Филипп Сэндс

КРЫСИНАЯ ТРОПА

Любовь, ложь и правосудие по следу беглого нациста

Philippe Sands

The Ratline. Love, Lies and Justice on the Trail of a Nazi Fugitive

© Philippe Sands, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «ИД „Книжники“», 2023

* * *

Аллану, Марку и Лео, отцам и сыновьям, и в память о Лизе Джардин

Луки их сразят юношей

и не пощадят плода чрева;

глаз их не сжалится над детьми.

Ис., 13:18

Важнее понять палача, чем жертву.

Хавьер Серкас

К читателю

Описываемые в этой книге события происходят в историческую эпоху, когда часто перекраивались границы, менялись властители и названия городов. Например, на протяжении XIX века город, известный ныне как Львiв, назывался Лемберг и находился на восточной окраине Австро-Венгерской империи. Вскоре после Первой мировой войны он вошел в состав обретшей независимость Польши и назывался Lwów (Львув) до начала Второй мировой войны, когда его занял Советский Союз, для которого он был Львовом. В июле 1941-го город внезапно захватили немцы, сделавшие его столицей дистрикта Галиция в Генерал-губернаторстве и вернувшие ему название Лемберг. Летом 1944-го Красная армия изгнала оттуда нацистов и город стал Львiвом, частью Украины. Это название используется по сей день. Лемберг, Львiв, Львов и Lwów — одно и то же место.

С тем, как называть этот город и другие населенные пункты, менявшие имя на протяжении многих лет, возникало немало трудностей. Обычно я старался применять то имя, которое использовали те, кто управлял городом в описываемое время.

Действующие лица

Семья Вехтеров

Семья Отто:

Йозеф Вехтер, род. 29.12.1863, Хафран, отец

Марта (Пфоб) Вехтер, род. 23.09.1874, Вена, мать

Герта (Вехтер) Шатерни, род. 1898, сестра

Ильзе (Вехтер) фон Бёхайм-Хельдензин, род. 1900, сестра

Отто Густав, род. 1901

Шарлотта (Блекман) Вехтер, род. 1908, жена

Отто Рихард, род. 1933

Отто, род. 1961, племянник Хорста

Лизлотта (Лизл), род. 1934

Дарио, род. 1969, племянник Хорста

Вальтраут (Трауте), род. 1937

Хорст Артур, род. 1939

Хайдегунд (Хайде), род. 1940

Зиглинде (Линде), род. 1944

Семья Шарлотты:

Август фон Шейндлер, род. 1852, дед

Генриетта (Швиппель) фон Шейндлер, род. 1856, бабка

Карл Вальтер Блекман, род. 1868, отец

Маргарет (Мета) (фон Шейндлер) Блекман, род. 1878, мать

Ханне (Штерц) Блекман, род. 1902, сестра

Хелена (Кюфферле) Блекман, род. 1904, сестра

Генрих Блекман, род. 1904, брат

Шарлотта (Вехтер) Блекман, род. 1908

Вольфганг Блекман, род. 1909, брат

Рихард Блекман, род. 1914, брат

Семья Хорста:

Жаклин (Оллен) Вехтер, род. 1951, жена

Магдалена Вехтер, род. 1977, дочь

Гернот Галиб Штанфель, род. 1968, муж

Друзья и соратники Отто (1930–1945)

Отто Бауэр, заместитель Отто в Лемберге, 1942–1944

Ганс Блашке, «Немецкий клуб», участник Июльского путча, бургомистр Вены, 1943–1945

Мартин Борман, личный секретарь Адольфа Гитлера, 1943–1945

Йозеф Бюлер, генеральный секретарь Генерал-губернаторства в оккупированной Германией Польше, 1939–1945

Йозеф Бюркель, гауляйтер Вены, 1939–1940

Ойген Доллман, германский дипломат, член СС, посол в Ватикане, 1939

Карл Вольф, обергруппенфюрер CC, командующий сил СС и полиции в Италии, 1943–1945

Рейнхардт Гейдрих, начальник гестапо, 1934–1939, начальник Главного управления имперской безопасности, 1939–1942

Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС и начальник полиции, 1933–1945

Одило Глобочник (Глобус), гауляйтер Вены, 1938, высокий чин СС и полиции, 1939–1943

Артур Зейсс-Инкварт, канцлер Австрии, 1938, рейхскомиссар Нидерландов, 1940–1945, крестный отец Хорста

Эрнст Кальтенбруннер, «Немецкий клуб», главарь СС в Австрии, начальник Главного управления имперской безопасности, 1943–1945

Фридрих (Фриц) Кацман, начальник СС и полиции Лемберга

Альберт Кессельринг, генерал-фельдмаршал люфтваффе

Эрих Кох, рейхскомиссар Украины, 1941–1944

Фридрих-Вильгельм Крюгер, начальник СС и полиции Генерал-губернаторства в оккупированной Германией Польше, 1939–1943

Людвиг Лозакер, начальник канцелярии Отто в Лемберге

Карл Ляш, губернатор дистрикта Галиция, 1941–1942

Каетан Мюльман, историк искусства, офицер СС

Герман Нойбахер, бургомистр Вены, 1938–1940

Рудольф Павлу, участник Июльского путча, друг и коллега Отто, бургомистр Кракова, 1941–1943

Буркхардт (Буко) Ратман, 24-я добровольческая горнопехотная дивизия СС, 1943–1945

Вальтер Рауфф, офицер СС, сотрудник Главного управления имперской безопасности, шеф тайной полиции (Италия), 1943–1945

Вальтер Рафельсбергер, начальник СС и заместитель статсуполномоченного, Вена, 1938–1940

Альфред Рейнхардт, инженер, член партии

Ганс Фишбёк, рейхсминистр Нидерландов, 1940–1945

Трудл Фишбёк, его жена, подруга Шарлотты

Людвиг Фишер, губернатор Варшавы, 1941–1945

Ганс Франк, Генерал-губернатор оккупированной Германией Польши, 1939–1945

Бригитта Франк, жена Ганса Франка

Никлас Франк, сын Ганса Франка, род. 1939

Альфред Фрауенфельд, участник Июльского путча, нацистский гауляйтер Вены, 1930

Вильгельм Хюттль, штурмбаннфюрер СС, офицер разведки, коллега в Италии

Бальдур фон Ширах, руководитель гитлерюгенда, 1931–1940, рейхсгубернатор Австрии, 1940–1945

Альберт Шнец, офицер вермахта

Георг фон Эттингсхаузен, венский юрист, член партии

Хельга Эттингсхаузен, его жена

Знакомые Отто

Штефан Брасслофф, профессор Венского университета, учитель Отто, 1925

Эммануил (Манни) Браунегг, близкий друг Отто, Вена

Мелитта Видеман, журналистка

Симон Визенталь, охотник за нацистами

Карл-Густав Волленвебер, германский дипломат в Вене, 1940–1944

Рейнхардт Гелен, офицер разведки СС

Энгельберт Дольфус, канцлер Австрии, 1932–1934

Герберт Капплер, глава полиции СС, Рим, 1940–1944

Георг Липперт, архитектор, Вена

Нора Обераух фон Хёсслин, подруга Отто, Больцано

Фердинанд Павликовский, епископ, друг семьи Блекманов

Эрих Прибке, офицер СС, Рим, бежал в Аргентину по «крысиной тропе»

Франц Рерль, губернатор Зальцбурга, владелец дома в Тумерсбахе

Франц Иероним Ридль, журналист, Южный Тироль

Лотар Рюбельт, фотограф, Вена

Йозеф Торак, скульптор, знакомый Вехтеров, Тумерсбах

Фриденсрайх Хундертвассер, художник, у которого работал Хорст

Йозеф Хупка, профессор Венского университета, учитель Отто, 1925

Франц Штангль, комендант Треблинки, бежал в Бразилию по «крысиной тропе»

Ханс-Якоб Штеле, историк, писатель, знакомый Шарлотты

Луиза Эбнер, подруга Отто, Больцано

Пролог

Рим, 13 июля 1949 года

Состояние человека на койке номер девять было серьезным. Сильный жар и острая печеночная недостаточность не позволяли не только есть, но и сосредоточиться на честолюбии и на тех желаниях, которыми он руководствовался всю жизнь.

На табличке в ногах койки фигурировали скудные и в основном неверные сведения: «Пациент по фамилии Рейнхардт, поступил 9 июля 1949 года»[1][2]. Дата была правильной, в отличие от фамилии. Настоящая его фамилия была Вехтер, но она насторожила бы органы безопасности, так как ее носитель, видный нацист, разыскивался за массовые убийства. В свое время он служил заместителем Ганса Франка, Генерал-губернатора оккупированной Польши, повешенного тремя годами ранее в Нюрнберге за убийство четырех миллионов человек. Вехтер тоже обвинялся в «массовых убийствах» — расстрелах и казнях более ста тысяч человек, и это еще по скромной оценке.

