради осуществления жизненного цикла пришельца был порабощен человек. Он чувствует щекотку в нижней части тела и заключает, что там, где будут его ступни, отросла кожа. Его убила человеческая женщина, а носительница снова в бегах. Почему домянка не опознала Энтони? Все пошло наперекосяк. В ксеносфере странные дыры, Молара куда-то подевалась, а домянка оказалась не домянкой? Или – не в достаточной степени домянкой. По крайней мере, ни одного из домянских языков, на которых Энтони ее приветствовал, она не понимала. Они же не стали бы посылать сюда носительницу редкого диалекта, верно? Хотя от инженеров всякого можно ожидать.

Энтони уже способен побудить ксеноформы отправить на Дом сообщение – отчет о ходе миссии. «Да, я обнаружил носительницу, но упустил ее. Отправлюсь за ней снова, как только смогу. Кажется, опора больна».

Ответ приходит быстро. Энтони видит себя на луне Дома, в зале управления.

Ты сказал «ее»? Отправленный нами призрак изначально был мужчиной.

Носительница определенно женского пола.

Нам придется организовать возврат или переселение. Как скоро она окажется у нас в руках?

Сначала я должен снова ее найти. Я не приступил к поискам, потому что мое тело не готово.

Что не так с твоей опорой?

Виновато растение. [Изображение передается автоматически посредством квантовой запутанности.]

Ах.

Оно вам знакомо.

Да. Оно с Дома. Наши первые эксперименты с опорами показали, что в отсутствие контроля они способны захватывать целые планеты, не оставляя места для нас. Вид-516 – растение-контролер, сдерживающее распространение опор. Его семена есть в каждой опоре, но меня удивляет, что они оказались за пределами купола.

Один из представителей этого вида растет около дома носительницы. В ксеносфере это мертвая зона. Как от него избавиться?

Не знаю. Заставь землян его уничтожить. Они могут уничтожить все что угодно.

Люди так не работают.

Может быть, однако мы должны заполучить носительницу неповрежденной. Она [важная персона]. Вид-516 не нанесет вреда опоре, он лишь замедлит ее рост.

Пришлите [спецификации/биологические характеристики Вида-516].

[Ложь] недоступны/слишком сложно/не имеют значения/исполняй приказ [иерархия].

Возражение! [Не задавать вопросов/исполнять порученное задание].

Не ставь под угрозу реализацию великой миссии/исполняй свое предназначение.

Передача обрывается.

Энтони не в силах даже поддерживать связную беседу. Он болен как никогда, потому что повреждена, похоже, даже его нейрологическая матрица.

Его одолевает невыносимое желание сплюнуть, но рта у него пока что нет. Его любовница/подруга сказала бы, что это исключительно человеческая реакция, что избавление от физических излишков – это способ исторгнуть из себя психологическое отвращение, вызванное беседой. У опор нет собственного мнения, они всегда служат Дому. Энтони – не Полынь. Может, он чувствует все это, потому что Полынь больна? Их связь уже не так крепка, ослаблена Видом-516? Может, поэтому его и смогла убить человеческая женщина? Энтони знал, что экстремальная нагрузка может сжечь тело, и все-таки пошел на это. Почему? Верит ли он безоговорочно в свою миссию? Ему кажется, что верит, но провал огорчает его не так сильно, как должен бы. Энтони отправляет в ксеносферу импульсы запросов, пытаясь подстегнуть Полынь.

– Что здесь происходит?

Молара возникает перед ним в облике нагой женщины с синими крыльями бабочки. На вкус Энтони, она излишне мускулиста и холодна.

– Ничего, – отвечает он. – Я планирую следующий ход.

– Носитель скрывается от тебя? Остальным интересно.

– Остальные пусть у меня отсосут. Fanculo! Раньше они мной никогда не интересовались.

Молара мысленно – и эротично – касается его.

– А хочешь, я у тебя отсосу? Может быть, это тебя мотивирует?

К собственному ужасу, Энтони отзывается на ее прикосновение; однако он понимает, что это будет значить, – Молара заполучит над ним контроль, а этого Энтони не хочет, потому что их цели не всегда совпадают.

– Уходи, Молара. Все в порядке.

Его ноги обретают свободу, и он выбирается из отверстия, борясь с вязкой жидкостью, как будто спасается из болота. Энтони чувствует, как его тело на ходу обретает форму. Глаза начинают видеть лучше, рот открывается, хотя челюсти еще недостаточно широки. Он прогоняет через свою кровеносную систему дозу анандамида. Полынь до сих пор молчит. Энтони нужна одежда, но он пока еще не может ее вырастить. Он в кромешной темноте пробирается по туннелям к каналу, в котором свирепствует ветер, и его подхватывает могучий поток воздуха. Энтони проводит в нем около часа, а потом поток выбрасывает его сквозь вентиляционное отверстие неподалеку от Киншасы, но за пределами города. В земле сотни отверстий, которые нужны опоре для терморегуляции. Они открываются и закрываются, напоминая рты вытащенных из воды рыб. Вокруг валяются иссохшие трупики мелких животных, которым не повезло провалиться в тоннели только для того, чтобы их выстрелило обратно, как из пушки.

Энтони пускается в путь. Он находит выброшенное кем-то меланжевое трико, которое зацепилось за сук и полощется на ветру, словно флаг. Энтони надевает его, хотя оно ему мало. Идти становится неудобно и приходится разорвать трико в промежности. Он пробует ксеносферу на вкус – свежий и сильный после дождя – и замечает новые черные пятна. Земля покрыта крошечными следами – сперва Энтони думает, что их оставили дети, но потом чует в воздухе запах токсинов: гомункулы. Он оглядывается, но не замечает ни одного. Поддавшись мимолетному порыву, какое-то время идет по следу. Он уже несколько месяцев не видел ни одного гомункула, а они его забавляют. Вскоре Энтони натыкается на приверженцев человеческого религиозного культа, проводящих церемонию шрамирования. Он не присоединяется к культистам, но одалживает у них нужную ему одежду. Потом глубоко вздыхает, улыбается, немного фотосинтезирует на солнышке и направляется в город. Обуви на нем нет – нужного размера не нашлось, – но Энтони отращивает слой мозолей. Он проходит мимо людей – одиноких и в группах, пеших или едущих на машинах, автобусах, ослах, лошадях. Время от времени встречаются солдаты, передвигающиеся отрядами по десять человек; их целеустремленные движения и выражения лиц говорят о том, что у них секретные приказы.

На окраинах города скапливаются и кибернаблюдатели – вороны, кошки, собаки и стервятники. Энтони отмечает, что это ненормально, однако не пытается выяснить, в чем причина. Подвозящий его водитель разражается монологом о вспышках на Солнце, и о выбросах плазмы, и о влиянии улучшенных средств связи, и о неэффективности поглотителей углеводородов, и о необычайной распространенности экзотических заболеваний. Особенно его беспокоит таяние вечной мерзлоты.

– У тебя нет обуви, – замечает наконец водитель.

Он останавливает машину, подходит к багажнику, копается в нем и возвращается с парой мокасин. Они оказываются впору. Водитель отмахивается от благодарности Энтони. Он, скорее всего, отдал бы ему ботинки, даже если бы Энтони не контролировал его выработку дофамина.

Глава двадцатая

Алисса

Алисса просыпается первой.

Аминат и ее подруга – как там ее звали? Эфе? Они упомянули ее имя лишь однажды – проговорили большую часть ночи; ничего серьезного, простая фатическая болтовня двух подружек. Потом они утихли – точнее, нет, они перестали разговаривать, однако Аминат громко храпела.

Алисса бродит по дому. Гостиная увешана фотографиями в рамках, и Аминат на них встречается часто. На паре снимков обе подруги запечатлены с партнерами-мужчинами – спутник Аминат немного старше ее, но они, похоже, любят друг друга. Алисса вспоминает о Сатклиффах, муже и дочери, Марке и Пэт; ее не мучит ощущение утраты, не терзает чувство любви или вины из-за того, что она не связалась с ними. Она подходит к окну и глядит на предрассветное небо. Алисса знает, что она – не человек. Это единственное объяснение: она не человек и не больна, не чувствует себя сумасшедшей – хотя разве она чувствовала бы себя сумасшедшей, если бы и вправду сошла с ума? А вот следующий вопрос оказывается сложнее. Кто она, если не человек? Инопланетяне существуют, и жители Роузуотера знают это лучше, чем кто-либо на свете, но есть ли среди них гуманоиды? Такие, которые могут выглядеть, как Алисса? Нет, это неверный ход мысли. Пришельцу нужно всего лишь обладать совместимым разумом. Этот разум будет перемещен в тело Алиссы. Тело у нее человеческое – порезы и кровь это подтверждают. Но как ее переместили? Откуда? И зачем? Как она должна относиться к людям? Время от времени к ней до сих пор возвращаются воспоминания. Планета, лишенная растительности; густой, как суп, воздух; углерод сожжен, продукты сгорания выброшены в атмосферу; небо замусорено тем, что осталось от сверхуспешной космической программы. Повсюду развалины и следы истощенной, загнанной промышленности. Заводы, которые ничего не производят, дороги без машин, дома без жильцов, ветры, беспрепятственно проносящиеся по планете. Задача Алиссы – снимать показания приборов. К этому времени все население планеты – те, кто выжил, – обитает в космосе. Имени своего она пока не помнит, но воспоминания продолжают прибывать. Алисса не настолько испугана, чтобы не суметь самой о себе позаботиться.

К середине утра дом оживает, и до нее доносятся шум кухонной возни и запахи завтрака. Аминат и Эфе смеются. По улице проезжает грузовик. Алисса слышит его прежде, чем видит, – малогабаритный, болотного цвета транспорт, в кузове которого сидят шестеро бойцов с оружием; стволы смотрят в небо. Сопровождение для Аминат. Грузовик останавливается перед домом, двое солдат спрыгивают с него, и он продолжает движение. Хм. Ей нужно будет держать остальных в голове.

– Аминат, они здесь!

Она видит, как солдаты берут оружие наизготовку. Возможно, это нормально, но Алисса настораживается. Звенит звонок, и она надевает обувь. Из кухни плавно, точно ангел, выплывает босая Эфе, похожая на танцовщицу, и невинно улыбается Алиссе, прежде чем сосредоточиться на пульте охранной системы. Солдаты, похоже, готовятся…

– Эфе, отойди от двери.

Алисса видит, как один из солдат вскидывает свой пистолет-пулемет и стреляет очередью в дверь. Словно в замедленной съемке, второй солдат замечает ее и наводит на нее оружие. Прежде чем пули разбивают окно, кто-то роняет Алиссу на пол. Аминат обхватила ее ноги руками.

– Держись подальше от ебаного окна. – Она сделалась жесткой, ее лицо – точно маска.

– Я думала, это наше сопровождение, – говорит Алисса.

– Я тоже. Очевидно, что-то изменилось. – Аминат по-крабьи приседает, сжимая в руках пистолет. Бросает взгляд на окно, утратившее прозрачность из-за паутины трещин. Эфе все еще стоит у двери.

– Еще двое сзади, – сообщает она. – О…

– Что такое? – спрашивает Аминат.

– Они заряд устанавливают. Черт. Мы за эту дверь целое состояние отдали. Офор расстроится.

– Она выдержит?

– Охранная система рассчитана на обычных взломщиков и сталкеров, а не на спецназ. Они войдут в дом. Сигнал тревоги ушел в полицию, но… – Уверенной Эфе не выглядит.

– Пушки в доме есть?

– Нет. Есть несколько…

Они вздрагивают от громкого хлопка и, пригнувшись, бегут следом за Эфе в маленькую, похожую на бельевой шкаф, комнатку с одним входом и одним выходом. Алисса выше всего этого. Страха нет. Не ее тело, не ее заботы. Она – зритель. Аминат сооружает из шкафчиков укрытие и ждет, держа пистолет наготове. Они наблюдают за вторгшимися с заднего хода солдатами через экранчик на охранном пульте Эфе. Солдаты проверяют каждую комнату, и когда они оказываются посередине коридора, Эфе нажимает на кнопку.

– Проваливайте из моего дома, уебки.

Куски штукатурки отделяются от стены и летят в солдат. Сотни одинаковых полосок облепляют их, а потом сокращаются, будто мышцы. Солдаты конвульсивно дергаются и корчатся. Каждые несколько секунд отделяется новая полоска, и в конце концов головы и торсы солдат скрываются под их неразрывным слоем. Они перестают двигаться.

– Они умрут? – спрашивает Алисса.

– Не знаю. Систему не я устанавливала, – отвечает Эфе.

Экранчик переключается на другие камеры.

– Оставайтесь здесь и отключите эту штуковину. Я не хочу кончить, как они, – говорит Аминат. Она неслышно выходит. На экране видно, как она идет по коридору. Аминат поднимает винтовку одного из солдат и что-то еще – Алисса думает, что это запасные магазины. Достает нож и втыкает его в шею солдата. Алисса не знает зачем, но исступления в этом не чувствуется, а значит, дело не в злости; это часть плана. Аминат пролезает в дыру в задней стене дома. Экран переключается на другую камеру: солдаты уже открыли переднюю дверь. Переключается снова: Аминат преодолевает полосу препятствий, перепрыгивая мебель или пролезая под ней. Только что проверявшие углы и тыкавшие во все стволами солдаты валятся под огнем. Аминат встает над ними и проверяет каждого, для верности пиная их ногой. Потом поднимает руку с оттопыренным большим пальцем. Эфе встает и с улыбкой поворачивается к Алиссе:

– Ух ты, это оказалось проще, чем я думала. Дорого, но просто.

Они присоединяются к Аминат, которая смотрит в стену, пытаясь связаться с кем-то по телефону.

Алисса говорит:

– Солдат было шестеро, плюс водитель.

Эфе кивает и поднимает винтовку.

– Где чертовы полицейские? – Она подходит к распахнутой двери, чтобы выглянуть на улицу.

Аминат поворачивается и замечает это.

– НЕТ!

Винтовка издает приглушенный хлопок и разрывает Эфе надвое. На ее лице застывает изумленное выражение, а Аминат кричит от горя и ярости. Алисса не понимает, что случилось с винтовкой, но наблюдает за этим без эмоций.

Аминат приходит в себя, бережно собирает тело подруги воедино, накрывает его, торопливо отряхивается, встает, оглядывает кровавый бардак и качает головой.

– Возьми бронежилет, – говорит она наконец.

Убийство солдат, похоже, беспокоит Аминат меньше, чем смерть человека, убитого ею накануне. Алисса думает о своей работе на Доме; единственное, что она помнит, – это сбор и изучение информации. В этот режим она и переключается.

– Мне жаль твою подругу, – говорит Алисса.

Аминат благодарно кивает.

– Можно я задам тебе вопрос? Ты забрала одну из винтовок. Она до сих пор висит у тебя на плече – и все еще не взорвалась.

Аминат запускает руку в карман и показывает ей что-то крошечное и плоское, похожее на деталь от компьютера.

– Идентификационный чип. Винтовка с ним синхронизирована. Оказавшись от него на определенном расстоянии, она взрывается. Эфе этого не знала. Я должна была ей сказать.

Алисса выжидает минуту, а потом говорит:

– Твои товарищи только что пытались тебя убить.

– Я знаю.

– Разве это тебя не беспокоит?

– Беспокоит.

– Ты знаешь, почему они обернулись против тебя?

– О да, я знаю. Наш тупоголовый мэр, Джек Жак, с утра пораньше объявил Роузуотер независимым. Это были солдаты, не агенты. Их отправили к нам до его выступления, но по ходу дела их приказ изменился. Нас чуть не убили из-за Жака.

– И что это означает для нас? Для меня?

Аминат замирает. Они стоят на обочине дороги и слышат шум армейского грузовика.

– Я думала украсть у них грузовик, но личность армейских водителей проверяет центральная система, так что вырезанный чип тут не поможет. Придется идти пешком, по крайней мере, до тех пор, пока я не смогу связаться со своими коллегами. Своими настоящими коллегами.

– А на какой стороне будут твои настоящие коллеги?

– Не знаю. Мы – агентство. Мы работаем на федеральное правительство. Это делает наше положение неустойчивым; впрочем, твоя ситуация от этого не меняется. Умные люди хотят тебя изучить, вне зависимости от того, кто ими правит.

Они прячутся за живой изгородью, пока грузовик не проезжает мимо.

– Я хочу вернуться в лабораторию. Там мы сможем составить план. Я продолжу вызывать начальницу. – Плечи Аминат на секунду обмякают. – Мне так хочется позвонить своему парню. Для него все это, должно быть, нелегко. Он так пугается.

– Чего?

– Всего. Боюсь, что Кааро – не храбрец. – Лицо Аминат смягчается, и Алисса ловит себя на том, что гадает, был ли человек, стоявший рядом с ней на фотографиях, тем самым Кааро.

– Ты любишь его?

– Да.

– Какой он?

– Я… мне не позволено обсуждать с тобой свою личную жизнь. – Аминат извлекает из волос воображаемую соринку. – Но он замечательный.

Алисса понимает, что должна заговорщически улыбнуться в ответ, и делает это.

– Мне придется избавиться от винтовки, иначе нас заметят или арестуют. Военные скоро догадаются аннулировать охранный сертификат и взорвать ее удаленно.

Аминат извлекает из винтовки магазин и разбирает ее, а затем выбрасывает детали и чип мертвого солдата в разные канализационные решетки и только лазерный прицел прячет в карман. Пройдя по улице, они обнаруживают, что автомобильное течение на дорогах возобновилось. Машину Аминат вместе с остальными оттащили к обочине. Шины у нее сдуты, все окна разбиты. Значит, она не самоуничтожилась.

На перекрестке стоит реанимат – неподвижный, в залитой кровью форме регулировщика, ничего не ждущий. Алисса думает, что было бы лучше, если бы ее переселили в одного из этих бездумных плотских призраков. Движение кажется медленным, словно никому не хочется достигнуть места назначения. Война неизбежна. Нигерия не отпустит свой самый развитый город.

Глава двадцать первая

Жак

У Джека болит голова. Он снова властвует в своем кабинете, однако поток сообщений, по сути, блокирует телефонные линии. Дахун что-то говорит ему, и Джек не знает, как давно. Какие-то потоки слов прошли мимо него. Перед ними открыта голокарта Роузуотера.

– Прости, о чем ты говорил? – переспрашивает Джек.

Дахун указывает на красные точки.

– Казармы, расположенные рядом с северным и южным ганглиями, пусты. Мы можем предположить, что солдаты верны правительству Нигерии. Невозможно узнать, все ли они ушли, или кто-то переоделся в гражданское и слился с населением, чтобы заниматься диверсиями и шпионажем.

– Если они не ясновидящие – а это, посмотрим правде в глаза, вполне возможно, – для таких случаев есть протокол. Отступить к границе города и ожидать дальнейших указаний.

– Зачем им отступать? У вас нет другой армии.

– У меня есть Полынь. Они считают, что она нападет, если почует угрозу на территории города. Времени изменить планы у них не было, потому что даже я сам не знал, что провозглашу независимость.

– Простите за паранойю. Я буду исходить из предположения, что в ночи они устанавливали бомбы и перерезали линии электропередачи. Так бывает всегда.

– Как тебе будет удобно, Дахун.

– Что мы будем делать с солдатами?

– Полынь…

– Сэр, Полыни не приходилось этим заниматься с пятьдесят пятого года. Быть может, она больше не воспринимает нигерийскую армию как противника. Быть может, она ударилась в Старую Добрую Религию. Быть может, она отреклась от насилия. Повторяю, простите ебанутого параноика, которому вы платите, чтобы оставаться в живых. Солдаты?

– У нас примерно пятнадцать тысяч заключенных. Они согласятся воевать в обмен на смягчение наказания.

– Необученные. – Голос Дахуна сочится презрением.

– Я бы назвал их недисциплинированными. К насилию они привычны.

– У меня есть пятьсот опытных мужчин и женщин. Нам придется муштровать ваших заключенных.

– Я позвоню начальнице тюрьмы.

– Сколько автоматонов?

– Лора должна знать.

– Как насчет запасов съестного?

– Еда у нас есть.

– На какое время хватит этих запасов, если мы окажемся в блокаде?

– Тебе лучше спросить у Лоры, но полагаю, что на год или два.

– Вам известно, как долго греки осаждали Трою?

Джек пожимает плечами:

– Просто скажи мне.

– Десять лет. Вы прекрасно понимаете, что исход этой войны Нигерия не может оставить на волю случая и не оставит. Будьте готовы к противостоянию, которое продлится поколения.

– Я сформирую оперативную группу. – Впервые в жизни Джек произносит эти слова без иронии. Оперативные группы – это то, что ты формируешь, когда не хочешь, чтобы что-нибудь было сделано.

– Мне нанять контрактников, чтобы усилить наши ряды?

– Да.

Дахун поднимает бровь.

– Это недешево.

– Я уже сказал «да». Продолжай. – В голос Джека закрадывается раздражение.

– Что будем делать с черными точками?

– Говори по-английски. Если не получается – переходи на йоруба. Что еще за черные точки?

Дахун указывает на карту. Три места.

– Три правительственные базы. Я не знаю, что это за места и чем там занимаются, но они существуют.

– Пойдем. – Джеку ничего не известно об этих базах, но он знает, кому о них может быть известно.

Феми улыбается:

– Сколько бы ты ни платил этому парню, господин мэр, этого мало. Дайте мне карту. – Джек проецирует ее с помощью своего полимерного телефона. Феми тыкает в карту пальцем. – Это лаборатория, она вам не угрожает. Там ведется работа по спасению всего человечества, так что я бы на вашем месте ее защищала. Здесь, в Убаре, расположена укрепленная база О45, в которой подземных этажей больше, чем у вас пальцев на руках и ногах. Штурмом вам ее не взять. Окружите ее и следите за ней, если возможно – с помощью кибернаблюдателей. Третье место… я бы от него держалась подальше.

– Почему? Что там?

– Токсичные отходы.

– Что?

– Успокойся. Возьми себя в руки. Подумай. Просто подумай. Во-первых, Полынь исцеляет жителей Роузуотера. Они не болеют подолгу. Разве есть лучшее место для сброса таких веществ? Во-вторых, они – федеральное правительство – хотели знать, может ли пришелец обезвредить эти отходы. По крайней мере, сначала хотели. Пришелец фильтрует воздух, и загрязнение, отравляющее жизнь остальному миру, здесь сведено к минимуму. Это разумное предположение.

– И как долго это…

– С самого начала. Первый сброс был в пятьдесят пятом.

Джек думает о том, какой потенциал это открывает для пропаганды. Он поворачивается, чтобы уйти.

– Постой.

– Что?

– Ты разве не собираешься меня выпустить? Я думала, мы в одной лодке.

– Не собираюсь, потому что ты убийца и ведьма.

– Ты до сих пор из-за этого дуешься? Уж сколько часов прошло.

– Пока.

– Подожди. Позволь мне позвонить моим людям и проинструктировать их. Они без меня пропадут.

– Нет. До свидания.

– Я могу тебе помочь.

Джек уходит.

Он смотрит, как Лора тренируется на установленном в ее кабинете гимнастическом оборудовании, и пересказывает ей всю новую информацию.

– Это интересно, но нам нужно узнать больше. И еще: мне кажется, она что-то скрывает.

– Я уверен, что она что-то скрывает, но это нормально. Я на ее месте поступал бы так же.

Лора переходит к приседаниям.

– Но отдел пропаганды нам нужен. Тут я с вами согласна. Я составлю список кандидатов для вашего одобрения. Дайте мне час.

– Зачем ты вообще упражняешься? – спрашивает Джек.

Лора перестает приседать, поворачивается к нему и поднимает брови.

– Потому что вы мне велели.

– Так это сколько лет назад… Ладно, неважно. Лора, есть ли что-то, о чем ты знаешь, но мне не рассказываешь?

– Не знаю, сэр. Вам известно, что халиф Али, двоюродный брат Пророка, был убит 24 января 661 года, что стало причиной раскола между суннитами и шиитами?

– Я не такие факты имею в виду. Я имею в виду то, что ты скрываешь, чтобы защитить меня от вызовов в суд. Если я о чем-то не знаю, то и показания давать не могу – и тому подобное.

– А почему вы об этом спрашиваете?

– И Дахуну, и Феми известно о Роузуотере такое, чего не знаю я. Мне не нравится это ощущение. Как мне принимать решения, если я не в курсе того, что происходит?

– Сэр, могу я ответить честно?

– Валяй.

– У хороших лидеров есть помощники, которые рассказывают им достаточно, чтобы они могли править, но недостаточно, чтобы их можно было в чем-нибудь обвинить. Я – ваш изоляционный слой, сэр. Не любопытствуйте.

– А если я прикажу рассказать мне все, что ты знаешь о Роузуотере, ты расскажешь?

– Да.

Но все же Джек замечает легкую паузу перед ее ответом. «Мы оба знаем, что я лгу», – говорит эта пауза.

– Один мой мудрый друг однажды задал мне вопрос: в какой момент попавшее в капкан животное осознает, что обречено? В момент, когда ловушка срабатывает и челюсти смыкаются на его лапе? Или когда оно ощущает боль в сокрушенных металлом костях? Или когда чувствует себя преданным, обнаружив, что листья, небрежно разбросанные, чтобы выглядеть естественно, не были безопасны, но скрывали под собой судьбу? А может, когда пытается отгрызть собственную лапу?

– Я не понимаю, о чем вы, сэр.

– Я хочу знать, когда мне грозит опасность. Я хочу знать, когда попадаю в капкан. Я хочу знать, я хочу знать, я хочу знать. Mo fe mo gbo-gbo e. С этого момента рассказывай мне все до последней ебаной детали. Никаких больше сюрпризов.

– Да, сэр. Простите, сэр.

Его телефон вибрирует. Срочное сообщение от президента.

«ГОВНЮК МЕЛКИЙ. ТЫ ПРАВДА ДУМАЕШЬ, ЧТО ЧЕГО-НИБУДЬ ДОБЬЕШЬСЯ?»

Президент уже несколько часов непрерывно бомбардирует его злобными посланиями. Джек и так знал, что тот мелочен, но это какой-то совершенно новый уровень.

– Могу я заблокировать президента? – спрашивает он у Лоры. – В смысле, а что, если он захочет мира?

– Для этого он напрямую к вам обращаться не будет, сэр.

– Ничего полезного он не пишет. Надо его заблокировать.

– У вас нет времени. Вы должны встретиться с советниками.

Дерьмо.

– Жду этого с нетерпением.

Кучка избалованных политиков, жалующихся на то, что с ними не проконсультировались. «Мы на такое не подписывались». Выскочки, не упускающие возможности привлечь к себе внимание. Криптолоялисты, мутящие воду. Десять процентов из них покинут город, но большинство остальных его поддержит. Джек легко может оценить настроения собравшихся, но времени их успокаивать у него нет. Он извиняется, но заканчивает собрание досрочно.

Сразу после этого он встречается с представителями семнадцати крупнейших строительных компаний Роузуотера. Представители явно нервничают, как будто ожидают, что он прикажет их всех расстрелять. Джек предлагает им расслабиться и улыбается в четверть мощности. Он оповещает их, что ждет от них точную карту всех бункеров Роузуотера. Он отклоняет их протесты, произносит смутные иносказательные угрозы и дает им срок в двадцать четыре часа. Представители уже направляются на выход, но Джек останавливает их, смотрит на часы и сообщает, что время это они проведут здесь. Они начинают объединять усилия.

Джек возвращается в кабинет. Смотрит на свои руки. Они сухие, потому что он мыл их после неискренних рукопожатий с советниками. Джек мажет их кремом с эвкалиптом и закрывает глаза, чтобы унять угасающую головную боль.

– Западная стена, – говорит он комнате, и кирпичи становятся прозрачными – по крайней мере, выглядит это так. Миниатюрные камеры снаружи проецируют изображение вовнутрь. Отсюда Джеку видна значительная часть Роузуотера, и в центре панорамы – покрывшийся пятнами купол в своем нынешнем шипастом воплощении. Может, он предвидит будущее? И в какой-то своей извращенной инопланетной манере готовится к войне? Джек слышал много теорий о причинах появления этих острых наростов и их назначении, но, насколько он может судить, ни одна из них не имеет под собой оснований. Йеманжи свободно и величественно несет свои воды к Нигеру. Присутствие Полыни неожиданно оказало на реку положительное влияние. Буйство растительности остановило береговую эрозию, которой страдала Йеманжи; трофический каскад привел к увеличению роста деревьев, а это в свою очередь привлекло множество разнообразных птиц и мелких животных, создало заводи и отмели, породило взрыв биоразнообразия. Да, инопланетные виды в этом поучаствовали, но и земные тоже. Роузуотер, возможно, самый зеленый город в мире, и на борьбу с сорняками выделяется солидный бюджет. Ломающая асфальт растительность – серьезная проблема, но Джек понимает, что иметь такую проблему хорошо. До сих пор не выяснено, безопасно ли употреблять в пищу инопланетную флору и фауну, однако леса в городе и вокруг него кишат дичью. В Роузуотерском ботаническом саду есть образцы почти всех известных видов и нескольких неизвестных. Подумать только – прежде, до Полыни, эта земля была саванной. Но, хоть это и благословение, Джек не может не видеть в растительности прикрытие для вражеских солдат. Они уже где-то там, но заметим ли мы их? Купол способен пережить даже прямое попадание из пучкового оружия, но вдруг у правительства есть что-то более современное? «Роузуотеру всего лишь нужно продержаться до тех пор, пока нигерийские власти не обанкротятся». Джеку хотелось бы, чтобы купол накрывал весь город. Тогда восемь миллионов душ были бы в безопасности.

– Музыка, «Bilongo» Исмаэля Риверы.

Начинается песня, и Джек танцует. Нерон играл на лире, пока горел Рим, а он будет танцевать, пока в Роузуотере еще ничего не горит. Он подпевает хору – испанского Джек не знает, но сальса его успокаивает. Под конец песни его охватывает эйфория. Он в хорошем настроении, когда телефонный звонок преодолевает все заслоны и на его предплечье высвечивается надпись:

«Вызов: Уставшие».

О черт.

Глава двадцать вторая

Аминат

– Этот сладкоголосый, обряженный в «Гуччи», вероломный, двуликий, развращенный, растрачивающий время, полуулыбчивый, фашиствующий, обжорливый, дебильный, флегматичный лягушкоеб! – выдает Аминат.

– Ты расстроена, – замечает Алисса. – Я думала, ты успокоилась.

Руки Алиссы покрыты насекомыми. У нескольких москитов раздулись от крови брюшки, но в остальном они выглядят неподвижными и спокойными.

– Ты их стряхнуть не хочешь? – спрашивает Аминат.

– Они мне не мешают.

– Мне ни к чему, чтобы ты подцепила малярию. Понятия не имею, как это может сказаться на анализах. К тому же, таскать тебя по городу будет той еще задачкой.

– Я никогда не болела малярией.

– О, какие удовольствия тебя поджидают. Ты не голодна? Нам стоит добыть еду и припасы. А еще мне нужно в дамскую комнату. Mo fe ya’gbe.

Аминат и Алисса заходят в закусочную под вывеской «У валлаха Джо». Первым делом они направляются в туалет, чтобы вытереть влажными салфетками пот под мышками и в промежностях. Потом подсаживаются к одному из занятых столиков и набрасываются на эба[18] с рыбным рагу. В зале царит обычный шум болтовни, и хоть белая женщина и обращает на себя некоторое внимание, большинство клиентов слишком голодны или заняты новостными голограммами, чтобы на нее отвлекаться. Международные реакции оказываются самыми разными. Судя по всему, Россия первой из всех стран признала независимость Свободного Государства Роузуотер. «Ага, а как насчет Украины, говнюки? Как насчет Америки?» Среди комментаторов до сих пор попадаются те, кто винит Россию в исчезновении Америки с международной сцены и с лица планеты.

Аминат звонит Феми, оставляет сообщения, но ответа нет. Олалекан тоже молчит. Стандартные кризисные протоколы О45 не работают. На самом деле перерыв нужен ей, чтобы спланировать следующий шаг. Аминат не знает точно, существует ли еще лаборатория. Та же самая команда солдат могла напасть на нее, а это значит, что Феми, возможно, мертва, и Лекан тоже. Так уж получилось, что протесты и бунты дарят правительству превосходный повод для чисток, а Феми – женщина с мишенью на спине.

«А я связала свою судьбу с ее. Хотя, скорее, это она загнала меня в угол. Я могла либо начать работать на нее, либо отдать брата безликим агентам О45, которые ставили бы над ним эксперименты. И вообще, мы в любом случае все можем погибнуть».

Аминат смотрит, как европейские эксперты рассуждают о вероятности ядерной войны. Признание Роузуотера Россией трактуется как попытка распространить влияние на ту часть мира, которую Китай обхаживает десятилетиями, с семидесятых годов двадцатого века. Пришелец – это потенциальное преимущество, за которое стоит воевать.

Чем больше Аминат об этом думает, тем больше убеждается, что должна пойти домой, взять в охапку Кааро и этого его дурацкого пса, а потом ускользнуть из города, по пути, возможно, забросив Алиссу в Убар.

Напротив нее сидит Алисса – Алисса, которая не ест.

– Не голодна?

– Какой у нас план? – спрашивает Алисса.

– Я веду тебя в лабораторию на другом конце города. Но сначала завернем ко мне домой. Хочу убедиться, что с моим парнем все в порядке.

Алисса кивает.

– Тебе не обязательно со мной идти.

– Разве я не под арестом?

Аминат тыкает вилкой кусочек еды.

– Я не могу связаться со своими людьми, а город воюет с Нигерией – или вот-вот начнет. Уверенности нет ни в чем. Я не думаю, что твой «побег» сочтут неправдоподобным.

– Я хочу пойти с тобой.

Аминат вскидывает руки.

– Почему?

– Я – инопланетянка.

– Это я знаю.

– Я неполноценна.

– Это я тоже знаю.

– Я – не человек по имени Алисса, но и не та, кем должна была стать. Что-то пошло не так. Я хочу узнать что. Это может оказаться важно.

– Ты враждебна человечеству?

– Нет.

– Это хорошо.

– Но я… мы собираемся вас заместить. Человека по имени Алисса больше нет. В атмосфере существует быстрое информационное поле, но связь с ним у меня возникает только спорадически.

– О нем я тоже знаю. Мы называем его ксеносферой. Не у всех есть к нему доступ.

– У меня должен быть, но что-то ему мешает. Возможно, ваши тесты объяснят мне – что.

Аминат вспоминает мужчину, превратившегося в кляксу на защитном экране.

– Тебе решать, сестра. Ты ведь знаешь, что эти тесты могут тебя убить.

– Убийство. Какая интересная концепция.

– Ты знаешь, о чем я думаю? – спрашивает Аминат.

– Нет, не совсем, однако я знаю, что ты не желаешь мне вреда и беспокоишься за меня, потому что думаешь, будто я умру. Аминат, это сознание – копия оцифрованной личности. Та «я», за которую ты тревожишься, уже мертва и, скорее всего, умерла еще до того, как вы, люди, научились говорить.

Двое мужчин, очевидно сговорившихся между собой, подсаживаются к Аминат и Алиссе. Тот, что рядом с Алиссой, одет в майку и шорты, а руки его похожи на лопаты с едва отстоящими большими пальцами. Его дружок, от которого несет протухшей вареной капустой, прижимается к Аминат.

– Что такие прекрасные дамы, как вы, делают здесь без охраны? – спрашивает подсевший к Алиссе.

– Мы охраняем друг друга, – отвечает Алисса.

– Не нужно, – подает голос тот, который сел рядом с Аминат. – Теперь мы – ваши охранники.

– У меня нет на это времени, – сообщает Аминат.

Подсевший к ней обнимает ее за плечи:

– Может, выйдем в переулок? Хочу тебе кое-что показать. Тебе понравится.

Аминат не смотрит на него.

– Давай не будем.

– У нас с подругой личный разговор. Пожалуйста, уходите, – просит Алисса.

– Какая ты грубая, – говорит тот, что рядом с ней. – Такая милая девочка – и такая грубая.

– Милая, грубая и замужняя, – говорит Аминат.

– Я никому не скажу, если она не скажет. – Он уже открыто ухмыляется.

Ладонь, лежащая на ее плече; воняющая капустой рука; потная подмышка. «Хватит». Аминат бьет нахала под сосок, резко и быстро, оставляя жирный след рагу. Рука слетает с ее плеча, мужчина хрюкает. Он не знает, что у него сломано ребро – пока не знает, – но боль вступает в дело, как только он пытается вдохнуть. Как следует закричать у него не получается, и он только пыхтит, хватаясь за грудь.

Аминат смотрит через стол.

– Твоему другу нужна медицинская помощь.

Все взгляды в закусочной теперь обращены к ним – этого Аминат хотела избежать. Второй мужчина встает и поднимает своего приятеля, перед уходом злобно зыркнув на них. Алисса наблюдает за происходящим, точно за пьесой, поставленной для нее одной.

– Пойдемте, ваше высочество. Нам пора уходить.

Высота купола – двести футов, если не считать торчащих из его верхушки шипов, которые легко прибавят еще футов двадцать-тридцать. Сегодня пасмурно, и, выйдя из забегаловки валлаха Джо, Аминат видит собравшихся в черную тучу ястребов-киборгов. Она знает, что это значит; любой стороне в этой войне должно хватить ума на то, чтобы взять под контроль огромные серверные фермы Службы кибернаблюдения и использовать собранные данные для стратегических ударов. Она так и поступила бы.

– Пойдем на юг, а потом на юго-запад, огибая купол, но не приближаясь к нему.

Аминат покупает рюкзак, перекладывает в него свои вещи и выбрасывает сумочку. Найры никто не принимает, все расчеты производятся в эру, параллельной роузуотерской валюте, комбинации бартера и цифровых долговых расписок, процветавшей на заре города и уцелевшей, несмотря на все попытки ее задушить. Долговые расписки можно обменять на товары или услуги, если обе стороны могут договориться об их ценности, – а у граждан Роузуотера это получается почти всегда.

Аминат подумывает, не сесть ли на поезд. Станция недалеко, но войти в вагон – все равно что шагнуть в несработавшую ловушку. Если автоскан выудит из воздуха ее ИД, на следующей станции Аминат могут поджидать солдаты. До этого дня она не понимала животных, которые отгрызают себе лапы, чтобы сбежать. В какой момент они осознаю́т, что положение безнадежно?

– Нам нужны хаки имплантатов, – говорит она Алиссе.

– Зачем?

– Чтобы нас не засекли.

– Враги?

– И друзья, которые могут не знать, что они наши друзья.

– И как нам получить эти хаки?

Насекомые начинают раздражать Аминат, и она смахивает их с рук Алиссы.

– Не знаю, но я что-нибудь… Смотри!

Из-за дерева на них глядит маленькое серое безволосое лоснящееся существо. Его круглые глаза как будто сияют, но Аминат знает, что это накопленный естественный свет.

– Что это? – спрашивает Алисса.

– Гомункул. Никогда раньше не видела, чтобы они заходили так далеко в город. Более того, он один. Такого я раньше тоже не видела, хотя слышала о людях, которые ловили их в буше.

– Теперь я их вспомнила. – Алисса подходит к гомункулу, протягивая руку, как будто к незнакомой собаке.

– Эй, не надо. Они ядовитые.

– Для людей. – Алисса приседает, и гомункул прикасается к ее руке. Он издает типичные для своего вида мяукающие звуки, но, похоже, не боится. – А ты знаешь, что они практически бессмертны? Они справляются с любой инфекцией и умирают, только если их убить.

Ядовитая слизь, похоже, не причиняет Алиссе никакого вреда. Гомункул подходит ближе и трется об ее плечо щекой. На ткани остается влажное пятно, и Аминат понимает, что от гомункула нужно держаться подальше.

– Вы смотрите на этот купол и видите животное – гигантское, полезное для вашего общества, доброжелательное, но все-таки животное. А я вижу машину. Мы придумали ее, разочаровавшись в механизмах терраформирования. Вместо того чтобы менять окружающую среду, мы изменяем организмы и поселяемся в них. В вас.

– И как у вас с этим успехи? На других планетах? – спрашивает Аминат.

– Не знаю. Об этом данных нет.

– Ты была первой, и что-то пошло не так, да? – Аминат останавливается. – Может, мне стоит тебя просто пристрелить? А то похоже, что иначе вы нас всех убьете.

– Может и стоит. – Алисса гладит гомункула. – Но разве я вам не нужна для… экспериментов?

– Эксперименты можно и над твоим трупом провести. Раньше у человечества такое неплохо получалось. Кое-какие из наших самых лучших лекарств были разработаны благодаря работе с трупами.

– Ты же понимаешь, что я не желаю вам зла, верно? Мне нравятся люди.

– Просто следуй за мной, чтобы я отвела тебя куда надо. – Аминат ускоряется.

Чуть погодя она оглядывается и видит, что Алисса идет в полуярде от нее, а в двух шагах позади семенит на крошечных ножках гомункул. А еще на ее шею и плечи вернулись насекомые.

– Превосходно, – говорит Аминат.

Около четырех часов дня они устраивают привал. Она пытается связаться с Олалеканом, и эта попытка запускает автоматическое скачивание на ее телефон видеофайла и приложения. Аминат надевает очки и воспроизводит файл. Он низкого качества и черно-белый; Аминат видит лабораторию и рабочее место Олалекана, снятое откуда-то сверху. Она вспоминает, где расположена эта камера, и тут Олалекан поднимает взгляд прямо на нее. Его рубашка вся в пятнах пота, а лицо блестит. Он не улыбается.

– Босс, я не знаю, дойдет ли это до вас. Они снаружи, пытаются пробиться внутрь. Я заблокировал вход, но они упорные, так что дверь долго не продержится. Это солдаты, я проверил их ИД. Они расстреляли техперсонал, уничтожили или украли все записи, которые смогли отыскать, и теперь ищут меня. Связи с Матерью нет, но я ее нашел. Ее держат в особняке мэра – люди Жака, а не эти ребята. Я отправил вам файл. Если его запустить, можно поджарить свой чип. Вам придется это сделать, иначе вас выследят. Попытайтесь найти Мать; она будет знать что делать. – Слышен скрежет двери и жалоба электроники. – Для меня уже слишком поздно.

Олалекан падает на ближайшую к нему консоль, и сквозь туман низкого разрешения Аминат различает пулевую рану. Его бьют по голове, и он замирает. Кровь похожа на темный мед.

«Ебаные ублюдки из нигерийской армии».

По слезам на руке Аминат понимает, что плачет. Она отключает линзы, вытирает глаза и снова надевает очки. Гомункул нежится на солнце у ног Алиссы. Та разглядывает его с любопытством ученой.