В Риме «Рейнхардт» очутился, находясь в бегах. Он считал, что за ним, обвиненным в «преступлениях против человечества» и в «геноциде», охотятся американцы, поляки, СССР и евреи. Он надеялся перебраться в Южную Америку.

Его отец был назван в истории болезни «Йозефом», что соответствовало действительности. В графе «имя» стоял пропуск. «Рейнхардт» называл себя Альфредо, но настоящим его именем было Отто.

В графе «занятие» значилось «писатель», и это было не вполне ложью. Отто Вехтер писал письма жене, вел дневник, хотя нечасто к нему обращался; как мне предстояло узнать, записи в этом дневнике делались с сокращениями или даже с использованием кода, что затруднило их расшифровку. Он также сочинял стихи, а в последнее время, соскучившись по развлечениям, написал сценарий кинофильма и даже манифест о будущем Германии, озаглавленный «Quo Vadis Germania?» — «Камо грядеши, Германия?».

В бытность свободным и могущественным он ставил свою подпись под документами, превратившими его потом в объект охоты. Его фамилия появлялась под важными письмами и постановлениями. В Вене он оборвал карьеры тысяч людей, включая двух своих университетских преподавателей. В Кракове он распорядился построить гетто. В Лемберге запретил работать евреям. Поэтому занятие пациента точнее было бы определить как и адвокатскую практику, и деятельность на посту губернатора и в звании группенфюрера СС. В последние четыре года он был сосредоточен на собственном выживании, скрывался, планировал бегство и надеялся, что у него это получится.

В истории болезни был указан его возраст — 45 лет. На самом деле он был на три года старше и недавно отметил очередной день рождения.

В графе «семейное положение» значилось «холост». В действительности он был женат на Шарлотте Блекман, к которой обращался в своих письмах Лотте или Ло. Она нежно называла его Хюмхен или Хюмми. У них было шестеро детей, а могло родиться еще больше.

Римского адреса указано не было. Собственно, он тайно проживал в монашеской келье на верхнем этаже монастыря Винья Пиа на городской окраине в излучине Тибра. Он любил плавать.

В истории болезни не уточнялось, что больного доставили в больницу два монаха из Винья Пиа.

О его состоянии в истории болезни говорилось:

По словам пациента, с 1 июля он не может есть; 2 июля у него поднялась температура, 7 июля появились признаки желтухи. У пациента повышен уровень сахара, обследование выявило болезнь печени — острую злокачественную желтуху (icterus gravis)[3].

Как следует из других источников, за время пребывания в больнице Святого Духа у него побывали три посетителя. Один из них был епископом, близким ранее к папе Пию XII. Другой — врачом, работавшим во время войны в германском посольстве в Риме. Третьей была некая прусская дама, жена итальянского ученого, мать двоих детей. Она навещала больного ежедневно: в воскресенье, на следующий день после поступления в больницу, дважды в понедельник, один раз во вторник. В среду 13 июля она наведалась к нему в пятый раз. Она приносила гостинцы: фрукты или кусочек сахару, как советовал врач.

Посещения давались прусской даме нелегко. В первый раз ее строго допросил охранник, сочтя, что она недостаточно убедительно объяснила цель визита. Ей советовали не говорить лишнего, проявлять скромность, называться простой верующей. Она последовала совету, и охранник смягчился. Теперь ее уже узнавали.

Посетительницу поразили размеры палаты Бальиви. «Прямо как церковь»[4], — скажет она жене больного (которой, если верить истории болезни, не существовало). Ей понравилась прохлада просторного помещения, позволявшая отдохнуть от дневной жары, настигавшей ее по пути из дому по Пьяцца деи Квирити, мимо фонтана, по поводу которого Муссолини сказал однажды, что четырем голым женщинам нечего делать в сквере.

Она вошла в палату Бальиви, миновала маленький придел, повернула направо и подошла к койке больного. Поздоровавшись, она произносила слова утешения, вытерла ему лицо мокрым холодным полотенцем, поменяла пропотевшую сорочку. Села рядом, на извлеченный из-под койки низкий табурет. Появление нового больного на соседней койке заставило ее аккуратно подбирать слова.

Сам пациент почти не мог говорить. Для лечения инфекции ему делали внутривенное вливание пенициллина, который снижал жар, но лишал сил. Ему велели меньше есть и пить: кофе с молоком, несколько капель апельсинового сока, столовую ложку декстрозы. Врачи советовали поберечь желудок.

С каждым визитом посетительница замечала перемену в больном. В понедельник он был слаб и мало говорил. Во вторник выглядел посвежевшим, стал разговорчивей: спрашивал о письмах, которых ждал, высказывал надежду, что старший сын, тоже Отто, сумеет его навестить до конца лета.

Нынче его слова звучали обнадеживающе, хотя сам он выглядел ослабевшим. «Мне становится гораздо лучше», — утверждал он. Она дала ему чайную ложку апельсинового сока. Он четко мыслил, глаза светились.

Он даже сформулировал длинную мысль: «Если Ло пока что не может прийти, это неважно, потому что этими долгими ночами я чувствовал, что она рядом со мной. Я счастлив, что между нами такая тесная связь. Она полностью меня понимает, все происходило и происходит так, как нужно»[5].

Внутри у него все горело, но боли он не чувствовал. Казался спокойным, лежал неподвижно, держал посетительницу за руку. Она рассказывала, как провела день, описывала свою жизнь в Риме, детей. Прежде чем уйти, она легонько погладила его по лбу.

«Я в хороших руках, — сказал он ей на прощанье. — Увидимся завтра»[6].

В половине шестого прусская дама простилась с пациентом, зарегистрированным под фамилией Рейнхардт. Она знала, что конец близок.

Тем же вечером его навестил епископ. По сообщению пастыря, перед тем как скончаться у него на руках, Рейнхардт сделал предсмертное заявление о том, что он стал жертвой отравления и опознал своего отравителя. Пройдет много лет, прежде чем о словах, предположительно сказанных им наедине епископу, станет известно другим людям.

Следующего дня больной уже не встретил.

Спустя несколько дней прусская дама написала Шарлотте Вехтер, вдове, письмо на десяти страницах. В нем она описала свою встречу с Вехтером несколько недель назад, вскоре после его приезда в Рим. «От него я узнала о вас, о детях, обо всем, что было ему дорого в жизни»[7]. Рейнхардт поведал ей о своих трудах до и во время войны, а также в последующие годы, проведенные высоко в горах. В письме говорилось о его неугомонности, в нем содержался также намек на его поездку за пределы Рима, совершенную однажды в выходной. Название места, которое он посетил, как и имя человека, с которым тогда встретился, приведены не были.

В конце письма коротко упоминался диагноз. По мнению врача, причиной смерти послужила «острая печеночная недостаточность», форма «внутреннего отравления», вызванного, вероятно, пищей или водой. Дама поделилась своими соображениями о будущем, о том, как сильно Шарлотте будет не хватать ее «оптимистичного, дружелюбного спутника». Думайте только о детях, добавляла она, им нужна отважная и счастливая мать.

«Муж особенно любил в вас эту смелую жизнерадостность, то, что вы твердо стоите обеими ногами на земле»[8]. Этими словами заканчивалось письмо, в котором так и не нашлось места для настоящего имени скончавшегося.

Письмо было датировано 25 июля 1949 года. Отправленное из Рима, оно достигло Зальцбурга и было доставлено по домашнему адресу Шарлотты Вехтер и ее шестерых детей.

Шарлотта хранила это письмо 36 лет. После ее смерти в 1985 году оно вместе с другими личными бумагами оказалось у ее старшего сына Отто-младшего. После смерти Отто-младшего в 1997 году оно перешло к Хорсту, четвертому ребенку. Тот обитал в пустом, просторном, обветшалом, но все еще великолепном замке в старой австрийской деревне Хагенберг между Веной и чешским городом Брно. Там, в закрытом частном владении, письмо хранилось много лет.

Потом, по прошествии еще двух десятков лет, в необыкновенно холодный день в замке Хорста побывал я. Я познакомился с ним за несколько лет до этого и знал, что архив личных бумаг его матери насчитывает тысячи страниц. В какой-то момент Хорст спросил, не желаю ли я увидеть оригинал письма прусской дамы. Я ответил утвердительно. Он покинул кухню, поднялся по крутым каменным ступенькам в свою спальню и подошел к старинному застекленному секретеру рядом с кроватью. На секретере стояла фотография его отца в эсэсовском мундире. Обратно в кухню он спустился с письмом в руках. Положив письмо на старый деревянный стол, он стал зачитывать его вслух.

В процессе чтения он сбился и всплакнул.

— Это неправда…

— Что неправда?

— Что мой отец умер от болезни.

В плите трещали дрова, хозяин выдыхал пар.

Я знал Хорста уже пять лет. Он выбрал именно этот момент для того, чтобы поделиться со мной тайной: своей уверенностью, что его отца убили.

— А какова правда?

— Лучше будет начать с самого начала, — сказал Хорст.

Часть I. Любовь

Я не был знаком со старой довоенной Веной, с ее музыкой Штрауса, ее волшебством, ее легким обаянием…

Грэм Грин. Третий, 1949

1. 2012, Хагенберг

Все началось с посещения Хорста Вехтера весной 2012 года, когда четвертый сын Отто и Шарлотты Вехтеров впервые пригласил меня в свой дом. Я пересек осыпавшийся ров и вошел через широкие деревянные двери в замок Хагенберг, где пахло плесенью и тлеющими дровами; этот запах пропитал, казалось, и самого Хорста. Мы пили чай, я познакомился с его женой Жаклин, он рассказал мне о своей дочери Магдалене, о пяти своих братьях и сестрах. Тогда же я узнал и о бумагах его матери, хотя пройдет еще много лет, прежде чем я увижу их все.

Этот визит был случайным. За полтора года до этого я приехал в украинский город Львов с лекцией о «преступлениях против человечества» и о «геноциде». Меня пригласил тамошний юридический факультет, но подлинной причиной моего приезда было желание найти дом, где родился мой дед. В 1904 году город Леона Бухгольца назывался Лембергом и был региональной столицей Австро-Венгерской империи.

Я надеялся заполнить лакуны в истории жизни Леона, выяснить, что произошло с его семьей; сам он хранил молчание о судьбе своих близких. Хотелось понять, что представлял собой он, и лучше разобраться в себе самом. Я нашел дом Леона и выяснил, что истоки «геноцида» и «преступлений против человечества» — юридических понятий, изобретенных в 1945 году, — можно проследить до города, где он родился. Та поездка побудила меня написать книгу «Восточно-западная улица», историю четырех мужчин: Леона, чья многочисленная семья из Лемберга и окрестностей была уничтожена в Холокост; Герша Лаутерпахта и Рафаэля Лемкина, учившихся в этом городе юристов, — это они вписали термины «преступления против человечества» и «геноцид» в приговор Нюрнбергского трибунала и в международное право; и Ганса Франка, Генерал-губернатора оккупированной Германией Польши, приехавшего в Лемберг в августе 1942 года и выступившего с речью, за которой последовало истребление евреев в области, известной как Галиция. Жертв этого и подобных действий Франка, за которые его осудили и повесили в Нюрнберге, насчитывалось 4 миллиона. Среди них семьи Леона, Лаутерпахта и Лемкина.

В процессе исследований мне попалась примечательная книга Никласа Франка «Отец» — рассказ о Гансе Франке. Я разыскал Никласа, и мы встретились на террасе симпатичного отеля под Гамбургом. Во время беседы, зная о моем интересе к Лембергу, он упомянул Отто Вехтера, заместителя его отца, нацистского губернатора Лемберга в 1942–1944 годах: Никлас водил знакомство с одним из его детей, Хорстом. Поскольку я интересовался городом, а также поскольку семья Леона сгинула в пору службы Вехтера в Лемберге, Никлас вызвался нас познакомить. Не обошлось без предостережения: в отличие от Никласа, отрицательно относящегося к своему папаше («Я против смертной казни, но случай моего отца — исключение», — сказал он мне менее чем через час после начала беседы), Хорст был к своему более лоялен. «Ничего, он вам понравится», — подбодрил меня Никлас с улыбкой.

Хорст принял предложение познакомиться. Я перелетел из Лондона в Вену, арендовал автомобиль, переехал через Дунай и двинулся на север по покрытым виноградниками холмам к старинной деревеньке Хагенберг. «Я станцую с тобой в Вене, — пело радио, — я похороню свою душу в фотоальбоме…»[9] На протяжении всего пути меня не оставляла тревога, ведь Отто Вехтер скорее всего сыграл роковую роль в судьбе лембергской родни Леона: все они, за исключением одного, погибли в годы его правления. Тем не менее казалось, что имя Вехтера вычеркнуто из исторического повествования о том времени. Я смог выяснить, что он был австрийцем, мужем и отцом, юристом, видным нацистом. В 1934 году он был замешан в убийстве австрийского канцлера Энгельберта Дольфуса. После аншлюса в марте 1938 года в Австрию хлынули нацисты и Вехтер занял высокий пост в управлении Веной, где жили родители моей матери. Позднее его назначили губернатором оккупированного нацистами Кракова, а в 1942 году — губернатором Лемберга. После войны он как сквозь землю провалился. Мне хотелось узнать, что с ним произошло, свершилось ли правосудие. Добиваясь своей цели, я был готов перевернуть все замшелые камни. Так начинался долгий путь.

Напрасно я тревожился перед встречей с Хорстом. Он принял меня с воодушевлением — общительный, симпатичный высокий человек в розовой рубашке и в биркенштоках, с веселым взглядом и с подкупающе теплым гортанным выговором. Он был рад моему приезду в обветшалый барочный замок, служивший ему домом, — квадратное четырехэтажное строение с внутренним двором и широкими каменными стенами с густо заросшим рвом по периметру.

Он с восторгом поведал о недавнем визите известного актера и итальянского режиссера: «Два оскароносца в моем замке!» Киношники снимали картину «Лучшее предложение» — повесть о любви и преступлении, съемочной площадкой для которой служила изрядная часть Европы: Вена, Триест, Больцано, Рим. Тогда я еще мало знал, что́ значат эти места для семьи Вехтеров.

В сопровождении кота мы вошли в замок, знававший лучшие времена, заглянули в мастерскую, полную всевозможных инструментов, а также сохнущих фруктов, картошки и прочих овощей. Хорст набрел на этот замок в 1960-х годах, когда в нем обитала колония художников, предававшихся, по его словам, «тайным увеселениям». Два десятилетия спустя он купил его на те невеликие средства, которые унаследовал после смерти Шарлотты.

Он поведал об основных вехах своей жизни. Родился в Вене 14 апреля 1939 года, был наречен в честь автора нацистского гимна «Хорст Вессель»[10]. Второе имя, Артур, родители дали ему в честь Артура Зейсс-Инкварта[11], соратника и друга отца, крестного Хорста. Этот юрист в черепаховых очках был близок к Адольфу Гитлеру, после аншлюса недолго пробыл канцлером Австрии, а потом был назначен губернатором провинции Остмарк, Восточной марки, — так называлась Австрия в Третьем рейхе. Вскоре после рождения Хорста Зейсс-Инкварт получил назначение министром без портфеля в кабинете Гитлера, а через короткое время ему доверили управление оккупированной нацистами Голландии. Согласно завещанию Гитлера, составленному в 1945 году, Зейсс-Инкварту надлежало стать министром иностранных дел рейха. Но в считанные месяцы после этого юриста и крестного отца поймали, судили в Нюрнберге и повесили за совершенные им преступления.

Каково же было мое удивление, когда я увидел у кровати Хорста маленький черно-белый снимок Зейсс-Инкварта! Он красовался в одной рамке с фотографией его отца Отто, по соседству с портретом маслом деда, генерала Йозефа Вехтера, служившего в императорской армии в Первую мировую войну. На противоположной стене спальни висела фотография Шарлотты, сделанная в 1942 году. Хорст проводил ночи в обществе своих родных.

Он познакомил меня с женой Жаклин (Оллен), шведкой по рождению. Они обжили на нижнем этаже замка две уютные комнаты, отапливаемые большой дровяной печью; впрочем, особого тепла в их отношениях я не ощутил. Хорст угостил меня чаем. О родителях он рассказывал с гораздо большей любовью, чем Жаклин. Не вызывало сомнения, что им по-прежнему принадлежало заветное место в его сердце. Особенно близка ему была, видимо, мать, за которой он ухаживал в последние годы ее жизни; как мне предстояло узнать, он был ее любимцем. Отношения Шарлоты с четырьмя сестрами Хорста были непростыми; три из них, повзрослев, уехали за границу.

В тот первый мой визит Хорст убеждал меня, что едва знал отца, часто находившегося в военные годы вдали от семьи, которая оставалась в Австрии, когда дела службы призывали его в Краков, в Лемберг, в Италию, в Берлин. Я услышал, что Отто слыл «дамским угодником», что после войны он пропал, а потом умер в Риме.