Аминат видит приложение, светящееся рядом с видеофайлом. Если она поджарит свой чип, ее телефон перестанет работать, а пистолет – стрелять, и она потеряет доступ к деньгам. Послав протокол нахуй, она звонит Кааро.

– Привет.

– Боже, как хорошо слышать твой голос, – говорит Аминат. Она едва не начинает плакать снова.

– Что стряслось, милая? Олалекан сказал, что тебе пришлось работать в ночную смену.

– Он умер, Кааро.

– Что?

Она рассказывает ему, рассказывает все, что, как ей кажется, не засекречено, в том числе и о смерти Эфе, и о роли, которую сама в ней сыграла.

– Будь готов, любимый, я иду за тобой. Никуда не выходи. Тут безумие. Я тебя защищу, слышишь? Мне только нужно добраться до дома, и… возможно, у меня не будет телефона.

– Можно я предложу другой вариант?

– Давай.

– Может, это мне за тобой прийти? Или приехать?

– Малыш, я не знаю, не следит ли кто-нибудь за домом. Я хочу, чтобы ты вел себя естественно, как будто все в порядке.

– Ясно. Ясно. Мне грозит опасность?

– Нет. Не знаю. Не бойся, я спешу. Достань из сейфа свой пистолет и заряди.

– Я не люблю пушки.

– Просто сделай это, Кааро; сделай, потому что я тебя попросила.

– Ну ладно, попробую. Аминат, не уничтожай свой чип. Замаскируй его.

– Я не знаю, как…

– У меня есть один знакомый. Мне нужно сделать пару звонков. – Он замолкает. – У тебя изменился голос. Ты в порядке?

– Я… Мне пришлось… Кааро, я убила нескольких солдат.

– Мне жаль, что они вынудили тебя это сделать, милая.

Он утешает ее. Аминат не запоминает его слов, но справляется Кааро быстро, а потом говорит, что любит ее, и отключается, чтобы отыскать этого своего знакомого.

Она подходит к Алиссе, прислонившейся к ограничителю въезда.

– Что дальше?

– Продолжаем идти. Мой парень – он раньше был преступником – придумает, как нам решить проблему с чипами.

Люди пялятся, когда они проходят мимо. Некоторые впервые видят гомункула. Некоторые знают о ксенофауне очень мало и думают, что гомункул – это обезображенный человек. Аминат не нравится их внимание, и она говорит об этом Алиссе.

Прежде чем она получает ответ, земля начинает дрожать и колебаться, ломая бетон и асфальт. Повсюду валятся на землю люди, а те, кто устоял на ногах, разбегаются в разные стороны. Слышится раскатистый рокот, набирающий силу. Землетрясение?

Алисса, похоже, не боится; гомункул берет с нее пример. Их окружают трещины, ветвящиеся, точно молнии; Аминат перепрыгивает с одного островка на другой, крича Алиссе, чтобы та укрылась в здании.

Земля разверзается, и наружу вырывается скатка, разбрасывая во все стороны камни и куски асфальта. Аминат прикрывается руками. Скатка наполовину высовывается из ямы и сучит многочисленными конечностями, как гигантская многоножка. Обладающих длинными сегментированными бронированными телами, порой достигающими двадцати пяти футов в длину, скаток прозвали так потому, что, несмотря на свой устрашающий вид, они, в отличие от остальной ксенофауны, робки и легко пугаются. А испугавшись, сворачиваются в спираль и не двигаются до тех пор, пока не решат, что опасность миновала. К сожалению, из-за своих привычек и гигантских размеров они часто становятся причиной разрушений. Раньше Аминат видела скаток только в обучающих роликах О45 и нимбусовских документалках о природе, и ни те ни другие не подготовили ее к коктейлю из симпатии к миролюбивому животному и страха, что ее раздавят. Улица быстро очищается, и над ней зависают несколько ведущих съемку ястребов-кибернаблюдателей. Аминат не хочет, чтобы они ее заметили. Скатка направляет свой сенсорный орган на Алиссу и замирает, обнаружив ее. А потом ложится на изломанный асфальт, прекратив шевелить лапами.

Аминат медленно проходит вдоль скатки к Алиссе. Существо не реагирует.

– Ну ладно, судя по всему, для этих тварей ты – что-то вроде инопланетного Иисуса, но этот спектакль привлекает внимание. Нам нужно уходить, немедленно. Этот Годзилла что, тоже будет за тобой везде таскаться, как тот мешок с ядом?

Алисса обращается к скатке на незнакомом Аминат языке, а потом уходит. Аминат не может решить, хороший это поворот событий или плохой и не стоит ли ей все-таки убить инопланетянку. Ее беспокоит то, с какой легкостью она думает об убийстве, – но, с другой стороны, ликвидацию пришельцев она убийством не считает. Значит ли это, что пришельцы точно так же относятся к людям? Аминат вспоминает, как Феми показывала ей записи камер наблюдения с людьми, которые взорвали ее офис годом раньше, – с мужчинами в масках, льющими повсюду бензин и устанавливающими бомбы. Аминат вспоминает, что не могла понять, как человек может быть на такое способен. Порой ей снятся кошмары, в которых ее ангелоподобный брат не приходит ей на помощь и она погибает во взрыве.

Скатка возвращается под землю в сопровождении грохота, валящихся обломков и облака пыли. Из лопнувших труб фонтанами хлещет вода, играя на солнце радугами. Аминат догоняет и обгоняет Алиссу, не понимая, какая роль во всем этом отведена ей; пытаясь решить эту задачу и не находя ответа.

Глава двадцать третья

Энтони

Энтони сидит под статуей Ибеджи. Статуи близнецов разбросаны по всему Роузуотеру, хотя эта, бронзовая, – главная из них. Отлитая по заказу двух близнецов-гангстеров, заправлявших организованной преступностью на заре города, она воплощает в себе полубожественный статус, приписываемый близнецам в культуре йоруба, – по крайней мере, так говорит Энтони старик, с которым они распивают бурукуту.

– Близнецов посылают абику, – рассказывает старик. Энтони не помнит его имени, но находит старика довольно приятным. – Обезьяньи боги покарали крестьянина близнецами-абику, потому что он не давал обезьянам поедать свой урожай.

– А кто такие абику?

– Ты никогда не слышал об абику? Откуда ты, Энтони?

– Не отсюда.

– Абику – это дети, которые умирают маленькими и продолжают бесконечно перерождаться в других детей. Чтобы они остались, нужно проводить ритуалы. Или изуродовать их, чтобы духи нерожденных их отвергли и не пустили в очередь на перерождение. Так или иначе, в легендах йоруба первой парой близнецов были абику, и крестьянин пошел за советом к прорицателям. Прорицатели сказали, что близнецов нужно ублажать и делать все, что они захотят, чтобы избежать гнева их покровителя – ориша Ибеджи. Когда один из близнецов умирает, его фигуру вырезают из дерева, и мать должна обращаться с ней, как с живым ребенком, праздновать ее дни рождения и поить ее молоком. Фигура считается сосудом для души умершего.

Энтони поднимает взгляд на возвышающихся над ним восьмифутовых бронзовых близнецов.

– Значит, в этих двоих живут души гангстеров?

– Они пока не умерли, друг мой.

Они выпивают еще, и алкоголь бьет Энтони в голову так, что он выпадает в ксеносферу. Черноты стало больше, и она уже не так разрознена, как в прошлый раз, когда он здесь был.

«Это должно меня заботить. Я должен беспокоиться».

Полынь до сих пор молчит, а Дом хочет лишь одного – чтобы Энтони нашел носительницу, хотя это кажется невозможным. Он видит зрителей – людей, которые смотрят, как черная туча захватывает психический пейзаж. Они ничего не делают, лишь держатся на безопасном расстоянии и наблюдают. Она не равномерно черная, эта туча. Приглядевшись, Энтони замечает колебания цвета и движение, отличное от колыхания тучи. Там, внутри, есть люди, так же как и в ксеносфере. Умрет ли он, если нырнет внутрь?

А пошло оно все.

Стоит ему это подумать – и он оказывается в черноте. Поначалу Энтони ничего не видит, а боль такая, словно он плавает в кислоте. Поскольку его тела на самом деле здесь нет, он перенастраивает свой разум, и боль уходит. Энтони перебирает несколько вариантов зрения и экспериментирует с восприятием, пока не начинает видеть сердце черноты. Там, внутри, мужчина, и Энтони направляется к нему. Движения мужчины замедленны, а лицо его выражает сосредоточение на грани фрустрации.

– Привет, – говорит Энтони.

Как только мужчина замечает вторжение, плотность черной тучи меняется и десятки рук вцепляются в Энтони, не давая ему двинуться. Они невозможно сильны, однако Энтони и не пытается разорвать хватку. Он движим скорее любопытством, чем жаждой конфликта.

– Убирайся отсюда, – говорит мужчина.

Энтони обнаруживает, что его не просто изгнали из черноты – его вышвырнули из ксеносферы. Он валится с бетонного ограждения на землю и видит над собой стилизованные гениталии статуй-близнецов.

Старик качает головой, глядя на Энтони:

– Я смотрю, ты выпил слишком много. Бурукуту – не для слабых, а ты вон какой тщедушный.

– Помоги мне встать, – просит Энтони.

Он метаболизирует алкоголь, отрыгивает чистейшие, воняющие рыбой альдегиды, а потом допивает то, что осталось в его стакане. Кто был этот мужчина в сердце черноты? Энтони ощущает одновременно отвращение и влечение – чувства, которые у некоторых хищников ассоциируются с конкретной добычей, и это его тревожит, потому что Вселенная дарит такие отношения только обреченным. Вопрос о том, жив Энтони по-настоящему или нет, открыт, но ему не хочется на него отвечать.

Однако все это было не зря. Теперь он приблизительно знает, где в физическом мире расположена аномалия, точнее – ее граница. В прошлый раз, найдя аномалию, он нашел и носительницу. В этот раз он пойдет, а не побежит, и будет осторожен. Его не застанут врасплох.

Он благодарит старика за интересно проведенный день, кланяется и уходит.

Аномалия приводит его сюда, к этому безликому зданию – жилому, набитому людьми, непримечательному – на улице, полной похожих домов.

С точки зрения ксеносферы, это здание не просто мертво – его не существует. В нем не ощущается ни мыслей, ни чувств, ни смутных отголосков. Вот, видимо, каково быть человеком, – не квазичеловеком, как тела, которые Полынь выращивает для Энтони, а настоящим человеком. Он стоит на другой стороне улицы и присматривается. Осторожность. Это для него ново, но Энтони не знает, как себя чувствует Полынь, – кто скажет, сколько времени уйдет на восстановление тела, если его уничтожат? Лучше быть осторожным, наблюдать и лишь затем приступать к действию. Он войдет туда простым человеком, потому что эта пустота лишает Энтони всякого контроля над своей биохимией.

Ожидание приносит кое-какие плоды. Он замечает двоих мужчин, которые хихикают, держатся за руки и несут альбомы с рисунками. Они разговаривают.

– Он обиделся на подколку Даде и, чтобы доказать, что он – настоящий художник, работал над полотном пять лет, никого к нему не подпуская. А когда закончил, пригласил тринадцать человек на единственный показ, с условием, что они не станут делать фотографий и не будут, пока он жив, никому рассказывать о том, что увидели. Через час он выпроводил всех гостей, облил картину керосином и поджег сигаретой, которая постоянно висела у него в левом уголке губ.

– И что Даде сказал о нем после этого?

Художники. Это о чем-то ему говорит, о чем-то, что было еще до нынешнего тела. О чем же? Воспоминание все еще с ним, его нужно только откопать… студия. Студия, в которой он увидел первое растение. Земные художники работают в студиях, растение было в студии – быть может, художники, не зная того, принесли семена домой? Пора это выяснить. Он снижает уровень адреналина, пускает по венам анандамид и малые дозы эндорфинов. Возможно, он потеряет способность контролировать свой организм, когда встретится с тем, что затаилось в здании.

Он обходит дом. Вот оно – растение, сорняк, торчащий из мусорного бака; усики ищут почву, или воду, или и то и другое сразу, используя забор вместо шпалеры. Энтони замечает номер квартиры на баке и возвращается ко входу.

Из поверхностных мыслей художников он знает, что в этом четырехэтажном доме на каждом этаже несколько квартир. Войти внутрь ему никто не мешает, и Энтони проходит в конец первого этажа, где, как ему известно, расположена ведущая наверх лестница. Он чувствует себя неживым, лишившись связи даже с Полынью. Возможно, он познал страх, а может, просто слишком обдолбан, чтобы разобраться. Он стучится в дверь квартиры, потом жмет на кнопку звонка, но тот не реагирует, как будто отключено электричество. Энтони дергает ручку, но дверь заперта. Он пытается придать себе силы, но манипуляции с телом в этом поле невозможны. Энтони делает несколько шагов назад и врезается в дверь. Плечо и рука отзываются болью. Надо же. Боль, которую он не может изгнать. Это что-то новенькое.

Он пробует снова. Удар срывает дверь с петель, но она не падает. Просто наклоняется внутрь квартиры, точно кренящийся корабль, поддерживаемая чем-то внутри. Энтони толкает ее, чувствует, как что-то пружинит, толкает сильнее и заглядывает в щели по бокам. Растение. Зеленые и багряные листья, лозы и облачка пыльцы. Когда он давит на дверь, усики устремляются в коридор. Но не может же оно быть настолько быстрым?

У него немного кружится голова, но в остальном Энтони чувствует, что способен продолжать. Он наваливается на дверь всем весом и наклоняет ее достаточно, чтобы на нее можно было наступить. Дверь придавливает растущие позади нее стебли, и взгляду Энтони открывается вся квартира. Инфернальное растение заполонило ее от пола до потолка. Энтони пытается раздвинуть заросли и ощущает острую боль. На каждом стебле – шипы, на листьях – вощеные колючки; руки Энтони кровоточат и ноют от порезов. Он озадаченно смотрит на то, как корешки огибают мебель, чтобы дотянуться до капель. В качестве эксперимента он сплевывает – они нацеливаются и на слюну тоже. Израсходовали всю влагу в квартире?

Внезапно лозы изворачиваются и раздвигают стебли; зеленое море расступается перед ним, открывая взгляду находящееся в центре тело. Оно истощено, похоже на труп, покрыто темными и светлыми зелеными пятнами; корни и лозы уходят под кожу. Затуманенные глаза открыты, и тело хмурится.

– Ты. – Голос у него как у вороны, пытающейся говорить.

– Я.

– Разве я не велел тебе убираться отсюда?

– Не совсем. Это было в другом месте.

– Уходи.

– Не сейчас. Чего ты хочешь? Зачем ты здесь?

Мужчина на секунду отвлекается, скосив взгляд чуть влево.

– Понятно. Ты – опора. Твоя кровь только что достигла меня. Я не впечатлен. Уходи.

– Я опора ровно в той же степени, в какой ты – растение. Мы – аватары, ты и я, человеческие оболочки. В нас отражаются аспекты тех людей, по образу которых мы созданы.

– Ты спросил, чего я хочу. Я хочу жить. Я хочу, чтобы жизнь, изобильная жизнь, была повсюду. А человек, Бевон, обозлен на весь мир. Мы оба можем достичь желаемого.

– Причиняя вред мне, ты причиняешь вред своему брату. Наша миссия…

– Уходи.

Заросли приходят в движение, лозы обвивают друг друга, превращаясь в туго смотанную массу, которая меньше чем за минуту приобретает человеческие очертания.

– Я предупреждал, чтобы ты ушел, аватар.

Создание – кукла – похоже на человека с шестью листьями-крыльями, из которых два закрывают его лицо, и еще два – ноги. То, что служит ему кожей, покрыто шипами. Средняя пара крыльев выметывается вперед и ударяет Энтони.

Отброшенный назад, Энтони задевает рукой притолоку и закручивается так, что врезается лицом в стену напротив. Он ничего не чувствует, однако нос и лоб кажутся мокрыми. Перед глазами пляшут маленькие огоньки.

Не успев прийти в себя, он ощущает, как в него вцепляются сильные деревянистые руки; шипы прокалывают кожу, а многочисленные крылья окутывают тело. Энтони борется, пытается вырваться, но тщетно, а вскоре чувствует, как отрывается от пола и летит по коридору. Полет суматошен, поскольку существо никогда прежде не пользовалось своими крыльями, и они дважды врезаются в стену, зигзагами приближаясь к окну в конце коридора.

А потом пробивают собой окно, и зазубренные осколки режут обоих, со звоном осыпаясь на землю и вспарывая кожу Энтони. Оказавшись снаружи, существо меняет траекторию полета и взмывает вверх, высоко в небеса, вонзившись в стаю бездействующих кибернаблюдателей, которые, ненадолго растерявшись, пускаются в погоню. Энтони видит это словно из транса, истекая кровью, силясь понять – где верх, а где низ.

Растительное создание воспаряет над куполом – часть кибернаблюдателей летит впереди, часть позади, как будто эскорт, – а потом складывает крылья, держа Энтони только руками и ногами. Вблизи от существа пахнет сырой землей и забродившей едой. Оно висит неподвижно секунду, может быть, две – и ныряет вниз. Они врезаются в кибернаблюдателя, который разлетается облаком перьев.

Энтони знает, что его ждет, но не может это остановить. Сначала его пронзает семифутовый шип купола, однако существо не отпускает его, и они оба врезаются в барьер, который реагирует на это, словно гнилой овощ, и сдается через пару секунд. Энтони еще не успевает ощутить боль, когда они с растительным существом пробивают купол и проваливаются внутрь.

Глава двадцать четвертая

Жак

Джек знает, что сейчас его прервут, еще до того, как это происходит.

Входит Лора, перед которой в воздухе висит плазменная проекция.

– Какой-то объект только что пробил дыру в куполе!

«Ох, блядь».

– Ракета?

– Дахун говорит, что не было ни взрыва, ни дымового следа. Вряд ли.

– Тогда что? Этот купол ничто не брало с самого возникновения.

– Все видео от кибернаблюдателей отправляется федералам, но какие-то хакеры-любители в Нимбусе перехватили несколько фотографий и…

– Продолжай, Лора.

– Они… гм… они утверждают, что это был ангел.

Джек массирует глаза.

– Только не говори мне, что новостные ленты…

– Да.

– Отлично. Теперь скажут, что это десница Божья обрушилась с небес и пробила купол, чтобы принести победу праведным нигерийским войскам.

– Да. Да, именно это уже и говорят.

Джек цыкает зубом.

– Это та самая фотография?

У существа множество конечностей и кожа цвета листвы. Если прищуриться, оно и впрямь напоминает ангела – или нескольких.

– Лора, а сколько крыльев у…

– У херувима может быть шесть крыльев, сэр.

– Ага. Ага.

Он смотрит и смотрит, пока изображение не расплывается зеленым туманом. Но теперь он видит и кое-что еще – разницу между…

– Их там двое, – говорит Джек.

Лора прищуривается.

– Не говорите мне, что вы верите в теорию с ангелами.

– Заставь кого-нибудь улучшить качество изображения, и пусть удостоверятся, что пробоина реальна. Не с помощью инструментов, а настоящими человеческими глазами, – приказывает Джек. – И доставь того ксенобиолога… как там его зовут? Круз? Доставь его сюда немедленно. Нам нужно… Вся моя стратегия опирается на этого пришельца. Я не допущу, чтобы он сейчас пострадал.

– Да, сэр. Это женщина, и ее зовут доктор Бодар.

– Верно, доктор Бодар, а теперь иди. И дай мне час покоя. Мне нужно сделать один звонок.

– Снаружи стоят представители организации «Горожане за свободный Роузуотер», которые хотят с вами встретиться.

– И кто они такие?

– Люди президента, сэр. Очевидные, буйные и пришедшие критиковать вас за ваше выступление.

– Нам ведь придется в какой-то момент начать их отстреливать?

Лора колеблется, потом открывает рот. И закрывает.

– Да я шучу. Иди. Господи боже.

Он снова один и нервничает в два раза сильнее. Что, черт возьми, случилось с куполом? Джек берет себя в руки, делает глубокий вдох и звонит Уставшим.

После гудка и недолгой тишины ему отвечает мужской голос:

– Я гадал, когда ты перезвонишь и перезвонишь ли вообще.

Джек не знает, что на это ответить, а сердце у него в груди безумно колотится, поэтому он молчит. Он в любом случае не доверяет ни своему языку, ни своему голосу.

– Сын мой, ты предал нас?

– Нет.

– Ты до сих пор Уставший?

– Да.

– Тогда расскажи мне о ситуации в Роузуотере, сын мой.

«Ситуация в Роузуотере такая, что нам всем пизда».

– Сэр…

Сэр.

Не забывай говорить это каждый раз. В начале фразы, в конце, в середине. Сэр.

Он приходит, Джек приносит ему пиво «Гальдер» и чистый, охлажденный в холодильнике стакан. А потом покидает комнату, но остается неподалеку, – так, чтобы в любой момент обслужить гостя, но при этом не слышать, о чем говорят взрослые.

«Ты никогда не станешь великим, если все время будешь делать то, что тебе говорят». Вот что сказал ему гость в свой предыдущий визит. Джек записал это.

Джек живет с тетей, живет уже два года, с тех пор как несчастный случай унес жизни его родителей, брата и сестры. Он не помнит, как это произошло. Помнит только боль лечения, физиотерапию, операции. Помнит, как сидел в машине и что в какой-то момент его младший братишка пукнул. Помнит, что светило солнце, а окно… что-то случилось с окном.

После похорон тетя забирает его к себе. Своих детей у нее нет, и клан соглашается, что Джека должна принять она.

Первый год проходит нормально, но вскоре после Рождества тетя вваливается в его комнату ночью, хватает Джека за член и надрачивает его, одновременно шуруя другой рукой в складках ночной сорочки; дыхание у нее влажное и пахнет плесенью. «Приведи себя в порядок», – велит она, закончив. Она говорит одно и то же каждый раз. Днем они об этом не разговаривают. Впрочем, Джеку слишком стыдно, и слов он все равно не находит. Он начинает думать о том, как отсюда выбраться, и даже замышляет побег.

«Такой красивый мальчик. Ты вырос таким большим, таким сильным», – говорит она, вздыхая в темноте; к этому времени тетя повадилась седлать его, и он чувствует ее липкую влажность.

Этот бесконечный кошмар не отпускает его и днем, в школе; Джек становится замкнутым, и учителя думают, что это из-за того, что его травмировала потеря семьи. Он придет в себя, разумеется. Такие вещи требуют времени. Тетя понимающе кивает в ответ учителям, однако ночью, кончая, она кивает сильнее. Джек проводит в душе все время, какое может, и моет руки до тех пор, пока они не начинают кровоточить.

Гость примечает его и расспрашивает о том, что ему интересно. Джек инстинктивно понимает, чего от него хотят другие, и подстраивает под это свои ответы. Гость что-то ищет, какой-то потенциал, который сможет развить. Джек готов подыгрывать, если это поможет ему убраться подальше от тетушки.

Он вспоминает себя шестилетнего. Тетя приезжает в гости и целует его в щеку. Он вытирает мокрое пятно, а все взрослые смеются. Теперь смеяться некому.

Гость облечен властью. Он работает на губернатора Лагоса и улаживает дела, чтобы губернатор представал в хорошем свете. А что может сделать Джек?

Спустя бессчетное количество «Гильдеров» и визитов, гость спрашивает: «Ты хочешь поехать в Лагос?»

Тетя обнимает его на прощание – что это в ее глазах, слезы? Весь этот период жизни Джека – словно медленный сон, с трудом вспоминаемый и глубоко похороненный.

А вот Лагос, напротив, стремителен и многоцветен.

Машины здесь ездят быстрее, люди говорят быстрее, само время движется быстрее. Он живет в доме наставника, с его семьей, – не в качестве мальчика на побегушках, как ожидал, но наравне с его детьми. Они чистоплотны, богаты, вежливы, и вскоре Джек становится быстрее, начинает говорить быстрее, двигаться быстрее, делается многоцветен. Никто не приходит в его комнату по ночам, но Джек все равно напрягается, заслышав шаги после того, как ложится спать. От стыда он деревенеет, а потом часами потеет.

Днем он ходит в колледж Святого Финбарра, а вечерами его обучает наставник. Это странный набор уроков – они начинаются с обсуждения «я», того, существует оно на самом деле или нет, и того, как оно встраивается в общество. Они говорят о мотивации, о групповой динамике, о том, что нужно сделать, чтобы изменить мнение большого количества людей, о том, что такое харизма. Это продолжается несколько лет, никак не влияя на его обучение в средней школе. Наставник учит его теории хаоса и магии хаоса. Сажает его на стул и роняет. Поначалу Джек дергается, но наставник повторяет это до тех пор, пока сопротивление не прекращается, оставляя только принятие. «Прими отсутствие контроля. Отпусти его. Отбрось».

А когда Джек наконец расслабляется при падении, он не ударяется об пол, потому что его ловят. Третий человек, о чьем присутствии Джек даже не подозревал. Женщина, которую он не видит, шепчет ему на ухо:

Ты устал, Джек?

Нет, я могу продолжать…

Ты устал, Джек?

О чем вы?

Ты устал, Джек?

Она уходит, а наставник ничего не объясняет. Джек все поймет, только когда ему исполнится восемнадцать.

К восемнадцатому дню рождения он уже не работает дома. Он помогает наставнику в его офисе. Он близок к губернатору. Он помнит все, чему его учили, а уроки эти были напитаны ощущением предназначения.

Наставник отвозит его в Бадагри, куда раньше свозили рабов, прежде чем переправить их через Атлантический океан. Туда прибывают и другие мужчины и женщины. Джека усаживают на скамью среди прочих. Слово берет женщина:

– Слушайте и не перебивайте. Отвечайте, только если к вам обратятся.

Вы задаетесь вопросом, зачем вы здесь, и, может быть, уже давно спрашиваете себя, почему наши братья и сестры приняли вас под свое крыло. В нашем обществе, черном африканском обществе, есть люди, которые устали. За многие десятилетия наши правители показали себя некомпетентными, деспотичными и непригодными к власти. Они считают, что лидер должен повелевать, а не служить. Они предают народ, население, в тот самый момент, когда выигрывают выборы или когда развеивается запах кордита после кровавых переворотов. Предвыборные обещания ничего не значат ни в одной стране мира, но мы каким-то образом возвели умение притворяться, что никаких манифестов не было, в ранг искусства. Счета в швейцарских банках пухнут от денег из наших кошельков, однако вернуть их не получается, даже когда мы доказываем, что они краденые. Сверхдержавы – Россия, Китай, Евросоюз – смеются над нами. Даже Англия в своей изоляции, соскальзывая в забвение, делает вид, что не знает нас.

Так что же делать думающему африканцу, если все Нкрумы и Лумумбы давно мертвы? Прошлое прошло, в настоящем бардак, однако будущее – это спелый плод, ожидающий, когда его сорвут. Мы, Уставшие, работаем над будущим власти в Африке. Наше сырье – это вы, неразвращенная молодежь. Наши орудия – отбор, образование, воспитание и внедрение. Обучив вас, мы возведем вас на руководящие посты. Мы хотим, чтобы вы изменили не только Африку, но и весь мир. Примкнете ли вы к нам?

Джек примыкает.

Теперь он живет один, под покровительством наставника. Он трудится усерднее, чем кто бы то ни было, поддерживая тех Уставших мужчин и женщин, которые занимают предназначенные им должности. Он учится, он думает, он записывает свои мысли.

Однажды ему звонят, и незнакомый голос осведомляется о его сексуальной ориентации.

– Зачем вам это знать?

– Мы спрашиваем об этом у всех Уставших. Видишь ли, скандал, а особенно – сексуальный скандал, может покончить с твоей политической карьерой еще до ее начала. Мы реалисты, и мы хотим удовлетворить все твои потребности.

Джек вспоминает темные ночные тени и мокрые гениталии. Он контролирует тон своего голоса:

– Я гетеросексуален, но беспокоиться вам не нужно.

Однако на следующий день ему привозят посылку. Это секс-бот. На вид он в точности как настоящая женщина, на ощупь – предположительно – тоже, однако у Джека нет никакого желания это проверять. Он смеется в пустой комнате, а потом выходит в Нимбус. Несколько дней он проводит за чтением книг об искусственном интеллекте. Программировать Джек не умеет, но получает неплохое представление о том, что конкретно должен сказать человеку, которого наймет. Он думает, что у бота доброе лицо. Она одного с ним роста, темнокожая, атлетичная, не такая фигуристая, как можно было ожидать, и одета в спортивный костюм. Джек представляет себе, как где-нибудь в сырой комнатушке некий психолог копается в его досье, решая, какие черты он сочтет привлекательными. Она и впрямь пробуждает в нем некие чувства, но это братская любовь.

– Ты что, шутишь? Это секс-бот. Его трахают. С ним не изучают Локка и Гоббса. Или подожди – ты что, из этих, сапиосексуалов? У тебя не встает, если баба не цитирует длинные пассажи из «Богатства народов»?

– Я ведь тебе плачу, верно? Так может, завалишь хлебало и сделаешь, что просят? Это все равно что перепрошить процессор игровой консоли под другую задачу.

Техник продолжает изучать обширные требования, сформулированные Джеком.

– Погоди, ты что, протокол послушания хочешь отключить?

– Да.

– Ты понимаешь, что он может решить тебя не обслуживать?

– Это не «он», а «она». Мне не нужна служанка. Мне нужна помощница. Нужна… соратница. Такая, которой я смогу доверять, но которая возразит мне, если я буду неправ.

– Какая еще соратница? Ты обычный парень с однокомнатной квартирой.

– Сейчас. Сейчас я такой. Но все меняется.

– Как скажешь. И как ты хочешь его назвать?

– Ее. И мы назовем ее Лорой.

Лора не автономна, однако реакции у нее не стереотипные. Джек подбирает ей фамилию (Асико) и ИД-чип с вымышленной биографией, основанной на жизни его покойной младшей сестры. Каждый год Лора вынуждена проходить техосмотр, и Джек его оплачивает. Она живет с ним в Лагосе под видом сестры и быстро становится его правой рукой.

– Ты должна тренироваться, – говорит Джек.

– Мне не нужны тренировки, – возражает Лора.

– Да, но люди начнут задумываться, почему ты не толстеешь, почему ты не старишься.

– А нам есть какое-то дело до того, что думают люди?

– Да, есть.

Немного прямых указаний, немного модификаций кода – и она понимает. Они общаются, но Лора никогда не заводит беседу сама.

Когда в пятьдесят четвертом губернатора штата Лагос расстреливают на митинге, Джек и Лора стоят рядом, и Джек остается в живых только благодаря Лоре, которая притаскивает его, истекающего кровью, в больницу. Его прошили пять пуль – скромный результат по сравнению с тридцатью, доставшимися губернатору. Убийцы отстрелили Лоре лицо, поэтому хоть врачи и понимают, что она робот, ее легенду это не раскрывает. На починку Лоры уходит шесть месяцев. Апдейт алгоритма позволяет ей инициировать беседы.

Поэтому Джек не удивляется, когда однажды утром она стучит в дверцу душевой кабины, заявляя, что должна с ним поговорить. Идет 2055 год, и где-то к югу от Илорина только что возник инопланетный купол. Он во всех новостных лентах. Завершив сбор информации, Джек звонит своему Уставшему наставнику.

– Собирай вещи, – говорит он Лоре. – Мы едем туда.

Хаос.

Мертвые солдаты, дымящиеся черные вертолеты и острый запах озона. Джек видит активную деятельность, однако люди – гражданские – по-религиозному спокойны и умиротворены, как будто стали свидетелями эпохального события. Несмотря на все трудности жизни возле купола, на сухой, неплодородной земле они счастливы. У них есть надежда, а это главный мотиватор, позволяющий людям жить в нечеловеческих условиях.

– Спасибо, что спасла мне жизнь, – говорит Джек.

– Я запрограммирована…

– Спасибо. И не упоминай о своих программах.

– Я не могу позволить тебе умереть, мой милый, мой сладкий, мой бог секса.

Джеку до сих пор приходится подправлять ее код. Сколько бы он ни просил почистить ей память, установки секс-бота все равно время от времени просачиваются наружу, особенно, после того как ее подстрелили.

Они смотрят, как двое мужчин дерутся, а толпа делает ставки.

– Что ты видишь в этом месте, Лора?

– Грязь, экскременты, сырость, правительственных агентов, боль, бедность, дезорганизацию.

– А чего ты не видишь?

Лора озадаченно глядит на него – поразительное достижение инженеров.

– Лидерства.

Он звонит своему наставнику.

– Я остаюсь здесь.

– Ты выжил из ума?

– Это место – золотая жила. Я уже организовал встречи. Сам инопланетянин непостижим, но он оказывает эффект…

– Ты разбазариваешь как свой потенциал, так и потраченные на тебя время и деньги. Ты до сих пор Уставший?

– До сих пор, но именно здесь, в этом месте, в лагере Роузуотер я могу реализовать нашу мечту. Я чувствую это. Ему понадобится местное самоуправление.

– Через месяц там никого не будет.

– При всем уважении, я не согласен.

Роузуотер заселяется в два приема. Пришедшие первыми оборванные массы обосновываются в южных районах, рядом с Йеманжи. Позже начинается приток больных богачей, тех, кто перепробовал все и нуждается в чуде. У этих людей есть деньги, и они строят жилые кварталы, и первые банки, и собор, и центральную мечеть. Северо-восток и юго-запад растут по направлению друг к другу и сливаются в точках встречи. Идея разделить город на районы и назначить советников от каждого из них принадлежит Джеку. Идея использовать близнецов для поддержания покоя и контроля над преступностью принадлежит Лоре.

Джек привлекает транснациональные компании для создания инфраструктуры, хотя поначалу народ относится к этому враждебно. Они с Лорой наблюдают из-под капюшонов, как охранные боты отгоняют протестующих от стройки.

Джек говорит:

– Надо изменить планировку дома правительства. – Убийство губернатора еще свежо в его памяти. – Нам нужны бункеры. На случай, если за нами придут, пока мы будем в здании.

– На это уйдет значительный кусок бюджета, – предупреждает Лора.

– Я не собираюсь погибать от рук лающей толпы. Свяжись с подрядчиками.

– Полагаю, мы сможем возместить это за счет налогов.

Джек качает головой.

– Тысяча девятьсот шестнадцатый.

– Что, сэр?

– Первые налоги в Йорубалэнде ввели в тысяча девятьсот шестнадцатом году британцы, прикрывавшиеся местными правителями. Это привело к исейинским протестам. Роузуотер до сих пор был свободен от налогов. Нам нужно, чтобы он оставался таким, пока наша власть не устоится.

– Исейинские протесты были подавлены, сэр.

– Ты не понимаешь. Налоги для йоруба – штука относительно новая. У нас даже нормального слова для них нет. Первобытное отторжение никуда не делось.

– Сэр, налоги ненавидят все и всюду.

– Просто свяжись с подрядчиками.

Джек оказывается прав, и по мере того как идут годы, протесты Уставших стихают и в Роузуотере воцаряется власть закона.

До этого дня.

– Сэр, президент не оставил мне выбора, – объясняет Джек.

– Интересно. Он говорит то же самое о тебе.

– Вы с ним общались?

– Тебя это удивляет?

– Нет, сэр. Но он…

– Он Уставший. Один из нас.

– Президент?

– Он сбился с пути, но да. Недавно он возобновил контакт. Мы прощаем блудных детей. Таких, как ты.

Надо же, президент. Неужели?

– Это ты убил президентского кандидата?

– Это была случайность, и я не…

– Ты ни разу не побеждал на выборах, сын мой. Со своими случайностями и декларациями независимости ты начинаешь походить на одного из тех лидеров, против которых мы выступаем.

– Я знаю, как это выглядит, но это не так. Поверьте мне.

– Как ты планируешь разрешить эту проблему?

– А президент не хочет поговорить?

– Мы не посредники, Джек Жак.

– А кто же еще? Вы постоянно выступаете медиаторами.

– Но не в этот раз.

– Почему?

– Потому что нам кажется, что ты неправ. Сдайся, публично объяви, что совершил ошибку, и покинь Роузуотер. Тебя ждет убежище, сын мой.

И наверняка переобучение.

Предложение заманчиво. Стрельба еще не началась, а Джек уже вымотан. Инопланетный купол, единственный туз в его рукаве, пробит неизвестным способом. Сдаться, вернуться в лоно Уставших, отдохнуть, найти себе другую миссию. Это был бы самый простой курс действий.

– При всем уважении, сэр, я не согласен.

Слышен медленный выдох, как будто его собеседник курит.

– Я буду трактовать это так, что тебе нужно поразмыслить над ответом, сын мой. Используй время с умом.

Щелчок.

Это что, был намек на Лору? «Асико» значит «время».

Интерлюдия

2067

Эрик

В моем вольере трое агентов О45 и один человек в военной форме; никто из них не представляется. Когда они входят, я читаю «Куди» Уолтера Танмолы. Я оставляю книгу раскрытой на кофейном столике и переключаю все внимание на гостей.

– В Роузуотере нештатная ситуация, – сообщает военный.

– Мы хотим, чтобы ты отправился туда, – добавляет другой. – У тебя есть опыт.

– Мы хотим, чтобы ты ликвидировал Джека Жака, – говорит третий. – Шанс исправить свою давнюю ошибку и одновременно спасти жизни людей.

– А где миссис Алаагомеджи? – спрашиваю я.

– В Роузуотере. Легла на дно.

– А Кааро?

– Он в этом не участвует, – говорит военный.

– Разве я не умру, если отправлюсь туда?

– Мы так не думаем. Нам кажется, что проблема с вымиранием подобных тебе закончилась в прошлом году.

– Вам кажется? Это обнадеживает.

– Если тебе нужно время…

– Нет, не нужно. Идем, – говорю я.

Первый шаг – хирургия. Они удаляют мой ИД-чип и заменяют его обычной гражданской моделью, на которую не среагируют системы безопасности. Никто не говорит, что О45 будет отрицать свою причастность, но это подразумевается.

Мне велят поставить подпись и отпечаток пальца на нескольких документах – письмах в правительство, безумных излияниях сумасшедшего ультрапатриота, который видит в отделении Роузуотера пощечину стране. Я надеюсь, что на этот раз они не собираются ориентироваться на мой чип при наведении ракеты.

В те несколько дней, когда я восстанавливаюсь после операции, мне приходится ознакомиться с целой кучей материалов. Я был оторван от реальности, а там, куда я отправляюсь, неловкая фраза может меня убить. Похоже, Джек Жак в полной мере воплотил свой потенциал долбоеба. Возможно, если бы я убил его тогда, всего этого не было бы?

Поразительное ощущение дежавю. Они говорят, что мне придется отправляться туда безоружным, но в город уже внедрены люди, мутящие воду. Меня заверяют, что подпольщики предоставят мне оружие.

Передо мной голограмма Роузуотера. Поверить не могу, что он так сильно вырос. Купол больше, чем десять лет назад. Он достиг тридцати миль в диаметре и ста восьмидесяти футов в высоту и перестал быть гладким, отрастив шипы и сделавшись похожим на булаву или шар моргенштерна. В городе есть собор, мечети, стадион, кинотеатры и небоскребы. У них есть классовые различия, и пригороды, и школьные автобусы. А еще у них есть повсеместное здоровье и бесперебойный поток энергии от пришельца, хотя разведка доносит, что у самого́ чужого дела́, возможно, идут не очень хорошо.

Я проникну в город с юго-востока, рядом с Йеманжи, через болота и трущобы Она-око, и встречусь со связным. О любом недомогании я должен сообщать своему куратору, Эурохену, который стоит во главе О45. Президент приказал ему разобраться с этим делом лично.

– Сэр, а что насчет миссис Алаагомеджи?

– Она в поле и не выходит на связь. Не беспокойся о ней. – Левый глаз Эурохена дергается. Возможно, ему не нравится находиться в ее тени. Возможно, он лжет.

– А если я ее встречу?

– Притворись, что не знаком с ней.

– Сэр… – я колеблюсь.

– Говори свободно, агент.

– Что, если она не захочет, чтобы я убивал Жака?

Любой, кто участвовал в полевой операции, скажет вам, что реальность в зоне конфликта способна меняться. Что, если Алаагомеджи видит другую реальность?

– Ты исполняешь волю канцелярии президента. Твой приказ – ликвидировать Жака. Если кто-то встанет на твоем пути – ликвидируй и его тоже. Тебе ясно?

– Да, сэр.

Я бреду по болоту в темноте. На ладони светится приложение-компас, выводящее меня к Она-око. На меня садятся москиты, но я не беспокоюсь, потому что у меня есть пластырь, предохраняющий от малярии. Он казенный, а значит, скорее всего, ненадежный, но я полагаюсь на то, что нужен им живым. Какой-то мудила попытался искоренить малярию, изменив гены вызывающих ее плазмодиев. Для большинства видов это сработало, но возник живучий, устойчивый к лекарствам плазмодий, который попросту убивает тех немногих, кто им заражается. Так что заболеваемость упала, а вот смертность возросла. Сильно возросла.

Я вижу блуждающие огоньки, чую запах метана и слышу отчетливый плеск Йеманжи. Через каждые несколько ярдов мне встречаются падуны, пародии на людей, колеблемые ночным ветерком, следящие за мной немигающими глазами, умоляющие меня рухнуть в их едкие объятия.

Когда почва становится суше, я слышу вдалеке зовущий меня барабан. Я мог бы поклясться, что земля дрожит, но, быть может, дело в разнице между болотом и красным песком.

Я пересекаю границу города – это ключевой момент, причина, по которой они были вынуждены отыскать меня, вместо того чтобы послать другого агента. Пришелец убивает всех, в ком видит чужака с дурными намерениями. О45 – как и я – надеется, что Полынь узнает меня и посчитает частью Роузуотера. Я замечаю, что замедлил шаг и, тяжело дыша, жду, когда меня поразит молния с южного ганглия.

Но молнии нет, и я подхожу к первым домам. Барабанщику десять лет, и я касаюсь тыльной стороны его ладони, чтобы перевести немного денег.

Добро пожаловать в Роузуотер. Он не так вонюч, как прежде.

Глава двадцать пятая

Аминат

Кружной путь заводит их в трущобы Она-око, где, поскольку уже стемнело, им придется заночевать. Аминат чувствует под ногами далекую вибрацию, в которой не виноваты ни машины, ни поезда. Она знает, что скатка следует за Алиссой под землей точно так же, как гомункул следует за ней по земле.

– Отдохнем здесь, – говорит Аминат. – Отошли эту тварь, а то с ней нам никто жилье не сдаст.

Они находят себе номер, за который отдают ту наличку, что еще осталась у Аминат. Она ждет, пока Алисса примет душ. Окно закрыто, кондиционер работает – жаль только, гомункул залез на крышу и голосит там, как брошенный щенок.