Больше ничего в мой первый визит Хорст не рассказал. Тем не менее, как я уяснил, замок был в некотором смысле даром Отто, тайным местом уединения. По его словам, на четвертом десятке Хорст «выпал из нормальности». Причиной этого послужила история жизни отца. Сын отказался от прежней жизни и попытался нащупать собственный путь.

На самом деле «нормальность» оборвалась для шестилетнего Хорста в 1945 году. «Меня растили как юного нациста, но однажды этому пришел конец». То была национальная и личная травма: из-за падения режима рухнула и вся окружавшая семью жизнь, из проколотого воздушного шарика счастливого детства разом вышел весь воздух. Хорст припомнил свой день рождения в апреле 1945 года, когда, сидя у семейного дома в Тумерсбахе, он любовался озером Целлер. «Я был один, и я знал, что должен запомнить этот момент на всю жизнь». Его голос дрожал при воспоминании о том, как британские и американские самолеты сбрасывали в озеро неиспользованные бомбы. «Помню, весь дом сотрясался…» Он осекся, на глаза навернулись слезы. Он беззвучно плакал.

Позже Хорст провел меня по замку, где насчитывалось немало больших и малых комнат. Завершилась экскурсия на втором этаже, в его спальне, где со стен за нами наблюдали Йозеф, Отто, Шарлотта и крестный Артур. Хозяин достал фотоальбомы Шарлотты, и мы, сидя рядом, разворачивали их на коленях по одному. Он упомянул большой семейный архив, содержащий переписку его родителей, дневники и воспоминания матери, которые она писала для детей, вообще для потомков. В тот день я ничего этого не увидел, но слова об архиве запали мне в память.

Впрочем, несколько страничек из дневника Шарлотты 1942 года — книжицы, заполненной убористым почерком, — Хорст мне все-таки показал. Меня заинтересовала запись от 1 августа: в тот день Вехтеров посетил в Лемберге Ганс Франк, огласивший приказ о приведении в действие «окончательного решения» в дистрикте Галиция: эта речь обрекала на гибель сотни тысяч людей. Согласно записи того дня, Франк и Шарлотта играли в шахматы.

Мы вернулись к альбомным фотографиям, к истории жизни семьи, детей и внуков, дней рождения и каникул в горах. Счастливое семейство Вехтеров в сборе. Озёра, плавающий Отто — единственная фотография такого рода, которую я видел. «Мой отец любил поплавать», — сказал Отто. На другой странице альбома улыбающийся мужчина выбивает долотом свастику на стене в 1931 году. Другой мужчина стоит на фоне здания, перед ним — лес вздернутых в нацистском приветствии рук, под фотографией подпись: «Др. Геббельс»[12]. Беседующая на крытом дворе троица, подпись угловатым почерком Отто: «А. Г.» Как я потом узнал, на этом снимке были запечатлены Адольф Гитлер, его фотограф Генрих Хоффман и некто третий. «Это не мой отец, — сказал Хорст. — Наверное, это Бальдур фон Ширах»[13]. Так звали предводителя гитлерюгенда, тоже осужденного в Нюрнберге, чей внук Фердинанд стал неплохим писателем.

Мы продолжали переворачивать страницы. Вена, осень 1938 года, Отто в своем кабинете во дворце Хофбург, в узнаваемой форме эсэсовца. Польша, осень 1939 года, пожарища, беженцы. Людная улица, тепло одетые люди, старуха в платке, с белой нарукавной повязкой. Еврей — снимок сделан Шарлоттой в Варшавском гетто. Фотография Хорста с тремя из четырех его сестер. «Март 1943, Лемберг» — подписано почерком Шарлотты. Солнечный день, длинные тени. Записка Хорста Отто: «Дорогой папа, я нарвал для тебя цветов, целую, твой Хорсти-Борсти»[14]. Тогда, в 1944 году, ему было 5 лет.

Мы ходили на цыпочках вокруг более щекотливых тем. Он спросил о моем деде и молча выслушал подробности. Я задал вопрос об отношениях его родителей. «Моя мать была убеждена, что мой отец прав, что он поступает верно». Она ни разу не сказала о нем дурного слова в присутствии сына, но тот не мог не признать существование темной стороны. «Я ощущал вину за своего отца». Хорст знал об «ужасных делах» режима, но их вторжение в повседневную жизнь произошло гораздо позже. Послевоенный период был временем молчания. Никто в Австрии не желал говорить о тех событиях — ни тогда, ни сейчас. Он намекнул на сложности с семьей, с племянниками и племянницами, но не вдавался в подробности.

Мы перешли к другим темам. Шарлотта видела Хорста успешным юристом, как его отец, но он сделал другой выбор. Хватит учебы, сказал он матери, лучше он свалит куда подальше. «Прощай, мама». Она была глубоко разочарована тем, что он пошел собственным путем. В начале 1970-х годов его познакомили в Вене с художником Фриденсрайхом Хундертвассером[15]. «Я знал, что могу быть полезным Хундертвассеру, мы хорошо ладили, потому что он скромник вроде меня». Хорст работал у художника ассистентом, плавал на его яхте «Регентаг» («Дождливый день») из Венеции в Новую Зеландию с молодой женой Жаклин. В том плавании в 1977 году родился их единственный ребенок — дочь Магдалена.

«Почему-то мне было хорошо оттого, что Хундертвассер — еврей, — продолжал Хорст. — Возможно, в вас, Филипп, меня тоже привлекает ваше еврейство». Но мать художника боялась Хорста. «Она знала фамилию моего отца, знала, кем он был, и у нее остались тяжелые воспоминания, связанные со звездой Давида…» Говоря это, Хорст водил пальцами по своей руке в том месте, где могла бы быть нарукавная повязка.

Впрочем, объяснял он, историческая ответственность за отца — сложный вопрос. Отто был противником расовых теорий, не считал немцев сверхчеловеками, а всех остальных — унтерменшами. «Он хотел сделать что-то хорошее, хотел, чтобы дела двигались, хотел найти решение проблем после первой войны».

Так на все это смотрел Хорст. Его отец как достойный человек, оптимист желал, дескать, добра, но стал заложником ужасов, вина за которые лежала на других.

Я терпеливо слушал, не желая нарушать атмосферу нашей первой встречи.

Несколько дней спустя, уже в Лондоне, я получил от Хорста сообщение: «Благодарю за посещение Хагенберга с целью узнать о трагической судьбе семьи вашего деда в Лемберге». Он сообщил мне адрес человека из Лемберга, польского еврея, которому, как он писал, спас жизнь его отец. В то время, добавил он, «плачевное положение евреев воспринималось всеми как Schicksal, судьба».

Мой визит, писал он, скрасил его одиночество. Другие родственники не желают обсуждать прошлое, критически относятся к его усилиям, противятся тому, чтобы пролить свет на биографию Отто фон Вехтера.

Наша первая встреча вызвала у меня изумление и возбудила любопытство. Помимо воли я проникся симпатией к Хорсту, мягкому и открытому человеку, вроде бы не пытающемуся что-либо скрывать, сыну, ищущему в своем отце хоть что-то хорошее. При этом он не был готов принять мысль о реальной ответственности Отто Вехтера за события на территории, которой тот управлял. Мне захотелось больше узнать о его родителях. Подробности имеют значение.

2. 1901, Отто

Отто Густав Вехтер родился в Вене 8 июля 1901 года. Его отец, Йозеф Вехтер, офицер Австро-Венгерской империи эпохи Франца-Иосифа, был ревностным монархистом. Немецкоязычная семья с чешскими корнями происходила из судетского городка Хавран (ныне Гаврань в Чехии) на окраине империи, северозападнее Праги. Йозеф был также националистом и убежденным антисемитом. В браке с Мартой Пфоб из богатой венской семьи он растил троих детей.

У Отто было две старших сестры: Герта (1898 г. р.) и Ильзе (1900 г. р.) Его окружали любовью как единственного сына и как младшенького. Сохранилась фотография всего семейства[16], сделанная придворным фотографом, когда Отто было всего несколько месяцев. Марта сидит, усатый Йозеф в мундире гордо держит сына. Это официальный портрет, зеркало жизни, посвященной монархии и империи.

Первые годы Отто провел в Вене[17]; столица в ту пору достигла пика могущества, благосостояния и интеллектуального творчества. Венской оперой руководил Густав Малер, Зигмунд Фрейд развивал новые идеи психоанализа, Йозеф Хоффман и Коломан Мозер заправляли в «Венских мастерских» — новаторском сообществе художников и архитекторов. Бургомистр Карл Люгер правил железной рукой, не скрывая своего антисемитизма. Отто посещал начальную школу на Альбертгассе в Восьмом венском округе. Его успеваемость оценивалась как «очень хорошая».

Когда ему исполнилось семь лет, семья переехала на Адриатическое побережье, в Триест, где мальчик учился в немецкой школе на Виа делла Фонтана рядом с вокзалом. Он учил итальянский, проявлял способности к языкам и показывал «похвальные» результаты по всем предметам, кроме чистописания, удостоенного только оценки «удовлетворительно». Он принял первое причастие, перешел в среднюю школу, научился плавать в военной школе плавания. Он был целеустремленным и уверенным в себе и уже удобно чувствовал себя в униформе.

Летом 1914 года, когда разразилась война, семья находилась в Триесте. Йозеф, майор kaiserlich und kӧniglich (k. u. k.), т. е. императорской и королевской, армии, был направлен в Галицию, а затем назначен командиром 88-го пехотного полка, стоявшего близ Лемберга[18]. Отто с матерью и сестрами переехал в Будвайс в Южной Богемии (ныне это Будеёвице в Чешской Республике), они провели год неподалеку, в Крумау. На уроках истории его увлекали Цезарь и Галльские войны, в физическом воспитании предпочтение отдавалось основам вооруженного и рукопашного боя.

Император Франц-Иосиф умер в 1916 году после почти 68 лет царствования. Через два года завершилась война, а с ней и четырехсотлетнее правление Габсбургов; Австрии пришлось довольствоваться огрызками ее былой славы. Семья Вехтеров, вернувшаяся в Триест, бедствовала. Йозеф вложил семейные средства в государственные облигации, которые полностью обесценились в результате послевоенного финансового краха. Зато его наградили орденом Марии Терезии за храбрость; награждение было запечатлено на пленку, пленка сохранилась, и я смог увидеть момент, когда Йозеф Вехтер стал дворянином[19]. Теперь он — и позднее Отто — пользовался титулом Freiherr, барон. Вехтеры сделались «фон Вехтерами».

Летом 1919-го Отто закончил среднюю школу. Аттестат зрелости позволил ему поступить на юридический факультет Венского университета, где он и начал учиться 18 октября 1919 года. То было неспокойное время, отмеченное крушением империи и Русской революцией. Среди беженцев, хлынувших в Вену с восточных окраин бывшей империи, был и Герш Лаутерпахт из Лемберга[20], поступивший вместе с Отто на юридический факультет и спустя четверть века предложивший правовое понятие «преступления против человечества» для деяний, которыми среди прочих запятнал себя и его бывший сокурсник[21].

С фотографии на студенческом билете смотрит целеустремленный молодой человек с орлиным профилем, копной волос и большой «бабочкой». Он проучился на юридическом факультете пять лет, девять семестров. Среди его профессоров были уважаемые правоведы, включая Ганса Кельзена[22], читавшего конституционное право, и Александра Холд-Фернека[23], злобного националиста, считавшего, что пройдет еще миллион лет, прежде чем восторжествует «истинное международное право». Были среди них и евреи: Штефан Брасслофф, специалист по римскому праву[24], Йозеф Хупка, знаток торговли и иных форм обмена[25].

Отто, увлеченный спортсмен, вступил в венский гребной клуб «Донаухорт», расположенный на Дунае, и стал чемпионом Австрии на восьмерке. В выпущенной в 2017 году к 150-летней годовщине клуба брошюре Отто назван «чрезвычайно успешным и популярным» гребцом[26]. Он также любил горы, активно занимался восхождениями и часто проводил выходные на лыжном курорте близ Вены. Его окружали многочисленные друзья, в том числе женщины, которых влекли его энергия и чувственность.

В университете Отто стал проявлять интерес к политике, разделяя отцовский национализм немецкоязычных Судет. Йозеф был одним из первых членов «Немецкого клуба» — сугубо мужского консервативного сообщества, приверженцы которого исповедовали пангерманизм и возражали против притока евреев и прочих беженцев с земель бывшей империи. «Покупайте только в арийских магазинах!»[27] — призывал членов клуба его бюллетень.

В марте 1921-го, незадолго до назначения отца министром обороны, Отто принял участие в крупной антиеврейской акции в центре Вены. Их организовало движение Antisemitenbund (Антисемитская лига), созданное двумя годами раньше; 40 тысяч участников требовали лишить евреев основных прав граждан и собственности и изгнать всех прибывших после сентября 1914 года[28]. Нападениям подверглись еврейские магазины и евреи — пассажиры трамваев[29]. Отто арестовали, судили в районном суде Вены и приговорили к двум неделям тюремного заключения с отсрочкой на год[30]. В прессе его назвали монархистом. Ему еще не исполнилось двадцати лет, а он уже перешагнул черту, отделявшую законопослушание от преступной деятельности.

Этот опыт развил у него вкус к политике. Я видел в венском архиве его билет члена Национал-социалистической партии, полученный в 1923 году[31]. В 22 года Отто примкнул к первым последователям Адольфа Гитлера, бывшего венца. Молодой честолюбивый студент-юрист, исповедовавший антимарксистские и антисемитские взгляды, присоединился к австрийскому отделению политической партии, связанной с Германией. Через год он закончил учебу на юридическом факультете и стал неимущим, хоть и титулованным обладателем диплома и визитной карточки «Д-ра Отто барона фон Вехтера». Вооружившись ими, он стал стажироваться при различных судах, посещать разбирательства, набираться адвокатского опыта. В декабре 1925 года Венский апелляционный суд удостоверил его практический подход, юридические познания и «безукоризненное поведение»[32].

В 1926 году скоропостижно скончалась мать Отто. Он переехал в маленькую квартиру в доме № 3 по Бройнерштрассе, близ собора Святого Стефана, в самом сердце Вены. Теперь на его фирменном бланке красовалась золоченая буква W под баронской короной, свидетельство знатности; началась череда стажировок по коммерческому праву. К весне 1929-го он трудится в конторе доктора Фёлькерта в здании XIX века в Четвертом округе Вены. В субботу 6 апреля политический активист, чемпион страны по гребле и адвокат-стажер отправился на Южный вокзал, чтобы поехать оттуда в горы Шнеерберг покататься в выходные на лыжах. В сопровождении друзей, мужчины и женщины, он сел в поезд, идущий до Пухберга, вошел в купе, занял место. Напротив молодой привлекательной брюнетки.

Так началось его знакомство с новым миром — промышленности, больших денег и еще большего честолюбия.

3. 1908, Шарлотта

Молодую брюнетку звали Шарлотта Блекман; 22-летняя студентка, изучавшая искусство, недавно вернулась из Англии, где провела год. В тот выходной она отправилась в горы в надежде с кем-нибудь познакомиться.

Шарлотта была на семь лет моложе Отто: она родилась в 1908 году в Мюрццушлаге, в сотне километров юго-западнее Вены. Этот городок, примостившийся в долине неспешной реки Мюрц в Штирийских Нижних Альпах, был известен как конечный пункт Земмерингской железной дороги — первой в мире горной железнодорожной магистрали, введенной в эксплуатацию еще в середине XIX века[33]. Ныне городок полузабыт, и если его и помнят, то только как место, где Иоганнес Брамс написал свою Четвертую симфонию и где родилась лауреат Нобелевской премии по литературе Эльфрида Елинек.

Шарлотта была четвертой из шести детей Вальтера Блекмана, состоятельного протестанта-евангелика, и его католички-жены Меты. Семья владела основанным дедом Шарлотты сталелитейным заводом, славившимся качеством своей продукции, что шла на изготовление острых лезвий и всевозможных инструментов. На предприятии трудилось две тысячи рабочих — четверть населения городка.

По прошествии столетия от Блекманов почти не осталось следа. Завод перешел к другим владельцам, Herrenhaus — прекрасного хозяйского дома с садом, где родилась и жила с пятью братьями и сестрами Шарлотта, — давно не существует. Рядом с виллой «Луиза»[34], где жили ее кузены, находится средняя школа, названная в честь Герты Райх, одной из 29 местных евреев, изгнанных из Мюрццушлага после прихода к власти нацистов в марте 1938 года. Фотографии в альбомах Шарлотты дают представление о мире, в котором она жила и которого лишилась: деревянные стенные панели, мебель с ручной резьбой, картины маслом, книги, деревянная лошадка, принадлежавший Шарлотте огромный кукольный дом.