Звонит Кааро, и у нее замирает дух.

– Я тебя люблю, – говорит она вместо приветствия.

– Я тебя люблю. Я нашел решение твоей проблемы с чипом, но придется кое-кого привлечь. Я тебе когда-нибудь рассказывал про парня, которого зовут Гнилорыб?

– Такое имечко я бы запомнила.

– Он технобандит из Лагоса, небесник.

– А кто такие небесники?

– Это члены одной церкви, но еще так называют тех, кто занимается перепрошивкой электроники и постхакингом… неважно. Главное – что он может удаленно перенастроить твой имплантат. Сейчас я его подключу.

– Привеееет. – Судя по голосу, Гнилорыб под кайфом.

– Милый, мне не кажется, что это хорошая идея, – говорит Аминат.

– Все нормально. Он не станет красть никакие данные, потому что понимает, что я об этом узнаю и что я всегда его найду, верно, Гнилорыб?

– Конеееечно.

– Гнилорыб, ты бухой? – спрашивает Кааро.

– Нет, и я шшшшокирован тем, что ты так думаешь.

– А голос у тебя, как у бухого, Гнилорыб, – говорит Аминат.

– Это потому, что я не только с вами болтаю, а еще и проникаю на космическую сссстанцию. Разгон, оверклокинг. Слишком много мозговых циклов.

– Мы можем позвонить тебе позже… – начинает Кааро.

– Фигня. Я готов. Давайте ссссссделаем это. Ai m’asiko lo n’damu eda. – Аминат слышит щелчки, похожие на стук клавиатуры. – Я посылаю тебе файл. Запусти его. Я использую сигнал, чтобы сделать то, что мне нужно сделать. Создам дублирующую личность. Потребуется – переключишься обратно.

Он управляется за полчаса – сначала с Аминат, потом с Алиссой. Позже, когда все стихает и она пытается уснуть, Аминат ощущает странное головокружение – и оказывается на том лугу, в том странном месте, куда Кааро перемещает их сознания для приватных разговоров. На этот раз там ночь, светит полная луна, но Боло, гигант с дредами, как всегда, сторожит границу.

Кааро ждет ее, стоя по щиколотку в траве. Его псина, Йаро, сидит рядом, маниакально виляя хвостом.

– Прогони пса, Кааро, – говорит Аминат.

Йаро растворяется, и они усаживаются в траву.

– Я и не знала, что сюда можно приводить животных.

– Теоретически я мог бы это сделать. У собак есть мозг, нейроны и кожные рецепторы, к которым способны подключиться ксеноформы. Но это не мой пес. Он здесь потому, что я провожу все свое время с Йаро. Это остаточный образ, не более того.

– Ясно.

Кааро указывает на что-то пальцем.

– Что это?

В воздухе висит какое-то пятно, чернота, щупальца концентрированной ночи, чуждые и в то же время знакомые Аминат.

– Это Алисса.

Несколько секунд Кааро смотрит на нее, потом фыркает.

– Она не опасна, – говорит Аминат.

– Как скажешь. Я хотел тебе кое-что показать. Ляг.

Она ложится, и в небе вместо продырявленной звездами тьмы возникает картинка.

В Лагосе, на огромной свалке, скрытый металлическими листами, которые кажутся случайно набросанными, но на самом деле тщательно уложены, стоит одетый в белый кафтан Гнилорыб с серым шлемом на голове. Провода от шлема тянутся к нескольким терминалам, вокруг которых суетятся аколиты. Железо остужают шестнадцать высокоскоростных вентиляторов – и все равно все потеют. Гнилорыб показывает большой палец, и аколиты запускают систему. Шлем освещается изнутри – Аминат видит это, потому что Кааро привел ее в голову Гнилорыба. Сначала ей кажется, что перед ней случайная мешанина чисел, но она очень быстро понимает, что это. У каждого ИД-чипа есть уникальный серийный номер, который он транслирует на небольшое расстояние. Гнилорыб раздобыл все до единого номера, внесенные в правительственную базу, и с их помощью создал виртуальную карту Нигерии, а точнее – нигерийцев. Он видит всех, и от этого его сердце наливается гордостью.

Он делает жест, достойный дирижера великой симфонии.

– Трансляции кибернаблюдателей и уличных камер!

Позади него пытаются управиться с заданными вычислениями жесткие диски. Гнилорыб выбирает один из серийных номеров – и получает трансляции со всех устройств, в данный момент наблюдающих за носителем указанного чипа, с точным обозначением их расположения на карте. По одному из экранов ползет поток информации об этом человеке. Гнилорыб на грани оргазма. Он выбирает еще несколько случайных номеров и получает схожий результат. А потом один из компьютеров загорается, и воцаряется хаос.

Кааро уводит ее оттуда.

– В чем-то это похоже на ксеносферу или на ее грубую копию. У него любопытные идеи.

– Его поймают, – говорит Аминат.

Кааро качает своей призрачной головой.

– Он слишком умен, слишком умел, слишком голоден. Где ты, Аминат?

– Я иду к тебе, – отвечает она.

– Это что, цитата из песни The Spinners?

– Тебе нужна новая музыка, старичок.

– Нам обоим нужна. Хорошей музыки не записывали с девяносто пятого.

Аминат проводит руками по траве, поражаясь тому, насколько реальной та кажется, и тому, что этот луг пахнет как все луга, на которых ей приходилось бывать. Она пододвигается ближе к Кааро, и даже он пахнет как в жизни. Аминат касается губами его шеи и кладет руку ему на колени.

– Мы что, будем…

– Уж не сомневайся.

После, лежа в траве, Кааро развлекает ее имитацией северного сияния.

– Ты когда-нибудь видел настоящую аврору? – спрашивает она.

– Нет, но в планетарии есть виртуальная симуляция, которая, говорят, лучше настоящей. Моя основана на ней. – Кааро играет с ее соском. – Что скажешь об Алиссе Сатклифф?

– Она изображает мессию для всех инопланетных зверей. Я не знаю, как к ней относиться.

– Никогда не поворачивайся к ней спиной.

– Все будет нормально.

Иллюзия начинает распадаться, образы мерцают.

– Кааро, что…

– В вашу сторону движется гроза, она создает помехи в ксеносфере. Я добуду… и…

Аминат обнаруживает, что вернулась в гостиничный номер, в темноту, где компанию ей составляет плач гомункула. Алисса, похоже, разговаривает с ним через окно, но Аминат так устала, что ничего не соображает и проваливается в смоляную черноту.

Она вспоминает. Или видит сон, неважно.

Ее первая лаборатория, где она со своей первой командой впервые исследовала соотношение человеческих клеток и ксеноформ и собирала первые данные. Феми присылает сообщение: «Сотри файлы, распусти команду, убирайся оттуда, я с тобой свяжусь». Аминат исполняет приказ – по крайней мере, находится в процессе исполнения – но колеблется перед тем, как удалить с таким трудом добытую информацию. Тогда ксеноформы получалось выращивать только в живых существах, лучше всего – в печени крыс. Сама команда ученых расходится быстро, и Аминат возвращается в лабораторию, чтобы… Ну, с работой покончено, однако ей нужен повод уйти от Кааро. Он только что рассказал Аминат о связи, которая у него была в ксеносфере с какой-то женщиной, Моларой. Это отвратительно, и ей стоило бы бросить Кааро, но она уже успела полюбить его. Он дурной, плохо одевается и мало в чем разбирается, но под этой поверхностью скрывается боль, а под болью – добрая душа. А еще он очень симпатичный. Аминат не нужна ксеносфера, чтобы это понять. На работу она приходит в смятенных чувствах и – ба-бах.

Взрыв не причиняет боли, лишь бьет по ушам и вызывает дезориентацию. Вместо мук разорванной плоти Аминат ощущает тепло, вокруг нее потрескивает огонь.

– Я услышал твой крик, сестренка, – говорит Лайи, ее брат, гибрид человека и пришельца, окутывая их обоих своим собственным пламенем.

Аминат и Феми находят виновных, подкупленных сотрудников О45, и избавляются от них. Заговорщики отправляются в тюрьмы в Энугу и Кирикири. Люди, которые устроили взрыв, мертвы. Феми показывает Аминат фотографии трупов.

– Я не принимала это близко к сердцу, – говорит Аминат.

– Что ж, тогда я вашу доблестную печень хочу разжечь и в ярость привести[19], – цитирует Феми. – Никто не смеет с нами связываться.

Аминат не спрашивает, кто такие «мы».

Ее следующее задание – втихую собрать новую команду в новой лаборатории, с как можно меньшим количеством документации.

Проснувшись, Аминат видит над собой одетую Алиссу.

– У нас проблема, – сообщает Алисса.

– Какая проблема? – Аминат замечает, что на второй кровати никто не спал.

– Выгляни в окно.

Аминат протирает глаза и ковыляет к окну, хотя мочевой пузырь у нее переполнен и она с бо́льшим удовольствием сходила бы сейчас в туалет. Какая-то часть ее мозга отмечает, что гомункул унялся.

Она ахает, не в силах поверить в то, что видит.

По улицам текут бурые реки; наводнение затопило первые этажи большинства домов. Машин не видно – похоже, все они ушли под воду. Мимо проплывают деревья. Неужели гроза была такой страшной? За все время, что Аминат живет в Роузуотере, Йеманжи ни разу не разливалась, и она никогда о таком не слышала.

– Это нормально? – спрашивает Алисса.

– Нет, – отвечает Аминат. – Нет, это совсем не нормально.

Они смотрят новости. После самого обычного дождя – в некоторых местах едва дюйм осадков – Йеманжи вышла из берегов. Ленты полнятся видеороликами, снятыми людьми, которые оказались в ловушке своих домов, дронами и находящимися на безопасном расстоянии наблюдателями. Матери, отцы и дети цепляются за импровизированные плавсредства. Рыбаки, живущие и работающие возле реки, перевозят тех, кто не может выбраться сам, на лодках и каноэ. Обитатели трущоб машут с крыш. Некоторые каналы апеллируют к Библии, утверждая, что потоп – это дурной знак для новорожденного государства или небесная кара.

– Нам нужна лодка, – говорит Аминат.

Глава двадцать шестая

Жак

– Это плотина, – говорит Лора. – Они соорудили плотину ниже по течению Йеманжи. Город расположен в долине реки, а Она-око находится в пойме и особенно уязвим для затопления.

– Умно. Ни единого выстрела – а они уже заставили наших граждан цитировать самые апокалиптические места Книги Исхода и просить «Отпусти народ мой». – Джек прогоняет изображение наводнения. – Что мы делаем для этих людей?

– Эвакуация в процессе. Временное убежище пока на стадионе, потом нам понадобится идея получше.

– Заведи базу вторых домов в городе. Я хочу, чтобы все пустые здания были отмечены на карте, а с их владельцами связались. Они должны быть готовы принять людей.

– Да, сэр.

Он звонит Дахуну.

– Давай навестим нашу узницу. Встреться со мной у камеры.

Узница переоделась. Новый костюм проще; Джек предполагает, что ей принесли и что-нибудь, в чем можно спать. Их визит ее не удивляет. Скорее уж забавляет, и глаза у нее поблескивают, как у демона-трикстера.

Она говорит:

– Дай-ка угадаю. Плотина. Наводнение. Религиозные идеи в новостях. Останови меня, когда пожелаешь.

Джек поражен.

– Откуда ты…

– Это я придумала стратегию. Я написала песню, я сочинила мелодию. Вам правда нужно, чтобы мы работали вместе, господин мэр. В финале кубка мира бомбардира на скамейке запасных не держат.

– Что будет дальше? – спрашивает Джек.

Она качает головой. На ее идеальной шее напрягается мышца. Она несравненна, эта Феми Алаагомеджи.

– Верни мне доступ к телефону, позволь связаться с моими агентами и выпусти меня из этой дурацкой комнаты. Мы могли бы всего этого избежать, если бы ты вчера меня послушал.

Джек смотрит на Дахуна, и тот пожимает плечами:

– Я могу приставить к ней человека.

Он смотрит на Лору.

– Мы оказались в этой ситуации из-за нее. Она знает больше, чем любой из нас. Заключать сделки с подобными людьми опрометчиво, пусть даже они заявляют, что существует более широкая картина, видная только им.

– Твоя правая рука умна, – говорит Алаагомеджи. – Но она исходит из установок, которые мешают ей заглянуть достаточно далеко.

Джек выдыхает.

– Мы позволим тебе свободно перемещаться по дому. Ты будешь находиться под охраной, а если выйдешь наружу – тебя застрелят. Тебе вернут возможность пользоваться телефоном, но он будет прослушиваться.

– Спасибо, господин мэр. – Алаагомеджи встает и принимает деловой вид.

Дахун преграждает ей путь.

– Не так быстро. Чем они пробили купол?

Алаагомеджи впервые выглядит пораженной.

– Что они сделали?

Вот уже пятнадцать минут она смотрит и пересматривает запись. Ее телефон сигналит о пришедших сообщениях, но она не уделяет своему запястью никакого внимания.

– Значит, это не часть вашего протокола? – спрашивает Джек.

– Нет, это что-то новое. – Она отвлекается от экрана и массирует поясницу. – Купол затянулся?

– Образовалась тонкая сетка, но пробоина все еще на месте, – говорит Дахун. – У нас там наблюдатели.

– Кто из вас отвечает за охрану, убийства и прочее? – спрашивает Алаагомеджи. – Не тратьте время на притворный стыд. Просто скажите. Это была и моя работа.

– Чего ты хочешь? – говорит Джек.

– Для этой задачи вам понадобятся лучшие из лучших. Вам нужно отыскать человека по имени Кааро. По доброй воле он сюда не пойдет, и у него есть способность… нейтрализовать неподготовленных людей.

– Зачем он нам?

– Он может поговорить с пришельцем. Он – сильный сенситив. Нам нужно узнать, что пробило купол и почему он так долго восстанавливается.

– А мы не можем ему просто позвонить?

– Плохая идея. Ему не нравится правительство и не нравлюсь лично я, а из его досье я знаю, что вас, господин мэр, он терпеть не может. И скоро у него появится для этого новый повод.

– И какой же?

Феми отвлекается на свой телефон.

– Очень может быть, что, объявив о независимости Роузуотера, вы убили его возлюбленную, а мне кажется, что он мнит себя трагическим любовником, который будет самоотверженно мстить за ее гибель. Простите, мне нужно сделать один звонок. Не отправляйте за ним никого, пока не поговорите со мной. У меня есть конкретные инструкции насчет того, как его обезвредить.

Лора смотрит на Джека так, словно он ее предал.

– Не надо, – говорит Джек. – У меня нет на это настроения.

– Сэр, я ничего не говорю.

– Вот на это у меня настроения и нет.

– Какие будут указания, сэр?

– Я хочу, чтобы ты организовала банковские переводы. Всем представителям районов.

– За какие заслуги?

– Это подкуп, Лора. Мы покупаем их поддержку. Нам нужна ратификация декларации.

– А если они возьмут деньги и все равно выступят против вас?

– У взяток есть и вторая функция. Шантаж. Все будет задокументировано. Тех, кого мы не купим, мы будем шантажировать.

– А тех, кто не примет деньги?

Джек улыбается.

– Составь список. А еще я хочу, чтобы ты заплатила хозяевам радиостанций и влиятельным блогерам.

– Будет сделано. Что-нибудь еще, сэр?

– Да. Мне нужен журналист или писатель. Кто-нибудь, кто напишет хронику этого… этих событий.

– Я подыщу подходящие имена, сэр.

– Спасибо. Лора?

– Да, сэр?

– Прости меня. Я думаю, что она нам нужна.

– Вы не обязаны со мной соглашаться, сэр.

– Когда ты начинаешь говорить слова вроде «обязаны», я понимаю, что ты злишься.

Лора бесстрастна.

– У вас есть проблемы посерьезнее моего эмоционального состояния, сэр. Сосредотачиваться на нем – роскошь, которую вы не можете себе сейчас позволить.

– Ладно, вернемся к этому позже. Но я хочу, чтобы ты зафиксировала, что я извинился.

– Ваша жена хочет с вами поговорить, сэр, – сообщает Лора.

– Сейчас? Это важно?

Она пожимает плечами, уходя. Обычно она так не делает. Джек не любит, когда она злится.

По иронии судьбы, когда он возвращается к себе в кабинет, экран показывает один из рекламных роликов его жены.

Ханна, с ее влажными глазами и идеальной прической, проникновенно смотрит на зрителя с искренностью, которая кому-то может показаться напускной, однако Джек знает, что она реальна. Столько лет спустя его сердце по-прежнему вздрагивает, когда он видит ее, даже на такой плоской картинке.

– Здравствуйте. Меня зовут Ханна Жак. На момент нашего разговора в городе насчитывается свыше двухсот тысяч альтернативно живых граждан, и это по самым осторожным оценкам. Лишь небольшой их процент находится под опекой родных, однако подавляющее большинство оставляют блуждать на улицах, заключают в тюрьмы или специальные отделения больниц, продают в сексуальное рабство, используют для забав или изгоняют в буш на границе города. Эти люди – наши мужья, наши жены, наши отцы, наши матери, наши близкие. Мы не должны забывать о них. Мы не должны отвергать их. Благотворительный фонд «Неушедшие» создает для таких людей надлежащие условия. Мы обеспечиваем их едой и кровом, бережным уходом, но всегда можно сделать больше. Позвоните по указанному номеру и сделайте удобное вам пожертвование. Вы никогда не знаете, что может случиться до следующего Открытия.

«Альтернативно живые»? Что, термин «реаниматы» попал в немилость? Джек знает, что в некоторых кругах их называют неупокоенными, а недавно четверо движимых ненавистью подростков подожгли одного из них, распевая «Zombie» Фелы Кути.

Он звонит Ханне.

– Милая?

– Как твой день? – спрашивает она.

– Не заставляй меня пересказывать этот ужас. А будет только хуже. Мне пришлось заключить договор с ведьмой, и не из добрых.

– Бедный малыш. Ты поел?

– Да. – Это ложь.

– Джек, я должна знать, есть ли у тебя план по защите реаниматов.

– Не «альтернативно живых»?

Она вздыхает.

– Эти сценарии пишут «Неушедшие». Я зачитываю то, что мне говорят, ты же знаешь.

– И кто это придумал?

– Не знаю, кто-то из сотрудников. Olu. Я не знаю. Так что, у тебя есть план?

– А это не может подождать?

– С учетом потопа и кто знает чего еще? Они умирают прямо сейчас.

– Они уже мертвы.

Молчание. Этот спор не утихает ни в их семье, ни в стране в целом, и никакого консенсуса нет до сих пор.

Джек вздыхает.

– Прости. Знаю, знаю, они дышат. Я понимаю. Но ты должна войти в мое положение.

– И какое у тебя положение?

– В первую очередь я должен позаботиться о… традиционно живых. А потом настанет черед реаниматов. Справедливо?

– Мы вернемся к этому разговору, супруг мой.

«Что-то женщины мне сегодня спуску не дают».

После разговора Джек моет руки. На этот раз он выбирает насыщенный ланолином крем без запаха. Но все равно инстинктивно подносит руки к носу. Они трясутся. Его отражение отрастило бороду, но у Джека нет ни времени, ни желания бриться. Сконструированный образ обернулся реальностью.

Его беспокоит, как развиваются события. Он не ожидал наводнения, хотя теперь этот ход кажется ему логичным – примерно так же поступил бы и он. Но больше всего Джека тревожит дыра в куполе. Пришелец – основа его стратегии. Если у президента есть оружие, способное убить или ранить его, тогда Роузуотер может сдаться сразу. Джек начинает думать о том, как обеспечить Ханне безопасность и не стоит ли отправить ее в Индию или в Дубай. Настоящая проблема – в том, что он не способен застать противника врасплох. Оборонная армия не атакует Нигерию, она защищает Роузуотер – это реактивная позиция, слабая с боевой точки зрения. Пришелец помог бы удержать равновесие.

Джек надеется, что этот Кааро действительно окажется так полезен, как, судя по всему, думает Алаагомеджи, но прямо сейчас ему нужно рассчитывать на перспективу, в которой он будет полагаться исключительно на солдат, дроны и роботов. Тайво, крестный отец, сдержал обещание. Он контролирует всю криминальную прослойку и стал, по сути, генералом. Если верить Дахуну, произошло уже десять убийств, приписываемых гангстерам, которые борются с Тайво за власть. Не все негодяи охотно примыкают к преступным организациям и соглашаются кому-то подчиняться. Но от военного обучения они не отказываются.

– Что вы будете делать, когда война закончится и у вас на руках окажутся бандиты с начальной спецназовской подготовкой? – спрашивает Дахун.

Ответа у Джека нет. Это одна из тех ситуаций, когда решение проблемы нужно будет подыскивать позже.

Телефон напоминает ему о послеобеденном сне. Джек его игнорирует. Ему кажется, что все выходит из-под его контроля, и он подавляет желание снова помыть руки. Вместо этого он читает отрывки из Светония и Цицерона, которые хочет перефразировать в своей грядущей речи.

Кабинет оповещает его о том, что у двери кто-то стоит, показывает, что это Алаагомеджи, и Джек разрешает ее впустить. Она одна.

– Где охранник, который должен за тобой присматривать? – спрашивает Джек.

– Ты забываешь, кто я. Не собаке учить леопарда охотиться. Не будем тратить время на разговоры о дилетантах. Тебе нужно отправить команду, чтобы взорвать плотину, иначе наводнение не закончится.

– Я думал об этом.

– Я прослушала свои сообщения. Моя… агент попала в ловушку наводнения. Она нужна нам по двум причинам. Во-первых, у нее есть кое-что, представляющее ценность для пришельца, а во-вторых, у нас появится рычаг влияния на Кааро.

– Подожди, так он на тебя не работает?

– Если бы работал, я бы просто приказала ему явиться сюда, а не отправляла бы за ним убийц. Не тупи. Как долго ты планируешь здесь оставаться?

– «Здесь»?

– Уж конечно ты понимаешь, что этот особняк станет целью бомбардировки?

– Это осада, – говорит Джек. – Это не горячая война.

– Пока нет, – отвечает Алаагомеджи. – Но дай ей время.

Отрывок из романа

Уолтера Танмолы «Куди»

Это была Сандрин, и даже в тусклом свете Кристофер видел, что глаза у нее выпучены, а руки подрагивают.

– Его нет, – сказала она. – Он вылез в окно.

– Дай мне… подожди минутку. – Кристофер оделся и последовал за ней на улицу, в гостиницу по соседству, к номеру, в котором должен был сидеть Сулейман.

– Он все повторял «ana araby, ana araby», а когда утих, я подумала, что он наконец уснул.

Ночной ветерок трепал занавески; стекла не было. Кристофер оглядел пол, потом высунулся наружу. Никаких осколков. Как будто кто-то установил оконную раму без окна.

Стена с той стороны была теплой.

– Я не виновата. Никто не говорил мне, что он может сбежать. – В голосе Сандрин слышался намек на нытье.

Сулейман раньше был рабом. Освобожденным, в отличие от большинства современных рабов, массово отпущенных на волю в тридцать втором. Он должен был дать свидетельские показания, и их наняли за ним присматривать. Нигерия любила селить тех, кто представлял опасность, в Роузуотере, потому что он не являлся юридическим субъектом, а значит, здесь можно было… игнорировать протесты защитников прав человека против пыток, тем более что любые травмы исцелялись во время Открытия. Правительство предпочитало использовать местные таланты – так Кристофер и стал частью команды. Эмека назвал его предателем.

Вахта Кристофера прошла без происшествий, а Сандрин зевала и слушала его отчет вполуха.

– Ты знаешь, что это за язык? – спросила Сандрин.

– Арабский, – ответил Кристофер. – Я выхожу из игры.

Он бросил свое удостоверение на пол и пятясь вышел из номера.

– Подожди. – Сандрин уперлась руками в дверной косяк. – Что он говорил? Что это значит?

– Это значит «я – араб».

Но если арабы найдут Сулеймана или если это они его похитили, с него сдерут кожу живьем.

Кристофер зажег сигарету и отправился на поиски Куди. Ее – с такими яркими волосами и буйным характером – будет несложно найти. Придется драться с целой толпой, но он выдюжит. Там, где Куди, будет и Эмека.

А именно Эмека ему и нужен.

Глава двадцать седьмая

Энтони

Растительная тварь еще жива и не обращает никакого внимания на то, что Энтони бьет ее по голове и груди. Падение навредило обоим, но не сильно. Два из шести крыльев оторвались и разлетелись по куполу. Еще одно откусил Энтони, разодрав губы о шипы. Его зубы открыты воздуху, над ними болтаются куски мяса. Кожа на костяшках разорвана и кровоточит, но это его не останавливает. С каждым ударом он создает новый всплеск дофамина и приглушает боль эндорфинами. Адреналин не позволяет ему отключиться.

Голова твари превратилась в зеленую кашу, но она все равно энергично дергается. Под существом расползается мшистая земля. Листья погружаются в плоть Полыни. Энтони призывает электрических элементалей, и они приходят на помощь, стекают по куполу, скользят по земле и входят в растительную тварь, поражая ее током. Энтони тоже достается, но это не имеет значения. Он борется, хоть его тело и слабеет. Тварь не останавливается, она погружается все глубже, утягивая его за собой. Улучить момент для удара становится невозможно. Энтони чувствует, как нарастает психический прилив, и Полынь реагирует безумным криком, способным разорвать барабанные перепонки и свести любое разумное существо с ума. Энтони закрывается от него; как может, восстанавливает глаза и видит, что твари крик не навредил. Погружение не прекращается, и Энтони боится, что они достигнут критически важных органов Полыни раньше, чем он остановит растительного ангела.

Он изменяет состав желудочного сока и слизистой оболочки желудка и извергает все это на существо. Едкая жидкость срабатывает, и тварь лишается листьев, распадается и начинает гнить. Кислота сжигает Энтони изнутри, и его сердце перестает работать, а следом за ним – и мозг.

Энтони оказывается там, где обитает, пока его новое тело не готово.

На этот раз он проводит здесь еще больше времени, больше, чем когда-либо. Это дает ему возможность понять, где он. Кажется, это тело Энтони изначального, все еще пребывающего внутри, в самом центре Полыни, – возможно, этим и объясняется низкое качество восприятия.

Он чувствует Полынь.

Точнее, он чувствует присутствие бредящего, страдающего, раненного сознания, чьи бессвязные мысли закручиваются недоступным пониманию водоворотом. Неужели Полынь умирает?

Мы умираем?

Полынь не отвечает. Новое тело Энтони, похоже, так и не продвинулось дальше десятиклеточной стадии. У него есть ограниченный доступ к ксеносфере, и он обнаруживает, что некоторые люди, жившие под куполом, погибли: часть – после изначального удара, рассеявшего повсюду ядовитые споры, часть – от поражения электрическим током, а кое-кто – от перегрузки мозга, вызванной криком Полыни. Исцеление пока что недоступно. Кажется, Полынь не подает признаков жизни, и люди паникуют.

МЫ УМИРАЕМ?

[тихий, неразборчивый ответ]

КАК Я МОГУ ТЕБЕ ПОМОЧЬ?

[не слова, но концепции, идеи, убрать тело растительного создания, споры уже ликвидируются, убить сорняк/растение/антагониста, печаль, агония]

Вырасти мне тело, брат. Я знаю, что делать.

[эквивалент ругательства]

Так-то лучше.

Зачистка – процесс безрадостный; Полынь удаляет весь воздух и создает под куполом новую атмосферу. Исцеление идет медленно, а барьер слабее, чем когда-либо. Тоннель не зарастает, он похож на прижженную пулевую рану. Обитатели купола напуганы, их мир пошатнулся, они ждут от Энтони указаний. Сам он понимает, что от сорняка необходимо избавиться. Вид-516 должен быть полностью уничтожен. Пришло время привлечь людей.

Он снова выйдет к ним.

Что касается поиска носительницы, сейчас Энтони не может считать его первоочередной задачей. Выживание прежде всего. Дому с его протоколом перемещения придется подождать.

Он полностью погружается в ксеносферу. Темных пятен гораздо больше, они ближе друг к другу, а сама ксеносфера разбита на части, словно Вид-516 поглощает ее или завоевывает территорию. Глупо было укомплектовывать им опоры; плохое решение. Впрочем, может быть, это земная среда каким-то образом стимулирует его рост. Да и то, что он выбрал себе в аватары совершенного психа, переполненного ненавистью, не помогает. Люди в ксеносфере ни о чем не подозревают и попросту тонут во тьме. Для них ничего не меняется, разве что кошмары им теперь снятся другие.

Его ожидает Молара.

– Готов поговорить? – спрашивает она. На этот раз Молара приняла облик гигантской бабочки без каких-либо человеческих черт.

– У меня были другие планы, но я слушаю.

– Твоей опоре конец, она смертельно ранена. Я могу пробудить новую и продолжить работу на другой тектонической плите.

– Если бы ты могла это сделать – ты бы уже это сделала.

Она начинает быстрее взмахивать крыльями.

– Я ждала из уважения к тебе.

– Не держи меня за дурака, Молара.

– Ладно, во время переговоров с Домом куратор приказала мне позволить тебе проиграть, чтобы мы узнали, что конкретно пошло не так. Когда мы переключимся на вторую по размеру опору, внедренную в Тихоокеанскую плиту под Самоа, мы не повторим этих ошибок.

– Понятно.

– Ты не согласен.

– Африканская плита ничем не хуже.

– Это никак не связано с тектоникой плит.

– А с чем тогда? Да, мне нужна помощь. Если мы будем работать вместе, мы можем остановить это растение. Оно, скорее всего, присутствует и в других опорах и оживет, когда вы их пробудите. К тому же, Полынь еще…

– Ты до сих пор называешь ее придуманным людьми именем?

– Что ж, тогда заткнись и смотри, как я буду проигрывать, – говорит Энтони. – Фиксируй все мои ошибки.

– Ты злишься. Я удивлена, маленький человеческий аватар, поскольку это и есть твоя функция: умереть во благо домян. Твоя и моя функция. Опора, похоже, сохранила в тебе гораздо больше человеческого, чем должна была. Этого стоило ожидать – они вечно все портят.

– Ты…

– Заткнись. Моя работа закончится, когда последний домянин переместится на Землю, – и как, по-твоему, что тогда случится? Мы – конструкты, биологические и психические конструкты, созданные для конкретной миссии, по завершении которой нас деактивируют. Так и должно быть. Кончай ныть и займись делом.

– А носительница?

– Носительница признана контаминированной, потерянной. Мы начнем процесс заново в Тихом океане. Позволь этой… драме достичь финала, постарайся, чтобы вся информация попала к инженерам на серверной луне, а потом сворачивай проект. И не веди себя как хренов ребенок.

Она улетает, несомая психическими потоками несложившихся отношений, последствий наводнения и скорой химиотерапии.

Энтони зол на нее, и больше всего его злит ее правота. Но уж если ему не избежать конца, этот конец будет ярким, как сверхновая. А для начала он попросит помощи у людей. Он знает к кому обратиться.

Энтони начинает поиск Кааро.

Глава двадцать восьмая

Кааро

Кааро перекладывает специально приготовленную собачью еду из сотейника в миску Йаро. Пес начинает есть еще до того, как первые ложки растекаются по дну.

– Помедленнее! Оцени вкус, псина неблагодарная. Я несколько часов на это убил.

Йаро продолжает заглатывать еду, время от времени бросая взгляд на хозяина, но в основном сосредоточившись на пище. Кааро ставит сотейник в раковину, наполняет водой, выдавливает туда несколько капель моющего средства и разбалтывает. Открывает холодильник, достает пиво и захлопывает дверцу.

– Предпоследняя бутылка, – предупреждает холодильник.

– Иди на хер, – отвечает Кааро. – Я знаю. Я умею считать до двух.

Покончив с едой, Йаро пьет из миски с водой, а потом усаживается у ног Кааро, скрестив лапы, словно ждет приказа.

– Не смей пердеть. А то, богом клянусь, я из тебя коврик сделаю.

Звонит телефон. Это Яфет Эурохен, его старый новый босс. Уже третий звонок – видимо, что-то важное. Ну и хорошо. Тем приятнее его игнорировать.

Он почесывает спину Йаро. Пес изворачивается и облизывает пальцы Кааро. Сейчас он уснет, и Кааро придется выходить из кухни на цыпочках.

Запястье Кааро издает гудок, и слышится резкий голос.

– Кааро, ah-ah, ore wa! Почему ты не хочешь со мной поговорить?

Эурохен. Какого черта?

– Как ты…

– Принудительное включение, Кааро. Ты поразишься, узнав, на что мы теперь способны. Перестань сбрасывать звонок, не получится.

– Я не пытался сбросить звонок. – Кааро пытается сбросить звонок. – Чего тебе надо?

– Я звоню по поручению президента.

– Ближе к делу, Яфет, чего тебе надо?

– Президент хочет знать, исполнишь ли ты свой долг в грядущей борьбе Нигерии и Роузуотера.

– Нет у меня никакого долга. Я больше не работаю на О45, Яфет. Ты это знаешь.

– Твой долг нигерийца, Кааро.

– Хм. Я не уверен, что он у меня есть.

– Это почему же?

– Ну, был ли я вообще когда-нибудь нигерийцем? Неужели только потому, что я родился внутри установленных британской тиранией границ, я обязан принять гражданство? Это всего лишь биологическая случайность. И то, что я сейчас нахожусь здесь, в Роузуотере, – тоже случайность.

– Значит, ты не ответишь на зов своей страны?

– Ты что, не слушаешь? Я тебе сказал, что теперь моя страна – Роузуотер.

Эурохен сглатывает. Кааро пробует все возможные комбинации кнопок, чтобы прекратить звонок.

– Мы это запомним, Кааро.

– Ага-ага, как скажешь. Ты можешь отключиться или сказать мне, как это сделать? Уже время тихого часа, а моему псу нужен спокойный сон.

В конце концов, напыхтевшись и нафыркавшись, Эурохен отключается. Кааро отправляет Гнилорыбу сообщение с просьбой усилить защиту, чтобы подобных проникновений больше не было. Ответа он не получает. Йаро спит на полу кухни. Кааро слезает со стула и отправляется в туалет. Выйдя оттуда, он обнаруживает в прихожей Ойин Да. Он не встречал Велосипедистку – беглянку, предполагаемую террористку, обитательницу купола – больше года, и вид у нее измученный, только взгляд, как и прежде, расчетливый.

– Кааро, за тобой идут. Беги.

Сказав это, она исчезает.

Он свистом подзывает Йаро и открывает убежище, которое оборудовал в фундаменте дома. Йаро забирается внутрь, и Кааро защелкивает задвижку.

– Окна, дюймовые щели, – приказывает он комнате. Выжидает десять секунд, пока ксеноформы насыщают фильтрованный воздух, а потом входит в ксеносферу.

Их двое: вооруженные, в костюмах, стоят в нескольких ярдах от входной двери. Кааро не знает, кто они, но ему наплевать. Он активизирует все проводящие пути у них в мозгах. Они в конвульсиях падают на землю. Один взвизгивает при каждом сокращении мышц, второй уже обмочил штаны.

Кааро возвращается в реальный мир. Его преследует чувство, подобное дурному привкусу во рту; Йаро лает в своем укрытии.

«Слишком просто».

– Камеры наблюдения, – приказывает он дому. – Все направления.

Все трансляции забиты помехами.

«Определенно слишком просто. Мне нужны глаза».

Он садится на пол, смежает веки. Возвращается в ксеносферу. Разделив сознание на множество фрагментов, разлетается в разные стороны в поисках заемных глаз. Он находит ребенка, реанимата, и все, что видит ребенок, видит и Кааро.

Дела плохи. К дому подкрадываются шестеро солдат. На них обтягивающие штурмовые костюмы и противогазы с кислородными баллонами. Воздух не касается их кожи, а значит, для ксеносферы они невидимы. Выходит, первые двое были обманками, отвлекающим маневром. А вот это уже серьезно. Их послал кто-то, кому известно о его талантах.

– Кааро!

Черт, они даже не скрываются. Просто кричат через дверь.

– Кааро, выходи. Ты нужен своему правительству.

Лгать смысла нет.

– Вас Яфет прислал?

Кааро поражен этой демонстрацией силы. Он-то считал Яфета беспозвоночным. Он тянется через ксеносферу, но не может нащупать солдат – ни единой бреши. Профессионалы. Он напрягается сильнее. Находит еще реаниматов. Они – словно сосуды, полые люди, пустоты, которые только и молят, чтобы Кааро их наполнил. Повинуясь инстинкту, он проникает в эти полости и…

И они открывают глаза, со всех сторон затапливая Кааро информацией, объемной панорамной картиной событий. Затянутые в черное солдаты переступают через своих дергающихся товарищей, наводят бесшумные винтовки на двери и окна. Кааро принуждает реаниматов подойти ближе, чтобы лучше видеть, но потом осознает, что заставляет их двигаться, а если он может заставить их двигаться, – значит, может заставить их напасть.

– Ох, ребята, ну держитесь, ну держитесь, – говорит Кааро.

Он превращает себя в маяк для реаниматов, притягивает их к своей двери. Отряд замечает их и открывает огонь, но солдаты напуганы, потому что не ожидали такого. Они пришли сюда захватывать вышедшего в отставку сенситива, а не наводить порядок после Открытия. Они работают так, как обучены, стреляя в центр тяжести реаниматов, но это не помогает. Реаниматов уже тридцать. Тридцать пять. Кааро не думал, что их соберется так много.

Завязывается ближний бой – кулаки и пистолеты, штыки и кинжалы; реаниматы слишком близко, чтобы стрелять из винтовок. Один из солдат падает под лавиной ударов рук и голов. Остальные беспорядочно отстреливаются, но реаниматы одолевают их числом. Кааро чувствует их всех до единого. Он воспринимает пулевые раны как щипки. Все реаниматы, которыми он управляет, появляются рядом с ним в ксеносфере. Они подобны дронам. Те, кому попадают в голову, исчезают; мозг уничтожен – контроль потерян.

…но что, если ты…

Сначала насущные проблемы. Реаниматы отобрали у солдат оружие. Некоторые погибают, когда исчезает синхронизация с чипом и оружие взрывается. Они срывают с солдат броню, кусок за куском. Потом дружно принимаются отрывать конечности, и двор превращается в бойню. Когда убивать становится некого, они застывают в ожидании, глядя на дом, как на алтарь реаниматского бога. Йаро начинает выть. Кааро выпускает его из убежища и гладит.

Приходят все новые и новые реаниматы, а Кааро не знает, как отключить запущенный им сигнал. Вины за убийство солдат он не чувствует. Ну их на хуй. Нельзя сказать, что ему незнакомо раскаяние. Он просто не считает нужным щадить людей, пришедших его убить. Ему хочется позвонить Яфету и заорать: «Иди в жопу, я их всех прикончил, ха-ха!»

В небе собираются стервятники, и пятеро из них спускаются, сделав два круга над полем боя. Кааро понимает, что это кибернаблюдатели, и приказывает реаниматам поймать их, убить и расчленить. Оставшиеся в вышине птицы держат дистанцию. Кааро бесит то, что он не знает, кто за ним следит, но он может предположить, что плоды его трудов созерцает как минимум О45.

Он обыскивает тела в поисках опознавательных знаков и, как ни странно, ничего не находит.

Он отправляет сигнал Гнилорыбу.

Вскоре раздается звонок.

– Что надо? – Гнилорыб, похоже, перманентно пребывает в дурном настроении. А может, ему просто не нравится Кааро. Последнее вероятнее.

– У меня тут несколько солдат… мертвых солдат. Я не могу обнаружить их чипы.

– И ты хочешь, чтобы?..

– Я хочу, чтобы ты на них взглянул и сказал мне, кто они такие.

– Мудак ты. Подожди секунду.

Некоторые разумы находятся у Кааро под постоянным наблюдением, и разум Гнилорыба – один из них. Кааро знает, что хакер делает с базой данных ИД-чипов и как он шаманит со спутниками и дронами. Поразительно, что Гнилорыба до сих пор никто не казнил, – а впрочем, он, скорее всего, заметает следы лучше, чем кто-либо на планете. У него есть аколиты, которые поклоняются ему как технобогу грядущего.

– Возлюбленное дитя мое, – говорит Гнилорыб. – Эти поросятки – наемники.

Вот как.

Президент, конечно, может использовать их в качестве посредников, чтобы избежать ответственности, но это не в его стиле. Он тонко не работает.

– Чипы у них есть, они просто укрыты от магловской техники вроде твоей. Отшелушив слои, я могу тебе сказать, откуда они.

– И?

Тишина. Гнилорыб исчезает на две минуты, и Кааро сбит с толку. Ждать ему или нет? Потом он слышит дыхание.

– Гнилорыб?

– Хм? О, ты все еще здесь.

– Я твоего ответа жду, говнюк.

– Зачем? Кааро, я вообще-то занят. Мир к твоим проблемам не сводится, знаешь ли.

Кааро неслышно считает до десяти.

– Откуда взялись мои шестеро наемников?

– Они где только ни бывали, но, судя по паттернам, выпорхнули из особняка мэра. Это Джек Жак послал их тебя убить. Приятного тебе дня и иди в жопу.

Кааро выныривает из ксеносферы и звонит Аминат. Звонок не проходит, или его сбрасывают – неясно. Он пытается дотянуться до нее через ксеносферу, но у него не получается; возможно, это что-то значит, возможно – нет. В городе наводнение. В неблагоприятных погодных условиях связи между ксеноформами рвутся. И все же. Кааро всегда ненавидел Джека Жака, но теперь… теперь у него есть повод его убить.

Он выходит из дома, не обращая внимания на скулеж Йаро. Снаружи стоит больше сотни реаниматов, и все они, кажется, смотрят на Кааро.

– Бойцы, я не могу сказать вам ничего воодушевляющего. Идите. Заставьте меня вами гордиться.

Кааро чувствует, что в будущем его ждет легкая головная боль – кожа вокруг глаз словно натянута, – но в остальном он в порядке. Реаниматы отправляются к особняку бегом, а он берет свой дешевый джип. Это одна из немногих в Роузуотере машин, работающих на углеводородном топливе, и, в отличие от электрических, она не зависит ни от властей, которые могут перепрограммировать ее на ходу, ни от сбоев в энергоснабжении. Кааро наполняет бак из своего подземного резервуара с топливом, который, как не устает говорить Аминат, однажды превратит дом в огненный шар.

Он с трудом припоминает, как управлять машиной с двигателем внутреннего сгорания, а отсутствие навигационного компьютера приводит его в замешательство. Порядок на дорогах поддерживается потому, что каждый бортовой компьютер связан с компьютерами в других машинах. Кааро – аномалия в системе и несколько раз с трудом избегает столкновения. Но через двадцать минут он уже приноравливается.