На одной из фотографий запечатлено семейство Блекманов в феврале 1914 года, после рождения шестого (и последнего) ребенка. Шестилетняя Шарлотта — она смотрит прямо в камеру — выглядит весьма уверенной. Она была любимицей сурового Вальтера и мягкосердечной Меты, эта девочка с цветочком за ухом, прямая и невозмутимая, одаренная от природы сильной волей. Блекманов ждали перемены и обогащение, так как война увеличивала спрос на сталь для производства оружия и паровых машин для местных железнодорожных линий. В 1916 году компания Orenstein & Koppel выпустила локомотив «Лотте», названный в честь Шарлотты и предназначавшийся для узкоколейки, обслуживавшей заводы Мюрццушлага и Хёнигсберга[35].

В ноябре 1918 года война закончилась. Канцлер Карл Реннер заявил в австрийском парламенте, что Австро-Венгерская империя повержена, испытывает национальное унижение и обречена на экономический крах, избежать которого, как и закабаления иностранными капиталистами, позволил бы союз с Германий[36]. Заключенный вместо этого в сентябре 1919-го в Сен-Жермен-ан-Ле договор наложил на Австрию обязательство сохранять независимость в постоянных границах. Больцано и Южный Тироль перешли к Италии, немецкие Судеты стали частью Чехословакии, значительные части Штирии и Каринтии влились в Югославию. Мюрццушлаг очутился на восточной оконечности крохотной Австрии по соседству с новообразованным королевством словенцев и хорватов[37].

Несмотря на политический хаос, повседневная жизнь не прекращалась. На тринадцатилетие тетя Августа подарила Шарлотте тетрадь, получившую имя Stammbuch, «Племенная книга». Девочка стала записывать события каждого дня и на всю жизнь сохранила эту книжицу; кроме дневниковых записей, на ее страницах появлялись тексты песенок, рисунки, воспоминания о членах семьи и друзьях; так создавалась картина зажиточной жизни, проходившей между большой семейной квартирой на Бельведерегассе в Вене, домом в Мюрццушлаге и каникулами в Европе. Один из друзей семьи, известный рентгенолог, нарисовал тушью в дневнике девушки обертку ее любимого швейцарского молочного шоколада Gala Peter[38]. Поклонник-англичанин оставил строчку поэта Роберта Браунинга: «All’s love, yet all’s law» (Все — любовь, но все — закон (англ.) — ред.)[39]. Один воздыхатель изобразил ее в ярко-желтом платье с темно-красным букетом в руках, другой звал в путешествие на поезде.

В целом у дочери владельца сталелитейного завода было беззаботное, благополучное детство со строгими, но справедливыми родителями. Сначала ее воспитанием занимался частный наставник дома, его сменила маленькая реальная гимназия в Вене, потом католическая реальная гимназия на Виднер Хауптштрассе. Скромная, но общительная Шарлотта была верным и преданным другом, поэтому многие ее знакомства продлились с ранних лет до самого конца жизни.

Она была близка с дедом по материнской линии Августом фон Шейндлером, классическим филологом и инспектором школ, автором учебников латыни, переводившим на немецкий «Илиаду» и «Одиссею» Гомера и любившим гулять с внучкой по садам Бельведера[40]. «Да, этот высокий старик, уже вышедший на пенсию, гордо вышагивал, слегка сутулясь и заложив руки за спину, под руку с моей бабушкой… пунктуальный, как часы», — вспоминала она много лет спустя[41]. Эти сады стали потом ее излюбленным местом встреч с молодыми людьми.

В 17 лет Шарлотта переехала в Вену к тете Августе: родители надеялись, что классическая певица поможет дочери изжить бунтарство. Тогда же она стала делать ежедневные дневниковые записи и сохранила эту привычку на четверть века, начав 1 января 1925 года с описания встречи Нового года с родителями. Она отзывалась о школьной жизни, обедах, занятиях английским, посещениях парикмахерской, игре на фортепьяно, оперных концертах, поездках по живописным окрестностям с подружками Верой и Пусси, каникулах в Целль-ам-Зее, занятиях спортом — теннисных матчах, восхождениях в горы. Благодаря своему богатству Шарлотта оказалась одной из первых женщин Мюрццушлага, севших за руль автомобиля.

В сентябре 1925 года она отправилась в Англию с родителями и с братом Хайни. Однообразие «невероятно скучной поездки» через всю Европу скрашивал мимолетный флирт. «Переглядывалась с привлекательным евреем» — этим была отмечена поездка на поезде из Нюрнберга во Франкфурт[42]. Родители поместили ее в школу-интернат для девушек Гренвилл-Хаус в Истбурне[43]. Целый учебный год она провела в шестом классе, совершенствуя свой английский под надзором директрисы миссис Иды Фоли, сестры Артура Конан Дойла — «отца» Шерлока Холмса[44]. Фидо, как называла Шарлотта наставницу, стала ее подругой.

В Гренвилл-Хаус Шарлотта играла в хоккей на траве и стала умелой наездницей. В письмах домой она описывала службы в местной католической церкви, уроки красноречия и посещения театра, выделив «Юлия Цезаря» («недурно, но Брут не впечатлил») и «Венецианского купца» («захватывающе»). Она пристрастилась к опере, особенно полюбив Вагнера и Чайковского, оценила поэзию Руперта Брука и Уильяма Вордсворта. Уроки фотографии усилили ее интерес к художественным галереям и к живописи, поэтому большую часть рождественских каникул она провела в Лондоне, где посещала музеи: Национальную портретную галерею («чудесно»), «Тейт» («сказочно»), Национальную галерею («не могла наглядеться»). В Британском музее она пришла в восхищение от библиотеки на первом этаже.

Шарлотта была чрезвычайно общительной, обожала разглядывать людей («пила чай на Стрэнде, видела сказочного мужчину») и бродить по улицам («чудесно»). Она выискивала подходящие парикмахерские[45], посещала балы (маскарады и прочие), ходила в кино, в театр и в оперу («Кавалер розы», «Кармен», «Летучий голландец», «Тристан и Изольда» — все за один месяц). Весной 1926 года она каталась на автомобиле по югу Англии вдвоем с подругой Лизлоттой Лоренц без мужского сопровождения. Зная, что родители такому варианту воспротивятся, она не спрашивала их разрешения. «Я была ужасной дочерью», — признавалась она. Маршрут включал Дорчестер, Эксетер и Тотнес, затем Корнуолл — и назад через Оксфорд. Намечалось второе путешествие, в Париж, но оно отменилось из-за Всеобщей стачки[46].

В «Племенной книге» появлялось множество имен английских подруг: Синтия Коттрел, Джойс Смит, Бетт Кларк, Рут Беннет. Были и подруги-немки, в том числе Мицци Гетройер, чье имя я нашел в списке тех, кто спустя два десятилетия погиб в концентрационном лагере Штуттгоф в Польше[47].

В конце июля пребывание в Англии подошло к финалу. После прощального обеда с Фидо Шарлотта отплыла в Данию. Стоя на палубе в расстроенных чувствах, она прощалась с огнями «ненаглядной Англии». «Я была близка к слезам, — записала она, — но все же не заплакала»[48].

Осенью Шарлотта вернулась в венскую семейную квартиру на Бельведерегассе и поступила в Wiener Frauenakademie und Schule für freie und angewandte Kunst (Венскую женскую академию и училище свободного и прикладного искусства) на Зигельгассе в Третьем округе[49]. Вместе с тремястами соученицами она посещала уроки рисования и дизайна, которые вели именитые художники, по большей части мужчины. Благодаря дизайнеру Йозефу Хоффману из «Венских мастерских» у нее развился художественный вкус[50].

За пределами училища она много общалась, гуляла по Вене с дедушкой Августом, посещала концерты Венской филармонии, ездила на праздники в Мюрццушлаг, каталась на лыжах и совершала восхождения в ближних горах. В мае 1927 года семья праздновала в особняке Шейндлеров, родителей матери, их золотую свадьбу. Церемонию освятил местный сановник, епископ Фердинанд Павликовский — могущественный друг семьи со связями на самом верху Ватикана.

В дневнике нет и намека на какие-либо политические пристрастия. Гораздо больше Шарлотту занимала задача найти себе достойного мужа.

4. 1929, Вена

Утром в субботу 6 апреля Шарлотта проснулась в доме на Бельведерегассе. Под бой часов на башне католической церкви Святой Елизаветы, стрелки которых показывали восемь, зазвонил телефон: знакомый спрашивал, не желает ли Шарлотта провести выходной в окрестностях, на курорте Шнеберг. Умелая и азартная лыжница, она слишком хорошо знала эти горы, но звонивший ничего другого не предлагал. Уловив ее колебание, он сказал, что к ним присоединится Херма Сабо — чемпионка мира по фигурному катанию и золотая медалистка Олимпиады. Херму, дальнюю родственницу Шарлотты, всегда окружали привлекательные мужчины[51].