Хренов Данлади, его наставник в О45, любил говорить, что убегать глупо. «Враг за спиной? Плана нет? – Он качал своей мощной головой. – Ты можешь отступить, чтобы обеспечить нужную тебе боевую дистанцию, но бежать ты не должен».

Это херня. Кааро убегал множество раз, и до сих пор жив, чего не скажешь о его собратьях-сенситивах. Все они мертвы. Кааро – последний из них, последний из людей, имевших доступ к ксеносфере или, по крайней мере, доступ к информации. Были и те, кого ксеносфера наделяла другими способностями.

Однако Жак – капитулянт, комок зеленых соплей, колоссальная жопа. Кааро может убежать от многого, но убегать от Джека Жака он не станет, и если тот оказался настолько глуп, что напал на него, – что ж, этого врага он за спиной не оставит.

Интерлюдия

2067

Эрик

Поразительно, что я до сих пор ориентируюсь в Она-око. Дороги по большей части заасфальтированы, но они, похоже, основаны на тех тропках, что мы протоптали в пятьдесят пятом. Я стою на улице Ронби. В честь кого ее назвали, не знаю, но могу рассказать, что она была первым в Роузуотере местом, где построили стену из бетонных блоков. Вы наверняка уже знаете, что здесь были одни палатки да хибары. Материал для них притаскивали те, кому он был нужен, и брали его где получится. Не было ни магазинов, ни лавок, зато процветал своего рода бартер, который потом переродился в эру, примитивную кредитную систему. Но и крали много, и не еду. Если твое жилище держалось на шестидюймовых гвоздях, вор мог ночью извлечь парочку – не так много, чтобы постройка рухнула, но достаточно, чтобы она начала шататься. Повсеместные кражи гвоздей и заставили парня по имени Соло построить первую стену. Да, жалкую, да, сложенную из точно так же украденных блоков, – но зато его стена осталась в истории как первое постоянное сооружение Роузуотера. Соло построил деревянную хижину, используя стену для устойчивости, а с другой ее стороны возник еще чей-то дом. Эти две постройки положили начало первой улице, потому что люди естественным образом притягивались туда, где уже кто-то жил.

Сейчас на улице Ронби стоят наименее современные дома, отчасти потому, что первые поселенцы были самыми нищими. Представители среднего класса, у которых были деньги – или, по крайней мере, возможность их заработать, – появились позже. Районы вроде Убара заняло правительство, а Атево стал пригородом. Но начиналось все здесь. Я пытаюсь отыскать место встречи и, не глядя, куда иду, натыкаюсь на двух растаманов. Я извиняюсь, но они меня, похоже, и не замечают.

Дом, который мне нужен, – это бунгало, оштукатуренное, но неокрашенное, с двориком, но без ворот. Ветер подметает дворик, уносит пыль к востоку. Погода холодная и немного влажная, и я знаю, что скоро пойдет дождь. На фронтоне оттиснута арабская вязь. Перед открытой входной дверью растянулась спящая собака. Я перешагиваю через нее.

– Salaam alekum, – говорю я. Мои слова отдаются эхом в темном коридоре.

– Alekum assalaam, – отвечают мне; голос мужской, но я не понимаю, из какой комнаты он доносится.

В доме ощущается слабый запах благовоний, но воздух неподвижен – сильный контраст с буйством ветра на улице. С другого конца коридора ко мне приближается самое огромное человеческое существо, какое я когда-либо видел. Включается свет – это активировались сенсоры движения. Мужик высокий, едва не задевает потолок головой, и весьма широк. По происхождению он полинезиец – из Самоа, судя по тому, что я читаю у него в голове, – но душой – чистый нигериец. Он останавливается прямо передо мной, но ничего не говорит. Он ждет.

– Тебя зовут Тиму, – сообщаю я. – А пароль – «Малиетоа Танумафили II».

– Ты потрясающий. Добро пожаловать в сопротивление, – говорит он. – Иди за мной.

Им сказали, что я приду и что я буду знать их пароль, хотя они не раскрывали его О45. Дешевые фокусы. Я не вижу, куда иду, потому что спина Тиму слишком широка, но зато я считываю его мнение обо мне – положительное – и то, что он хороший человек, добрый и одинокий. В дальнем конце коридора обнаруживается ведущая вниз лестница, а на площадке нас кто-то ждет. Он чернокожий, рубашки на нем нет, и тело его покрыто прямыми шрамами самой разной длины – от нескольких сантиметров до фута.

– Я – Нурудин Лала. Зови меня Нуру, – представляется шрамированный.

– Эрик.

Тиму удаляется, и я не могу не пялиться вслед.

– Он приехал сюда в шестьдесят четвертом с неконтролируемым диабетом. Его послал имам, а исцелившись, он решил провести остаток жизни, заучивая наизусть Благородный Коран и преподавая в иле кеу[20] дальше по улице. Не спрашивай меня, в чем тут логика. Твой багаж вон там.

– Багаж?

– Он прибыл несколько дней назад; мне сказали, что он откроется только в присутствии твоего чипа. Мы ничего не трогали.

Я заглядываю внутрь и скрываю шок. Похоже, кто-то серьезно ненавидит Жака.

– Где и когда? – спрашиваю я.

– Не сегодня, – отвечает он. – Сегодня мы танцуем.

Я думаю, что он говорит о походе на дискотеку, и вспоминаю, как развлекался в клубах в свою прошлую поездку в Роузуотер, – но нет, для Нуру «танцевать» значит заниматься сексом. А когда я узнаю подробности, то чуть не убиваю единственного человека, который может обеспечить меня всем необходимым.

Нуру приводит меня к зданию, которое я принимаю за бордель, однако, отказываясь, я ощущаю… нечто. Поэтому я считываю девушек, одну за другой, и… срываюсь на Нуру. Это лагерь изнасилований, и девочек – а это девочки, не женщины, – свезли сюда члены сопротивления, чтобы они «утешали» бойцов.

– Не хочешь участвовать – не участвуй, – говорит Нуру.

– Освободите их.

– Ты не отсюда; тебе не понять.

Я достаю пистолет – по крайней мере, ему кажется, что у меня есть пистолет. Я манипулирую зрительной корой его мозга, но надолго меня не хватит.

– Освободите всех женщин и детей.

Это случается слишком быстро. Его шрамы распахиваются, будто рты, выпуская наружу щупальца. Они скользкие, как будто в смазке, и их прикосновения вызывают у меня омерзение, но оно перекрывается болью. Нуру хватает меня за руку с воображаемым пистолетом и швыряет на землю. Пока он контролирует щупальца, в голове у него полный бардак; с моими способностями я мог бы предсказать, куда он их направит, но к этому сначала нужно привыкнуть.

Я все еще пытаюсь решить, как закончить эту стычку, когда начинается дождь. Наводнение ставит точку в нашем конфликте. Нам приходится перетащить оборудование повыше, чтобы вода его не испортила. Пока мы работаем, я заглядываю в разум Нуру. Он мнит себя художником и создавал свое нынешнее тело в соавторстве с пришельцем на протяжении нескольких Открытий. Разрезы, каркасы для щупалец, исцеления, провалы и новые разрезы; он – уберперестроенный. И он создал других подобных себе.

Однако мне удается посеять в голове Нуру зернышко сомнений, а из него вырастает раскаяние.

Лагерь изнасилований демонтируют еще до того, как уровень воды достигает двух футов. Я все равно собираюсь сообщить о нем своему начальству.

После того как разберусь с Джеком Жаком.

Глава двадцать девятая

Аминат

Вода не убыла, но и хуже не стало, за что Аминат благодарна. Они с Алиссой сидят в каноэ; она заплатила за него половиной своих эру, и теперь хозяин ведет его по новым течениям к новому берегу. Гомункул утонул ночью. По крайней мере, так они предположили, потому что не видели и не слышали его уже несколько часов. Кое-кто из людей победнее цепляется за крыши и деревья, сидя на импровизированных плавсредствах вроде надутых колесных камер. Дождя нет, но погода облачная, а в воздухе висит легкий туман, от которого одежда и кожа промокают за несколько минут. Всевозможные суда, мобилизованные потерявшей все общиной, перевозят людей туда-сюда, порастая жалкими пожитками, как грибком.

Новости неутешительны. Весь Нимбус судачит о том, что правительство пробило купол, и это наполняет Аминат неподдельным страхом.

Входящий звонок, от Феми. Аминат не хочется отвечать, но через долю секунды она себя перебарывает. На этот раз она прикрывает рот ладонью, чтобы Алисса не подслушала.

– Алло? – Этот спокойный, уверенный голос. Сука.

– А вы не торопились, – говорит Аминат. – Я так понимаю, сообщения мои до вас дошли.

– Следи за языком, Аминат. Помни, с кем разговариваешь.

– Не начинайте. Вы понятия не имеете, каково мне пришлось.

– А в камере ты ночевала? Я вот да.

– Значит, мы обе неплохо провели время.

– Докладывай.

Подготовка и привычка помогают Аминат рассказать обо всем: о погоне, об Алиссе Сатклифф, о покушении на нее, о смерти своей подруги Эфе, о скатке и гомункуле, и наконец – о наводнении.

– А ты время зря не теряла.

– Да что вы говорите!

– Не испытывай мое терпение, женщина. Я знаю, что без поддержки бывает трудно, но ты агент, а не солдат. Солдат должен действовать в рамках приказа, но для тебя приказы – это скорее рекомендации. Ты должна…

– Вы что, извиняетесь?

– Нет. Я не выходила на связь по уважительной причине. Каково состояние миссис Сатклифф?

Алисса, несмотря на облака, загорает в качающемся каноэ, как будто они отправились отдохнуть на речке субботним утром. Ее кожа покрыта инопланетными членистоногими.

– Удовлетворительное, – отвечает Аминат.

– Хорошо. Доставь ее в особняк мэра.

– Что? Нет. Плохая идея. Если война наберет обороты, он станет мишенью для правительственной армии.

– Ты с чего-то возомнила, будто мы с тобой торгуемся или совещаемся.

– Мэм, я просто говорю, что на подземных этажах в Убаре ей будет безопаснее, к тому же там есть лаборатория с резервными копиями моих исследований.

– Уясни кое-что, Аминат: этот конфликт дает нам возможность сделать то, что мы должны сделать, – избавить Землю от этого ползучего инопланетного вторжения. Я могу прислать за тобой отряд.

– Не надо, мэм.

– Что?

– Я не хочу, чтобы меня убили. Я уже потеряла лучшую подругу.

– И мы за нее посчитаемся, Аминат, но сейчас, сегодня, мне нужно, чтобы ты была со мной.

– Вы с Жаком что, теперь в союзе?

– Мы партнеры, Аминат. Поневоле. Сама знаешь, как оно бывает.

– Я ему не доверяю.

– А я и не говорю, что кто-то должен ему доверять, но тебя это сейчас не касается. Я попробую отправить за тобой вертолет – гражданский, не беспокойся. Координаты места посадки я тебе пришлю.

– Ну ладно.

– Что?

– Да, мэм.

– Хорошо. И еще, Аминат, если по какой-то причине ты посчитаешь, что можешь потерять Алиссу, или что она может попасть в руки противника, ты должна ее убить.

– А кто противник?

– Сейчас? Все, кроме меня.

Феми обрывает связь прежде, чем Аминат успевает что-нибудь сказать. Теперь Алисса смотрит на нее с другого конца каноэ. У плеска весел гипнотический ритм, и Аминат чувствует запах пота сидящего позади мужчины.

– Это не вода, – говорит Алисса.

– Что не вода?

– Этот туман. Это не вода. Я попробовала его на вкус. Это химикат.

Аминат высовывает язык и немедленно ощущает искусственную горечь. Она закашливается и сплевывает за борт.

– Что это за хрень?

– Не знаю, – отвечает Алисса.

Теперь, когда она обратила на него внимание, Аминат видит, что туман укрыл все вокруг. Химическое оружие? Но никто ведь не корчится и не умирает. Ничья кожа не покрывается нарывами и не слезает лоскутами. Ни у кого нет припадков. Никто не кашляет.

– Нам нужно выбраться отсюда, – говорит Аминат. И поворачивается к хозяину каноэ: – Ты можешь грести быстрее?

Он качает головой – не в знак отказа, а потому что не понимает. Аминат повторяет вопрос на йоруба. Заставляет гребца направиться к ближайшей суше – илистому берегу рядом с лесом. Они спрыгивают и шлепают по грязи, пока не выходят на твердую землю. Лодочник не трогается с места, и лишь убедившись, что у них все в порядке, направляется в ту сторону, откуда приплыл.

Из рощи за ними наблюдает мужчина, держащий на поводке гиену в наморднике. Он долговязый, истощенный и одет в драную дашики[21]. Аминат не поклонница гиен – их походки, их звуков, их диеты. Мужчина что-то говорит на языке, которого Аминат не понимает, однако удаляющийся лодочник кричит:

– Он говорит, что что-то приближается, а вы идете в неправильную сторону!

Ага, обходят его по широкой дуге.

Им нужно найти ближайшую колонку и смыть химическую дрянь с кожи и волос, прежде чем думать о том, чтобы отдать ее на анализ. Феми присылает координаты места посадки. Аминат запускает приложение-навигатор, и на ее ладони возникает ободряюще пульсирующая желтая стрелка. Им придется идти через лес.

– Ты в порядке? – спрашивает Алисса.

– Да, а что?

Кажется, Аминат впервые видит, как Алисса улыбается.

– Ты многое пережила и многое сделала. Я просто хочу, чтобы ты знала, что если тебе нужно, мы можем отдохнуть.

– Спасибо, это очень приятно, но мы еще и близко не подошли к тому месту, где сможем отдохнуть. Ты, главное, следуй за мной и делай что я говорю, Иисусиха инопланетная, и все у нас будет нормально.

В лесу полно тропинок, и Аминат пытается сопоставить их с направлением, которое указывает стрелка.

Между деревьев видны покрытые засохшей грязью реаниматы, идущие целеустремленно и в одном направлении, словно ориентируясь на какой-то маяк. Но этого не может быть. Скорее всего, они просто спасаются от наводнения, как и любые другие живые существа. Аминат выбрасывает их из головы.

Ее предплечье блестит от неизвестного химиката. Аминат машинально думает о том, чтобы связаться с Олалеканом, а потом ощущает острый и жгучий укол в сердце, вспомнив, что он мертв. Она звонит Кааро – к черту протокол. Один звонок еще не значит, что О45 снова всем заправляет. Телефон Кааро выключен или находится вне зоны действия сети. Она звонит домой – ответа нет. Она связывается с домашним ИИ, называет пароль и ждет.

– Жильцы, люди, – говорит Аминат.

– Признаки жизнедеятельности отсутствуют.

– Жильцы, люди, покойные?

– Не обнаружены.

– Система охраны.

– Целостность не нарушена. Проникновений в дом не зафиксировано. Зафиксированы многочисленные проникновения на территорию.

Страх возвращается.

– Количество проникновений?

– Шестьдесят восемь.

???

– Жертвы?

– Шесть.

– Включи трансляцию.

Ожидая, когда телефон покажет картинку, Аминат едва дышит. Алисса что-то говорит, но она ее игнорирует. На экране шестеро мертвых и расчлененных… спецназовцев? Они лежат в гротескных, неестественных позах, и смотреть на них тяжело. Кааро среди них нет – но где он? «Ох, милый мой».

– Аминат?

– Чего тебе?

– Смотри.

Там, куда она указывает, медленно, но уверенно движется шеренга из семи автоматонов, готовых к войне, нацеленных на город. Аминат подносит к глазу прицел от винтовки и осматривает ботов. Без гусениц, четвероногие, с яйцевидными корпусами, каждый высотой чуть больше шести футов, гравировки со звездами и полосами нет. Китайское производство – а это значит, что ими по беспроводной связи управляют централизованные сервера. Обездвижить их не получится. У американских хотя бы старые программы и бортовые операционные системы. Можно парализовать бота, нарушив работу кода, – если, конечно, он не успеет нашпиговать тебя пулями или взорвать. Но у этих оперативной памяти хватает только на то, чтобы исполнять транслируемые программы. А еще это значит, что китайцы одобрили вылазку, – плохие вести для Роузуотера.

Дерьмо.

Аминат обучали драться с автоматонами, но она ни разу не использовала эти навыки, да и оружия, с которым она тренировалась, у нее с собой нет. Тогда бот был один и в контролируемой обстановке. А сейчас у нее есть только обычный пистолет, который ботам не навредит. Короткие очереди разрывают случайных реаниматов напополам. Хоть подлесок и замедляет ботов, они все равно движутся со скоростью двадцать миль в час. Даже если Аминат с Алиссой попробуют сбежать, машины их догонят.

– Отключи свой чип, – говорит Аминат.

– Как?

– Запусти файл, который Гнилорыб прислал тебе на телефон. Он деактивирует и настоящий чип, и клонированный чип-призрак. Эти боты всегда ориентируются в первую очередь на локаторы чипов, а не на детекторы движения или визуальную информацию. Поэтому они не трогают животных и поэтому же уничтожают реаниматов. Это боты-экстерминаторы, они убьют любого попавшегося им человека.

Аминат тестирует лазерный прицел, лежащий у нее на ладони.

Какова бы ни была задача ботов, на таком расстоянии они найдут Аминат и Алиссу. Если они спрячутся – то попросту умрут быстрее. Если они побегут – поймают пулю или гранату в спину. А путь ботов пересекается с дорогой к зоне посадки.

– Алисса, я кое-что попробую. Если не сработает – нам конец. Если вмешается оператор – нам конец. Я попытаюсь отвлечь их внимание от тебя. Если я упаду, если меня подстрелят или взорвут, – беги прочь от зоны посадки. Координаты я переслала на твой телефон. – Она вручает Алиссе свой пистолет. – Не бойся, он не взорвется. Для меня это лишняя тяжесть, а мне придется бежать. Ты меня поняла?

– Да.

– Хорошо. Бейся или умри, Алисса. Иного не дано.

– Бейся или умри.

Сочленения ботов уязвимы, но чтобы им навредить, нужен гранатомет. До автоматонов ярдов пятьдесят, реаниматов на этом пространстве нет. В лесу тихо, только хрустят под ногами ботов листья и ветки.

Аминат выбегает из укрытия, и три ближайших бота поворачивают к ней антенны, однако головы их все еще смотрят на город. Ковер из палой листвы не помогает, ноги Аминат вязнут в грязи, и она двигается гораздо медленнее, чем требует план. «Беги, беги». Она вспоминает своего тренера по легкой атлетике. «Главное – не мышцы, не кроссовки, не покрытие и не зрители. Главное – то, что у тебя в голове». Аминат подгоняет себя, подгоняет сильнее, но все равно это словно бежать во сне. Она слышит хлопок, когда бот выпускает пристрелочную гранату, которая взрывается за спиной, но все равно опрокидывает ее. Вокруг Аминат проливается дождь из мокрых листьев и комков земли.

«Повезло».

«Он еще не целился, глупая, он просто тебя искал».

Аминат наводит лазер на бота и молится о том, чтобы ей хватило времени послать сигнал. Три коротких импульса, три длинных и снова три коротких.

точка точка точка, тире тире тире, точка точка точка

Сначала ничего не происходит, и Аминат уверяется, что облажалась. Три секунды спустя бот разлетается на части, и она успевает пригнуться, прежде чем кусок его передней конечности, пролетев над ней, врезается в дерево. Взрыв выводит из строя еще и соседнего бота, но остальные открывают огонь. Аминат слышит выстрелы слева от себя. Алисса стреляет в ботов, но ее пули отлетают от их корпусов; спустя пару секунд машины решают разделиться. Аминат наводит лазер на того бота, что по-прежнему двигается к ней, и он взрывается; на этот раз голова автоматона взлетает вверх, под кроны, а осколки застревают в деревьях. Все остальные машины направляются к Алиссе. Она что, ебанулась? Аминат же велела ей бежать в другую сторону.

Она пытается отправить команду на самоуничтожение тому автоматону, что идет впереди – точка точка точка, тире… Но бот сворачивает, а остальные блокируют луч, хотя невозможно понять, раскусили они трюк или нет. Когда кажется, что они вот-вот откроют огонь, земля вспучивается и разверзается, разбрасывая во все стороны грязь и булыжники и с корнями выворачивая деревья. Аминат и Алисса прикрывают головы. Ветка задевает руку Аминат, выбив из нее лазерный прицел.

Скатка вырывается из-под земли, поравнявшись высотой с деревьями, и отряхивается от камней. Боты, не колеблясь, перенастраиваются на новую цель, игнорируя Алиссу и Аминат. Они расходятся и окружают инопланетное существо. Скатка обрушивается на одного, разнося его на кусочки. Остальные открывают огонь, целясь в одно и то же место; скатка дергается от боли и распахивает рот, но не кричит.

– Нет, не делайте ей больно! – восклицает Алисса. Она вскакивает, едва разминувшись с рассекающим воздух мотком горящих проводов.

«Да какого хера, нам бежать надо».

– Алисса, сваливай оттуда на хуй. Мы уходим!

Но, разумеется, какая-то часть Аминат думает, что если Алисса умрет, огромный кусок проблемы решится сам собой. Она шарит по земле в поисках лазерного прицела. И находит пистолет там, где Алисса его обронила.

Скатка разворачивается и ловит одного из роботов распахнутым ртом. Челюсти смыкаются, сыплются искры, а потом раздается приглушенный взрыв и изо рта у нее вылетают дым и покореженный металл. Скатка корчится, ее ножки дергаются.

– Нет, – говорит Алисса. По лицу у нее текут слезы.

Последний бот выпускает в скатку пулеметные очереди, мелкую взрывчатку – все, что у него есть. Инопланетный зверь беспорядочно дергается, несколько его конечностей оторваны пулями. Он истекает темно-зеленой жидкостью. Он на удивление тих.

Бот при этом относительно неподвижен. Аминат находит лазер и, не поднимаясь, высвечивает морзянку на его корпусе. Бот взрывается огненным шаром, который опаляет листву и посылает во все стороны волну жара.

Скатка падает и замирает; под ней растекается лужа крови, смешивающейся с грязью и листьями.

Алисса направляется к ней.

Аминат хватает Алиссу за руку и утаскивает прочь.

– Те, кто послал этих ботов, отправят и новых. Иди за мной, немедленно.

В качестве посадочной площадки избрано футбольное поле спортивного центра имени Фунмилайо Рэнсем-Кути. Аминат не знает, не является ли это шуточкой Феми на тему ее спортивного прошлого, но ей все равно.

Они валятся на траву в центре поля – так, чтобы Аминат могла заметить любого противника, если он не снайпер. Ее мышцы одеревенели – по пути с места битвы она не давала расслабиться ни себе, ни Алиссе.

Лежащая рядом Алисса спрашивает:

– Кто такой этот Фунмилайо Рэнсем-Кути?

– Такая. Она выступала, агитировала и билась за предоставление нигерийским женщинам права голоса. В колониальные времена у нас не было всеобщего избирательного права. А еще она добивалась, чтобы британский наместник, алаке Эгбаленда[22], отменил дифференцированные налоги для женщин, и победила. Во время Холодной войны ей запретили выезд за границу, потому что она посещала страны Восточного блока и, возможно, была социалисткой. Ее наградили Международной Ленинской премией мира, так что это, скорее всего, не домыслы. Она была первой нигерийкой, севшей за руль, и матерью знаменитого музыканта Фелы.

– А что такое Холодная война?

Шум рассекающего воздух пропеллера прерывает их разговор, и с востока прилетает вертолет.

Залезать в него сразу Аминат отказывается. Она настаивает, чтобы из салона выбросили все огнестрельное оружие. А потом – складные ножи и все предметы, которые могут послужить импровизированным оружием. Удовлетворившись, она осматривает вертолет, прежде чем позволить Алиссе подняться на борт. После стольких столкновений со смертью за несколько дней паранойя неизбежна.

Когда они взлетают над городом, Алисса спрашивает по внутренней связи:

– Как ты смогла уничтожить роботов этой указкой?

– Это не указка, а лазерный прицел, – отвечает Аминат. – У всех военных ботов есть функция самоуничтожения. Те, кто их контролирует, не хотят, чтобы техника попала в руки врага. К тому же в их компьютерах содержатся данные, с помощью которых можно уличить кого-нибудь в военных преступлениях. Боты покрыты сенсорами. Я отправила им код на самоуничтожение, и они подчинились.

– Значит, без скатки ничего бы не получилось?

– Да оно и не должно было получиться. Я надеялась вывести из строя максимум двух. Еще один взорвался, потому что оказался слишком близко. Это был трюк. Он должен был купить тебе время на побег.

– Ты хотела умереть за меня?

– Не спеши доставать колечко и делать предложение, солнышко, такой у меня был приказ.

Аминат отворачивается к окну. Да, на самом деле приказ у нее был прямо противоположный, однако ни О45, ни Феми не были с ней откровенны и не заслуживали доверия. А теперь Феми работает с Джеком. Это еще с какого перепугу? Аминат готова убивать ради самообороны, но ей не нравится, когда ее ставят в положение, в котором ей, возможно, придется хладнокровно прикончить Алиссу. К тому же ей симпатична ее инопланетная Иисусиха. Она, по крайней мере, всех мух на себя отвлекает. Нет уж, в жопу О45, в жопу Феми и в жопу Джека Жака. Она доставит Алиссу, найдет Кааро и свалит к чертовой матери из Роузуотера. Доберется до Лагоса, а там что-нибудь придумает.

– Такой у меня был приказ, – повторяет она, то ли для Алиссы, то ли для себя.

Глава тридцатая

Жак

Джек хотел бы, чтобы она ушла, но считает, что без нее не обойтись, и поэтому сглатывает подступившую к горлу желчь и заставляет себя улыбнуться. Улыбки дешевы, а он торгует ими уже много лет. Джек отпивает воды из стакана, наслаждается ощущением холодной жидкости, стекающей в глотку, и на несколько секунд закрывает глаза, нуждаясь в покое.

Феми делает свою работу стоя, не отрываясь от телефона, и выглядит при этом фантастически. Джек думает, что от его жены ее отличает отсутствие человечности. Феми можно принять за живую куклу или идеальную статую, а Ханна теплее, мягче. Джек знает, что никогда не смог бы полюбить такую безжалостную, такую расчетливую женщину. Что неплохо, потому что она никогда бы не отдала предпочтение такому, как он. Собственно, непонятно, отдает ли она предпочтение хоть кому-то.

– Господин мэр.

Джек открывает глаза – она стоит прямо перед ним, положив руку на стол.

– Она движется сюда; Сатклифф с ней.

– А она нам нужна, потому что?..

– Алисса или Аминат?

– Хоть та, хоть другая. Обе. Просто объясни мне.

– Я уже объясняла, господин мэр, постарайся не спать. Аминат нужна нам, чтобы унять Кааро, когда он придет. Кааро нужен нам, чтобы ввести в игру пришельца. А Алисса – чтобы надавить на пришельца, если в этом возникнет нужда.

Джек указывает на лежащие слева от него бумаги:

– Верховный Комиссариат Великобритании имеет кое-что сказать насчет Алиссы Сатклифф. Ее муж поднимает пыль, и им нужны гарантии. Почему пришельцу не должно быть на нее насрать?

– Потому что она, как мне кажется, первая из…

В кабинет врывается Дахун – в правой руке самозарядный пистолет, лицо мрачное. Сначала Джек задается вопросом, не перекупил ли Дахуна президент и не пришел ли тот его убить, однако взгляд наемника направлен на Феми, и та отступает, хотя страха и не выказывает.

– Кто такой этот Кааро? Говори немедленно, иначе, клянусь Огуном[23], я нашпигую тебя свинцом.

– Я уже сказала тебе, кто он.

– Ты сказала, что он вышел в отставку.

– Это так.

– Ты сказала, что он трус.

– Это так.

– Ты сказала, что он не может причинить вреда.

– А вот этого я не говорила. Я сказала, что объясню вам, как сделать так, чтобы он не смог причинить вреда.

– Прилегающие к коже резиновые костюмы, кислородные баллоны, противогрибковая мазь.

– Да. Так он не может воспользоваться своими умениями.

– Тогда почему мои люди мертвы?

Феми впервые лишается дара речи.

– Я… он… Сколько?..

– Все. Они все мертвы, дура ты ебаная. Что ты натворила? В чем ты ошиблась? Мне придется звонить их женам и детям. Мне придется клясться, что они умерли не напрасно. Что ты за человек такой?

– Я не понимаю. Кааро не убивает. Он может причинить боль, но… И он не мог пробиться через защиту.

– Он этого и не сделал.

– Тогда кто?..

Дахун включает на плазменном проекторе видео – запись с камеры одного из погибших бойцов.

– Это реаниматы, – говорит Джек.

– Я в курсе, – отвечает Дахун.

– Я не понимаю. Почему они нападают на солдат?

– Потому что этот ваш парень – ваш безвредный трусливый парень в отставке, ага? – ими управляет.

– Это невозможно.

Раздается сигнал тревоги.

Джек никогда не видел столько реаниматов в одном месте, ни в пятьдесят пятом, когда они только появились, ни после любого из ежегодных Открытий, ни даже во время визита в специальное отделение тюрьмы. И тем не менее он вынужден поверить тому, что говорят ему собственные глаза: тому, что территория его особняка полна реаниматами, что они окружили дом и что, хоть они и умирают у воздвигнутых Дахуном охранных барьеров, новые продолжают прибывать все с той же упрямой самоотверженностью, с теми же бесстрастными выражениями лиц, с тем же вечным безразличием.

Плазменные поля на столе Джека показывают две трансляции: со спутника и с камер дронов. Спутниковой съемки у них всего несколько минут, но, бесконечно повторяясь, она демонстрирует, как у ворот и стен собираются сначала редкие крошечные фигурки, а потом – целая толпа, растущая с пугающей скоростью. Вторая трансляция идет в реальном времени, чередуя вид сверху и с камер дронов, облетающих периметр.

Издалека это похоже на протест, марш разъяренной толпы, множества мужчин и женщин, которые не отрывают взглядов от ворот и либо колотят в них, либо стоят и ждут. Из основной массы вырастают два крыла, огибающие стену и пытающиеся через нее перебраться. Сверху кажется, будто толпа пытается обнять особняк. Когда дроны подлетают ближе, камеры показывают, что, стоит турели или снайперу убить одного из реаниматов, остальные оттаскивают тело в сторону, а пустое место немедленно занимает кто-то другой. Они толкают ворота и карабкаются друг на друга.

Несколько десятков преодолевают барьеры и шквальную стрельбу из винтовок, однако пока что огнеметчикам удается не пускать их в здание, – впрочем, запасы топлива не бесконечны. Тела валятся друг на друга, образуя собственную стену.

Джек подмечает еще и то, что даже когда в них стреляют, реаниматы не останавливаются, если не разнести им голову.

Новые и новые прибывают со всех сторон – поток слабый, но непрерывный.

– Дахун прав, – говорит Джек. – Ты просчиталась, и сильно.

Феми, кажется, не может подыскать ответа – и хорошо, потому что кто знает, во что выльется скопившееся в комнате напряжение?

– Мы сумеем их сдержать? – спрашивает Джек.

– Не знаю. – Дахун убирает в кобуру пистолет, с которым вломился в кабинет, и поглаживает подбородок.

– Я тебе не за такие ответы плачу.

– Эй, я свою работу делаю. Я обороняю город с помощью большей части моих ребят и тех оборванцев, из которых состоит армия Роузуотера. Обороны этого места в планах не было.

– Прошу прощения?

– Я работаю над этим. – Дахун уходит.

Кровь и экскременты сливаются в лужи, и новые реаниматы поскальзываются на останках старых. Джек уже слышит стрельбу, а время от времени – треск закоротивших электромагнитных щитов. Смерть каждого реанимата заставляет его думать о том, что Ханна его прикончит. Не важно, как все обернется, – спора с женой ему не избежать. Возможно, «смерть» – и не самое подходящее слово, когда речь идет об уничтожении реаниматов, но Ханна любит использовать именно его.

Какой-то мелкий говнюк по имени Адеойе Алао подал на Джека гражданский иск, утверждая, что правительство Роузуотера нелегитимно. Джек приостанавливает работу судов до окончания войны. До Дахуна долетают слухи о протестах. Местная и национальная пресса умоляют об интервью.

Это хуже, чем собрания Торговой палаты. Но вождь должен разбираться с будничным дерьмом.

Если выживает, чтобы вести.

Реанимат врезается в барьер и умирает, схлопотав пулю в мозг.

Феми пытается дозвониться до Кааро. Настроение у нее, похоже, хуже некуда.

Какой вообще сегодня день? Боже, как он устал. Ему бы просто вздремнуть несколько часиков, или деньков. Без разницы. Джек позволяет глазам закрыться – засыпать он не собирается, но надо же отдохнуть…

– Нам нужен один из них, – говорит Феми.

Джек вздрагивает и просыпается.

– Кто нужен?

– Один из реаниматов. Возможно, он смотрит их глазами – всех до единого. Мне нужно только поговорить с ним.

– Поговорить с ним? Ты уже обосралась.

– Поцелуй меня в клитор. – Она переключается на другую камеру. Активны в основном те реаниматы, что ближе к особняку. Остальные как будто ждут своей очереди, переминаясь с ноги на ногу. Джек замечает, что некоторые лежат на земле, без сознания или мертвыми.

Голос Дахуна перекрывает сигнал тревоги:

– Закройте глаза, светошумовой заряд, светошумовой заряд – три, два, один.

Взрыв успешно дезориентирует реаниматов, и на них бросаются люди Дахуна – отряд огнеметчиков под прикрытием пулеметов. Криков нет, лишь скорченные почерневшие трупы. Но преимущество оказывается недолговечным: несколько волн реаниматов перекатываются через сожженные тела и захлестывают бойцов. Взрываются головы, пули отбрасывают реаниматов назад, однако новые есть всегда. Всегда.

– Прорыв, – говорит Дахун по громкой связи. – У нас прорыв. Перейти к защитным протоколам. У нас прорыв.

Феми жестом фокусницы достает револьвер. Джек даже не утруждает себя вопросом, как он к ней вернулся.

– Попробуйте взять одного живьем, – говорит она в телефон.

Снаружи квадрокоптеры посылают в толпу снаряды с разных углов. Джек уже в красках представляет себе грядущую пиар-катастрофу, а ведь это даже не часть войны.

«Национальная пресса с меня шкуру сдерет».

Джека не заботит то, что реаниматы пробились в здание. Его кабинет для них неуязвим. Он видит, что Феми разделась и натирается кремом для рук.

– Ты совсем свихнулась? – спрашивает Джек.

Она вручает ему тюбик.

– Он противогрибковый, господин мэр. У меня нет времени объяснять, но именно поэтому он является частью защитных протоколов. Поверьте мне, когда я скажу, что им нужно намазать все тело целиком.

Джек подчиняется, хотя запах его бесит и он гадает, сколько душей придется принять, чтобы от него отмыться. Времени проверять состав крема у него нет. Он замечает, что Феми разглядывает его тело, хотя она быстро отворачивается.

Снова слышится голос Дахуна:

– У меня есть один живой. Ну, условно живой. Куда его привести?

– Я сама к тебе приду, – говорит Феми. – Скажи только, где ты.

– В твоей прежней камере.

Джек отправляется с ней, хотя его телохранителей это не радует.

Когда они идут по коридору с Ориша, к ним бросаются два реанимата. Статуи оживают, и укрытые в них роботы преграждают реаниматам дорогу и обездвиживают их. Парочка обмякает, лишившись всяких агрессивных намерений. Пока Джек и его люди проходят мимо, Феми стреляет реаниматам в головы.

Пойманный реанимат обездвижен четырьмя пластиковыми стяжками и находится под прицелом автомата и злобного взгляда Дахуна. Это мальчик, он одет в школьную форму, окровавленную и грязную, словно его выкопали из-под земли, словно он – жертва убийства. До того как входят Джек и Феми, он борется со своими путами, а потом останавливается и улыбается.

– Миссис Алаагомеджи, – говорит он. Голос у него похож на бульканье пузырей в сточной канаве, и дыхание пахнет соответствующе.

– Я думала, тебе больше нравилось звать меня Феми. Ты ведь на меня уже не работаешь, забыл?

– А вот и это беспозвоночное, Джек Жак. Вы только никуда не уходите, господин мэр. Я слышал, что под конец умирание – довольно приятная штука. Эйфория, видения и все такое прочее.

– Зачем тебе меня убивать? – спрашивает Джек. – Я тебя не знаю.

– На самом деле мы встречались, но лишь однажды; я и не надеюсь, что ты вспомнишь. Феми, если это не ты отправила тех солдат меня убить, у меня к тебе претензий нет. Я позволю тебе уйти.

– Ты убил моих людей, чудовище, – говорит Дахун. Он стреляет реанимату в левую ступню, и от нее ничего не остается.

– Отвали! – Феми на удивление убедительна, и Дахун отходит в сторону. – Кааро, ты видишь, что у меня в руке?

– Похоже на старомодный телефон.

– Это пульт. Если посмотришь на небо из своего укрытия – или можешь воспользоваться своими марионетками, мне без разницы, – то заметишь кружащий над особняком вертолет. Видишь?

– Да.

– А видишь, что там внутри?

– Нет.

– Тогда используй свои способности, загляни внутрь. Нашел что-нибудь знакомое?

– …

Феми улыбается.

– Там Аминат.

– А если это правда – то что?

– Если немедленно не уймешься, я взорву вертолет. У тебя три секунды.

– Ох, Феми, если Аминат действительно там, я…

– Один.

– Тебе…

– Два.

– Такое…

– Три.

– Стой!

Реанимат обмякает, его глаза расфокусируются.

Дахун выслушивает доклады по рации.

– Они прекратили всякую целенаправленную деятельность. Некоторые уходят. Нам их задержать?

– Зачем? Они лишены рассудка. Нам нужен Кааро, и я гарантирую, что он уже на пути сюда. – Феми подносит к губам телефон. – Сажайте вертолет и немедленно выходите вместе с обеими своими подопечными. Держите оружие наготове, оно может вам понадобиться.

– За весь день это первый твой поступок, который меня впечатлил, – говорит Джек.

– То ли еще будет, – отзывается она. – Aimasiko lo n’damu eda.

– Куда ты идешь? – спрашивает Дахун.

– На вертолетную площадку, – отвечает Феми.

– Реаниматы все еще снаружи.

– Они организованы? Демонстрируют единство цели?

– Нет, но…

– Благодарю за беспокойство. Я выхожу.

Джек собирается последовать за ней, но Дахун преграждает ему дорогу.

– Нет, господин мэр. Вам я этого не позволю.

Прежде чем Джек успевает ответить, входит Лора.

– Сэр, Нигерия распыляет быстродействующие дефолианты на юге и юго-востоке. Еще сутки-двое – и наши фермы и леса лишатся зелени. Они пытаются взять нас измором.

«Я очень хотел бы, чтобы мне дали передохнуть.

Феми сказала «„Aimasiko lo n’damu eda“ – „Беда людей в том, что они не знают, какое сейчас время“. А знаю ли я, какое сейчас время?»

– На сколько хватит запасов? – спрашивает Джек.

– На год, может быть. Максимум на восемнадцать месяцев, если пришелец не придет в себя. В куполе до сих пор дыра, сэр, она затянулась только частично. И что еще тревожнее, это не похоже на Открытие. За пределами купола никто не выздоравливает.

На плазменном мониторе подходит к приземлившемуся вертолету Феми. Она ведет в особняк двух женщин, черную и белую. Реаниматов они, похоже, не интересуют.

– Если верить нашей великой шпионке, одна из этих дам – ключ к решению проблемы.

– О, значит, мы все можем расходиться по домам, – говорит Лора.

– Не язви.

– Я не язвлю, сэр. Мне и правда хочется пойти домой.

Джек не знает, чем Лора занимается дома. После того как он добился для нее гражданства, отпраздновал это вместе с ней и назначил ей официальные рабочие часы с бонусами и сверхурочными, он не лезет в ее личную жизнь. Он знает, что она живет одна, вроде бы любит музыку акпала и хайлайф и занимается спортом, – совершенно необязательная деятельность, но Джек помнит, что сам открыл для нее фитнес. А еще она способна на самоизменение, переписывание собственного кода, – Джека предостерегали от этой функции, но он все-таки ее одобрил.

Но иногда для Лоры слова «пойти домой» были эвфемизмом, означавшим, что она нуждается в ремонте.

– Хочется или нужно, Лора? – уточняет Джек.

– Хочется.

– Это может подождать?

– Пока может.

– Спасибо. Ты нужна мне здесь.

– Что вам действительно нужно, сэр, так это чудо, – вклинивается Дахун. – У меня новости.

«Ну что еще?»

Глава тридцать первая

Аминат

Чтобы они приземлились, вертолетную площадку приходится очистить от трупов, и пилот просит ее на всякий случай быть готовой к драке. Их встречает Феми Алаагомеджи с крошечным револьвером в правой руке.

Мертвые не похожи на вражеских комбатантов и вообще хоть на каких-то обученных бойцов.

– Кто эти люди? – спрашивает Алисса.

– Понятия не имею, – отвечает Аминат. – Держись рядом со мной.

Она ничего не говорит до тех пор, пока не оказывается в футе от Феми, а потом отвешивает начальнице мощную пощечину. От удара Феми падает на землю, но револьвера не роняет. На ее щеке остается отпечаток ладони.

– Я много странного натворила за последние несколько дней, так что, наверное, этого заслуживаю. Понятия не имею, что конкретно тебя разозлило, Аминат, но это единственный удар, который я тебе спущу. Тронь меня снова – и…

Аминат пинает ее в ребра. Вполсилы, но у Аминат спортивное прошлое, и она знает, на что способны ее ноги. Феми морщится.

– Что вы сказали? – Аминат готовится к следующему удару.

– Милая, оставь ее в покое.

Она оглядывается. Голос ей незнаком, но слова явно обращены к ней. На нее смотрит один из «мертвецов».

– Кто?..

– Твой любовничек, – говорит Феми. – Он теперь в людей вселяется.

– Только в реаниматов, – уточняет заговорившее с Аминат тело. – Я в пути. Перестань бить Феми. Она изворотливая.

– Меня из-за нее чуть не убили.

– Ага, и это ты еще не все знаешь, но, пожалуйста, перестань ее пинать. Или хотя бы оставь чуток и для меня.

– Кааро, говнюк несчастный, этих людей не убивать тебя послали. Их послали тебя сюда привести, – говорит Феми. – Нам нужна твоя помощь. Просто успокойся, приди и поговори с нами.

– Мы уже разговариваем.

– Тебе нужно поговорить с мэром. Командует он.

– Ты послала ко мне домой людей с пушками, Феми.

– Чтобы тебя защитить. Может оказаться, что тебя ищем не только мы.

– Ладно, я направляюсь к вам. Только постарайся, чтобы с Аминат ничего не случилось.

Алисса говорит:

– Я думала, эта женщина – твоя начальница.

– Это так, – отвечает Аминат. Ей хочется сказать, что она увольняется, но она вспоминает о своем брате и понимает, что не сделает этого. – Это так.

Реанимат снова обмякает на земле, и Аминат понимает, что Кааро покинул его. Она помогает Феми встать, готовая к ответному нападению, но его не случается. Феми умеет сосредотачиваться на деле, порой поднимаясь над человеческими эмоциями. Аминат не знает, можно ли считать это преимуществом.

Она надеется, что в доме работает водопровод.

Схватка завершилась, и одетые в броню солдаты стаскивают трупы в кучу, чтобы сжечь. Им явно хорошо платят, потому что у них самая лучшая экипировка и они не обыскивают тела в поисках ценностей. То есть они – не нигерийская армия.

Видная отсюда часть купола рябая, черно-серая – такой окраски Аминат у него прежде не видела, – а еще он утратил внутреннее сияние.

– У твоей кожи забавный вкус, – шепчет Кааро.

– Тогда почему ты не смеешься? – спрашивает Аминат.

– Эй вы двое, а можно потише? Такое ощущение, будто я вас не муштровала, – говорит Феми.

На это собрание Аминат не приглашали, однако Кааро настаивает, чтобы она не отходила от него ни на шаг. Кроме них, здесь присутствуют Жак, его телохранитель, его военный стратег, его секретарша Лора и Феми, а вот Алиссу куда-то увели.

– Буду краток. У меня еще экстренное собрание городского совета. Кааро, вы здесь потому, что купол перестал функционировать, и мы считаем, что пришелец болен. Ваша задача – выяснить, что с ним, и убедить его помочь нам в нашем деле.

– А напомните, наше дело – это что? – спрашивает Кааро.

– Выживание. Мы должны пережить то, что нас ожидает. Если пришелец мертв, все бессмысленно. Можно сдаваться сразу. Если вы потерпите неудачу – мы попытаемся выменять помощь на Алиссу. И здесь в дело вступает Феми. Отправляйся с отрядом в свою штаб-квартиру в Убаре, изолируй Алиссу там и заодно проведи все необходимые эксперименты по отделению ее инопланетных клеток от человеческих. Действовать нужно быстро. Мы получили информацию, что в течение следующих двадцати четырех часов начнутся бомбардировки. Роботы уже пересекали границу, и ганглии их не уничтожили. Мы должны организовать оборону города. Вопросы есть? Нет? Ну и хорошо. Все свободны.

Жак отдает приказы бархатистым тоном, а выражение лица у него успокаивающее, несмотря на то, что в движениях его Аминат читает сильную тревогу. Она дергает Кааро за рукав.

– Ты убивал людей, – говорит она sotto voce.

– Ты тоже, – отзывается он. Голос у него будничный, но Аминат слышит, что за этим скрывается боль.

– Что ж, значит, в ад мы попадем вместе.

Кааро качает головой:

– Небеса любят тех, кто может за себя постоять. Если какие-то уебки заявляются в мой дом с пушками – они огребают то, что заслужили. Ты же знаешь, я ненавижу пушки.

Аминат и Кааро успевают соприкоснуться лбами перед тем, как взрываются первые бомбы.

Интерлюдия

2067

Эрик

Мы с Нуру вгрызаемся в бетон переулка отбойными молотками. Еще двое парней стоят на стреме, потому что этот шум может привлечь внимание. Я никогда раньше не работал с пневматическими инструментами и едва не лишаюсь ноги. Нуру долбит как профессионал. Отверстия нужны для стабилизаторов плазменной и звуковой пушек. Я отправляю людей эвакуировать жителей из домов напротив. По сути, мы подкупаем их, чтобы они переехали. Я решаю, что в переулке слишком светло, так что мы сооружаем из фанеры заграждения от солнца, и это срабатывает. Мне хочется спросить у Нуру, надежны ли его данные, но вместо этого я считываю ответ у него из головы. Он неприветлив с тех пор, как я разрушил его лагерь изнасилований. Он тревожится, что я расскажу своему начальству о том, что здесь видел, и – сюрприз-сюрприз! – подумывает, не выстрелить ли мне в затылок после того, как мы выполним задание. Мне придется сообразить, как получить тактическое преимущество перед человеком, вооруженным кучей щупалец. Даже сейчас, когда Нуру стоит ко мне спиной, два из них направляют на меня расположенные на кончиках сенсорные органы. Он мне не доверяет. У меня слегка кружится голова, от того что, заглядывая в его разум, я воспринимаю себя через его дополнительные чувства.

Проверить пушки у нас не получится, по крайней мере, в деле. У них есть программы самодиагностики, которые не обнаруживают никаких ошибок. Оружие теплое на ощупь. У графеновой брони есть функция камуфляжа, но пока что я предпочитаю беречь заряд. Плазменной пушкой управлять буду я, потому что у меня есть опыт войны опреснителей. Нуру достается звуковая. Я занимаю позицию в полной готовности. Нуру дремлет на земле.

– У нас наблюдатели есть, мужик, – напоминает он. – Расслабься. Когда настанет время, у нас как минимум пять минут будет, чтобы позиции занять.

Из его бока ко входу в переулок протягивается щупальце и поворачивается сначала в одну сторону, а потом в другую. В нем фута четыре – самое большое из тех, что я пока видел, – и я гадаю, максимальная ли это длина. Лишь сейчас я заметил, что каждый раз, когда один из шрамов Нуру раскрывается, выпуская щупальце, в воздухе распространяется сладкий медовый запах. В сочетании с хлюпающим звуком это неизменно вызывает у меня тошноту.

– Пушка со мной синхронизирована. Если я сяду, синхронизация может пропасть, и я потрачу драгоценные секунды на ее восстановление. – Даже мне самому это кажется глупостью. Где-то в пределах фута синхронизация с чипом надежна.

Нуру цокает языком.

– Когда все это закончится, я куплю тебе пивка и мы с тобой проясним отношения, что ли.

– Что ли, – повторяю я. В его переднем мозге я читаю, что он говорит это всерьез. Моя прямота вызывает у него невольное уважение. Хм. Может быть…

– Они здесь. – Нуру вскакивает, и уже через несколько секунд пушка с тихим гудением приходит в состояние готовности.

«Поехали».

Глава тридцать вторая

Уолтер

Роузуотер провозгласил независимость, и я решил вести этот военный дневник, пока не соображу, как организовать материал. Он станет конспектом, сырьем для моей… работы. Я не знаю, что у меня получится в итоге – книга, серия статей или сухой официальный документ для администрации Жака. Администрация Жака. Как странно писать эти слова.

Вы меня знаете. Мое имя – Уолтер Танмола. Да, тот самый, что написал «Банановую идентичность», и «Дао черного материнства», и «Куди». «Банановая идентичность» и «Материнство» снискали успех у критиков, но «Куди» принесла мне материальную обеспеченность. Да, моя последняя книга вышла десять лет назад. Я живу за счет «Куди», по которой сделали спектакль, графический роман и два фильма. Забавный факт: «куди» значит «деньги». Поговаривают, что я поднял продажи с помощью магии, а название было необходимой частью ритуала. Я не разубеждаю людей в этой вере, потому что она продает книги. Я разглагольствую в Нимбусе, веб-подкастах и на национальном телевидении. Иногда мои мнения популярные, а иногда популистские.

Я живу в Роузуотере с шестьдесят четвертого. Как многие, я прибыл сюда за исцелением, и я его получил. Я страдал ВМ-81, одной из тех бесчисленных болезней, что высвободились, когда мир потерял большую часть вечной мерзлоты. Мне повезло, и теперь я живу здесь. Провожу свои дни за чтением и перечитыванием публицистики Шойинки и курением травки. Мой агент думает, что я работаю над романом под названием «А – значит „вечность“», но она не дура, а я отказываюсь поделиться с ней даже кусочком первого черновика, главным образом потому, что первый черновик существует лишь у меня в голове.

В Роузуотере выращивают лучшую травку на планете.

Я пишу этот конкретный фрагмент в бомбоубежище на улице Кути. Тяжело составлять предложения, когда каждые несколько минут рвутся бомбы и на мой блокнот сыплется пыль, но приходится. Когда я не могу писать, я надиктовываю на телефон.

Это задание мне поручили на прошлой неделе. Мне позвонил посредник, назвавшийся именем Фадахунси.

– Как вы узнали этот номер? – спросил я. – Он не внесен в базы данных.

– Я работаю в службе безопасности. Я звоню, чтобы узнать, не интересно ли вам будет поговорить с одной важной персоной, у которой есть для вас задание. – У него глубокий баритон, и я воображаю себе высокого мускулистого мужчину – и оказываюсь неправ. Когда мы встречаемся, выясняется, что он жилистый, а росту в нем едва шесть футов.

– Я больше не студент и задания не выполняю.

– Тем не менее он хотел бы с вами пообщаться, – он говорит «темнимение», как те йоруба, которые плохо знакомы с поп-культурой. Интересно, где он жил раньше.

– Война на улице, если вы не заметили. Нас обстреливают. Если бы я мог выбраться из города, я бы так и поступил, а вот разгуливать по нему не стану.

– Я могу гарантировать вам безопасное перемещение. От вас требуется лишь соблюдать конфиденциальность.

– Конфиденциальность – мое второе имя.

Ага. Я использовал биографии всех своих знакомых и приличного числа незнакомцев, чтобы населить свои романы, а вы ждете от меня конфиденциальности. Ну конечно. Конфиденциальность – мое второе имя ровно до следующей книги.

– Через час за вами зайдут.

– Откуда вы знаете, где я живу? – Но он уже отключился.

Я принаряжаюсь – то есть надеваю свежие трусы и откапываю чистые шмотки. Я уже несколько дней не заморачивался тем, чтобы одеваться. Проверяю, нет ли запаха изо рта, дыхнув на ладонь, – результат омерзительный, но ополаскивателя для рта у меня нет, поэтому я полощу его водкой, потом чищу зубы и делаю еще глоточек водки – на удачу.

За мной приходят двое солдат. На них буро-бежевый пустынный камуфляж, у одного с собой плазменная винтовка. За ними таскается четвероногий бот – из тех, что с плоской головой и размашистой походкой. Они приехали на джипе с двигателем внутреннего сгорания. В Роузуотере все машины электрические, и после того как отключилась подача энергии, дороги опустели. Ах да, есть же еще проблемка с воронками от бомб. Генераторы кое-где стоят, а вот с топливом – беда.

Повсюду установлены контрольно-пропускные пункты, но к этому я еще вернусь. Сперва я хочу сосредоточиться на людях, возглавляющих это восстание, или революцию, или как мы там это теперь называем.

Особняк мэра утратил прежнее великолепие. Если я правильно помню, его построили в шестидесятом или шестьдесят первом; это официальная резиденция мэра и административный центр. Перед ним возвели несколько бетонных барьеров, так что идти приходится зигзагами. Через равные промежутки к небу поднимаются башни примерно десяти футов высотой, – подозреваю, они призваны мешать наблюдению со спутников. Потом спрошу. Само здание пережило пару прямых попаданий, и хотя оно до сих пор стоит, я не был бы так уж уверен в его конструктивной целостности. Когда меня привозят, особняк активно ремонтируют и желтые указатели направляют нас по безопасному маршруту, хотя каску мне все-таки вручают.

Я удивлен, что мэр ожидает меня прямо здесь, в этом потрепанном здании. Он раскидывает руки, как будто мы знакомы, и меня пленяет поле его притяжения. Он большой поклонник «Банановой идентичности», а можно ли называть меня Уолтером, а бывал ли я уже в этом особняке, он так надеется, что мы сработаемся, но в любом случае – могу ли я подписать его экземпляр, и давайте спустимся вниз, там удобнее, и кстати, не хочу ли я есть или пить? От Жака приятно пахнет, а объятия его кажутся искренними. Я знаю, что он политик и располагать к себе людей – его профессиональный навык, но, черт побери! он выбрал роман, в котором, как мне кажется, я выразил именно то, что хотел, и его точно отмеренное дружелюбие не пересекает грань заискивания. Пожалуй, показная искренность мэра – главное его оружие. А может, он и вправду искренен – кто знает. Он определенно храбр, если находится наверху, где его может прихлопнуть случайной бомбой, но он это знает, и знает, что я это знаю и что это повлияет на мое мнение о нем.

Он не представляет мне свою свиту, но в ней есть поразительно красивая женщина с мертвыми глазами, которая смотрит на меня, как на клопа, и еще одна, которая ловит каждое слово Жака. Видимо, она – какой-то администратор. Ее движения выверены, и каждые несколько секунд она что-то шепчет на ухо Жаку. Я знаю, что ни одна из этих женщин не является его женой Ханной, а язык их тел не говорит о том, что они спят или хотя бы просто флиртуют с ним.

Лестница заканчивается на следующем этаже, потом система лифтов уносит нас на неизвестную глубину, а потом мы куда-то сворачиваем, и я понимаю, что мы вышли за пределы особняка. Это кажется мне разумным – строители так шумят, что нет смысла даже пытаться там разговаривать.

Мы входим в приемную: белые стены, столик с бутылками воды, стеклянными, – приятная деталь, учитывая количество мусорных островов из пластика в океанах. Ровно пять минут Жак обсуждает со мной «Банановую идентичность» и задает проницательные вопросы. Тот, кто его готовил, – большой молодец. Потом Жак переходит к делу.

– Уолтер, мне нужна ваша помощь. Любая война – это война пропаганды. Я хочу, чтобы вы написали историю нашей борьбы. Роузуотеру нужна беспристрастная хроника этой несправедливости.

Не заметил ли я странного упора на слово «беспристрастная»?

– Я польщен, сэр, но я пишу субъективные книги, а моя публицистика – это комментарии. Я не занимаюсь репортажами. Не хочу вас оскорбить, но мне это скучно.

– Так сделайте это по-своему. Бывают же исторические романы, верно? Напишите такой.

– Но… – я решаю говорить честно – здесь, в этом бункере, окруженном самой революцией. – Я не уверен, что приветствую эту… независимость Роузуотера.

– Превосходно. Значит, вы – лицо незаинтересованное. Это придаст вашему рассказу веса. – Если Жак и удивлен, он этого не показывает.

– Не знаю, сэр. Это работа не моего профиля.

Но в итоге я сдаюсь. Не потому, что Жак – убедительный поганец, хотя это так, и не потому, что я верю в их идеи – об этом позже – или жажду получить доступ к информации. Нет, на самом деле я присоединяюсь к их команде потому, что у них есть топливо и еда, которых быстро начинает не хватать в городе, неожиданно обнаружившем, что ему нужны генераторы и неэлектрические машины. Распыленные дефолианты навредили экосистеме, и хоть местный совет и раздает еду раз в день, она очевидно нормированная. Процветающий черный рынок не может угнаться за спросом. Я соглашаюсь в порядке эксперимента позаниматься этим неделю и посмотреть, как пойдет, и мы договариваемся об оплате за эту неделю и бонусе, на случай если я решу взяться за работу. Мой агент убьет меня, когда узнает. «Уолтер, никогда ни о чем не договаривайся без меня. Даже о возможности договора не договаривайся».

После того как я даю подписку о неразглашении, Джек препоручает меня своей секретарше – Лоре Асико. Сначала я решаю, что она из механистов. Тогда я еще не знал об отношении механистов к этой войне. Теперь знаю, но об этом – позже.

Оказывается, ее история мне интересна. Первые несколько часов, которые мы проводим вместе, головокружительны, потому что Лора снабжает меня тем, что называет контекстуальными фактами. Среди них, например, масса зерна, еженедельно потребляемого в Роузуотере, и объем оставшейся питьевой воды, и предположительные коэффициенты выживаемости с точностью до четырех знаков после запятой, к которым прилагаются доверительные интервалы и P-значения. У нее определенно эйдетическая память. Ее контекстуальные факты – это нечеловеческий объем данных, которые она знает наизусть. Когда я прошу ее что-то повторить, она повторяет дословно.

Я требую перерыва и, сидя на диване и созерцая картину, на которой гибискус подвергается нападению мухи, задремываю. Не знаю, в отходняке от травки дело или в сенсорной перегрузке. Так или иначе я оказываюсь во дворе особняка, и на этот раз вокруг меня падают бомбы. Я знаю, что сплю, но не могу проснуться, а между тем зажигательные снаряды поглощают кислород и пожирают все вокруг меня. Потом я замечаю летающее… существо; я знаю, как оно называется, но вспомнить не могу. Гибрид орла и льва. Оно приземляется передо мной. В клюве у него изодранные останки какого-то растения.

– Ты кто? – спрашивает зверь.

Я не отвечаю. Каждого йоруба в детстве учат остерегаться созданий, которых встречаешь во сне. Не отвечай им, не говори им, как тебя зовут, и – во имя Олодумаре – не говори, как зовут твою мать. В мире духов йоруба твое имя в сочетании с именем матери – это твой опознавательный знак.

Зверь подходит ближе и роняет листья к моим ногам.

– Ешь.

Вот этого я точно делать не буду. Все знают, если поешь во сне – умрешь наяву.

– Ладно, как хочешь, – говорит зверь и клюет меня в левую икру. Пока он пробует мою кровь на вкус, я вдруг осознаю собственную наготу. – Ах да, ты тот писатель. Прости. Я тут немножко занят, найти Энтони оказалось сложнее, чем я думал. Можешь просыпаться.

– Что?

– Уолтер, – говорит Лора. Я открываю глаза.

– Привет.

– Вы метались во сне.

– Я просто глаза прикрыл.

Грифон. Вот как он назывался. С чего это мне приснился грифон?

– Как ты познакомилась с мэром? – спрашиваю я.

– Моя биография значения не имеет. Вам нужно знать только, что я приехала с ним из Лагоса, потому что верю в него и в то, что он делает для Роузуотера.

– Значит, ты из Лагоса?

– Я этого не говорила.

Она привлекательна, но не так, как, скажем, Ханна Жак, которую каждую неделю обсуждают в светской хронике. Лора, заключаю я, идеально симметрична. Ее левая и правая половины зеркально отражают друг друга и, на мой вкус, весьма симпатичны. На лице ее вечно пытливое выражение, а глаза серьезные, умные, чуть более светлого, чем обычно бывает, карего цвета. Она избегает говорить о себе, и в конце концов я просто спрашиваю номер ее телефона.

– Зачем? – Она, кажется, искренне удивлена.

– Я хотел бы тебе позвонить.

– Зачем вам мне звонить?

– Чтобы мы смогли прогуляться и выпить водки, пока еще живы. Если не хочешь говорить о себе, можем поговорить обо мне. Это моя излюбленная тема.

– Я уже все о вас знаю. Я изучала вашу биографию.

Я качаю головой.

– Всего ты обо мне не знаешь. Ты танцуешь?

– Я знаю, как это делается.

– Хорошо. Хорошо.

– Мы можем вернуться к обсуждению необходимой вам информации?

Она бичует мой мозг своими данными, а когда день заканчивается, я лежу на том же самом диване, пытаясь заснуть под звуки далеких взрывов, напоминающие гром. Из-за этого ночь кажется долгой, а тьма без лунного и звездного света наводит на мысли о том, что я спустился в страну мертвых. Я считаю овец – буквально воображаю себе овец, которые проносятся перед моим внутренним взором, удирая от клекочущего грифона. Их я и считаю. А потом сбиваюсь со счета. Спорю с самим собой, начать мне сначала или выбрать случайное число и танцевать от него.

Будит меня Лора. Она говорит, что я очень удачно присоединился к ним именно сегодня, потому что Жак хочет, чтобы я стал свидетелем очень важного звонка. Все это очень таинственно.

На случай если вы вчера родились, вот как устроена энергетика Роузуотера: в первые дни, до того как он получил юридический статус, у жителей были генераторы, а кое-кто нелегально подключался к национальной энергосистеме – с переменным успехом. Процветало наглое воровство с помощью втихую протянутых кабелей. А еще был купол и два отростка инопланетянина – северная и южная ганглии. Или северный и южный? Неважно. В общем, это нервные окончания, – по крайней мере, так нам говорят. Они постоянно исторгали электрические разряды, и пришелец часто использовал их для защиты от незваных гостей. Прикоснувшиеся или просто приблизившиеся к ганглиям люди погибали. Когда Жак пришел к власти, он затеял целый ряд глобальных проектов, но первым его успехом было использование электричества, с помощью которого инопланетянин думал и оборонялся, в качестве источника энергии для города. Это стало возможным с изобретением инвертора Окампо. Но.

Пульт управления инверторами находится в руках федерального правительства, и президент выключил свет за несколько часов до первой бомбардировки Роузуотера. И теперь ганглии просто торчат, как гигантские члены или руки Санго, и казнят людей электричеством без всякой на то причины. О культах смерти, подбивающих своих членов плясать вокруг ганглиев, мы говорить не будем. Я никогда не видел ганглиев до того, как над ними поработал Окампо, но те, кто живет здесь дольше, говорят, что электрическая активность заметно понизилась. Может и так, а может, из-за того, что купол приходит в упадок, они ожидают, что и ганглии будут уже не те, что прежде.

Так или иначе мы сидим в темноте.

Поэтому новость о том, что нам предстоит разговор с Окампо, меня весьма радует.

Мы собираемся вокруг голопроектора в центре комнаты. Лора утихомиривает меня, приложив к закрытым губам указательный палец. На первом плане стоит Жак, сияние проектора ярко освещает его лицо и чуть тусклее – лица телохранителей и второй женщины из его свиты. Кто она? Когда я вхожу, она бросает на меня взгляд и тут же отворачивается. Все это больше напоминает спиритический сеанс, нежели сверхсовременную форму коммуникации.

Проектор пищит, и перед нами возникает Виктор Окампо, несколько уменьшенный, но добродушный и очкастый. Почему-то через левое плечо у него перекинут флаг Филиппин, а справа на груди нашит старый логотип NASA 1960-х годов. Из-за спины его слышен неразборчивый женский голос: жена, а может, дочь, – кто знает? Он говорит с нами со своей персональной космической станции. Да, он настолько богат. Китайцев это возмущало, и они хотели установить контроль за филиппинцем в космосе, но он вроде как притворился, что говорит только на тагальском, и запутал переговорщиков. Я слышал, что все документы на его станции написаны на тагальском. Ее работу и комфорт семьи Окампо обеспечивает экипаж из сорока человек. Никто не знает, сколько времени Виктор провел в космосе; ходят слухи про остеопороз.

– Господин мэр, – говорит Окампо.

– Пожалуйста, Виктор, зови меня Джеком. Сколько лет мы уже знакомы?

– Да, а еще ты подарил мне тот скотч столетней выдержки, верно?

– Было дело.

– Должен сказать, что ответить на твой вызов меня заставили не миллиарды, которые я заработал на роузуотерской сделке. Это сделали воспоминания о том скотче, льющемся мне в горло. Он был идеален.

– Возможно, у меня найдется еще, – говорит Джек. Я обращаю внимание на тембр его голоса. Он пытается задобрить Окампо.

– Мне жаль, Джек. Я знаю, почему ты мне звонишь, и хотел лично сказать, что не смогу тебе помочь.

– Виктор, у тебя есть доступ к инверторам?

Окампо страдальчески глядит на него.

– Ты можешь удаленно подключить нам электричество?

– Я могу, но доступ предоставлен мне только для обслуживания или ремонта, если в них возникнет нужда. Так работает бизнес, так продаются технологии. Тебе ли с мисс Лорой не знать.

– Виктор, нужда возникла. Устройства отключены. Разве включить их снова – не твой долг?

– Джек, с моей точки зрения и с точки зрения моих консолей, отключение было добровольным. У меня связаны руки. Я могу вмешаться только по просьбе клиента.

– Я прошу тебя…

– Клиент – не ты, Джек. Я просмотрел документы, точнее, моя жена их просмотрела и зачитала мне выдержки. Я работал на Роузуотер, но по заказу нигерийского правительства, а ты – не оно. Как я уже говорил, мне жаль.

Жак должен был об этом знать. Не могу представить, чтобы он связался с Окампо, не прочитав всех имеющих отношение к делу бумаг. Да и Лора должна была подготовиться. А значит, все это какой-то гамбит, притворство. Джек делает огорченное лицо и потирает левый висок кончиками пальцев. Он пытается изобразить, будто глубоко задумался, но я понимаю, что он знал, что скажет дальше, уже день или два назад.

– А что если… а что если произойдет утечка чертежей? – Неуверенности в голосе Джека ровно столько, чтобы вызвать симпатию.

– Инвертора? Ты шутишь? Это источник моего существования. Он запатентован.

– Нет, я говорю о пульте. Всего лишь о пульте.

– Ну…

Миссис Окампо врывается в плазменное поле, точно задернувшийся занавес.

– Этот разговор окончен.

Свет гаснет.

– А твой мальчик хорош, – говорю я Лоре.

Жак оказывается даже лучше, чем я думал, потому что через час на его приватный сервер неизвестно откуда прилетает файл «размером со скалу Олумо». Эксперты-технари начинают расшифровывать то, что, очевидно, окажется чертежами пульта и инструкциями по его сборке. Не представляю, сколько времени это займет и отыщутся ли вообще нужные профессионалы в истерзанном Роузуотере, но вся команда считает это победой. Они начинают поиск лучших 3D-принтеров, какие еще остались в городе, и эксперта по тагальскому языку для перевода документации.

К сожалению, скотчем столетней выдержки мы все это не отмечаем.

На следующий день, после краткого гигиенического ритуала, доведенного до автоматизма, я отправляюсь в поездку с Дахуном и двумя его солдатами. Пока мы объезжаем город, он рассказывает мне о разных фронтах этой войны. Начинает Дахун с купола, к которому мы отправляемся в первую очередь.

Осажденный купол – это нынешний Роузуотер в миниатюре. На нем повисло около десятка летающих существ, они… пытаются его сожрать? Они зеленые и, насколько мне видно из джипа, состоят из растений. Сам купол вблизи серый, как гриб, с черными пятнами. Издали он напоминает прыщ или обгрызенный мышами кусок сыра. Солдаты и боты-турели стреляют в существ, разрывая их на куски. У меня на глазах погибают двое, но им на смену с запада прилетает еще пара.

Когда у ботов кончаются патроны, они убирают свои пулеметы и трусят к импровизированному пункту техобслуживания. Люди снабжают их боеприпасами и меняют им охладитель, словно скоростным болидам на Формуле-1.

В куполе проедены три неровные дыры, но все они частично затянулись. Настоящая проблема в том, что зеленых тварей ничто не останавливает. Каждый раз, когда одна из них падает, люди в защитных костюмах подбирают тело и относят его в здание.

– Вскрытия. Анализы, – объясняет Дахун прежде, чем я успеваю спросить. – Результаты одинаковые. Листья, лозы, стебли, немного дерева – больше в них ничего нет.

– А на людей они нападают?

– Только если люди нападают первыми, и только если это нападение им мешает. Они думают лишь об одном, хотя «думают» – это преувеличение. Мозгов у них нет. Ксенобиологи сходятся на том, что это части какого-то роевого интеллекта и естественные враги пришельца.

Интересно, что я об этом не слышал; впрочем, с началом войны доступ к куполу был ограничен. Со всех сторон на расстоянии мили от него установлены кордоны, пропускающие только военных. Кроме верхушки купола и самого верхнего отверстия, почти ничего не видно. Но граждан Роузуотера занимают другие дела, в основном связанные с выживанием. Появились… новые твари, а может, старые, осмелевшие из-за болезни пришельца – Полыни. Большую часть конфликта я просидел дома, но слухи до меня доходили.

Я спрашиваю у Дахуна, откуда берутся зеленые твари, а он отвечает, что это наше следующее место назначения. По его словам, внутри Роузуотера эти два фронта – единственные, хотя есть еще протестующие и диверсанты, которые мешают военным действиям. Он так и говорит: «военные действия».

Снова кордон, за ним – полмили разрушенных зданий, патрулируемых наемниками, отпущенниками и боевыми ботами. Дроны рассекают небо и несколько раз проверяют у нас ИД. То, на что я смотрю, похоже на дерево, рвущееся на волю из жилого дома. Часть внешних стен осталась цела, но сложная система стволов и несколько стеблей прорастают сквозь окна и проломы. Крыши нет: ее место занимает пестрый взрыв цветов, и хотя сейчас середина утра, даже я вижу, что они биолюминесцентные. Корневая система пробралась под асфальт, породив трещины, к которым тянутся ползучие лозы.

– Что это за хреновина? – спрашиваю я. Из-за маски разобрать мои слова трудно, и приходится их повторить.

– Мы не знаем, – говорит Дахун. – Могу сказать только, что она не с Земли.

– Это отсюда лезут зеленые твари?

Он кивает.

– Сверху, где цветы. Оно еще и шевелится, так что будьте осторожны.

Растение большей частью зеленое, но есть на нем и красные, и лиловые, и бурые пятна, и это не считая цветов, представляющих собой мешанину красок. В воздухе плавает пыльца – теперь понятно, зачем Дахун напялил на меня маску. Возможно, она галлюциногенная? Или ядовитая. Время от времени какой-то орган выплевывает эти частички, но в остальном растение агрессивным не кажется.

Мне не приходится долго ждать, прежде чем оно выталкивает наружу одну из своих марионеток. Корни и стебли вздрагивают и начинают волноваться, а потом медленно расступаются, образуя отверстие, сквозь которое выбирается опутанная лозами гуманоидная тварь. Ей приходится оборвать эти пуповины, чтобы освободиться, и она, взмахнув крыльями, взмывает в небеса. Она не похожа на новорожденное животное, и в полете ее нет никакой неловкости. Не знаю, зачем ей шесть крыльев, но меньше чем через минуту она превращается в точку и исчезает в облаках. Ветви и корни возвращаются на прежние места, и дыра, породившая тварь, закрывается.

Дышать через маску тяжело.

– Значит, мы имеем новое инопланетное существо, которое выросло до гигантских размеров, прямо как первое, и теперь воюет с Полынью? Это что, тот случай, когда остаться должен только один? «Ровно в полдень» по-роузуотерски?

В своих заметках я называю растение Бейноном, потому что мне всегда нравился «День триффидов»[24], а после первого моего доклада о ситуации в Роузуотере прозвище приклеивается, и с тех пор люди Жака называют его именно так. Мой первый вклад в историю?

Мы едем на север. Здесь мне выдают защитный шлем, хотя раньше в нем необходимости не было. Я слышу стрельбу и залпы артиллерийского огня. Нам приходится огибать бетонные барьеры и небольшие силовые поля.

– Здесь у нас, – говорит Дахун, – идет война машин. Наши турели и дроны против турелей и дронов нигерийского правительства. Наши наблюдатели говорят, что пока силы равны, но это лишь дело времени. Федералы могут продолжать это до бесконечности, а вот мы не способны непрерывно поставлять боеприпасы или людей для обслуживания и починки оборудования. Мы можем печатать детали, но запас материалов ограничен. У них есть снайперы, которые отстреливают наших техников. А наши снайперы, в свою очередь, пытаются достать их. Как я и говорил, похоже, что силы равны.

– И сколько мы сможем держать здесь оборону?

– Я не могу говорить об этом вслух. Жучки.

На севере противник занимает более высокую позицию, потому что Роузуотер расположен в речной долине, прорезанной Йеманжи в холмистой местности. Он образует чашу с куполом посередине; выдохи и выделения инопланетянина создают в ней собственный микроклимат. Когда я оборачиваюсь, передо мной предстает панорама всего города. Дахун признает, что ошибкой было с самого начала не укреплять и не оборонять территорию за границей города.

– Мэр запретил мне вторгаться в Нигерию, а формально занятие позиций на этих холмах было бы именно вторжением.

Это нельзя назвать патом. Мы окружены, у нас нет путей снабжения, а время на их стороне. Обочины дорог после вчерашних протестов усеяны выброшенными плакатами; на большинстве написано «НЕ ОТ МОЕГО ИМЕНИ» или «Я – НИГЕРИЕЦ». Невозможно сказать, какой процент граждан поддерживает восстание.

Наблюдая за раздачей еды, я слышу сплетни и шепотки о спонтанных воспламенениях людей.

Еду раздают ежедневно в нескольких административных зданиях каждого района. Отощавшие жители Роузуотера начали напоминать тех африканцев, которых когда-то можно было видеть в чудовищной социальной рекламе, – тех, что вечно просили денег, которым суждено было осесть в карманах местных шишек. С учетом обстоятельств, все проходит на удивление организованно, и я брожу среди людей, пытаясь прощупать общественное мнение. Многие жалуются на тяготы жизни, что, говоря по справедливости, для нигерийцев норма. Оно конечно да, жизнь за пределами Роузуотера бывает дерьмовой, но даже в нем, даже когда я сюда переехал, люди жаловались. Это коммуникационный тик.

Но эти жалобы конкретны. Одно дело – нытье детишек о том, что пропали улитки; это правда, потому что дефолианты уничтожили источник их пищи и пустили под откос всю экосистему. И совсем другое – разговоры об охваченных пламенем людях.

– Она дотла сгорела. Мой брат вернулся с рынка и нашел ее труп.

– …посреди ночи, от этого весь дом запылал…

– Мой муж был рядом. Та женщина начала потеть от жара, потом упала, а потом у нее вдруг загорелись бедра.

Поначалу я отношусь к этому скептически, потому что самое вероятное объяснение – линчевание за кражу или колдовство. Казнь ожерельем – популярный способ мести или наказания. Но пялиться на мешки риса или на благодарные толпы мне не хочется, поэтому я решаю потянуть за эту ниточку.

Я разговариваю с теми, чьи истории конкретны, насыщены подробностями. Я расспрашиваю тех, от кого они услышали эти истории. И уверяюсь, что нечто странное все-таки происходит. Я убеждаю Дахуна сопровождать меня. Мне известны конкретные адреса, и мне кажется, что из них складывается картина эпидемии, но я не врач. Я знаю, что врач есть в особняке мэра, и звоню Лоре.

– Я поговорю с доктором Бодар, но если инфекционный агент действительно существует, я хочу, чтобы вы немедленно покинули этот район.

– Потому что тебе хочется, чтобы я остался цел? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает она.

– Потому что я тебе нравлюсь?

– Нет, потому что вы важны для нашего дела.

– Значит, я тебе не нравлюсь?

– Я этого не говорила. Я занята. До свидания.

Странная она. Я не покидаю район. Вместо этого мы с Дахуном посещаем каждый из адресов. Иногда в нас кидаются камнями дети – в основном из-за формы, – но Дахун не обращает на них внимания, а на мне бронежилет и шлем. Дахун не только нянчится со мной. Он отвечает на звонки, отдает приказы по рации и отслеживает конфликт в реальном времени.

Бродячих собак не осталось; они либо съедены, либо погибли во время бомбежек.

В одном из домов мы находим обгоревший труп. Краска опалена, однако следов бензина или других горючих веществ нет. А еще кажется, что эта женщина начала гореть изнутри, как будто наелась фосфора или чего-то подобного. Я беру пробы тканей.

– Это ксенозаболевание, – заключает впоследствии доктор Бодар. Голос у ксенобиолога измученный и усталый. – Полынь, должно быть, служила регулятором инопланетной микрофлоры, и теперь, когда она выведена из строя, организмы становятся отважнее и сильнее. Это насекомое – названия у него пока нет, я обозначила его кодом «B718», – откладывает яйца на кожу, а личинки погружаются в подкожный жир. По мере того как оно кормится, его выделения заставляют клетки носителя вырабатывать тепло и воспламеняться.

На тот момент, когда я это пишу, лекарство еще не найдено, и люди сгорают примерно каждые два дня.

Джек Жак на удивление весел и завел привычку восклицать «писарь!», когда мы встречаемся в коридорах. Сегодня я должен был присутствовать на совещании правительства, но началась мощная бомбардировка, и мы оказались заперты в особняке. У меня нечто вроде свидания с Лорой. Я приношу кофе и пайковый шоколад. Мы устраиваемся в углу кафетерия, и шум болтовни кажется будничным, как будто и нет никакой войны. Я никогда не видел, чтобы женщина ела так методично. Некоторое время я наблюдаю за Лорой; промежутки между всеми ее укусами и глотками абсолютно одинаковы. Ей не кажется странным то, что я на нее смотрю, или то, что я не ем. Она не заводит разговор сама и ждет, что это сделаю я.

– Почему у тебя такой чистый запах? – спрашиваю я. Не знаю зачем. Я задаю странные вопросы, когда нервничаю. Я нервничаю, когда мне нравится женщина.

– Потому что я чистая. А вот у вас запах не чистый. От вас пахнет… потом, и противомикробным мылом, и порохом. Вы стреляли из пистолета?

– Нет, но Желтому-пять, одному из моих сопровождающих, пришлось стрелять по каким-то людям, которые пытались напасть на колонну школьных автобусов.

– Почему они нападали на детей?

– Никто пока не знает. Они сбежали. Дахун урезал Желтому-пять зарплату, потому что тот ни в кого не попал.

У Лоры нет прыщей. Ее кожа красновато-коричневого цвета; я бы предположил, что она родом с востока Нигерии, но – кто знает? Волосы забраны в пучок так, что ни один не выбивается. Она носит индийские накладные пряди – те, что распушаются за резинкой. Брови у нее идеально ровные, ресницы аккуратные и естественные, украшений нет. Подозреваю, что она могла бы выглядеть куда эффектнее, если бы захотела. Лора наблюдает за тем, как я наблюдаю за ней. Кофе и шоколад закончились.

– Уолтер, вы проводите со мной время, потому что я вам симпатична, – говорит она.

– У тебя странная манера выражаться, но да.

– Почему?

– Я еще не понял. Для этого ведь и приглашают выпить кофе, разве нет? О матери ты мне точно не напоминаешь.

– Почему?

– Я ее не знал. Она умерла, рожая меня и моего брата-близнеца, – он, кстати, тоже умер.

– Я вам сочувствую. – Она наклоняется ближе ко мне. – Вам от этого грустно?

– Не то чтобы. Как я и сказал, я ее не знал, так что ощущаю просто этакое смутное… отсутствие. У меня была замена – мачеха, очень классная, хоть и немного строгая. Она была вдовой, ее для моего папы сконструировал консультант по работе с утратой.

– Ее сконструировали?

– Нет. Это фигура речи. – Теперь я гадаю, не из тех ли она, кто все понимает буквально. Не могу вспомнить, шутила ли Лора хоть раз в моем присутствии. Она всегда такая серьезная.

– Иногда у меня возникают трудности с метафорами, – говорит она. Потом разглаживает юбку. – Мне пора идти. Спасибо за шоколад и кофе. Надеюсь вскоре отплатить вам той же монетой. Я не знаю, симпатичны ли вы мне, но я рада, что вы решили мне симпатизировать и продемонстрировали это, пригласив меня сюда. Всего хорошего.

Она встает и уходит, не оглянувшись. Решительная. Мне это нравится.

Мне не хочется говорить о зверствах, но я должен.

Я откладывал это несколько раз, но не могу от этого сбежать. В этом конфликте участвуют три типа солдат: автоматоны, наемники и отпущенники. Пока что правительственная пехота в город не входила. Автоматоны охраняют границу, а дыры в обороне затыкают отпущенниками. Большинство из бойцов-людей – как раз отпущенники: тюремные заключенные, служащие в импровизированной армии, чтобы заработать свободу. Наемникам платит Жак – некоторые говорят, что из своего кармана, а не из государственной казны.

Отпущенники не так опытны, как наемники, и подчиняются им, но не стоит забывать, что это бандиты, а они не славятся послушанием. Фадахунси, как я выяснил, руководит наемниками и – в силу обстоятельств – военными действиями. Гражданской обороны, по сути, нет, как и военной полиции. Кое-где нашлись растаманы, взявшие на себя миссию по защите своих районов, сочтя это достойной целью, но их очень мало, сотни три или четыре, а оружие у них примитивное, и они чаще всего отказываются принимать другое от правительства, которое считают «зараженным Вавилоном». Не принимают они и пищевые пайки. Время от времени у растаманов случаются краткие кровавые стычки с отпущенниками. Те часто скучают, закидываются наркотиками и ищут развлечений. Муштра не помогает. У них куча свободного времени, и мы, гражданские, научились избегать рыщущих отпущенников.

Процветает охота на «диверсантов», и некоторых из них поутру можно найти висящими на фонарях с плакатами на шеях. Есть и воровство, хотя ворам оно мало что дает, потому что все теперь оплачивается эру, а банки закрыты. Много говорят о систематических изнасилованиях в отдельных районах. Дахун реагирует на эти инциденты моментально, и один боец рассказал мне, что он безжалостен. А еще существует проблема с близнецами.

Близнецы руководят роузуотерской организованной преступностью. За последние несколько недель мы – Жак – натренировали всех их подчиненных. Идет торговля людьми и органами. Не знаю, как их провозят сквозь заслоны, но это происходит. И наркоторговля, разумеется. А еще близнецы заправляют черным и серым рынками.

Люди исчезают постоянно, и никто не может сказать, похищены они инопланетянами, убиты, погибли при бомбардировке или проданы в рабство. Неизвестно, кто нападает на школьные автобусы и зачем им дети, так что посещаемость школ упала. Хорошие новости в том, что ни одного ученика пока что не украли. Насколько нам известно.

Каждый день город патрулирует отряд огнеметчиков. Их работа – сжигать расплодившихся за последнее время падунов. Это двойные организмы, возможно, растительного происхождения, но точно мы не знаем. У них две составляющие: одна имитирует человека, а другая обрызгивает пищеварительной жидкостью всех, кто достаточно любопытен или глуп, чтобы приблизиться. Жители Роузуотера почти никогда не покупаются на их уловки, а вот животные – да; а иногда падуны могут застать тебя врасплох.

Кажется, иногда огнеметчики сжигают и людей, просто для развлечения. Очень многое из того, что я видел, будет преследовать меня вечно.

Когда бы эта война ни закончилась, после нее Роузуотер станет совсем иным.

Взорвался оружейный склад. Зрелище прекрасное и ужасающее. Приходится позволить ему сгореть, потому что пожарная служба не работает. Фейерверки, случайные куски металла, валящиеся с неба в самый неожиданный момент и воняющие разорвавшимися снарядами, и гигантское иссиня-черное облако, уже несколько дней висящее в небе, – как это утомляет.

Подружка одного из солдат рассказала мне, что это была не вражеская ракета или бомба. Она сказала, что один из отпущенников взорвал склад, чтобы прикрыть кражу оружия.

Я ей верю.

В ночь после взрыва склада начинается настоящая бомбардировка, и мы не можем покинуть бункер. Я ворочаюсь на своей койке. Входит Лора и запирает за собой дверь.