Ни один из восьмерых спутников Хермы, явившихся на Южный вокзал, не вызвал у Шарлотты особого интереса, поэтому в Пухберг она поехала в другом купе. Вместе с ней ехали трое симпатичных молодых людей: девушка и двое мужчин. «Мне особенно приглянулся рослый блондин», — вспоминала Шарлотта потом; впрочем, он был с девушкой, поэтому сначала она его проигнорировала. Блондин назвался бароном Вехтером, и она принялась болтать с Отто фон Вехтером о разных мелочах.

К тому времени, пока поезд доехал до Пухберга, Шарлотта узнала, что молодая женщина — всего лишь сестра Отто Герта, и позволила себе им заинтересоваться. «Мой новый „барон“ был высок, строен, спортивен, имел правильные черты лица и очень красивые руки, — вспоминала она. — На мизинце правой руки он носил кольцо с бриллиантом, имел благородный облик, на такого обратила бы внимание любая девушка»[52]. В конце концов Шарлотта провела выходные с новыми знакомыми и заночевала в одной комнате с Гертой. Они катались на лыжах — она смеялась над Отто, натиравшим ее лыжи воском («раньше ни один мужчина такого не делал»), — и обедали в ресторане «Фишерхютте»[53]. Час за часом Отто становился все привлекательнее.

К ним присоединился Эммануэль (Манни) Браунегг, ближайший университетский друг Отто, от которого Шарлотта кое-что узнала о чемпионе страны по гребле, мечтавшем об адвокатской карьере. В Вену они вернулись вместе. Отто обещал позвонить, но, еще не доверяя ему, она сама взяла у него номер телефона. В тот вечер она записала и подчеркнула в дневнике его имя: барон Вехтер. Как она вспоминала спустя много лет, в тот день она «влюбилась в симпатичного, жизнерадостного Отто»[54].

Она не пишет, о чем они говорили. Обсуждали ли они ее учебу, его политическую деятельность, адвокатскую работу или вступление в нацистскую партию в 1923 году, остается неизвестным.

Две недели они не виделись, но потом возник предлог — необходимость в совете юриста, и Отто явился к ней в художественное училище, где и проконсультировал. Снова они увиделись через три недели после ее возвращения с итальянских каникул. 4 мая она отправила ему из Рима открытку с замком Святого Ангела, за которым виднелся купол ватиканского собора Святого Петра рядом с больницей Святого Духа. «Я всегда сдерживаю свои обещания, — написала она. — Вернусь в понедельник». Никакой озабоченности она не высказала, хотя в дневнике записала: «Кто знает, вдруг Отто тем временем соблазнила какая-нибудь девушка?»[55] Эта тревога будет преследовать ее много лет.

Еще через две недели они пошли на танцы. Отвозя Шарлотту домой, Отто попытался ее поцеловать. Она не возражала, но назавтра он попросил прощения и сказал: «Кстати, хочешь за меня замуж?» Она со смехом отклонила предложение, сочтя его шуткой; кроме того, она серьезно училась и не имела желания превращаться в скучную домохозяйку. Но втайне она была в восторге: «До чего красива была наша юная цветущая любовь, до чего я была счастлива!»[56]

Она все лучше узнавала целеустремленного, веселого, шутливого, кокетливого Отто. Он гордился своим отцом, оплакивал рано умершую мать, представительницу процветающей венской семьи Пфобов. Семейные деньги пропали, когда Йозеф вложил их под конец войны в военные облигации — «из любви к родине», как объяснял его сын. Отто щеголял баронским титулом, но на большее рассчитывать не мог.

В то долгое первое лето они часто беседовали, гуляя по Городскому парку, бывали в Пратере, сидели на скамейках на Хельденплац, плавали в Тульн. В его 28-й день рождения Шарлотта смотрела, как он побеждает других гребцов в гонке на Дунае. Она ничего не рассказывала об Отто родителям, потому что вокруг него хватало других женщин, с которыми он часто флиртовал даже при ней. Она обращала внимание на то, как он любит обнимать и трогать женщин; эта его манера посеяла в ней семена ревности, пустившие глубокие корни. Она огорчилась, когда он подарил розу ее подруге Аните, поэтому не отвергала других вариантов и отвечала на приглашения вроде того, что получила от незнакомца в поезде. Она даже позволяла Виктору Кларвиллу по прозвищу Зибил, которого называла ein halb Juden («наполовину еврей»), продолжать бессмысленные ухаживания[57].

В то лето они с матерью отправились в автомобильное путешествие через Европу в компании епископа Павликовского и его немолодого дородного друга монсеньора Алльмера, оказывавшего Шаролотте знаки внимания. Они проехали через Швейцарию и Францию, достигли Испании. Лурд произвел на них «ужасное впечатление»: к главной площади тянулась процессия из сотен людей на костылях. В Барселоне они посетили Всемирную выставку, пили мускат, любовались собором Святого Семейства, смотрели корриду в Кастель-де-Мар, побывали у «романтической скалы» Монсеррат[58]. В Фигерасе от глупых шуточек монсеньора Алльмера Шарлотта даже описалась.

Шарлотта и Отто, плававший в это время на каноэ по Рейну, обменивались открытками и письмами; все их она сохранила. В конце лета Отто наведался в Мюрццушлаг, однако их отношения по-прежнему хранились в тайне. «Я была в него влюблена, но не могла показать своих чувств родителям». Мутти (так Шарлотта называла мать) привела бы в негодование одна мысль об удалом бароне. Осенью, когда возобновилась учеба, Шарлотта возила Отто (она называла его «Чепс» — от английского chap — «приятель») по судам. Его мало интересовали концерты и опера, поэтому они ходили в кино. Шарлотта успешно сдала годовые экзамены и вылепила по этому случаю глиняную вазу с гравировкой, изображающей их досуги[59].

На Рождество Отто катался на лыжах в Кицбюэле без нее. Она просилась к нему, но отец не разрешил, и она осталась дома «печалиться». Они каждый день разговаривали по телефону; однажды разговор затянулся на час и девять минут и обошелся в целое состояние.

1930 год принес Шарлотте целый сонм новых воздыхателей, а Отто вел себя все так же легкомысленно. В январе они побывали на балу, где Шарлотта блистала в желтом вечернем платье из крепдешина с маленькими воланами. Они допоздна танцевали, после чего она позволила себе надеяться, однако наступила трехдневная тишина. Очередной бал, поездка в горы Шнеесберг, лыжная гонка в Альтенмаркте. Отто обратил внимание на некую Мелиту, за которой ухаживал раньше, и не звонил Шарлотте несколько дней. «Я никогда не могла быть полностью в нем уверена, — вспоминала Шарлотта. — Его поведение, манера чуть что обниматься с девушками заставляли меня снова и снова сомневаться в серьезности его отношения ко мне»[60].

К концу весны дела как будто пошли на лад. Они отправились в горы на лыжах. Как-то раз они выступили в четыре утра и добрались до горной хижины, откуда открывался роскошный вид на гору Кёнигшпитце. Там сменяли друг друга лавины, от шума которых можно было оглохнуть. «Незабываемо!» — отозвалась об этом Шарлотта. Поднявшись на 3000-метровую гору Шёнтауфшпитце, они обнялись. Три часа восхождения, десять минут на съезд вниз, затем — замок с захватывающим видом на Мерано. Последовала ночь близости в Больцано, но отдаться возлюбленному полностью девушка не решилась.

Отношения развивались, хоть и медленнее, чем хотелось Шарлотте, зато начинала выстраиваться ее карьера. Она открыла у себя на дому ателье, ее выкройки имели спрос («1350 шиллингов за первый год — немало для начала»)[61]. Она ездила со своими эскизами в Дрезден и в Ганновер, добивалась хороших продаж, привлекала внимание мужчин, но хранила верность Отто.

Осенью они, не отпросившись у ее родителей, поехали на три недели в Италию, захватив с собой Манни Браунегга, байдарки, надувные матрасы и три палатки. В Вероне они слушали «Бориса Годунова» Мусоргского, на озере Гарда ночевали в оливковой роще близ Сирмионе. Вокруг Отто роились «прекрасные синьорины», заставлявшие Шарлотту сомневаться, сможет ли она привыкнуть к вниманию, которое он к себе притягивал. В Венеции они переночевали в отеле на Гранд-Канале; от оливкового масла они сделались настолько смуглы, что кто-то назвал их Negri, «неграми». Она вспоминала ту поездку как «лучший отпуск в моей жизни, совершенно беззаботный и полный юной любви».