– Я не давал тебе ключ, – бестолково говорю я.

– У меня есть все ключи, – отвечает она.

В кулуарах военного времени трахаются постоянно – из-за отчаяния, или потому что ищут хоть какого-то утешения; я и сам пару раз извлекал выгоду из настроений в духе «ибо завтра умрем». Когда Лора сбрасывает одежду, я не удивляюсь. Мы ненасытны, точнее, она ненасытна, не устает и не скучает. После я обнимаю ее, и она не расслабляется, не начинает дышать иначе. Засыпаю я первым. А когда просыпаюсь, она сидит напротив меня в темноте. Бомбардировка прекратилась, и по коридорам бродит зловещая тишина. Мы прокрадываемся в кухню и ищем бесхозные пайки. Лора знает, где лежит мед, и, пусть это и глупо, то, что его нужно высасывать из пакетиков, вызывает у нас дикий смех. Мы ведем себя так, словно накурились конопли, хоть война и подпортила мое чувство юмора.

– Уолтер, – говорит Лора. Я все еще хихикаю.

– Скушай еще медку, – предлагаю я.

– Я – машина.

– В каком смысле? – Мне кажется, что утро еще слишком раннее для философских дискуссий.

– Я робот, Уолтер.

– Я не улавливаю твою метафору, девочка. Это ты про то, что на Жака работаешь? Пашешь целыми днями?

– Я не родилась женщиной, меня такой сконструировали. У меня есть личность, паспорт и автономия, но я не человек в общепринятом смысле слова.

Я наконец-то понимаю, о чем она говорит.

– Дыши, Уолтер. Ты перестал дышать.

Я выдыхаю.

Вот что я вам скажу: однажды – как минимум однажды – в вашей жизни настанет момент, когда вам придется столкнуться с самими собой, с вашим характером, с вашими предрассудками. Я не знаю, что отражается у меня на лице, но разум мой кипит и я воображаю, как центр речи спрашивает у остального мозга: «Что мне сказать, бляха-муха? Дай мне совет, сука».

«Назови ее по имени».

– Лора.

– Я пойму, если ты не захочешь продолжать.

«Не молчи. Купи себе время».

– Ты ведь меня не разыгрываешь?

– Я крайне серьезна.

«Не говори „Ты совсем как живая“. Не говори „А я и не заметил“. Скажи что-нибудь честное, дубина».

– Я никогда раньше не был в такой ситуации.

– А я была.

Ее слова кажутся лишенными эмоций, но даже в тот момент я понимаю, что это не так. Просто поменялся мой взгляд на вещи. На самом деле за этими словами – груз воспоминаний, груз разочарования.

«А если она заглючит и убьет тебя во сне?

А если у нее внутри какая-нибудь штука – источник энергии или химикат, – от которой ты заболеешь раком?

А что скажут твои друзья?

Может ли робот быть личностью?

Скажи что-нибудь, Уолтер, молчание затянулось».

Но слова не приходят, поэтому я обхватываю щеки Лоры и целую ее в губы.

Вера – источник проблем. Приверженцы традиционных африканских религий постоянно нарушают комендантский час, чаще всего в дни фестивалей, особенно Оро[25]. Приверженцы авраамических, особенно ортодоксы, просто живут как жили, оберегаемые ритуалами. Некоторые евангелики пытаются устраивать службы и те массовые молебны, на которых они, как джедаи, роняют друг друга движениями рук. Они поначалу вообще отказываются соблюдать комендантский час, но одна конкретная бомбардировка преподносит им кровавую демонстрацию того, какова в данном случае воля Божья. После этого эпизода евангелики становятся послушнее.

Механисты – можно ли это вообще считать религией? – не могут решить, нигерийцы они или роузуотерцы, потому что каждой из этих идентичностей сопутствует свой набор обязанностей. Их споры длятся уже несколько недель, и, поскольку собрания механистов открыты для публики, я посещаю одно из них.

На случай если вы не отсюда: механисты – это люди, стремящиеся обрести покой, удалив из своей жизни эмоции. Я попробую это объяснить, хотя мне кажется, что они должны говорить за себя сами и не заслуживают таких поверхностных характеристик от старых нечестивцев вроде меня. Они утверждают, что все беды человечества проистекают из эмоций. Механисты ведут себя предсказуемо, подавляют всякие проявления чувств и стараются, насколько это возможно, подражать машинам. На своих собраниях они делятся «программами» и «ресинхронизируются» друг с другом. Они есть только в Роузуотере, и социологам так и не удалось объяснить, что в нашем микроклимате их порождает.

Имена у них есть, но обращаются они друг к другу по номерам. Если с ними заговаривает кто-то не из круга механистов, они отзываются на имя, а не на номер. Из них получаются превосходные работники: трудолюбивые, верные, надежные. Все они – мужчины, женщины, трансгендеры и цисгендеры – носят одинаковые короткие прически.

Можете оставить при себе свои диванные психологические бредни насчет того, что я пишу о механистах из-за Лоры Асико. Просто заткнитесь на хер. Я с самого начала собирался о них писать.

Выступающая женщина – ее зовут 1638853 – говорит:

– Трансформация. Когда Роузуотер был частью Нигерии, мы являлись гражданами Нигерии, обязанными соблюдать законы этой страны. В тот самый момент, когда Роузуотер откололся от нее, мы стали гражданами данного города-государства. Наш долг – служить нашей новой стране. Мы будем отстраивать эту страну. Мы будем сражаться на фронте – те из нас, кто на это способен. Те, кто на это не способен или не расположен к насилию, будут помогать слабозащищенным. Это очевидно.

– Я не согласен, – возражает 152381. – Роузуотер не является ни страной, ни городом-государством. Прямо сейчас он охвачен восстанием. Это бунт. Здесь нет настоящего правительства, а легитимное правительство нашей страны, Нигерии, возвращает себе власть. Мы останемся нигерийцами до тех пор, пока не решится судьба города. Мы должны ориентироваться на последний или текущий паспорт.

Мне это обсуждение кажется странным, а Дахун отмечает тех, кто называет себя нигерийцами. Не слышно согласных или несогласных шепотков. Не слышно выкриков. Это самое организованное собрание, на каком мне случалось бывать.

«Люди хотят быть машинами; машины хотят быть людьми».

Я не могу не думать об этом. В отличие от этих долбанутых, у меня есть настоящие эмоции.

Тяжелый день.

Прототип дублирующего инвертора как раз готовится к испытаниям, когда упавшая с небес бомба уничтожает его, породив обратный поток электричества. Сорок погибших, сотня раненых прохожих, а включение света серьезно задерживается. Жак – сверхчеловек, он просто говорит что-то в духе «Давайте вернемся к работе и заново напечатаем детали». Он устраивает своим подчиненным сольную овацию. «Молодцы, молодцы. Вы сможете это сделать. Вперед».

Инженерам нужен перерыв, но они его не получат. Они потеряли кучу хороших работников, но начинают свой труд заново.

Всплывают слухи о крысах, собирающихся в стаи и, подобно саранче, пожирающих все на своем пути, включая маленьких детей, – впрочем, в этой последней детали я сомневаюсь.

Я пытаюсь читать старенький экземпляр «Все рушится» Ачебе, но не могу его осилить, не могу игнорировать название – цитату из «Второго пришествия» Йейтса; это стихотворение всегда пугало меня до усрачки, особенно последняя строка.

Что за чудище, дождавшись часа, ползёт, чтоб вновь родиться в Роузуотере?

Не знаю, что страшнее: жить в Роузуотере, будучи не в курсе, о чем думает правительство, или жить под опекой команды мэра и понимать, что от края бездны нас отделяют только жестокая армия наемников и харизма вождя. Жак хладнокровно воспринимает одну неудачу за другой. В этом смысле он подлинный лидер, хотя, если вы меня спросите, я скажу, что его провозглашение независимости было немножко преждевременным.

Под конец моей пробной недели мне доводится провести с ним несколько часов, побыть его тенью – так это называется, и веду я себя именно что как тень: следую за ним, куда бы он ни пошел. Не знаю, не рисуется ли он передо мной, однако Жак много рискует. Он покидает безопасность своего бункера, чтобы выступить на псевдомитинге перед кое-как набранной толпой. Встречают его неважно, но Жак не сдается и держится как всегда бодро. Он сыплет йорубскими поговорками. Он обещает все отстроить сразу же, как только будет достигнуто понимание с Нигерией. Он утверждает, что инвесторы выстраиваются в очередь, лишь бы поработать в Роузуотере, и что телефон его звонит не переставая.

Он отрастил бороду а-ля Кастро и не так опрятно одет, как мог бы быть, однако Жак хитер. В бункере у него есть все возможности и средства для ухода за собой. Если он выглядит неухоженным, – значит, это намеренно. Возможно, он даже хочет ассоциироваться с покойными революционерами. Большинство людей и представить себе не может, на какое коварство способен Жак, потому что… ну, в его присутствии ты расслабляешься. Он красив, это все знают, и у него много полезных знакомств. Немножко слаб в экономике, но, как доказала однажды Америка, это не обязательно мешает стать главой государства.

После выступления он спускается с возвышения, снимает ботинки и носки, поддергивает кафтан и помогает дорожным рабочим засыпать воронки от взрывов. Это им нравится больше, чем любые его слова, и через несколько минут видео уже попадает в интернет.

Кстати да, интернет. Это такая штука, которую мир использовал для связи до появления Нимбуса. Я не могу вам толком ничего о ней рассказать, кроме того, что она была медленной и, если верить некоторым историкам, недалеко ушла от соединенных проволокой жестянок. Так вот, Нигерия отрезала нас от Нимбуса, верно? Но какие-то ребята выяснили, что инфраструктура интернета была не демонтирована, а заброшена. Точнее, заброшена мейнстримом. В отсутствие контроля интернет превратился в обитель террористических группировок, рассадник экстремального порно, педофилии и торговли инопланетянами. И вот в этом болоте Роузуотер оборудовал уголок для своих граждан. Поскольку подкожные телефоны заряжаются от наших собственных тел, они до сих пор способны работать с местной одноранговой облачной сетью, под которую создавались, однако проблемы с сигналом нередки. Местные находят множество решений, чем я горжусь. Дух джугаада[26] по-прежнему жив в Роузуотере.

Жак снимает рубашку, и – клянусь! – я слышу, как ахает толпа. Мышцы у него рельефные, и со своей светлой кожей Жак легко притягивает к себе внимание. В этот момент взрыв обессмертил бы его навек. Он работает, а я потею.

Позже, вернувшись в бункер, он по-быстрому принимает душ. Я знакомлюсь с Ханной. Мы с ней встречались на одном мероприятии, но она этого не помнит, а я не настаиваю. Если эти двое решат завести детей, их отпрыски будут волшебными безупречными полубогами. И тем не менее все это – конструкция, часть плана Жака, механизм. Два идеала сходятся и демонстрируют себя миру. Этот человек предназначен для того, чтобы быть главой государства, и я использую слово «предназначен» не в мистическом смысле – «Итак, да здравствуют Макбет и Банко». Просто он обладает всеми нужными качествами и изучил всех нужных философов. Так и хочется зажечь косяк и разодрать Джека на кусочки.

Не знаю, найду ли я в себе силы сказать Жаку, что большая часть простого народа видит в нем тирана. Я не знаю, как ему об этом сказать. Не знаю даже, как сказать об этом Лоре.

Когда он выходит из душа, я спрашиваю, правда ли то, что он говорил об инвесторах.

– Будет правдой, – говорит он. – Прекрати. Я знаю, о чем ты думаешь.

– И о чем же я думаю?

– «К бедствиям войны можно отнести уменьшение любви к истине». Ты думаешь об этом или о чем-то близком к этому.

Я об этом не думаю.

– Чьи это слова?

– Сэмюэла Джонсона. Но у меня для тебя есть другой афоризм. Истина – это орудие войны. С ней следует обращаться как с ограниченным ресурсом.

– Ты хочешь сказать, что твое вранье своему народу оправдано.

– Как тебе подтвердят многие поколения радиоактивных фукусимских свиней, в конечном счете все это ни хрена не значит.

О чем он? Это что, какая-то продвинутая методика вербальной дезориентации, после которой я должен заткнуться, потому что не понимаю, к чему он отсылает?

– Какова твоя конечная цель, Джек?

Но тут вбегает Лора и уводит нас, потому что небо вот-вот обрушится.

В тот же день, но позже, Жак осматривает новые фермы. Мы едем конвоем из трех машин – переднюю, с пулеметом, при котором стоит напряженного вида парень, ведет Дахун, мы с Джеком едем в средней, а его телохранители – в последней. Не помню, о чем говорит Джек в тот момент, когда слева прилетает плазменный заряд и срезает верхнюю часть тела пулеметчика. Ухает звуковая пушка, опрокидывая набок ехавший позади нас джип. Переебывает мне внутреннее ухо. Сука. Сука. Сука. Дахун резко разворачивается и подъезжает к нам, прикрывая от огня. Он запускает облако микродронов – робонасекомых, которые уносятся в ту сторону, откуда на нас напали. Машину поливают обычными пулями – это для джипа Дахуна не проблема. Я принимаю это за хороший знак, но Джек говорит, что плазменная пушка, скорее всего, перезаряжается. Насекомые указывают несколько мишеней красными лазерными линиями, и Дахун стреляет из винтовки через открытое окно. Заряды отправляются к целям, которые до сих пор скрыты от глаз; слышатся шесть отдельных взрывов. Я хотел бы сказать, что тщательно все фиксирую, но вместо этого я концентрируюсь на том, чтобы не расслаблять сфинктер. Во встрече со смертью нет ничего возвышенного. Я слышу какой-то звук – быть может; память – странная штука. Я толкаю ебаного Жака как раз в тот момент, когда плазма прорезает себе перегретый путь сквозь джип Дахуна и пролетает там, где только что был мэр. Воздух с грохотом возвращается назад, и мой слух наконец-то отказывает. Машина распадается, выбрасывая нас обоих на асфальт. Я чую запах горящей плоти. Я вижу, как из машины телохранителей струятся дым и жидкость.

– Бензин вытекает, – предупреждаю я.

– Не паникуй. Это не бензин, – говори Жак. – Это телесный жир… да. Телесный жир. Телохранители.

Я пытаюсь сообразить, как нам выбраться, но ничего не придумываю, потому что теряю сознание. Прихожу в себя на носилках в машине скорой помощи. Параллельно мне лежит Жак.

– Отличная работа, писарь! – жизнерадостно восклицает он. Еще и большой палец поднимает. – Ты, скорее всего, спас мне жизнь.

Я чую грядущее «но». Жак его не произносит, но оно, кружась, повисает в воздухе между нами. Я ничего не говорю и не пытаюсь встать, потому что у меня до сих пор все плывет перед глазами.

– Хорошие новости: мы их всех повязали. Не сомневаюсь, что им заплатил президент.

– Ой, блядь, я тебя умоляю, – выдаю я прежде, чем успеваю себя остановить. – Я научился понимать, когда ты брешешь. Ни хрена ты никого не повязал, и никакой это был не президент. Это твой собственный народ раздобыл оружие, чтобы тебя расхерачить.

– Президент…

– Нет, нет, нет. Никакой не президент. Граждане Роузуотера, поднявшиеся против тирана. Они тебя ненавидят, Жак. Ты узнал бы об этом, если бы почитал граффити, которые твои наемники смывают перед твоим приходом. Ты прекрасен, и идеален, и охуеть как высокомерен и снисходителен, и – господи боже! – как они тебя ненавидят.

Он молчит, я тяжело дышу. Меня занесло чересчур далеко, но я все равно решил не браться за эту работу.

– Спасибо за откровенность, – говорит Жак. – Memento homo.

Он впервые подавлен и погружен в себя. Его защитный экран отключен.

– Господин мэр…

Скорая останавливается, открываются двери. Снаружи стоит Дахун, увешанный таким количеством пушек, что хватило бы вооружить целый океан осьминогов.

– Ты не мой врач, – говорит Жак. – Помогите мне встать.

Его поднимают, и простыня соскальзывает, открывая пустоту там, где должна быть правая нога. Он переводит взгляд на меня.

– Не такой уж я теперь и идеальный, а, писарь?

И, подмигнув, он исчезает.

Лора поджимает губы – она всегда так делает, когда думает, хотя я не знаю точно, как работает мышление у машин.

– Memento homo, – повторяет она. – «Помни, что ты человек». Это призыв к успешному человеку не забывать о скромности.

Я это знаю, но не перебиваю ее, хотя, как и многое, что нам якобы известно о Римской империи, значимость этой фразы была со временем преувеличена, потому что она эффектна.

– Он намеренно показал тебе свою ампутированную ногу, – говорит Лора. – Ты напал на него, и ему пришлось контратаковать, заставить тебя устыдиться.

– Простыня сама упала.

– Нет. Мэр не совершает ошибок, особенно когда дело касается чужого мнения о нем. Что ты чувствуешь?

– Вину. Стыд. Немножко злюсь на себя.

– Вот именно. А как, по-твоему, он себя чувствовал, когда ты сказал, что Роузуотер его ненавидит?

– Интересно, что он подумает, когда узнает о нас с тобой.

– О, он уже знает.

– Погоди – что?

– Я – сотрудница канцелярии мэра. И ты тоже, хоть и временно. Есть регламент. Мы обязаны докладывать о любом сближении. Я сказала ему на следующий день после того, как мы впервые вступили в интимную связь.

– Я не уверен, что мне это нравится.

– Это реальная жизнь, Уолтер, здесь недостаточно просто сидеть дома целыми днями, жить на роялти и быть тем, чем ты был раньше. В реальной жизни существуют протоколы, позволяющие избегать конфликта интересов.

Мои трусы спущены до щиколоток. Я натягиваю их, одновременно поднимаясь с кровати. Лора потеет. Вы знаете, насколько это дико – что роботы потеют?

– Почему ты одеваешься?

– Это, – говорю я, застегивая пуговицы на штанах, – знаменательный момент. Это наша первая ссора.

Бомбардировка прекращается, и люди начинают шевелиться. Это мой последний день, и в душе я уже готов вернуться в свою берлогу вдали от безопасного бункера. Я потею с тех пор, как мы с Лорой занимались сексом.

Я слышу, как передо мной останавливаются шаги, и поднимаю взгляд. Рядом стоят женщина и девочка лет восьми или девяти. У девочки завитые волосы, у женщины прическа афро. Девочка дергает женщину за руку, и та наклоняется, прислушиваясь к шепоту. Движение обнажает кожу на детском животе, и – клянусь! – татуировки на нем шевелятся.

Женщина выпрямляется и говорит мне:

– Мне жаль. Если это вас как-то утешит, ваши работы останутся в вечности. Или в том, что сходит за вечность в этом уголке пространства-времени.

– Ты о чем? Кто ты такая?

Они как будто становятся прозрачными, и я тянусь к ним, но… но моя рука горит. Обе руки, и плечи, и торс… Я поджариваюсь изнутри. Возможно, я кричу, но точно не знаю, голова у меня раскалена. Кажется, я

Интерлюдия

2067

Эрик

Срань господня.

Нуру ловит все шесть ботов-артроподов своими щупальцами, а еще одним обвивает меня, чтобы оттолкнуть в безопасное место, но в следующий момент взрыв разносит его на куски.

Мне не жаль, что Нуру больше нет.

Взрывная волна швыряет меня сквозь возведенный нами фанерный барьер на соседнюю улицу. Броня поглощает большую часть кинетической энергии и останавливает осколки, но дух из меня вышибает. Когда возвращается слух, я различаю крики и рев пламени. И топот.

Вскакиваю. Щупальце Нуру, все еще обернутое вокруг меня, пульсирует.

Проверяю на бегу свой пистолет. Не знаю, получилось ли у меня убить Жака, но точно знаю, что попал в его джип, рядом с его сиденьем. Я слышал крик, значит, в кого-то я попал. Но потом – эти насекомые и взрывы… Меня злит, то что я не знаю наверняка, но времени нет. Стрельба из ручного оружия, пули проносятся мимо. Я оглядываюсь и вижу солдат-отпущенников, ближе, чем мне хотелось бы. Я не боюсь того, что они окажутся умелыми стрелками, но всегда есть элемент везения – или, в моем случае, невезения. Они могут попасть в меня случайно, и хотя в идеале броня способна остановить обычную пулю сорок пятого калибра, взрыв мог ее ослабить. Я останавливаюсь, поворачиваюсь и хладнокровно стреляю ближайшему солдату в грудь. Он падает.

Остаются трое, по-разному одетые и вооруженные. Я пытаюсь прицелиться, но тут пробуждается щупальце. Шевелится, как живое, и разматывается, освобождая мою грудь. Я хватаю его, чтобы отшвырнуть, но щупальце выбрасывается вперед и жалит одного из моих противников. Я не смог бы остановить его, даже если бы захотел, – я не знаю как. Оно резким движением убивает еще одного преследователя, а я стреляю в последнего.

Я оставляю щупальце при себе, наконец-то понимая, зачем Нуру без малого десять лет подряд резал себя, добиваясь именно той перестройки, которую хотел.

Я несусь к болотам, но меня останавливает одетая в балахон женщина. Щупальце не реагирует, по-видимому, не ощущая опасности, но я все равно перестраховываюсь и расстегиваю кобуру.

– Я знаю, куда ты бежишь: в дом на улице Ронби. Не ходи туда. Там аресты.

Я присматриваюсь и вижу в угасающем свете татуировку на ее лице. Это одна из рабынь лагеря изнасилований. Я поворачиваю следом за ней на север; щупальце ритмично шлепает меня по плечам.

Глава тридцать третья

Жак

– Теперь к списку грехов моего правления прибавилось еще и убийство Уолтера Танмолы, – говорит Жак. – Он был хорошим парнем.

– Он заразился, господин мэр. Ты его не убивал, – возражает Феми. – Разве что я тебя недооценила, и ты куда более могуществен, чем мне казалось.

– О, так ты меня все-таки оценила?

Феми пренебрежительно отмахивается.

– Что прикажешь сделать с документом, над которым он работал, и голосовыми записями?

– Мы убрали их из сети?

– Их там и не было. Он работал офлайн. Их больше ни у кого нет.

– Как называется документ?

– «Заметки о мятеже», – произносит Феми с показной торжественностью.

Джек потирает виски.

– Ужасно. Запри его в каком-нибудь сейфе. Вернемся к нему, если выиграем войну. Где Лора?

– У себя в комнате. Говорит, что у нее траур.

– И долго он продлится?

– Я не спрашивала. Она враждебно ко мне относится.

– Как и все остальные. Ты не слишком приятна, Феми.

– Я искупаю это другими достоинствами. Каков наш план?

Перед ними голограмма Роузуотера, непрерывно обновляющаяся с учетом информации, присланной артродронами. Купол занимает свое обычное место в центре, но дыры лишили его прежней величественности. Бейнон находится в паре миль к западу от него, и непрерывное движение херувимов от растения к куполу обозначается стрелками. Границы города продолжают держаться, лишь кое-где слегка колеблясь. Вспыхивают и угасают прозрачные зеленые облака беспорядков.

– Я считаю, что мы должны разобраться с Бейноном, а потом вылечить Полынь. Против нигерийцев мы держимся, так что их можно отложить на потом.

– Мы можем сосредоточить огонь на Бейноне?

– Все наши силы уходят на сдерживание противника. Когда мы стреляли в него или пытались его сжечь, Бейнон даже не воспринимал нас как угрозу. Доктор Бодар выбилась из сил, но уязвимости найти не может. Это область твоей компетенции, Феми; скажи мне, как нам использовать то, что у нас есть.

– Отправь Кааро в купол, – говорит она. – Кааро и Бодар. Он трус… нет, правда, несмотря на всех убитых им людей; сам он идти не захочет, но Аминат подчиняется приказам, и я попрошу ее сопровождать их. Куда бы она ни пошла, Кааро потащится следом. Его задачей будет найти Энтони, человеческого аватара Полыни, а Бодар сможет помочь с восстановлением купола или поиском уязвимости Бейнона.

– Там опасно?

– Кааро там уже бывал.

– Я тебя не об этом спрашиваю.

– Я не знаю. Нападения могли как угодно повлиять на… настроение пришельца. К тому же это место всегда кишело пузырниками, падунами, фонарями и беглыми гомункулами. Обычно пришелец их утихомиривал. Как сейчас – не знаю.

– А Кааро не может просто проконсультироваться с ксеносферой?

– Обычно может, но он говорит, что купол теперь не выпускает никакую информацию, а у Бейнона искажающее поле. Возможно, внутри ситуация иная.

– Почему мне кажется, что я отправляю этих людей на смерть?

– Потому что мы хватаемся за соломинку, а неизвестных переменных слишком много. Сэр.

Ему это не нравится. Меньше всего ему хочется посылать Бодар, единственного своего компетентного ксенобиолога, туда, где ей грозит опасность. На Кааро ему насрать, он его чуть ли не презирает, однако и сенситив, и его возлюбленная прошли подготовку О45. У большинства его солдат за спиной только экстренные курсы Дахуна. Жак хочет, чтобы все его как следует обученные люди были готовы к войне. Однако дроны не могут проникнуть в купол, даже сквозь дыры, а этот ебаный гигантский сорняк ничто не берет.

– Я не стану рисковать доктором Бодар. Отправь Кааро и Аминат. Экипируй их как следует. Мне нужны прямая трансляция и вся возможная телеметрия, чтобы наш добрый доктор смогла разобраться во всем отсюда.

Она поднимает телефон к уху раньше, чем Джек успевает договорить.

– Где Ханна? – спрашивает Джек у охранника.

– Вышла, сэр.

– У нее что, встреча? – Джек смотрит на часы.

– Она вышла из бункера, сэр.

– Haba! Когда? Зачем?

– Не знаю, но с ней были ее телохранители.

Джек поднимает свой правый костыль и тычет им в охранника.

– Мои со мной тоже были.

Он бросился бы в апартаменты бегом, да костыли не позволяют. После ампутации он падал уже несколько раз, это было унизительно, и повторять это на людях он не желает. Оказавшись внутри, он командует: «Приватность», – и опускаются щиты. Потом Джек звонит Ханне – в полном 3D.

– Да, милый? – говорит Ханна. Ее волосы треплет ветер, она либо едет в джипе без крыши, либо открыла окно.

– Где ты?

– Снаружи. Еду помогать тем, кому повезло меньше, чем мне.

– В каком это смысле?

– В том смысле, что люди голодают, а преступники, которых ты наделил властью, забавляются стрельбой по реаниматам. Никто не считает, что их жизни ценны, что они заслуживают спасения. Я собираюсь сделать все, что в моих силах.

– Ханна, это опасно.

– Я знаю, но это опасно для всех горожан. Я не должна прятаться в башне, издавая сочувственные вздохи. Мы обязаны разделить с ними опасности войны.

– Разве той опасности, что я с ними разделил, не хватит на всю нашу семью? – Его отсутствующая нога чешется.

– Это трусливый эмоциональный шантаж, Джек. Ты определенно заслуживаешь наказания. Мы обсудим это, когда я вернусь. До встречи.

Плазма угасает.

Ханна никогда не относилась к тем людям, с которыми Джек мог совладать.

Глава тридцать четвертая

Кааро

Проснувшись, Кааро видит, что Аминат в полном боевом облачении сидит в изножье кровати и смотрит на него.

– Привет, – говорит он.

Аминат натянуто улыбается, но с места не двигается.

– У меня приказ.

В дверь царапаются: Йаро услышал голос хозяина и пытается пробраться внутрь. Этот пес легко возбудим.

– Я знаю. Он в ксеносфере. Я могу прочитать здесь всех, кроме Феми, потому что она принимает меры, и этой, как ее, Лоры; она противогрибковой мазью не пользуется, но в голову к ней я почему-то залезть не могу. Неважно. Да. Приказ. Ты и я. Идем под купол. Прямо Стивен Кинг какой-то.

– Хватит паясничать.

– Я боюсь.

– Знаю. Я тебя защищу, – обещает Аминат. – У меня это хорошо получается. Клянусь, что буду за тобой присматривать. Мне насрать, как обернется миссия, но мы с тобой выйдем оттуда живыми.

– А что с Алиссой Сатклифф?

– Она в безопасности, в закрытой убарской лаборатории.

Кааро одевается. Его пугает не только миссия. Каждый день что-то происходит: то обрушивается с неба огонь, то кто-то едва избегает покушения, то из ганглиев вырываются электрические элементали и убивают людей. Смерть повсюду, и даже бункер не гарантирует безопасности. Но если ему суждено умереть, он хочет быть рядом с Аминат.

– А что, если мы отыщем путь мимо позиций и сбежим? Мы можем отправиться в Лагос, к твоей семье, – предлагает он.

– Мой брат, Кааро. Помни, я взялась за эту работу, чтобы уберечь его от О45.

– Но Феми же больше не в О45, забыла? Она мятежница, такая же, как мы.

– Не воображай, будто знаешь, какую игру она ведет. Она может оказаться шпионкой федерального правительства. Она может добиваться каких-то своих, неизвестных нам целей. С этой женщиной никакой матрешке не потягаться, любимый. Не надо ее недооценивать. Если бы я считала, что другой выход есть, я бы им воспользовалась. Давай просто сделаем это.

– Я беру пса.

– Что? Нет.

– Йаро идет с нами.

– Кааро, ну какого хуя ты все портишь? Mo ro pe ori e o pe. Epe nja e. Aja? O fe gbe aja dani lo s’ogun? Iwo ati tani? Oya, gbono fu ara e, tori emi oni tele e, o. Sho gbo mi? – «Ты или дурак, или тебя прокляли. Пес? Ты потащишь на войну пса? И кто с тобой пойдет? Как хочешь, иди один, потому что я тебя сопровождать не буду, понял?»

– Fara bale. – «Уймись».

– Gbenu soun. – «Заткнись».

– И как ты мне предлагаешь с ним поступить? Оставить здесь с этими безбожными уебками?

– Он умрет, Кааро.

– Он и здесь может умереть. Мы все можем.

– Если он выдаст наше расположение или хоть как-то поставит миссию под угрозу…

– Да-да, ты его прикончишь и повесишь его шкуру на стену. Я понял.

Никто не рад тому, что Кааро вселился в реанимата, заставил его привести в бункер Йаро, и теперь приходится кормить лишний рот, убирать за псом дерьмо и утихомиривать его, когда он тявкает. Кааро освоился с управлением реаниматами, и теперь у него есть глаза и уши по всему городу – почти что новая ксеносфера.

– Может, нам захватить с собой чуток реаниматов?

– Господи, Кааро, ты в курсе, что это не благотворительная вечеринка?

– Нам может понадобиться пушечное мясо.

– Во-первых, от кого нам защищаться? Пришелец болен. Во-вторых, реаниматы – тоже люди. Ты не можешь просто так сделать из них живые щиты.

– Они больше не люди.

– Ты, кажется, на ссору нарываешься. Сейчас не время поднимать темы, по которым мы не сходимся во мнениях. Разве что ты это специально.

Они выходят на стоянку, дуясь друг на друга, и всю дорогу до купола в джипе царит напряженная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Йаро затаился в переноске на руках у Кааро. Их проводят в небоскреб, на крыше которого установлен зиплайн. Он ведет к одному из самых крупных отверстий в куполе, однако края дыры обгрызают херувимы, а сам купол порос шипами… малейшая ошибка – и нанижешься, а такого будущего Кааро для себя не хочет.

– Все у нас будет в порядке, – обещает Аминат, прочитав его мысли.

– Ты не можешь знать. Ты этого никогда не делала.

– Я пойду первой.

– Нет, подожди!

Слишком поздно. Она прицепляет свой пояс и спрыгивает. Ее фигура все уменьшается, пока не достигает отверстия; херувимы, к счастью, не проявляют к ней никакого интереса. Аминат заглядывает в темноту, потом показывает Кааро большой палец. Стоящий за спиной Кааро солдат, который все это подготавливал, пялится на него, словно бы говоря: «Что ты за слабак такой, что позволяешь своей подружке прыгнуть первой?»

Кааро знает, что некоторые люди развлекаются, катаясь на зиплайне. Ему их не понять. Он прыгает. Перед глазами все трясется, и его начинает тошнить, поэтому Кааро стискивает веки до тех пор, пока не ощущает удар и сильные руки не ловят его, не давая ему упасть.

– Можешь открыть глаза, – говорит Аминат.

Кааро еще не видел херувимов так близко. Кажется, будто кто-то сплел их из коры, лоз и листвы. У одних есть глаза и ноздри. У других – только рты с острыми деревянными зубами. А некоторые из тех, кому большие зеленые глаза все-таки достались, похоже, их не используют и передвигаются наугад. Они медленно, мирно взмахивают крыльями – и грызут, и глотают, и грызут, и глотают. Йаро рычит на них.

Купол пружинит под ногами, но к чему Кааро действительно не готов – так это к вони из дыры. Словно из засорившейся канализации. Это запах застоя и гнили, запах, не предвещающий ничего хорошего.

– Как мы попадем внутрь? – Кааро замечает, что один из херувимов не сводит с них черно-зеленого глаза, продолжая при этом есть.

– С помощью парашютов. Спрыгнем.

Тьма так же густа, как запах. Куда подевались электрические элементали? Куда подевалось внутреннее сияние купола? Аминат надламывает несколько светящихся палочек и бросает их в дыру. Потом они с Кааро надевают шлемы с кислородными масками, на случай если в воздухе есть токсины. Аминат спрыгивает первой. Они используют бейсерские парашюты для прыжков с небольшой высоты и раскрывают их заранее, потому что предполагают, что под куполом ветра нет. После того как Аминат приземляется, Кааро прыгает следом, ногами вперед.

Сначала он не может поверить тому, что видит, но скоро становится ясно, что проблем с глазами у него нет.

Все обитатели купола мертвы. Тела лежат кучами, словно подготовленные к сожжению. В ярком колеблющемся свете кажется, что они двигаются, но это просто палочки заставляют тени расти и уменьшаться. Кааро знает кое-кого из этих людей или знает о них. Они остались здесь жить в тот день, когда он струсил. Когда-нибудь осознание его нагонит, а пока что у него есть работа. Когда палочки гаснут, воцаряется темнота. Аминат зажигает фонарь на шлеме, и Кааро поступает так же. Он осматривает тела.

– Никаких травм. Ни крови, ни ран, – говорит он.

Из наушников доносится голос Аминат:

– А этих после смерти кто-то кусал.

Если бы не шлемы, Кааро бы их учуял. Он не готов к нападению, но это не имеет значения. Четыре пузырника атакуют их с разных сторон, бесшумные, голодные – хотя Кааро случалось видеть и поголоднее. Аминат хватает винтовку и быстро расстреливает троих. Они умирают, но не падают. Четвертый улетает. Аминат для верности всаживает в мертвых еще по нескольку пуль. Их газовые мешки с шипением разрываются. Кааро слышит по радио тяжелое дыхание Аминат. Он жестом просит ее выйти на связь.

– Им не по вкусу мертвечина, – замечает она.

– Похоже, что так.

– Куда нам идти?

– Мне нужно снять шлем, – говорит Кааро.

– Исключено. Ты не знаешь, что убило этих людей. Это могла быть зараза, токсины, что угодно.

– А между тем, с Йаро все в порядке. Взгляни на него. С тобой ведь все нормально, мальчик, правда? – Йаро отвечает лаем с расстояния в несколько ярдов. – Видишь? Он жив и здоров. Если мы этого не сделаем, то можем потратить на поиски целый год. Под землей тело этого существа больше самого города – даже по прикидкам десятилетней давности. Оно могло и еще подрасти. Мне нужно понять, что тут происходит, но я на это не способен, пока отрезан от ксеносферы.

Кааро видит, что Аминат обдумывает его слова. Мох на земле нездорового цвета. Что здесь случилось? Он выпускает Йаро из переноски, и пес начинает обнюхивать все вокруг.

– Для протокола: это плохая идея, но ничего другого я придумать не могу. Ты должен понимать, что если ты снимешь шлем, то и мне придется, иначе мы не сможем общаться. А это значит, что мы оба рискуем умереть.

– А может, ты просто меня посторожишь? Когда я вернусь из ксеносферы, то подам тебе сигнал или надену шлем.

Аминат притягивает его к себе, и они соприкасаются щитками. Кааро снимает шлем, и она одними губами произносит: «Я люблю тебя. Не натвори там глупостей».

С этой стороны купола в мембране есть складки, и на уровне земли они образуют ниши. Кааро забирается в одну из них и садится, положив шлем на колени. Аминат гладит его по щеке, а потом поднимает винтовку к груди, чтобы охранять его. Он решает, что если они останутся в живых, он напишет этой женщине любовное письмо – ручкой на бумаге, как положено. Прибегает Йаро и садится рядом. Земля под ягодицами Кааро холодная, мокрая и мягкая, но вонь тут не такая ужасная. Жаль, что у него нет сигареты для ритуала, но придется обойтись. Вместо этого он глубоко вздыхает и воображает, что у него в голове играет «I Heard it Through the Grapevine».

Для выхода в общую ксеносферу приходится выйти за пределы возведенных им самим защитных барьеров. Кааро построил лабиринт, снабженный некоторыми атрибутами вроде ветра, жара, запахов, с которыми необходимо разбираться в определенном порядке. Повторяя кажущиеся случайными фразы, он выходит из лабиринта на луг. И с удивлением обнаруживает, что Йаро последовал за ним даже сюда. Настоящий пес, а не воспоминание, как прежде.

– Хороший песик, – говорит Кааро. Он не понимает, почему люди считают, будто у животных нет разума.

В обычной ситуации Кааро превратился бы в грифона, однако для этой миссии ему нужно, чтобы его узнали, и это делает его более уязвимым. Боло здесь, патрулирует отмели сознания.

– Боло, иди за мной.

То, что кажется землей, дрожит под тяжестью великана. Место, которое Кааро называет «обрывом», – это граница между разумом и местным коллективным сознанием. Обычно здесь повсюду встречаются проекции человеческих личностей. В этот раз вокруг никого. Это не то чтобы пустыня, но пустошь. Небо не затянуто тучами, однако цвет у него темно-синий, гангренозный. Нет ни птиц, ни насекомых, ни ветра.

– Ну охуеть, – говорит Кааро.

Это значит, что под куполом все либо мертвы, либо иммунны к ксеносфере. У Энтони всегда был иммунитет, и Кааро ни разу не читал его мыслей.

– Путь будет долгий, мальчики.

Внезапно на него накатывает приятное ощущение, и Кааро представляет себе, что там, где он сидит, его поцеловала Аминат.

В этом месте время порой теряет всякое значение, но кажется, что они идут уже около часа, когда Йаро начинает рычать. Небо чернеет, и Кааро поднимает взгляд. С запада к ним приближается лоскут темноты. В центре его изогнутой передней кромки видна белая точка, которая оказывается огромным глазом, зависающим над их троицей. Вблизи заметно, что лоскут состоит из тонких ножек, вырастающих из глаза, плотно прижатых друг к другу и расходящихся в бесконечность от краев «ткани». Кааро утихомиривает Йаро; Боло держится поблизости.

– Молара, – говорит Кааро.

Лоскут опускается на землю, уменьшается и принимает более знакомый облик: нагой чернокожей женщины с синими крыльями бабочки. В прошлом году она играла роль суккуба, вступая с Кааро в тайную связь. Слишком поздно он узнал, что она – воплощение ксеносферы, укрывшийся под личиной человека всепланетный разум, чужой и работающий на чужих, собирающий и передающий им информацию о Земле.

– Кааро. Давно не виделись. – Она не улыбается.

Однажды Молара сказала Кааро, что хочет, чтобы он стал ее питомцем, когда тело последнего человека захватят инопланетные клетки, а значит, присутствие Йаро несет в себе некий символизм, но времени разбираться в нем нет.

– Что тебе нужно, Молара? Я занят.

– Ты ведь ищешь Энтони, верно? Я не сомневалась, что рано или поздно ты придешь. Я знаю, где он. Следуй за мной.

Боло наступает на нее, но Молара рассыпается облаком синих бабочек и собирается воедино в сотне ярдов от них.

– Прости, – говорит Кааро. – Он явно почуял, что я тебя ненавижу.

– Так мы пойдем, или ты и дальше собираешься кривляться?

– Думаю, пока хватит. Смелей, Макдуф.

Молара взмахивает рукой, и они остаются на месте, а вот пейзаж смещается под их ногами и над их головами, словно планета начинает вращаться быстрее, словно место назначения само устремляется к ним. Равнина сменяется пустыней с волнами дюн. Мир останавливается на краю большой впадины, похожей на кратер, возникший после подземного испытания атомной бомбы. Кто-то вывел на песке «S.O.S» большими дрожащими буквами.

Кратер окружают обезьяны – примерно сотня, самых разных видов, внимательно глядящие, притихшие. Ревуны, игрунки, паукообразные обезьяны, гиббоны, макаки и множество таких, названий которых Кааро не знает. А некоторых он никогда и не видел – это приматы, но непонятно, какие именно. Как можно заставить обезьян сидеть так неподвижно? Они смотрят на него в ответ, но не реагируют. Они освобождают Кааро путь.

В центре кратера – Энтони. Вблизи видно, что он свернулся в позе эмбриона вокруг маленького красного растения. В правой руке у него тиковая статуэтка с гипертрофированными женскими формами, в левой – статуэтка гипертрофированного мужчины.

– Что он… – начинает Кааро.

– Он мертв, Кааро. Это был его последний мыслеобраз.

Однажды Кааро спас Энтони жизнь, а чужой, в свою очередь, спас его. Дважды. Но когда Кааро понял, что дружелюбие пришельца было снисходительной «добротой», сродни доброте Молары, сродни отношению человека к животному, он закрылся от него. И Молара, и Энтони – инструменты инопланетян, желающих захватить Землю. Кааро спускается по склону и касается тела. Оно неподвижно, холодно и ничем не пахнет. Он хочет дотронуться до растения, но его останавливает порыв ветра.

– Не трогай, – говорит Молара.

– Что это?

– Это все, что осталось от жизненной силы опоры. Это Полынь.

Кааро впервые ощущает тревогу. Он, в конце концов, пришел сюда поговорить с Полынью. Энтони был в этом посредником.

– Она умирает?

– Да. Она не может полноценно существовать без аватара. Нам нужен новый, Кааро, и нам нужно разобраться с сорняком. Мы позволили этому продолжаться слишком долго.

Молара многозначительно смотрит на него.

– Забудь. Я не хочу быть аватаром Полыни.

– Это не так уж и плохо, Кааро.

– Да что у тебя за вкусы такие? Ты мне больше нравилась, когда просто хотела со мной потрахаться.

– Как я припоминаю, ты тоже этого хотел.

– Я не стану аватаром.

– Что ж, нам все равно нужен человек, чтобы… Подожди-ка, я кое-что почуяла. Ты знаешь, где находится носитель.

Кааро знает, чувствует, что она имеет в виду Алиссу, и благодаря природе ксеносферы Молара тоже знает, что он это знает.

– Отдай нам носителя, Кааро.

– Она не у меня.

– Значит, это женщина.

Дерьмо.

– Кааро, это единственная живая домянка на Земле, и у нее больше прав быть аватаром Полыни, чем у Энтони.

– С чего ты взяла?

– Это технология Дома. Все, что ты видишь, – я, ксеносфера, даже сама Полынь, – создано домянами, а значит, она ценнее и важнее всего остального.

– Ты просишь у меня помощи в уничтожении моего вида.

– Вы, люди, и так неплохо справляетесь с уничтожением друг друга. Роузуотер бомбят прямо сейчас, и это лишь один из тридцати трех текущих вооруженных конфликтов в мире. Может, напомнить тебе о продуктах сжигания углеводородов? О загрязнении поверхностных вод? О ядерных отходах? Останови меня, когда мы доберемся до того сценария уничтожения планеты, который тебя достаточно впечатлит.

– А что будет, если аватар не найдется?

– Это нас задержит, однако на других континентах спят другие опоры. Чтобы пробудилась следующая, должна умереть предыдущая, но ты не сомневайся, эта планета будет нашей. Если мы найдем аватара, Полынь выживет, если не найдем – она умрет, но наша миссия продолжится в любом случае.

– Я не официальный представитель человечества. Я не могу принять это решение сам.

Молара придвигается так близко, что он чувствует ее запах.

– А ты можешь сам принять решение сразиться с сорняком?

– Мы уже пытались его уничтожить.

– А я и не говорила, что мы будем его уничтожать. Опоры склонны захватывать планеты целиком, и эти растения нужны для их сдерживания. Наше просто вышло из-под контроля, и его нужно приструнить, а не уничтожать.

– И ты знаешь как?

– О нет, мне еще не доводилось этого делать. Такой необходимости никогда не возникало, но я наблюдала за ним издалека. Цикл его развития схож с циклом Полыни, а это значит, что в сердце его находится человек. Я уверена, что, если мы убьем его аватара, это замедлит сорняк.

Кааро размышляет. Без пришельца Роузуотер падет и будет уничтожен федеральной армией. Этот неубиваемый сорняк нужно устранить в любом случае. Алисса – вопрос отдельный. Как она относится к людям? Аминат об этом особенно не распространялась, сказала только, что у этой женщины где-то есть муж и дочь.

– Ну ладно, я помогу тебе с растением, но ты должна гарантировать, что, когда настанет час, как минимум жители Роузуотера и их семьи будут в безопасности.

Эти обезьяны. Их неотрывный взгляд.

– Мы пришли к соглашению.

И в этот момент Кааро чувствует укол, обращающийся красным жаром, и его без предупреждения выдергивают из ксеносферы. Аминат припала к земле и вглядывается в его лицо: шлем снят, в руке нож.

В месте укола из его ладони сочится кровь.

– Аминат, какого хрена?

– Тсс! Смотри, – она указывает пальцем.

В двух или трех сотнях ярдов от них, из туннеля, вооруженные и настороженные, выходят нигерийские солдаты: сначала четверо, потом – больше.

Ого.

Глава тридцать пятая

Жак

Прежде чем Джек успевает сказать «Войдите», дверь распахивается, и на пороге, тяжело дыша, возникает Дахун.

– Что случилось?

– Нам нужно поговорить без свидетелей.

– Режим секретности, – приказывает Джек кабинету.

Дверь захлопывается, запирается, становится герметичной, окна теряют прозрачность и начинают тихонько гудеть, комната заполняется электромагнитными помехами, о которых Джек знает, но которых ни ему, ни Дахуну не увидеть.

– Готово. Что случилось?

– Помните, мы составили карту бункеров? Мой оперативник только что обнаружил ее на нимбусовском портале Министерства обороны.

– Значит, они знают, где расположены наши бункеры…

– Господин мэр, они могут достать каждый из них противобункерной ракетой. Утечка меня не удивляет, потому что очень многие в Роузуотере идеологически против отделения, но это не отменяет опасности прицельной стрельбы ракетами.

– Значит, ты не знаешь.

– Чего не знаю, сэр?

– Я как раз собирался тебя вызвать. – Джек указывает на прямую трансляцию из купола. Он щелкает пальцами, и она обретает объем: нигерийские коммандос в нескольких ярдах от Кааро и Аминат.

– Это парни из восемьдесят второго. Как они пробрались через наши заслоны?

– Хороший вопрос, и отвечать на него тебе, но пока что скажи мне, как нам защитить нашу парочку ценных агентов?

Джек видит на лице Дахуна удивление, но не панику, и знает, что выбрал правильного солдата удачи. Дахун поднимает рацию:

– Розовый-шесть, это Розовый-один, отвечай… да… задействуй пятую, шестую и двенадцатую, сосредоточьте огонь на локации восемнадцать-B, только плазма, ничего со взрывными волнами, там наши… юго-восточный квадрант… вот именно. Приступайте. Немедленно.

Это занимает минуту или две, но стрельба начинается, и коммандос поворачиваются к уничтоженной части купола. Жак и Дахун видят, как Аминат вскидывает винтовку и убивает двоих выстрелами в головы, хотя в миниатюре ее меткость не так впечатляюща. Она бросается навстречу остальным солдатам прежде, чем они успевают среагировать. Кааро стоит где стоял.

Радио скрежещет, срабатывают сразу несколько сигналов тревоги. Дахун прислушивается к телефону и шепчет в него.

– Сэр, граница прорвана в нескольких местах, авиация противника приближается.

– Откуда приближается?

– Отовсюду, сэр, это настоящая небесная армада. Началось.

Джек бросает последний взгляд на схватку под куполом. «Удачи вам».

Он откатывается на своем инвалидном кресле назад, чтобы обогнуть стол, и они с Дахуном покидают кабинет.

Нигерия идет ва-банк. Небо кишит бомбардировщиками, и бомбы из них валятся, как дерьмо из чаек. Большинство из них обычные, но Дахун распознает и противобункерные, которые с идеальной точностью уничтожают как минимум четыре убежища.

– Настоящий блицкриг в духе второй мировой, босс, – говорит он.

Джек молчит. Он находит укромное место и звонит Уставшим. Кажется, настало время переговоров.

– Я знал, что ты позвонишь, – говорит его старый наставник.

– Вы ведь знали об этом налете, да?

– А ты как думаешь? Некоторые из нас все еще заботятся о благополучии африканских государств и сотрудничают друг с другом.

– Вы хоть знаете, скольких людей он убил? Скольких он убивает прямо сейчас, пока мы разговариваем?

– Вспомни, чему я тебя учил, Джек. Никогда не вини в своих бедах других. Ты сам – архитектор своей судьбы. Это один из первых уроков. Иначе ты не можешь быть вождем.

– Видимо, мне нужно просто немного подождать. Тогда мне больше некого будет вести.

– И жалость к себе я из тебя тоже вытравлял. Когда ты успел сделаться таким ничтожным?

Джек заставляет себя дышать медленнее.

– Я хочу поговорить с ним.

– Oti. Он больше на это не согласен. Преимущество на его стороне, и он собирается покончить с этим в течение недели.

– Тогда станьте посредником. Я звоню вам не потому, что не знаю, насколько бедственно мое положение. Я звоню вам, чтобы вы помогли мне начать обсуждение.

– Сын мой, президент хочет обсудить с тобой лишь одно: условия капитуляции. Единственный вопрос сейчас в том, оставит ли он тебя в живых. Роузуотеру конец. Пришелец мертв, а твой маленький эксперимент с независимым государством окончен. Уставшие обеспечат тебе мягкое приземление. Полагаю, что из тебя получится хороший наставник для неофитов, поскольку ты учился на горьком опыте.

Дар речи покидает Джека. Все, о чем он мечтал, ускользает от него. Его жена может погибнуть в этой бомбардировке. Президенту он, скорее всего, нужен живым, униженным. Может, они заснимут все это на видео, как казнь либерийского президента Сэмюэла Доу в тысяча девятьсот девяностом. Его телохранителей убили, ему самому прострелили ногу, арестовали его, пытали, протащили по улицам голым, отрубили ему пальцы и в конечном итоге – голову, а год спустя осквернили его могилу. Конечно, и сам Доу пришел к власти в результате кровавого переворота, так что…

– Итак?

– Прошу прощения, тут из-за бомбардировки сигнал пропадает. Что вы сказали?

– Мне позвонить президенту? Ни один нигериец не пойдет за калекой.

Эта последняя фраза ранит сильнее, чем все прочие унижения.

– Сэр, я вам перезвоню.

Он отключается, кладет телефонную руку на культю и плачет. Кажется, впервые за свою взрослую жизнь. Когда слезы заканчиваются, дыхание его остается всхлипывающим, но потом успокаивается. Джек вытирает лицо рукавом.

В штабной комнате его ждут Дахун, Феми и Лора.

Дахун говорит:

– Босс, они захватывают позиции и удерживают их. Не роботы, не турели, люди.

– Мы сдаемся, – объявляет Джек.

– Почему? – спрашивает Феми.

– Оглядись. Нам конец.

– Если у нас получится перетянуть Полынь на свою сторону…

– Полынь мертва, Феми. Пока мы болтаем, херувимы доедают то, что осталось от купола, а от ганглиев по-прежнему не поступает энергии.

– Я все еще жду, когда со мной свяжутся…

– Все кончено. Я принял решение.

– Заплатите мне то, что должны, сэр, – невозмутимо говорит Дахун. – Мне нужно отвести своих людей.

Джек делает жест в сторону Лоры.

– Произведи расчет, пожалуйста.

Дахун включает рацию:

– Это Розовый-один, всем отбой, всем отбой, всем отбой. Сигнал 73, сигнал 73, сигнал 73. Удачи вам, увидимся снаружи. Конец связи.

– Это ошибка, – говорит Феми. Сначала Джеку кажется, что она напугана, но потом он понимает, что ее трясет от ярости. – Мы должны на сто процентов убедиться, что пришелец мертв.

– Который из пришельцев? Полынь или сорняк? – интересуется Джек.

– Бейнона нужно…

– В любом случае, это моя ошибка. Ты можешь уйти, когда захочешь.

Феми вылетает из комнаты.

– Что теперь? – спрашивает Лора.

– Время делать звонки.

Глава тридцать шестая

Аминат

– Кааро, беги! – кричит Аминат.

Солдат осталось двое, однако эти двое хороши. Они стреляют в Аминат, но ее броня пока держится. Солдаты крепки и подвижны, и явно сработались. Кажется, будто они повсюду, хоть это и ближний бой, со штыками и пистолетами. Выстрелить у нее не получается, но и у них тоже. Укрыться негде, разве что за трупами, и ко всему прочему Аминат вынуждена беспокоиться о своем возлюбленном. Она не хочет стрелять наугад, опасаясь задеть его. Солдатам чувства не мешают, однако они рискуют попасть друг в друга. Ситуация патовая, но это ненадолго. Аминат чувствует в мышцах усталость и знает, что на такой скорости продержится максимум несколько минут.

Какого хуя Кааро сидит на месте? Коммандос знают о нем, и под броней у них плотно прилегающие к коже комбинезоны, а на головах шлемы с кислородными масками. Один из них бросает светошумовую гранату, но шлем Аминат поляризует щиток и подавляет шум. В куполе у них за спиной пробоина, и Аминат видит путь наружу, но Кааро снова ведет себя как мудак. А рядом с ним, поджав хвост, сидит этот ебаный пес и скулит при каждом выстреле.

В плечо Аминат ударяет пуля, и она роняет пистолет. Падает на гнилую землю, уклоняясь от выстрелов. Дыру в куполе заслоняют силуэты. Аминат прищуривается. Это не херувимы, а люди. Они бросаются на солдат и скручивают их. Не замечают ранений, хоть в них стреляют и из ран течет кровь.

Реаниматы.

– Ладно, а вот теперь уходим, – говорит Кааро. – Ты в порядке?

– У меня других вариантов нет. Жак пробил для нас выход. Давай им воспользуемся.

Солдат уже не видно, лишь рука одного из них дергается под кучей реаниматов.

Небо снаружи полно военными самолетами и дронами; они еще не начали бомбардировку и медленно летят в боевом порядке, выставляя напоказ мощь нигерийского военно-воздушного флота.

– Нам нужно в укрытие. Нас скоро заметят.

Кааро хватает ее за руку. Та еще болит после выстрела, но Аминат терпит.

– Энтони мертв. Ты должна отправиться за Алиссой. Тебе нужно привести ее сюда, чтобы она стала аватаром Полыни. Только так у нас получится выжить.

Он рассказывает ей о своем разговоре с Моларой, о смерти Энтони, о том, что согласился сразиться с растением, и Аминат кивает.

– Почему все всегда заканчивается тем, что ты заключаешь союзы с бывшими подружками?

Кааро пожимает плечами и убегает к Бейнону, прижимая к груди своего дурацкого пса. Ему приходится перескочить через женщину, волочащую куда-то переднюю часть лошади, которую разорвала пополам один бог знает какая могучая сила. Женщина тащит ее, словно капризного ребенка, спиной вперед, оставляя за собой длинную полосу крови. Аминат ни разу не ела конины. Она смотрит вслед удаляющемуся Кааро, зная, что у него не хватит сил пробежать две мили. Он ленивый засранец, но она его любит.

О, как она его любит.

Аминат отправляется в Убар.

Все станции Роузуотерской железной дороги расположены примерно на расстоянии мили от купола и охватывают его кольцом. Станция Убар находится в миле к северо-западу, а если продолжить путь в том же направлении, то можно выйти к восточному берегу Йеманжи вне зоны затопления. Аминат реквизирует джип с водителем и через пятнадцать минут оказывается возле министерства сельского хозяйства. Она все время звонит Феми, но эта сука опять не выходит на связь. Собственно, Аминат не может дозвониться ни до Лоры, ни до Дахуна, – ни до кого из тех людей, которые должны бы контролировать миссию.

Здание министерства кажется тихим, неприметным, но Аминат известно, как оно опасно, и ее прошибает пот. Она проверяет телефон, убеждаясь, что включен правильный имплантат. Аминат не знает, что случается с теми, кто приходит в Убар с фальшивыми ИД-чипами, и не желает узнавать. Она не сомневается, что все системы в здании функционируют, потому что у него всегда было независимое электроснабжение. Ворота до сих пор стоят, и она проходит через них. В здании пусто, в приемной явно побывали мародеры. Портрет президента висит криво, и кто-то перечеркнул его лицо черным крестом, заехав на стену. Пол усыпан разбитым стеклом, воздух пахнет дерьмом. Посреди всего этого горделиво стоит нетронутый лифт. Аминат останавливается перед ним, чтобы ее рассмотрели, и двери открываются.

– Положите оружие, агент, – приказывает бестелесный голос.

Аминат снимает с плеча винтовку и осторожно кладет ее на пол. Разряжает пистолет и оставляет его рядом с винтовкой. Поколебавшись секунду, бросает туда же нож.

Лифт уносит ее на подземные этажи, ниже, ниже, пока не замедляется и не останавливается. Она на этаже с лабораториями, и ее ожидают двое солдат. Один держит ее на прицеле, а второй обыскивает. Они отводят ее к Феми Алаагомеджи.

– Рада, что ты цела, агент. Я-то беспокоилась, что любовь тебя погубит. – У Феми в руке бокал красного вина. Другая рука лежит на панели управления, а за защитным экраном, в той камере, где на глазах у Аминат ученые превратили человека в пюре, сидит Алисса Сатклифф.

– Почему она там? Мы уже знаем, что это устройство не работает, – говорит Аминат.

– Зависит от того, чего ты от него хочешь. Если тебе нужна дезинтеграция…

– Феми, это неразумно.

– Наоборот, совершенно разумно. Подумай, Аминат. Это существо – она – наш единственный козырь в борьбе с чужими.

– И поэтому вы хотите ее убить?

– Только в том случае, если кто-то попытается ее захватить.

– Почему вы меня впустили?

– Потому что ты мой агент, и потому что база надежно укреплена. Здесь самое безопасное место для того, чтобы пересидеть окончание этой нелепой войнушки.

Аминат внезапно понимает.

– Это вы впустили в город войска Нигерии.

– Да, я показала им, как пользоваться тоннелями Полыни, и благодаря мне они узнали, где расположены все бункеры. Проснись, Аминат; зря, что ли, я тебя натаскивала? Мы прячемся в тенях, и когда на границе тени нас озаряет свет, это лишь временно – до тех пор, пока мы не спрячемся в следующей. Я остановлю это вторжение и готова заплатить за это любую цену. Где Кааро?

– Какая вам разница?

– Мне нужно знать, где находятся мои инструменты.

– Инструменты? Да он вас ненавидит.

– Не исключено, а может, он просто очень сильно хочет меня трахнуть, но знает, что этому не бывать. А тебе, наверное, стоит усвоить, что эмоции не имеют значения. Пусть Кааро меня ненавидит, однако он исполняет мою волю, даже когда не знает, что он это делает. Где он, агент?

– Убивает сорняк.

– Он дождется, что его взорвут, – говорит Феми. – Не знала, что он на это способен.

– По крайней мере, история покажет, что он умер, сражаясь на правильной стороне, – огрызается Аминат.

Феми наставляет на нее палец, пронзая словами воздух:

– От любви ты глупеешь, Аминат. Не конкретно ты. От любви мы глупеем. Отстранись и взгляни на картину целиком. Ты пришла, чтобы отдать чужим то, чего они хотят, – Алиссу. Твой любовник пытается уничтожить единственное наше действенное оружие против этих чужих. А Жак вот-вот капитулирует, спасая тысячи, если не миллионы жизней. «История покажет». Сука, твоя история существует, только пока ее пишут люди. Ты все делаешь неправильно, Аминат. Это Полынь нужно убить, а Бейнона – спасти. Но ты не беспокойся. Тетушка Феми все исправит. И все-таки я рада, что ты здесь. Вопреки твоей невыносимой эмоциональности и твоему сомнительному вкусу в выборе мужчин, ты мне нравишься. Ты переживешь все это, и я вручу тебе медаль и продвину тебя по службе. Твоим заданием было доставить мне этот инструмент, и ты это сделала. Президент будет доволен. Тебе не выйти отсюда без моего дозволения, а ей не выйти из этой камеры, пока я ее не выпущу, так что садись, возьми бокальчик и давай выпьем за конец войны.

Алисса замечает Аминат и поднимает руку в вялом приветствии. Аминат отвечает тем же, охваченная безысходностью. Никакой план, никакая игра случайностей не поможет ей выбраться отсюда. Она гадает, не ждет ли Кааро какая-то ловушка, потому что Феми, похоже, нисколько не беспокоит его миссия. Стены вибрируют даже здесь, глубоко под землей.

– Не волнуйся, по этим координатам никто противобункерную ракету не отправит, – успокаивает ее Феми.

– Могу я с ней поговорить? – спрашивает Аминат.

– Сколько хочешь.

Аминат показывает Алиссе на кнопки радио.

– Ты в порядке? Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает она.

Алисса качает головой.

– Можешь говорить, я услышу.

– Мне нечего сказать.

– Прости, – говорит Аминат.

Рокот становится ближе, и Аминат начинает сомневаться в заверениях Феми. Даже солдаты, похоже, встревожены.

– А вы уверены…

Дальняя стена камеры трескается от пола до потолка, а в следующую секунду вспучивается и рушится, разбросав обломки с такой силой, что один из них врезается в экран, оставляя на нем паутину трещин. Удар такой мощный, что Аминат падает на пол, а бутылка и бокал с вином раскалываются. Один из солдат стреляет, но, видимо, по оплошности или от испуга. Аминат в ужасе смотрит, как Феми запускает машину. Экран разбит, и за ним ничего не видно, однако нападение – чем бы оно ни было – продолжается. Металл стонет, штукатурка сыплется, и все кричат, включая Алиссу по ту сторону экрана. Взрывов, однако, не слышно. Зато слышен нарастающий тугой высокий звук, как будто что-то растягивается, и когда он достигает крещендо, все разлетается осколками. Аминат пригибает голову, обхватив ее руками и свернувшись в позе эмбриона. Это не взрыв, это таран, и когда шум стихает, балки и ригели перестают стонать, а пыль больше не вызывает у нее кашля, Аминат поднимает взгляд.

В том, что обломки не раскроили ей череп, не было ни капли удачи.

Эта скатка больше той, что погибла в лесу. Одна пасть ее высотой пятнадцать футов, когда распахнута, – а она распахнута. Алисса стоит у входа в этот зев, и дыхание зверя колышет ее волосы. Скатка изогнулась, образовав своим телом навес, сохранивший жизнь не только Аминат, но и Феми с охранниками.

– Я попрошу тебя сделать кое-что странное, – говорит Алисса.

– Мне случалось делать странные вещи, – отзывается Аминат.

– Тебе знакома история Ионы?

– Я не полезу в глотку к этому монстру.

– Это девочка, и залезть ей в глотку – единственный способ выбраться отсюда. Она может доставить нас на поверхность. А здесь нет ничего, кроме смерти и предательства.

– А как насчет них? – Аминат указывает на лежащую без сознания начальницу.

– Они могут присоединиться к нам. У этого создания добрая душа, она все равно их здесь не оставит. Я бы поступила иначе. Поторапливайся, туннели могут обрушиться.

– Мне нужно кое-что тебе передать, – говорит Аминат. – Ты должна войти под купол.

Она пересказывает Алиссе свою историю, пока они затаскивают солдат и Феми в пасть скатки. Внутри сухо, пахнет пылью и землей, а вся поверхность рта усеяна тупыми зубами размером с ограничители въезда. Аминат ожидала увидеть слюну, однако скатки роют туннели, пропуская почву и камни сквозь себя.

– Это безопасно? – спрашивает Аминат.

– Скоро узнаем.

– А она знает, куда нам нужно?

– Я с ней общаюсь, Аминат. Не бойся.

Внутри у скатки тепло; они стоят в небольшом кармашке в ее щеке. Здесь тесно, но не то чтобы неудобно. Аминат прижимается к Алиссе в темноте. Остальные без сознания лежат у их ног.

– Они делали тебе больно? – спрашивает Аминат.

– Нет. Они взяли у меня все возможные анализы, но больно не было. Твоя начальница предана делу.

Скатка приходит в движение, воздух заполняется пылью, и мимо них начинает проноситься поезд из камней и земли. Мелкие камешки отлетают от него и попадают в пассажиров. Случаются и камни покрупнее – Аминат уверена, что заработала несколько ушибов и царапин, но ничего серьезного. Существо движется со скоростью около пяти миль в час, и тело его пульсируют в такт бурному потоку земли, подобные которому Аминат видела только на стройках. Примерно каждые пять минут темноту разгоняет сноп искр – это скатка проглатывает необъяснимым образом находящиеся под напряжением кабели. Тьма начинает понемногу рассеиваться как раз, когда Аминат ощущает подступающую клаустрофобию. Она сглатывает, выравнивая давление в среднем ухе, и напрягает глаза, чтобы хоть что-нибудь разглядеть.

Они вырываются на поверхность, и Аминат как никогда рада увидеть свет. Скатка принесла их к самому краю купола. Она не закрывает рот, чтобы они смогли выйти. Алисса на мгновение задерживается, чтобы обменяться с ней неслышными словами, а потом скатка скрывается под землей, вращаясь вокруг своей оси, и оставляет после себя кратер с лопнувшими трубами и внушительными кучами щебня.

Алисса поворачивается к пробоине в куполе.

– Хочешь, я пойду с тобой? – спрашивает Аминат.

– Нет, не нужно. – Алисса подходит к куполу так, словно для нее это обычное дело. На границе она останавливается. – Аминат, спасибо, что тогда отвела меня в дом своей подруги. Я рада, что увидела эту сторону человечества, – теплоту, верность. У меня к тебе есть просьба. Если я погибну, ты сможешь найти моих мужа и дочь и… утешить их?

– Конечно, – отвечает Аминат. – Но я думала, что ты не Алисса Сатклифф.

– Сегодня я – она.

Когда ее поглощает тьма, Аминат оттаскивает бессознательную троицу в укрытие, чтобы они не притянули к себе бомбы. А сделав это, бежит к Бейнону, чтобы найти любимого.

Глава тридцать седьмая

Жак

– Он согласен на капитуляцию в принципе, но официально примет ее только при личной встрече. И не с представителем, Джек, ему нужен ты.

Телефон почему-то шипит. Джек подносит его к другому уху на случай, если это тиннитус, которым в последнее время страдает множество людей, – обычное дело в зоне боевых действий.

– Он ведь собирается упечь меня в какую-нибудь тюрягу, да? – спрашивает Джек.

– Я не знаю.

– Безопасный проход для моих людей?

– Твои жена и непосредственные подчиненные его получат, но не комбатанты. Любые военные преступники должны быть наказаны. В такой ситуации повинные головы всегда летят с плеч, ты сам это понимаешь. Если преступлений не было – прекрасно, они смогут уйти. Но вежливых войн не бывает, Джек. Всегда находятся те, кто заходит слишком далеко. Даже обычные люди на войне звереют. Мы просто не говорим о них в документальных фильмах и учебниках истории, если они не организованы, как нацисты. А среди твоих солдат преступники, Джек. Ты знал, чем рискуешь.

Джек вздыхает.

– Где я должен буду это сделать?

– В Асо-Рок.

«Президент готовит для меня красочную смерть на глазах у всего народа, потому что ему нужно сделать из меня пример, чтобы припугнуть других мятежников».

– Не думай, что мне это доставляет удовольствие. Я лично очень многое вложил в развитие твоего потенциала. Я знаю, что означает это твое молчание.

«Да уж конечно знаешь».

– Я согласен, – говорит Джек. – Попросите его остановить бомбардировку и скажите, в какой день и в какое время я должен быть в Абудже.

– Он ждет, что до конца этого дня над твоим особняком поднимется зелено-бело-зеленый флаг, и тогда он пришлет за тобой транспорт.

– Уверен, что флаг мы где-нибудь откопаем.

– Джек, ты поступаешь правильно. Я…

Джек обрывает разговор.

– Лора, – говорит он.

– Сэр. – Лора ожидала за дверью. Она одета в черное в знак траура по своему писателю.

– Я хочу кое о чем тебя попросить.

– О чем?

– Я хотел бы использовать малую часть твоей памяти для хранения документов, которые должны быть обнародованы при определенном условии.

– Каком?

– Смерть от неестественных причин, даже если эти причины будут законными.

– Такими, как казнь?

– Именно.

С воздухом за спиной у Лоры начинает твориться что-то странное – будто стремительно сгущаются грозовые тучи, или разбросанное конфетти собирается воедино в обратной перемотке; в пустоте возникает и постепенно заполняется деталями контур человеческой фигуры.

– Что это? – спрашивает Джек.

Лора оборачивается, но, судя по всему, ничего не замечает.

– О чем вы?

Это женщина: чернокожая, в темно-зеленом комбинезоне, с непокрытой головой и прической афро. Без оружия.

– Мистер Жак, вы меня не знаете, и у вас нет причин прислушиваться к моему совету.

– Но совет все равно будет, верно?

Она стоит совершенно неподвижно.

– Простой и краткий: подождите.

– Чего?

– Поймете, когда увидите. Пока что ничего не делайте. Я прошу вас просто подождать. Прощайте.

Она растворяется в воздухе.

Лора спрашивает:

– С кем вы разговаривали?

– Ты ее не видела?

– Нет.

Джек включает записи с камер наблюдения, и на них видны Лора и он сам, беседующий с воздухом. На этот раз – никаких помех, не как тогда, с Алаагомеджи.

– Господин мэр, вы в порядке? Душевно, я имею в виду.

– В порядке. Давай-ка все-таки создадим резервную копию, ладно?

Кто, черт возьми, это была такая? Точнее, что это было такое? Женщину не увидели ни Лора, ни камеры, а значит, она, вполне возможно, существовала только в голове у Джека. Превосходно. Галлюцинации – как раз то, чего ему сейчас не хватает. Или. Или его мозг пытается таким обходным путем что-то ему сообщить. Возможно, он слишком торопится сдаться. Но Джек не видит иного выхода. Он в меньшинстве, его обыграли, народ Роузуотера его ненавидит. И он уже согласился на капитуляцию. В принципе.

А если это не просто воображение? Какой-нибудь хак имплантата? Безопасный способ доставки сообщений? Но кто в таком случае эта женщина? На чьей она стороне? Она не с федералами, потому что они хотят от него только одного. Прямо противоположного. У народа хауса есть поговорка: «Танец меняется вместе с ритмом барабана». Джек не понимает, какой он слышит ритм.

Телефон Лоры подает голос; она принимает звонок, а потом смотрит на Джека:

– Сэр, с растением что-то происходит.

Глава тридцать восьмая

Кааро

Растение практически поглотило многоквартирный дом, в котором выросло. И теперь носит на себе останки кирпичных стен, провода́, изуродованные трубы и куски крыши, как напоминания о потерянных возлюбленных. Кааро наблюдает за ним из окна заброшенного здания в соседнем квартале. Сорняк еще и шевелится, и это не запускаемые прикосновением движения, как у мухоловки или мимозы. Он сам шевелит своими усиками и прочими придатками. В нескольких футах над ним выписывают случайные фигуры херувимы.

Вместе с Кааро в темной комнате находятся шестнадцать реаниматов, которых он привел с собой, чтобы они служили щитами, оберегали его тело, когда он войдет в ксеносферу. В комнате стоит безнадежный запах немытых человеческих тел, и дышать порой непросто, но у всего есть своя цена.

Кааро больше не чувствует Аминат и представляет, как она спускается на подземные уровни базы в Убаре. У него щемит в груди, но Кааро не может на это отвлекаться.

Взглянув на небо, он видит, как бомбардировщики улетают прочь, хотя дроны продолжают сохранять боевой порядок. Кааро не знает, что происходит, а Дахун не отвечает на его звонки. Окружавшие растение солдаты, кажется, тоже исчезли.

На стене висит портрет Нельсона Манделы. Кааро салютует президенту стаканом найденного огогоро и осушает его одним глотком. Бросает взгляд на пустоглазых реаниматов, и они напоминают ему об обезьянах, окружавших призрак Энтони. Йаро скулит и снова засыпает. Пора.

Кааро закрывает глаза, снимает свою постоянную защиту и обнаруживает рядом с собой Боло, а впереди – Йаро. В нескольких ярдах от него вращается темная колонна; между Кааро и противником – Молара. Кляксы темных миазмов отрываются от основной массы, какое-то время кружат поблизости и вновь сливаются с ней.

– Это наша цель? – спрашивает Кааро.

– Да. Носительница?

– Ей занимаются. Пойдем.

– А ты не слишком легко одет?

Кааро позволяет себе обратиться грифоном и топорщит перья.

– Это так заводит. Я тебе когда-нибудь говорила, что ты мой самый любимый человек?

– Заткнись, Молара.

Грифон издает боевой клич – смесь львиного рева и крика хищной птицы. Посреди темноты возникает светлое пятно и превращается в человеческое лицо.

– Что вам нужно, твари? Кто вы такие? – спрашивает оно.

– Ты слишком разросся… – начинает Молара.

– Знаете что? Мне плевать. Я просто вас убью.

Лицо исчезает, и черные, теневые версии херувимов отделяются от темноты и направляются к ним. Кааро не нравится парить, и он приземляется. Пустошь, куда ни посмотри. Сойдет. Херувимы окружают его. «Где Йаро?» Ему больно, когда херувимы к нему прикасаются, а они кусают и рвут его ментальное тело. Кааро бьет крыльями, чтобы сбросить херувимов, взмахивает когтями и откусывает одному из них голову. Его душе горько, голова кружится, словно он отравился, а перед глазами начинают стремительно сменяться ксеносфера и Роузуотер, где находится его тело. Он падает, херувимы окружают его, и Кааро погружается во тьму. Боль не дает ему думать о том, как себя защитить.

Его приводит в себя рев. Тьма расступается, и херувимы визжат, оказавшись в зубах истекающего слюной пятиглавого пса. Шестиглавого! Йаро? Ну да, почему бы и не перецерберить цербера? Каждый раз, когда к нему приближается херувим, пес отращивает новую голову с длинной шеей и вцепляется в него. Теперь он больше похож на хренову гидру.

Молара обернулась огнедышащей бабочкой, растущей и уменьшающейся, когда того требует битва, и сеющей повсюду разрушение.

Боло запрыгивает в основную колонну тьмы и исчезает в ней, размахивая кулаками. В тот же самый момент в сердце Кааро закрадывается холодок, и хотя он ощущает, как Боло сражается там, внутри, ему кажется, что это было ошибкой.

– Охренеть, Кааро, да ты умираешь, – говорит Молара. В ее голосе больше любопытства, чем тревоги.

Кааро опускает взгляд и видит, что его шерсть вся в крови, хлещущей прямо из сердца. Это не так уж и страшно – атаки херувимов больше не причиняют ему боли, а холод можно и… можно и…

«Блядь».

Все раскалывается он знает что битва

Продолжается…

Но…

Где эта хренова…

Мир возвращается внезапно. Кааро сидит на стуле и не может пошевелиться; стул самый обычный, деревянный, сидеть на нем неудобно, а комната такая большая, что стен не разглядеть – слишком они далеко. В футе от него обрабатывает тяжелую грушу боксер, разбрызгивая с каждым ударом капельки пота и не обращая на Кааро никакого внимания.

– Эй, – зовет его Кааро. – Где я?

Боксер прекращает бить грушу и, кажется, только сейчас его замечает; грудь его вздымается и опадает.

Он говорит:

– Cilvēka, nevis paša kultūras attēlojums vienmēr būs subjektīvs, lai cik objektīvs būtu autors vai novērotājs. Pat antropolog“ ijā ikdienas lasītājs atzīmē pakāpenisku objektivitātes pieaugumu gadu desmitiem. Paraugu un metožu izaicinājums un pretprasība ir norma. Margaret Meads darbs Samoā (agrāk Rietumsamoas salā) kādreiz tika uzskatīts par sēklu. Esmu šeit dzīvojis un, lasījis citas etnogrāfijas, vislabāk esmu teikusi, ka laiks ir laiks. Napoleons Chagnons uzskata, ka Yanomamö ir kara vārds, ir vienlīdz atvērts izaicinājumam. Eriksens sacīja, ka sociālās / kultūras sistēmas apraksta veidam jābūt atkarāgam no savas interesēm.

– Я понятия не имею, что ты…

Мир вокруг него снова рассыпается.

Держись

Пытайся

Контролировать

Падение это

Он хватается за ветку дерева и повисает на вытянутой руке. Вокруг него – джунгли… и обезьяны всевозможных видов… тихие, неотрывно глядящие. Где он видел это раньше? Почему он думает об этом сейчас? Кааро почти вспоминает когда

Снова пустота

Это

Это

Вот что такое смерть в ксеносфере. Падение.

«Я не хочу умирать».

Глава тридцать девятая

Аминат

Целая куча сраного оружия, с которым Аминат не умеет обращаться, и ни одного солдата, потому что они все разошлись по домам, – вот с чем ей приходится работать. Растение стало еще больше, а пушки, судя по тому, что ей говорили, против него бесполезны. Она беспомощно стоит. И думает. Ну ладно, не думает, просто беспомощно стоит и предается унынию. Потом несколько раз стреляет из своей винтовки, и пули отскакивают от лоз, даже не оцарапав наружный покров. Она пробует разрывные пули, плазму, химические заряды – бесполезно. Нулевой результат.

На улице стоит четверка реаниматов, безвольных, пустых; херувимы пикируют с неба, вцепляются в них и уносят вглубь растения. Реаниматы не сопротивляются. Все логично: Бейнон растет, а для роста нужно питание.

Потом два херувима бросаются на Аминат. Она стреляет в них зажигательными пулями. Они продолжают лететь, лишившись голов. Она вновь стреляет, рассекая их пополам. Они падают, но все равно продолжают корчиться.

Им на смену прибывают новые. Аминат заметили.

Это плохо кончится. «Чем я думала? Без подкрепления – на эту… штуку, чем бы она ни была?»

Дроны и кибернаблюдатели подлетают ближе – явно для того, чтобы лучше запечатлеть ее кончину. Месяцев через шесть какой-нибудь аналитик наткнется на эту запись и сольет ее в Нимбус в качестве снафф-фильма, на который будут дрочить дегенераты. Над машинами рассекает небо гусиный клин – а потом останавливается и повисает в воздухе.

Дроны не парят; они неподвижны. Их пропеллеры не вращаются, однако дроны не падают. Ничто не движется, все застыло, даже воздух.

– Не бойся, – говорит позади нее Кааро.

Он в облике грифона, и он линяет; повсюду летают перья.

– Милый, – говорит Аминат. – А ты разве не должен…

– На самом деле меня здесь нет, и мир не остановился, он просто о-о-очень медленно движется, пока ты воспринимаешь эту информацию. Я оставил в твоей нервной системе крошечный комочек ксеноформ, чтобы он активировался при определенном сочетании эмоций и мыслей. Итак. Вскоре ты увидишь Гнилорыба…

– Подожди, когда ты успел…

– Милая, ты должна меня выслушать. Прости, но времени нет. Гнилорыб знает много странных вещей, и он задолжал мне услугу. Ну, то есть на самом деле нет. Я вроде как его шантажирую, но суть в том, что он сделает это для меня. Как только я его нащупаю…

– Кааро, это вторжение в личную жизнь, – заявляет Гнилорыб. Он возникает, одетый в белую мантию, бугрящуюся на животе, такой же озадаченный, как и Аминат.

– Аминат в опасности. Помоги ей – и больше обо мне не услышишь. – Кааро умолкает и начинает почесывать лапы.

– В чем причина вашего беспокойства, миледи? – интересуется Гнилорыб.

Аминат указывает на причину пальцем.

– Огромный фикус – жрет людей, убивает пришельцев, сопротивляется всему, что у нас есть, и, возможно, собирается меня убить.

Гнилорыб оборачивается, внимательно изучает все детали открывшейся перед ним сцены, поглаживает подбородок.

– У тебя сохранился тот ИД-хак, который я для тебя сделал? – спрашивает он.

– Да.

– Отлично. Мне потребуется пять минут, и я не знаю, сработает ли мой план, но тебе придется тут немножко повыживать. Ты бегать можешь?

– Могу, но не буду. Я не собираюсь растрачивать свои последние часы на земле, от кого-нибудь или от чего-нибудь убегая. Пять минут я могу и подраться.

– Сойдет. Удачи тебе, Аминат. А ты, Кааро, как всегда иди в жопу.

– Ты совершил хороший, добрый поступок, Гнилорыб. Я куплю тебе подарочек – в красивой бумажке, с бантиком, как положено. – Грифон словно мурлычет. – Аминат…

– Я с тобой не разговариваю, – обрывает она. – Поехали. Запускай все обратно.

– Я тебя люблю, – говорит Кааро.

– Заткнись. Запускай.

Время снова ускоряется.

Ну ладно.

Аминат обкладывается оружием – лишь тем, которое знает или понимает, как использовать. Из остального она сооружает примитивные условные баррикады, молясь о том, чтобы ничего не взорвалось или не брызнуло ей в лицо удушливыми химикатами. Аминат работает споро, прислушиваясь к шуму крыльев и подмечая, насколько он далек. Она поворачивается и одновременно вскидывает оружие. У этого херувима нет головы, зато есть все шесть крыльев и шипастые лапы, которыми он размахивает, приближаясь к ней, как будто падает, а не летит. Аминат стреляет, болас с шариками из сверхплотного металла спутывает крылья, и херувим низвергается на землю.

Он сражается с тросом и, похоже, отрывает куски своего тела, лишь бы добраться до Аминат. Она меняет оружие и стреляет в него белым фосфором. Времени посмотреть, насколько тот действенен, у нее нет, потому что к ней пикируют еще два херувима, слишком быстро, чтобы она могла прицелиться. Аминат выжидает, а когда первый из них оказывается на расстоянии фута, бьет его прикладом, и оглушенный херувим начинает беспорядочно дергаться. Второй набрасывается на нее прежде, чем она успевает развернуться.

Его хватка подобна огню, он вцепляется в Аминат и рвет ее кожу там, где она не прикрыта броней. Аминат не кричит. Она дышит, прогоняя панику, как ее учили. Кажется, будто ее окружили джунгли, где всякий листок, всякая лоза и всякий шип пытаются ее убить. Аминат выхватывает охотничий нож и начинает рубить; сперва ее движения скованы, а деревянистые части не поддаются, но постепенно она высвобождается настолько, что может достать пистолет, заряженный патронами «Магнум». Перемазанная соком и кровью, она рубит и стреляет, пока не оказывается на свободе. А они все шевелятся у ее ног. А новые все прибывают.

Аминат разбрасывает дистанционно управляемые заряды и отступает назад. Когда херувимы снижаются, она активирует заряды и распластывается на земле. Сплетенные из листьев и веток конечности разлетаются во все стороны.

А они все прибывают, порождаемые Бейноном, воняющие гнилью.

Черт возьми, здесь ведь и турели есть, но она не знает, как с ними управляться. Где это ебаное чудо, обещанное Гнилорыбом?

Управляющий растением разум заметил Аминат, и теперь херувимы не выползают из него спорадически, а наступают на нее единым фронтом. Десятками. Здесь, на открытом пространстве, сражаться с ними невозможно.

– Гнилорыб, гондон, какого хуя ты тянешь? – Но Аминат все равно стреляет в зеленую стену, понимая, что узкое окошко выживания существует, но не зная, сумеет ли она в него протиснуться. – Дерьмо. Я же сдохну тут. Дерьмо.

Сперва перемена в воздухе даже приятна. Он становится теплее, наэлектризовавшиеся волоски на теле встают дыбом. Мурашки, ощущение, будто ангел щекочет лобную долю мозга, желание засмеяться, бурление мочи в мочевом пузыре. А может быть, Аминат все это себе воображает, сражаясь с растительными марионетками-убийцами.

Растение с его листьями, лозами, стеблями и летающими херувимами, а заодно и парящие над ним дроны с кибернаблюдателями, озаряются золотым светом, потом чернеют и развеиваются по ветру, оставив после себя лишь дождь из пепла.

Херувимы, от которых отбивается Аминат, теряют боевой запал и бестолково дергаются, живые, но бездумные. Аминат оставляет их копошиться на земле и бросается туда, где раньше было растение, чтобы убедиться, что от него и вправду ничего не осталось. Ее телефон звонит.

– Ты еще жива? – спрашивает Гнилорыб.

– Это что за хрень такая была?

– Ха-ха, я так рад, что ты еще с нами. Кааро бы мне голову оторвал. Это, дорогая моя, была пучковая пушка «Наутилуса». Ну что, сработало, или мне еще раз стрельнуть? На этот раз заряжаться будет дольше, полчаса где-то.

Аминат смахивает пепел с кончика носа.

– Нет, все нормально.

– Рад слышать. Ну, будешь в Лагосе…

Аминат усаживается, поджав под себя ноги, на краю зоны поражения. Она молчит, но это громкое, оглушающее молчание. Ее сердце кажется ей голым, лишившимся всяких чувств, годным только на то, чтобы гнать холодную кровь по ее усталому телу. Она не до конца понимает, где находится, и куда несет ее Земля, и зачем она существует.

Она не знает, сколько времени проводит в этом состоянии, и не сможет вспомнить потом, докладывая о произошедшем, но точно знает, что оно заканчивается, когда над останками биокупола начинает трещать электричество.

– Алисса.

Глава сороковая

Алисса

«Я знаю, кто я. Меня зовут Алисса».

Алисса знает все.

Вот она идет по улице к своему дому. Вот она входит в купол, переступая через тела глупцов и невинных, поскальзывается, восстанавливает равновесие и поскальзывается снова.

Вот высоко-высоко над облаками, в корпусе космической станции, открывается люк, и заряжающаяся пушка готовится поразить врага.

Вот бездомного по имени Энтони Салермо препарирует в Лондоне сущность, которую он не способен понять.

Вот невозмутимая Алисса ищет в холодном куполе проход в глубины тела инопланетного пришельца.

Вот Роузуотер, полный подобными ей людьми, домянами в человеческом облике, счастливыми, достигшими цели, подумывающими переименовать Землю.

Вот свернувшаяся под землей скатка, тоскующая по своему мертвому самцу. Через месяц она умрет от горя и ее съедят черви, а вонь будет оскорблять изнеженные носы – однако такое величие заслуживает последнего неделикатного прославления, и люди должны терпеть и даже приветствовать ее разложение.

Вот Алисса занимается сексом с удивленным Марком.

Вот Алиссе приказывают сбавить обороты, действовать более взвешенно, не тревожить людей, быть осмотрительной в реализации плана. «Я отказываюсь», – отвечает она.

Вот Алисса спускается по темному тоннелю вглубь Полыни, спотыкается, обдирает колени.

Сидя в гребной лодке, в окружении грязной коричневой воды, Аминат говорит: «Наводнения случаются из-за того, что бог неба Олорун не спросил разрешения богини воды Олокун, прежде чем позволить Обатала создать сушу. В своем гневе она пытается затопить землю».

Внутри у Полыни есть полость, заполненная мертвыми пузырниками, которые до сих пор висят в воздухе благодаря своим газовым мешкам, похожие на морских коньков. Алисса спускается все глубже, туда, где влажность, и гниль, и миазмы, которыми невозможно дышать, и царит темнота.

Вот Алисса злится на несправедливость жизни.

Вот Алисса в регенерационной камере, рядом с мертвыми и полусформировавшимися Энтони. Вот предпоследний Энтони, пришедший сюда умирать. А вот последний Энтони, умерший, не родившись. У него нет кожи. Он – лишь скелет, вмурованный в плоть Полыни, несколько связок, соединяющих одни кости с другими, да подсыхающая слизь. За камерой – первый Энтони. Иссохший, скорчившийся, как жертва пожара, со вскрытым черепом и обнаженным мозгом, от которого к стенам и дальше тянутся нити нервных тканей. Некоторые из них оборвались. Алисса знает, что эта связь не функциональна, она – скорее символ единения человека и пришельца. Все необходимые контакты могут быть установлены через ксеносферу.

– Я здесь, – говорит Алисса. – Больше домянка, чем человек. Давай сделаем это.

Вот Алисса на Доме, еще до его смерти, составляет списки опустевших городов и деревень своего родного континента. Она с интересом отмечает, что теперь воспринимает себя женщиной, привыкнув к Земле, и называет себя Алиссой, привыкнув к человечности. Живя на Доме, она не хотела переселяться в космос и была одной из последних. Ей нравится думать, что она была самой последней, но точно это узнать невозможно.

Вот Алисса принимает в себя первое нейронное щупальце Полыни. Такой боли она не испытывала никогда, разве что во время родов. Электрический ток дергает отдельные нервные волокна, течет к позвоночнику, а потом поднимается к мозгу, где взрывается. Но длится это недолго, потому что, достигнув мозга, Полынь отключает ее сенсорную кору, и больше Алисса не чувствует ничего. Пришелец помнит предыдущий раз, когда ему пришлось это делать, знает, что это больно, и не хочет причинять ей страданий.

Теперь я знаю тебя, говорит Полынь. Добро пожаловать.

– Рада быть здесь, – отвечает Алисса. Ее голос отдается эхом в камере.

Ты хочешь восстановить купол?

– Купола больше не будет, подруга. Слушай меня. Я вижу все. О, это так хорошо, это прекрасно.

Энтони бы…

– Я не Энтони, подруга. Я другая.

Алисса впервые видит ксеносферу целиком, видит битву, которая в ней разворачивается. Видит великана, фею, пса и грифона, которые сражаются с врагом Полыни и проигрывают. Вот ее подруга Аминат, снаружи, разговаривает с кем-то по телефону. Вот спасение из космоса, в одну секунду уничтожающее злобное растение.

Вот Алисса в экстазе силы – с гибелью сорняка все ограничения спали.

– Такое могущество… это невероятно…

Сначала – чужаки на земле и в небе. Алисса могла бы их предупредить, но решает этого не делать. Она приказывает северному и южному ганглиям разделиться и вырасти, распространиться по всему городу, образуя сеть, а потом создает новые нервные окончания – сотни, тысячи.

Вот Алисса играет со своей дочерью. Марк извлекает пластиковую куклу из духовки, куда ее засунула девочка. Они смеются – все трое.

А вот уничтожение завоевателей Роузуотера. Алисса хочет, чтобы они убрались из ее города, а заметить их несложно – они воняют, как крысы, разбегаются, как тараканы. Она обрушивает все дроны, и они падают гротескным черным дождем. Самолеты валятся тяжелее, горят дольше.

Глава сорок первая

Жак

После душа Лора усаживает Джека в кресло. Ему нравится, что она не испытывает ни отвращения, ни восхищения. Он пытается понять, не изменилось ли ее отношение к нему после смерти Уолтера. Она помогает ему въехать в комнату, где ждет Ханна. Потом Лора уходит, а Ханна передает ему мазь для его культи. Моногидрат лимонной кислоты, метилгидроксибензоат, еще какая-то хрень – ему уже все равно. Ханна не вздрагивает, но он замечал, с каким лицом она порой на него смотрит. Ей нелегко к этому привыкнуть. Сексом они не занимались с самого покушения. Пока он ухаживает за собой, Лора возвращается.

– Пришел Тайво. Он хочет поговорить.

Тайво в полевой форме, но к груди его приколото несколько блестящих медалей. Одному богу известно, где он их взял, потому что Джек их ему не вручал. Тайво заметно толще, чем при их последней встрече. И выглядит довольным жизнью. За спиной у него четверо приспешников, вооруженных винтовками и накачанных амфетаминами.

– Господин мэр, – говорит он.

– Это ненадолго. Неплохо выглядишь.

– В отличие от тебя.

– Что тебе нужно, Тайво?

– Да это просто визит вежливости, в общем-то. Как вижу, у наших врат варвары.

– Тебя это, похоже, не беспокоит.

– Совершенно. Твоя войнушка принесла мне только пользу. Теперь я – награжденный медалями герой, да еще и свободный человек. И богатый впридачу, потому что бизнес процветает.

– Все это не будет иметь никакого значения, когда тебя вздернут нигерийские вояки. Большая часть роузуотерских солдат сбросила форму и попряталась в норы.

– О, меня они не вздернут.

– И все-таки, Тайво, что тебе нужно?

– Я знаю выход отсюда. Ты обошелся со мной честно и справедливо. Я поступлю так же. Идем со мной. Я выведу тебя и твою семью.

Несмотря ни на что, Джек тронут.

– Ух ты. От тебя я этого не ожидал.

– Поторапливайся. Я добуду вам новые чипы и паспорта.

– Я останусь здесь, – говорит Джек.

– Серьезно?

– Серьезно. Я ведь говорил тебе с самого начала: за пределами Роузуотера для меня жизни нет. Это была не шутка. Я никуда не уйду, но ты ради меня уведешь отсюда Ханну и Лору.

Тайво пожимает плечами.

– Ну ладно, призовите восхитительную миссис Жак, и мы отправимся в путь.

– Я вас не оставлю, сэр, – говорит Лора.

– Я что, должен тебе приказать?

– Моя работа – помогать вам. А помощь вам, похоже, все еще нужна.

– Ты поможешь мне, если присмотришь за моей семьей, Лора. – Он не уверен, что это ее убедит.

– Эта верность, конечно, очень трогательна, и я, может быть, даже пролью слезу, добравшись до Майорки, но мне пора. Сейчас или никогда. – Тайво подает сигнал своим людям.

– Дай мне двадцать минут, чтобы попрощаться с женой, – говорит Джек, разворачивая кресло в сторону апартаментов.

– Я даю тебе пять, – кричит вслед Тайво, но без злобы, и Джек понимает, что если понадобится, он прождет и тридцать.

В комнате он начинает было смазывать свои язвы мазью, одновременно убеждая Ханну, но замирает. Язвы, кажется… уменьшились.

– Ханна… – Джек едва способен говорить. Он показывает.

На глазах у них язвы высыхают и от краев к центру зарастают кожей, оставляя лишь маленькие точечки шрамов, которые исчезнут через несколько минут.

– Что это значит?.. – Ханна так же ошарашена, как и сам Джек.

– Это, дорогая моя супруга, значит, что мы снова в деле. Лора! Набирай этого уебка-президента. Я хочу лично сказать ему, чтобы он засунул себе в жопу мелкий ямс или большую картофелину.

Все именно так, как он подумал. Исцеление означает, что пришелец вернулся в игру, а на голограмме Джек видит, что та парочка каким-то образом уничтожила растение. Купол не просто открыт, его граница как будто непрерывно расширяется. Растительность оживает, на каждом клочке влажной почвы проклевываются кусты, деревья и вьюнки. Плющ взбирается на дома, по пути порастая цветами. По всему городу выросли новые ганглии, а захватчики либо отступают, либо уничтожены. Жители Роузуотера, вновь познавшие исцеление, которого лишились, танцуют на улицах и празднуют.

«У этих паршивцев все-таки получилось».

– Майорка подождет, – объявляет Тайво. – Можем и прямо здесь тропический рай без налогов построить.

– Назовем его пока налогово-дружелюбным раем, – говорит Джек. – Можешь идти домой, или где ты там поселился. Мне еще нужно кое-каких людей разочаровать.

Уставшие уже звонят ему, однако у Джека пока нет желания с ними разговаривать. Он связывается с Феми и пытается достучаться до ее команды, но никто из них не отвечает. Дахун и его бойцы вне зоны доступа. Президент снова начинает заваливать его гневными сообщениями, но, как ни странно, пока не звонит.

Лора смотрит на Джека так, словно все это было частью его плана.

– Что? – спрашивает он.

– Все так, как вы говорили, господин мэр. Навык, тяжелая работа и компетентность, – это еще не все. Последний ингредиент успеха – везение.

– А я так говорил?

– Неоднократно.

– Ну ладно. Значит, поставлю это себе в заслугу.

– Хорошо. Вы в настроении говорить с президентом?

– А ты можешь с ним связаться?

– Его звонок у меня на удержании уже тринадцать минут.

А-а.

Джек бросает взгляд на последнее сообщение от президента.

Это фотография члена.

Джек говорит:

– Давай-ка помаринуем его еще немножко.

Глава сорок вторая

Аминат

У Аминат все еще есть силы бежать.

Несмотря на суету и толпы на улицах, она гонится за фантомом, призрачным цербером, который, кажется, хочет, чтобы Аминат за ним следовала. Она почти нагоняет его, но Йаро внезапно сворачивает за угол.

Он останавливается рядом с одним из домов и исчезает.

– Пусть он будет жив, пусть он будет жив, – твердит, а может, думает Аминат.

Она взбегает по лестнице, ища Кааро, которого чувствует у себя в голове. Распахнув дверь, оказывается в комнате, битком набитой реаниматами, и понимает, что он где-то здесь. Реаниматы пассивны, так что она вытаскивает троих наружу, чтобы освободить место, а потом начинает расталкивать остальных. Если они оказываются нерасторопными, Аминат для скорости швыряет их через бедро или через плечо. Несколько секунд спустя она слышит тявканье пса.

– Кааро!

Она находит его свернувшимся в углу, слабого, но в сознании, бубнящего, живого. Аминат приседает и покрывает его поцелуями. От Кааро несет высохшим потом, на одежде засохла грязь, но она все равно прижимает его к себе. И даже гладит дворнягу.

– Что мы?.. Привет… – бормочет Кааро.

– Привет, – отвечает Аминат. – Выгони свою прислугу.

– Зачем?

Аминат снимает форму.

– А ты как думаешь?

После они идут, рука в руке, сквозь ликующие толпы. У Аминат все болит, но она не жалуется. Высохшая кровь подождет, пока они не доберутся до базы. Наверное, еще и раны зашивать придется. Улицы усеяны сброшенной солдатской формой, а реаниматов, кажется, больше обычного. Мертвецов нет, и Аминат понимает, что у Алиссы все получилось. Кое-кто собирает дроны и кибернаблюдателей – видимо, на сувениры. В воздухе кружат хлопья оставшегося от Бейнона пепла. Под ногами – мягкая, похожая на мох, поросль; не земная, по крайней мере, изначально. Феми была права: настоящая война – это война с чужими. Какие-то радостные люди подбегают и обнимают их обоих, а потом исчезают, распевая песни. Даже воздух кажется слаще, хотя это наверняка иллюзия.

– Что будет дальше, милый? – спрашивает Аминат. – Мы на грани согласованного вторжения инопланетян. Что нам делать?

Кааро пожимает плечами.

– Не знаю. Справедливости ради, они не хотят нас убивать. Просто… заселить.

Кааро рассказал ей о том, как умер Энтони, и теперь, поварившись в ее голове, это знание о чем-то напоминает Аминат. Обезьяны и статуэтки близнецов… и тут она понимает.

– У меня есть идея, но сначала мы должны добраться до бункера мэра, или где он там сейчас находится. – Аминат тащит Кааро к особняку сквозь пьяные от счастья толпы.

Кабинет мэра кажется Аминат китчевым и показушным, – возможно, это худший кабинет, в котором она когда-либо бывала.

– Вы уверены, что этот план сработает? – спрашивает Джек Жак.

– Он лучше, чем то, что мы имеем сейчас, – отвечает Кааро, – то есть чем угроза полного уничтожения. Так ситуация будет отчасти под нашим контролем. Это придумка Энтони; он попытался передать ее мне, а Аминат поняла, что она значит.

– Это сработает, – говорит Аминат.

– Они здесь, – сообщает Лора.

Алисса изменилась. Во-первых, она выросла и теперь заметно выше шести футов, и мышц в ней стало больше, чем жирка. А еще она сменила цвет кожи. Энтони так тоже делал, но окрашивался в нелепые оттенки коричневого, чтобы слиться с толпой. Алисса сливаться даже не пытается: она теперь зеленая – волосы, точно водоросли, а кожа переходит от салатового цвета к оливковому. Ее тело, даже лицо, покрылось органеллами: кристаллоподобными, – похожими на вросшие алмазы, – разбросанными случайным образом. Радужки стали черными и настолько увеличились, что белки теперь видны лишь когда Алисса скашивает взгляд. Воздух вокруг нее наэлектризован – буквально. Аминат чувствует, как от статического электричества у нее поднимаются волоски на теле. Алисса одета в свободное платье, скорее всего, сделанное из чего-то биоразлагаемого. «Она знает, что может носить любую хрень, какую пожелает, и ее все равно будут принимать всерьез».

– Я выступаю от лица Полыни, – говорит Алисса. – Я наделена полномочиями принимать решения за нас обеих.

– Я выступаю от лица человечества, – без малейшего стеснения или скромности отвечает Джек. – Мы хотим кое-что предложить вам в обмен на те защиту и заботу, которые вы нам предоставляете.

– Что нам может от вас понадобиться?

– Место для вашего вида, – говорит Джек. – Дом для домян.

«Я же просила его так не говорить. Откуда нам знать, ценят ли они поэтичность и не считается ли это на их планете оскорблением?»

– Джек Жак, мы уже постепенно занимаем выбранный нами дом. Нам не нужно, чтобы вы нам его отдавали.

– Так вам придется ждать еще долгие годы. Я предлагаю кое-что уже сейчас.

– Мы терпеливы, Джек Жак. У нас иное понимание и восприятие времени и энтропии.

– Ваш способ убьет нас, точно так же, как ты убила Алиссу Сатклифф, чтобы захватить ее тело. Я не верю, что вы этого хотите, или, по крайней мере, что этого хотят все из вас.

– Нет, гибель вашего вида прискорбна, но это ничем не отличается от того, как вы сами убиваете коров и свиней, чтобы выжить. Многие из вас сожалеют о смерти животных, но если бы от этого зависела ваша судьба… – Алисса широко разводит руками, а потом роняет их.

– Есть другой выход. Аминат?

Аминат берет слово, пытаясь не думать о том, что будущее всего человечества зависит от того, что она сейчас скажет.

– Твой предшественник, Энтони, оставил предсмертное сообщение, но мы не сразу смогли его расшифровать. Обезьяны и деревянные статуэтки близнецов. В мифологии йоруба обезьяны напрямую связаны с происхождением близнецов, а деревянные статуэтки – сосуды для душ умерших близнецов, которые мать носит с собой и за которыми ухаживает, как будто ее дети до сих пор живы.

– Интересно. То есть на самом деле не слишком интересно, но какое отношение это имеет к моему виду?

– Реаниматы, – отвечает Аминат. – Они лишены душ, как деревянные статуэтки. Они безвольны настолько, что даже Кааро может ими управлять. Твои сородичи могут переместить свои сознания в них и жить здесь вместе с нами. А когда кто-то из нас будет умирать, вы сможете использовать его тело. Ваша культура, ваша цивилизация может начать новую главу своей истории, живя в гармонии с людьми.

– С каких это пор люди способны жить в гармонии хоть с кем-то? Даже с самими собой?

– С этого момента. Ты понимаешь, что это хорошая идея, – ты ведь все еще здесь. – Джек демонстрирует свою фирменную улыбку. Так странно видеть его в инвалидном кресле.

– Я должна проконсультироваться, – говорит Алисса.

– Я думала, у тебя есть полномочия, – удивляется Аминат.

– Говорить от имени Полыни – да, потому что мы едины, но не от имени всей популяции Дома. Вы просите меня изменить основополагающий план, принятый тысячелетия назад. Я должна проконсультироваться.

Сказав это, Алисса усаживается на пол в окружении складок платья и закрывает глаза.

– Сколько времени это займет? – спрашивает Джек у Кааро.

– Кто знает? Я есть хочу.

В комнате отдыха Кааро уничтожает башню из крекеров с молотыми орехами, потому что больше ничего нет. Его рубашка вся в крошках, а когда он говорит, изо рта летят кусочки печенья. Он неотесан, и Аминат любит его.

– А ты не можешь подслушать их разговор в ксеносфере? – спрашивает она.

– Я пытался. Меня вышвырнули.

Двое охранников проводят мимо окон заключенную. Феми Алаагомеджи. Она косится на Аминат и Кааро, но сразу же устремляет взгляд строго вперед.

– Ее ждет целая вечность в глубокой черной дыре, – говорит Кааро.

Аминат вскакивает, догоняет ее.

– Подождите.

– Ну что, рада? – спрашивает Феми. – Ты спасла свой городишко.

– Я рада, в каком-то смысле.

– Это потому, что ты простодушная. Впрочем, я взяла тебя на работу только из-за того, что было у тебя между ног.

Первое задание Аминат. Ее бывший муж.

– Я бы, может, и обиделась, да только это неправда.

– Ты должна была всего лишь исполнять мои приказы, Аминат. А теперь тебе досталась сомнительная честь быть женщиной, обрекшей человечество на гибель.

– А вам досталась сомнительная честь быть женщиной, которая права, но бессердечна.

– Милая, пора. Нас зовут, – вмешивается Кааро.

– Я навещу вас в тюрьме, – обещает Аминат.

– Это мы еще посмотрим, – говорит Феми. – Президент с Жаком договорятся. Через несколько дней меня выпустят. Я хочу, чтобы ты уделила время размышлениям о том, что я буду делать по ту сторону неизбежной границы, на чем я сосредоточусь.

Аминат хочет ее ударить, но вместо этого отворачивается и идет на совещание. Для Феми у нее будет время потом.

– Ваше предложение принято. Мы начнем переселение в реаниматов, как только это станет возможно. Я ожидаю, что подготовка жилья и удобств для моих сородичей начнется столь же быстро.

– Так и будет, – заверяет ее Джек. И протягивает Алиссе правую руку. – Добро пожаловать на Землю.

На выходе они сталкиваются с Тайво, который помнит Аминат как бывшую жену своего подельника, а Кааро – как полицейского под прикрытием. Она чувствует, как съеживается Кааро, и ненавязчиво встает между ними.

– Так-так. Жена-изменница и изменник, – говорит Тайво. – Как твой муж?

– Бывший муж. Понятия не имею, гниет где-нибудь, наверное, – отвечает Аминат.

– И теперь твой мужчина – вот он? Этот amebo?

Аминат приближается к гангстеру.

– Уходи, Тайво. Нам не нужны проблемы.

Тайво улыбается глазами и зубами – медленной улыбкой хищника.

– Интересно теперь будет жить в Роузуотере. Вот на меня, например, посмотри – свободный человек, герой войны, все грехи отпущены.

– Звучит как хорошо отрепетированная реплика, – замечает Аминат. – Сколько раз ты повторял этот кусок про героя войны?

Тайво склоняется к Аминат; он обращается к ней, но предназначает свои слова Кааро:

– В этом новом будущем мне нечего будет делать, кроме как разыскивать старых приятелей. Близятся веселые времена. Пошли, мальчики. Мне нужны дорогая шлюха, «виагра» и чуток кетамина.

– Мудаки прямо косяками идут, – говорит Аминат. Она кладет руку на плечо Кааро. – Я не позволю ему причинить тебе зло, любимый.

– Я устал от всего этого, Аминат, устал драться. Тайво один раз уже чуть меня не убил. Его за решетку посадить нужно, а не прославлять.

Аминат смотрит ему в глаза.

– Я не позволю ему причинить тебе зло.

У нее звонит телефон. Это Лора.

– Он хочет с вами поговорить. – Она переключает звонок на Жака.

– Куда ты идешь?

Аминат пожимает плечами, хоть и знает, что Жак ее не видит.

– Домой, с одним мужчиной и его собакой.

– Тебе работа нужна?

– Простите, что?

– У меня только что были телефонные переговоры с президентом. Нас рассудила… заинтересованная третья сторона. Так вот, нам предоставили статус города-государства – в принципе, хотя ряд существенных вопросов еще нужно проработать. Мне нужен тот, кто возглавит службу безопасности, Аминат.

– А с чего вы взяли, что я достаточно квалифицирована, чтобы ее возглавить?

– Если уж я могу выполнять работу, для которой недостаточно квалифицирован, то почему ты не можешь? К тому же я видел тебя в деле. Мне нужна именно ты.

Аминат бросает взгляд на Кааро.

– Мне нужно подумать.

– Думай сколько хочешь. Шучу. У тебя есть двадцать четыре часа.

С этими словами он отключается. Аминат хочет рассказать все Кааро, но замечает, что его глаза остекленели. Она прослеживает его взгляд и видит Ойин Да, Велосипедистку – мыслительницу, анархистку, путешественницу во времени и бывший предмет обожания Кааро. Где она – там всегда неприятности.

– Какого хуя тебе тут надо? – выплевывает Аминат.

– Я хочу поговорить с Кааро, – отвечает Ойин Да.

– Не получится, – отрезает Аминат. – Мы многое пережили, и он хочет домой. Он буквально только что мне это сказал.

Ойин Да кивает – дважды – и, кажется, хочет что-то сказать, но потом отворачивается, чтобы уйти.

– Не дай Феми умереть в заключении, Аминат. Иначе всем придется плохо.

Она как будто проходит сквозь завесу воздуха: вот она была, а вот ее нет.

Аминат передает информацию Лоре, а потом отводит Кааро домой, где берет на себя непривычную роль заботливой домохозяйки, чтобы вытащить его из бездны уныния.

И даже кормит цербера.

Интерлюдия

2067

Эрик

Я не могу уйти тем же путем, которым пришел – на юго-востоке шумное празднование и безумные толпы, – поэтому поворачиваю севернее, надеясь пробраться через руины того, что было деловым районом, подняться на холмы, а когда миную комплекс по переработке отходов – связаться с О45. Бомбардировка здесь была неравномерной: некоторые небоскребы снесены до основания, а некоторые чудом остались нетронутыми. Я иду по бетонным каньонам, вымощенным битым стеклом, сжимая щупальце Нуру, как оружие. Иногда присоски прилипают к моему предплечью, но кончик всегда смотрит вперед. Я чувствую внутри щупальца пульсацию, словно оно отрастило себе сердце. По пути меня преследуют фантомы – это обитатели руин, напуганные моей уверенностью, разбегаются, как тараканы. Кто-то стреляет в меня из укрытия, но графен поглощает удар. Я даже не заморачиваюсь тем, чтобы догнать стрелка.

Я избегаю дорог, на которых выросли новые ганглии, но это непросто. Они теперь повсюду, что хорошо для Роузуотера, но плохо для меня.

Я вижу воронку, в которой лежит сбитый дрон, окруженный семеркой скелетов. Должно быть, внутри у него была зажигательная бомба, и взорвалась она не сразу. Незадачливые сборщики лома погибли при взрыве.

Меня терзает голод, у меня заканчивается вода, но к ночи я должен выбраться из города, так что не беспокоюсь об этом. В некоторые дома я все-таки заглядываю, но вода из кранов еще не течет. Укрывший землю зеленый мох поглощает звуки и липнет к ботинкам. Я пробую его съесть или выжать из него влагу, но он горький, а значит, может оказаться ядовитым. Каждые полчаса я делаю десятиминутный привал, во время которого пытаюсь выйти в ксеносферу, но она полнится тем, что я могу назвать только «нейростатикой» – сплошные мигающие огни и невнятица. В спокойные моменты мне до сих пор вспоминается наша засада, страх, который я ощутил в тот миг, когда был уверен, что меня убьют, и разорванное взрывом на куски тело Нуру. Когда я об этом думаю, щупальце вздрагивает, словно тоже помнит, и я задаюсь вопросом, нет ли у него какого-то доступа к моим мыслям, но тут замечаю приближающуюся ко мне троицу. У них дубины и, кажется, пистолет.

Я поднимаюсь, чтобы встретить их, но щупальце делает всю работу за меня. Оно по собственной воле устремляется к идущей впереди девушке и вгоняет ей в лицо шип. Девушка падает. Щупальце отдергивается и обвивает руку парня с пистолетом, а потом разматывается, срывая одежду, кожу и мышцы, обнажая кости. Крики парня отдаются эхом вокруг нас. Третий передумывает нападать, однако щупальце, моментально чувствующее любое мое движение или намерение, захлестывает его шею и выдирает из нее кусок мяса. Кровь бьет фонтаном; парень, шатаясь, проходит три шага и падает.

Щупальце вновь расслабляется.

Я обыскиваю трупы и нахожу один батончик из саранчи и два пакетика безымянного протеина – обычно это означает смесь тараканов и муравьев. Воды нет. Я съедаю два квадратика саранчи и продолжаю путь.

Вскоре я замечаю троих мальчишек с голыми торсами, которые по очереди пьют из пустотелого растения. Они говорят, что растение принадлежит им, и я должен заплатить. Я отдаю им пакетики с протеином и утоляю жажду. Вода сладкая, с меловым привкусом. Сначала ее приходится высасывать, но вскоре она начинает течь свободно и обильно, и я заодно смачиваю голову. Потом я замечаю женщину, стоящую там, где недавно стоял я. Щупальце не реагирует. Она высокая, с зеленой кожей, по которой разбросаны черные шипы – то ли пирсинг, то ли что-то, растущее изнутри. На ней свободное платье, которое ветер пытается сорвать. Она, похоже, не рада меня видеть.

– Ты – Эрик. Убийца.

И в тот же момент я неожиданно понимаю, кто она такая.

– А ты – новый аватар Полыни.

– Именно.

– Чего ты от меня хочешь?

– Ты должен ответить за свои преступления.

– Во-первых, это не преступления. Я – агент законного правительства Нигерии, частью которой является Роузуотер, хотя я пока не знаю, к чему приведет это перемирие. У меня был приказ. Во-вторых, тебе-то что? Ты инопланетянка. Тебя это не касается.

– Я должна поддерживать безопасность в этом городе, потому что скоро сюда прибудут мои сородичи.

– Но тебе никто и не мешает. Я ухожу, так что даже если ты считаешь, что я представляю угрозу, отпустить меня – значит, укрепить безопасность Роузуотера.

– Или я могу тебя убить – для надежности.

Но я замечаю неуверенность и делаю ставку на то, что она колеблется. Собрав всю силу воли, поворачиваюсь к ней спиной и отпиваю еще свежей воды.

– Можешь, но тогда вот что: убей меня быстро. У меня не хватит терпения выслушивать слова инопланетянки, которая в сговоре с таким злодеем, как Джек Жак. Жаль, что я потерпел неудачу.

Я наполняю подобранную по пути фляжку и ухожу от нее, ожидая, что в любой момент меня дезинтегрируют, или расплющат, или устроят мне инсульт. Этого не происходит, но следующую милю пути я потею, пусть солнце и садится. Когда наступает ночь, я уже не чувствую ее рядом с собой, хотя в Роузуотере она повсюду. Я начинаю раздумывать о той речи, что ей толкнул, и мне кажется, что эти слова мне не принадлежали. На самом деле…

– Кааро, – говорю я.

В ксеносфере передо мной возникает грифон.

– Bawo ni?

– Что еще ты оставил у меня в голове?

Голос у него гораздо веселее, чем я мог бы ожидать.

– Ничего, ничего, клянусь. Это все в реальном времени. Я тобой не управлял, Эрик.

– И все же.

– И все же я, возможно, подтолкнул тебя разик-другой, в память о старых временах. Остальное ты сделал сам, клянусь. Так, корпоративная солидарность, помощь экс-агента агенту.

– Чего ты хочешь?

– Просто убеждаюсь, что ты уходишь. И, Эрик…

– Да?

– Никогда сюда не возвращайся. Грифоны территориальны.

Я оставляю позади комплекс по переработке – маркер городской границы. Не до конца понимаю, что именно случилось в Роузуотере, но я рад отсюда выбраться. Оглянувшись, вижу там, где раньше был купол, огромное пятно темноты. Десятки новых ганглиев мерцают, как звезды. Ветерок приносит канализационный запах от комплекса.

Я показываю Роузуотеру средний палец.

– Иди на хуй.

Через несколько минут я его опускаю, а потом подаю сигнал, чтобы меня забрали.

Глава сорок третья

Сатклиффы

С тех пор как Марк и Пэт Сатклиффы вернулись домой, прошло четыре часа. Они работают в тишине, с серьезными лицами, не обращая внимания на шум и ликование снаружи. Их война еще не окончена, потому что Алисса до сих пор не нашлась.

В их отсутствие дом взломали, запакостили, вынесли из него все, что можно, но он не сгорел, как некоторые дома на их улице, и в него не угодила бомба. Марк умеет осознавать свою удачу. Пэт жива и здорова, хотя немного исхудала и повзрослела сильнее, чем ему бы хотелось. Она подметает, он перетаскивает тяжести. План на сегодня – расчистить себе небольшое местечко для сна; остальное подождет до завтра. Еда у них есть, скромная, но голод утолить можно. Больше всего Марк боится крыс и роев, но с тех пор, как пришелец переродился, они себя почти не проявляют, как и падуны, а херувимов никто уже давно не видел.

Он бросает взгляд на Пэт, и его ранят ее короткая стрижка и худое лицо. Марк знает, что и сам он потерял вес, а волосы у него такие же короткие. Вши.

Ему придется как-то обеспечить безопасность дома. Последние несколько недель они с дочерью провели в постоянном движении и борьбе за существование, то прячась, то заключая союзы и присоединяясь к группам. Марк впервые в жизни прибегнул к насилию, обнаружив в себе такую жестокость, о которой даже не подозревал, и порой сны его полны крови и задыхающихся людей. Он не знает, сумеет ли когда-нибудь взять в руки кисть так, чтобы боль не выплеснулась на холст, но может быть, это не так уж плохо.

Вспомнит ли его дочь, как быть ребенком? Улыбнется ли она снова? Засмеется ли?

– Эй, Пэт, с какой стороны у цыпленка больше перьев? – спрашивает он.

– С наружной, – доносится от двери; это последнее, чего Марк и Пэт могли ожидать.

Алисса.

Алисса.

Алисса наблюдает за воссоединением семьи из ксеносферы, видит, как Сатклиффы обнимаются и плачут, видит, как они оставляют внешний мир за закрытой дверью и вновь начинают жить своей жизнью.

Та Алисса, что к ним вернулась, настолько близка к реальной, насколько это возможно. У нее внутри все воспоминания, которые удалось отыскать. У нее внутри ИД-чип Алиссы. Все провалы в ее памяти они спишут на травму или простую забывчивость.

Она не знает, зачем это сделала. Из чувства вины? Из чувства справедливости? Из-за чрезмерной идентификации с Аминат и Кааро?

Неважно. Это простое решение простой проблемы, и теперь те назойливые мысли, то смутное беспокойство оставили ее.

Теперь она может сосредоточиться на своей работе, на Роузуотере – первом за многие века городе домян.

Она обретает видимость возле тюрьмы, как раз когда Джек Жак открывает дверь. Он улыбается, чуть неловко опираясь на свой новый протез.

– Я могу помочь тебе с ногой, – предлагает Алисса. – Новая отрастет меньше чем за час.

– Спасибо, но не надо, – отказывается Джек. А потом думает: «А то ты с ней налажаешь, и у меня колено будет назад сгибаться».

– Энтони мог бы, но не я, – говорит Алисса, но закрывает тему.

– Хочешь прогуляться со мной?

Среди его сопровождающих Аминат, и она подмигивает Алиссе. Остальные – вооруженные охранники в шлемах с непрозрачными визорами. Алисса знает, что они поддерживают связь с высотным дроном, нагруженным взрывными боеприпасами.

Монолог Жака не прекращается ни на секунду.

– Тюрьма по большей части опустела, потому что заключенные сражались в восстании, но крыло J всегда было особенным.

На переходном мосту, уперев руки в бока, стоит Ханна Жак.

– Милая, что ты здесь делаешь? – спрашивает Джек.

– С тобой я разберусь позже. А пока у меня есть несколько слов для этой особы.

Алисса выглядит терпеливой.

– Говори.

– Вы не спасли ни свою планету, ни свой народ. Те из вас, кто выжил, должны были остаться на космических станциях. То, что вы сделали вместо этого, называется массовым самоубийством. Разум – это иллюзия, голограмма, созданная телом. Вы оцифровали память, но личность – это не только воспоминания. Личность телесна. Миллиарды ваших сородичей мертвы, а то, что от вас осталось, – то, чем вы являетесь, – это новый тип человека. Это ваше начинание – всего лишь дорогостоящий проект по сохранению памяти, и спасли вы лишь свою культуру.

– Мы всего лишь пытаемся выжить, миссис Жак. Сгодится любая жизнь. Вы бы поступили так же, если бы оказались на нашем месте.

– Я не могу убедить вас отказаться?

– Нет.

– Тогда kara o le. Мы еще увидимся. – Ханна уходит, размашисто шагая.

Алисса продолжает путь по мосту.

Внизу – тысячи реаниматов: какие-то неподвижны, какие-то топчутся на месте, и все они ощущаются в ксеносфере как пустые сосуды. Алисса подходит к центру моста и ныряет в ксеносферу. Сначала она выясняет точное количество реаниматов – их оказывается двадцать одна тысяча шестнадцать. Она вызывает Луа и ждет ответа.

[начало передачи…]

[поиск ошибок…]

[ожидайте]

Алисса на минуту теряет контакт с Луа; потом связь возобновляется, но иначе. Теперь она внизу, среди реаниматов. Алисса спрыгивает с моста на площадку. Все реаниматы обрели личности и сознания.

– Добро пожаловать на Землю; добро пожаловать в Роузуотер! – провозглашает Джек Жак, приветственно раскинув руки.

Алисса злится – она хотела сказать это сама, хотела, чтобы первым голосом, который они услышат, был голос домянки.

– Я – Алисса, первая, опора. Нам нужно многое обсудить. Следуйте за мной.

Десятки тюремных служащих сопровождают новоприбывших к врачам – для регистрации и медосмотра.

Работа Алиссы только начинается, но это начало конца.

Благодарю:

Эшли Джейкобс, Чикодили Эмелумаду, Альетт де Бодар и Кейт Эллиот – за подбадривания и вычитку.

Моего агента, Александра Кокрана, как всегда превосходного.

Суперкоманду издательства Orbit: Дженни Хилл, Сару Гуан, Назию Хатун (Королеву Вселенной и всего остального!!!) и Джоанну Крамер, которые выставляют меня в выгодном свете в самых разных смыслах.

Моих соратников по НФ и фэнтези: Зен Чо, Виктора Окампо, Виду Круз, Ликхайн, Рохиту Люнен-Руис, Алессу Хинло.

Мою семью, за то, что терпят мой фанатский гнев и выкрутасы безумца на чердаке.

Спасибо!

Примечания

1

Бурукуту – алкогольный напиток из зерен сорго и африканского проса.

2

Нолливуд – неофициальное прозвище нигерийской киноиндустрии.

3

Бука – традиционное нигерийское уличное кафе с дешевой едой, а также любое кафе, работающее по тому же принципу.

4

Додо – жареный плантан (крупный овощной банан).

5

Петеси – название многоэтажных домов в языке йоруба.

6

Альфред Теннисон, «Атака легкой бригады» (пер. Ю. Колкера).

7

Наиджа – название Нигерии в языке йоруба и нигерийском пиджине.

8

Уолт Уитмен, «Песнь о себе» (пер. К. Чуковского).

9

Ата родо – нигерийское название одного из сортов перца чили, также известного как карибский красный перец и «scotch bonnet».

10

Окада – нигерийское мототакси.

11

Оскар Уайльд, «Баллада Рэдингской тюрьмы» (пер. В. Брюсова).

12

Огогоро – крепкий алкогольный напиток из сока пальм или сахарного тростника.

13

Оскар Уайльд, «Истинное знание» (пер. Ю. Мориц).

14

Асо-рок – скала на окраине Абуджи, столицы Нигерии, местная достопримечательность, рядом с которой располагаются названная в ее честь резиденция президента, правительство и парламент Нигерии.

15

Джуджу – африканская религиозная и магическая практика, завязанная на использовании фетишей; шире – способность колдовством привлекать к себе удачу.

16

Асо эби – церемониальная и официальная одежда народа йоруба и некоторых других народов, как правило, надеваемая на праздники, церемонии или фестивали.

17

Агбада, или бубу, – традиционная африканская мужская одежда, просторная туника с широкими рукавами.

18

Эба – подобие мамалыги, изотовленное из муки маниока и обмакиваемое в супы, рагу и соусы.

19

Уильям Шекспир, «Король Генрих IV, часть вторая» (пер. В. Морица, М. Кузмина).

20

Иле кеу – название исламских школ или курсов, на которых преподают Коран.

21

Дашики – традиционная африканская одежда, цветастая рубашка свободного покроя.

22

Эгбаленд – название земель, на которых проживают эгба – этническая подгруппа народа йоруба; алаке – вождь эгба.

23

Огун – бог войны и железа в религии йоруба, покровитель войны и воинов, брат и соперник бога грома Санго.

24

Полным именем автора «Дня триффидов» было Джон Уиндем Паркс Лукас Бейнон Харрис.

25

Оро – традиционный фестиваль народа йоруба, устраиваемый в честь Оро, бога правосудия. В фестивале принимают участие только мужчины; женщинам в день Оро запрещается выходить и даже смотреть на улицу, поскольку считается, что, нарушив этот запрет, они могут умереть.

26

Джугаад – заимствованное из языка хинди слово, примерно переводящееся как «остроумная идея» и обозначающее импровизированное решение проблемы с помощью смекалки.

Content

Таде Томпсон
Роузуотер
Восстание

Прелюдия 2055, Лагерь Роузуотер Эрик

Глава первая 2067, Роузуотер Алисса

Глава вторая Аминат

Глава третья Энтони

Отрывок из романа Уолтера Танмолы «Куди»

Глава четвертая Алисса

Глава пятая Аминат

Глава шестая Бевон

Глава седьмая Энтони

Интерлюдия 2055, Лагос Эрик

Глава восьмая Алисса

Глава девятая Аминат

Глава десятая Бевон

Глава одиннадцатая Жак

Глава двенадцатая Алисса

Отрывок из романа Уолтера Танмолы «Куди»

Глава тринадцатая Энтони

Глава четырнадцатая Аминат

Глава пятнадцатая Жак

Глава шестнадцатая Энтони

Глава семнадцатая Аминат

Интерлюдия 2066, Лагос, неизвестное местоположение Эрик

Глава восемнадцатая Жак

Глава девятнадцатая Энтони

Глава двадцатая Алисса

Глава двадцать первая Жак

Глава двадцать вторая Аминат

Глава двадцать третья Энтони

Глава двадцать четвертая Жак

Интерлюдия 2067 Эрик

Глава двадцать пятая Аминат

Глава двадцать шестая Жак

Отрывок из романа Уолтера Танмолы «Куди»

Глава двадцать седьмая Энтони

Глава двадцать восьмая Кааро

Интерлюдия 2067 Эрик

Глава двадцать девятая Аминат

Глава тридцатая Жак

Глава тридцать первая Аминат

Интерлюдия 2067 Эрик

Глава тридцать вторая Уолтер

Интерлюдия 2067 Эрик

Глава тридцать третья Жак

Глава тридцать четвертая Кааро

Глава тридцать пятая Жак

Глава тридцать шестая Аминат

Глава тридцать седьмая Жак

Глава тридцать восьмая Кааро

Глава тридцать девятая Аминат

Глава сороковая Алисса

Глава сорок первая Жак

Глава сорок вторая Аминат

Интерлюдия 2067 Эрик

Глава сорок третья Сатклиффы

Благодарю:

Примечания