В Вене Шарлотта слегла с желтухой. Отто прилежно ее навещал, она надеялась, что он сделает ей предложение, но тщетно. По его собственным словам, ему не хотелось жениться на богатой. Но Рождество принесло новую надежду. Она «действительно принадлежала ему, любила его пуще всего на свете», этот человек мог навязать ей свою волю. «Мне это нравилось», как признавалась она сама, нравилось, что он во всем прав[62].

Примерно тогда же Отто вступил в нацистскую партию. В его партийном билете стоял номер 301 097.

1931 год был омрачен смертью от пневмонии ненаглядного деда Шарлотты доктора Шейндлера, инспектора школ. Ему одному она доверила тайну своей любви к Отто и надежды на брак с ним. «Выйди замуж и нарожай десяток ребятишек», — советовал ей дедушка[63].

В жизни установилась рутина. Художественное училище, соревнования по слалому на склонах Шнееберга, вечера со старыми друзьями, знакомство с новыми, среди которых были Ганс и Трудл Фишбёк[64]. Живой интерес Отто к другим женщинам, включая состоятельную кузину Шарлотты Паулу — маленькую блондинку с «негритянскими губами» (ей предстоит досаждать Шарлотте еще четыре десятилетия) — не думал ослабевать. Шарлотта избавилась от Паулы, обогнав ее на лыжном соревновании; во всех прочих состязаниях она тоже была первой: четыре часа они с Отто штурмовали пик Цукерхютль (Сахарную голову), высотой 3505 метров, вооруженные только двумя ледорубами и веревкой.

В марте 1931 года, идя в ногу со временем и уважая интересы возлюбленного, Шарлотта подарила Отто книгу Адольфа Гитлера «Майн Кампф». Черная обложка без названия, только увенчанная золотым орлом свастика. «В борьбе и любви до конца», — написала она на форзаце[65]. Спустя много лет я случайно вытянул с полки эту книгу, затерявшуюся в замке Хорста. «Не знал, что у меня она есть!» — воскликнул Хорст с радостным изумлением. Он давно потерял свой экземпляр «Майн Кампф» — подарок крестного отца, Артура Зейсс-Инкварта.

Через два месяца Шарлотта тоже вступила в партию и получила членский билет номер 510 379. Это произошло 28 мая 1931 года[66]. В ее дневнике редко появлялись записи о политической деятельности Отто, а о его членстве в нацистской партии там вообще не упоминается, как и о его восхождении по служебной лестнице в Вене[67]. Как районный глава нацистов в Вене он вступил по отцовским следам в «Немецкий клуб» и в январе 1932 года стал членом его совета[68]. Многие члены клуба, с которыми он встречался, сыграют в его жизни важную роль: писатель Франц Иероним Ридль[69], юристы Ганс Фишбёк, Артур Зейсс-Инкварт и Эрнст Кальтенбруннер[70], будущий бургомистр Вены Ганс Блашке[71]. Вильгельм Хёттль и брат Шарлотты Генрих Блекман тоже вступили в клуб[72]. В Хофбурге, в штабквартире, проходили лекции и концерты. В январе 1931 года приезжал из Германии с лекцией Ганс Франк; слушателей собралось много, ведь он был адвокатом Адольфа Гитлера. Клуб стал центром заговоров и интриг австрийских нацистов.

Тем летом Отто провел пять недель в Мюнхене в Reichsführerschule, летней школе для будущих фюреров[73]. «Я так занят, — писал он Шарлотте, — меня выбрали секретарем» группы из 90 нацистов, объединенных «чудесным чувством товарищества». Распорядок дня был составлен по-военному: «подъем, утренняя гимнастика, душ, завтрак, лекция 1, лекция 2, т. д., обед, т. д.»; вечером пение и игры, днем физкультура и строевая подготовка. «Все вместе весьма интересно и информативно — мы слушаем крупных партийных деятелей, перед нами выступил сам Гитлер, было чудесно»[74].

Он вернулся с фотографиями для семейного альбома — того, который показывал мне Хорст в мой первый визит. В альбоме отсутствовала, правда, известная фотография учащихся летней школы, попавшаяся мне в другом месте. Ее сделал фотограф Гитлера Генрих Хоффман, Отто стоит во втором ряду, слева от Гитлера[75].

«Снова, спустя пять недель, звонил Чепс», — записала в дневнике Шарлотта. Отметила она и политическое событие: через две недели после его возвращения она сделала в дневнике пометку Heimwehr putsch, имея в виду неудавшуюся попытку переворота, предпринятую группой националистов из «Союза защиты родины». Многие ее участники впоследствии присоединятся к Отто и национал-социалистам[76].

В сентябре Шарлотта пожила в Мюрццушлаге, где работала над своими выкройками, ходила в горы и принимала гостей. Здесь, вдали от Вены, все было «так очаровательно», не то что там, где «на каждом шагу все эти евреи, вызывающие у меня полное отчаяние». Она предупреждала Отто: если ее радикализм будет расти, то скоро она «вооружится кинжалом»[77]. Среди ее визитеров был Альфред Фрауенфельд, недавно назначенный нацистским гауляйтером Вены; он предложил познакомить ее с Гитлером и сопровождать ее в поездках. «Ты всегда говоришь, что Англия очень важна и что нам надо заниматься пропагандой там столько же, сколько здесь», — сказала она Отто. Фрауенфельд укрепил ее уверенность в себе, которую Отто, как она шутила, «подтачивал». «Все, что я слышу на Бройнерштрассе, — это какая я глупая и уродливая, какой у меня еврейский нос, какая маленькая ножка, какая я толстая и т. п.»[78]

В октябре она отправилась в Англию продавать образцы ткани. В пути случился разговор с неким французом: она агитировала за аншлюс — присоединение к Германии. Союз Франции с Германией невозможен, сказала она, международное сотрудничество назвала «еврейским заговором»[79]. Радуясь возвращению в Лондон, она побывала на концерте в австрийском посольстве и отметила свой день рождения с братом Хайни, местным представителем семейного сталелитейного предприятия. В Манчестере ее познакомили с мистером Касуэллом из ассоциации Calico Printers, купившим выкройки на приличную сумму, влюбившимся в нее и пригласившим в Париж[80]. Она отклонила приглашение: он был женат и имел двух сыновей.

При ней в Соединенном Королевстве разворачивалась предвыборная кампания, поспособствовавшая ее политическому пробуждению. Шарлотта положительно отнеслась к преобладавшему в стране настроению: большая часть компаний отказывалась покупать иностранную сталь даже у Хайни. «Легко дышится в стране, где почти все до одного разделяют националистические чувства», писала она Отто, оговариваясь, что при этом англичане обходят стороной «еврейский вопрос». Многие, кого она встречала, были открыты идеям национального социализма, поэтому она «несла слово истины»[81].

На выборах победило «национальное правительство» во главе с консерваторами, получившими поддержку британских политиков-лейбористов и либералов. «Все верят в лучшее будущее благодаря национализму», — сообщала она Отто 28 октября и высказывала надежду, что за британцами последуют и немцы, «отбросив свои разногласия и взявшись за руки под знаменем, которое поднимет А. Гитлер. Считающим такие идеи оторванными от реальности следовало бы побывать в Англии»[82]. Спустя неделю она запланировала возвращение в Австрию через Мюнхен. «Приезжай за мной туда, любимый, свяжи это с твоим посещением Гитлера»[83].

Поездка в Англию получилась успешной, на заработанные деньги (более 10 тысяч шиллингов) Шарлотта смогла купить домик с садом на холме, по адресу Анценгрубергассе, 5 в Клостернойбурге — предместье Вены с прекрасными видами на Дунай. Там она разместила ателье и устраивала мероприятия, в частности, детский утренник, на котором дарила подарки «под знаком свастики»[84]. Национал-социализм стал теперь неотъемлемой частью повседневной жизни. В дневнике осталась запись о собрании, на котором она побывала вместе с Отто: эту запись она украсила свастикой на всю страницу.

Наступил новый, 1932, год, а предложение сочетаться браком так и не прозвучало. Шарлотта пересекла Германию и снова посетила Англию, продала новые выкройки. Отто завершил обучение и открыл собственную адвокатскую контору на пару с Георгом фон Эттингсхаузеном, другом и товарищем по партии, в доме 47 по Маргаретенштрассе в Четвертом округе Вены[85]. Отто занимался главным образом коммерческим правом и в первый же месяц заработал 8 тысяч шиллингов, заметно обогнав Шарлотту, которая заработала 14 тысяч за весь предыдущий год. Он вел самые разные дела, включая одно дело об авторском праве, потребовавшее выступления в окружном суде Вены: он защищал фотографа Лотара Рюбельта[86], предъявившего иск о нарушении прав литератору Карлу Краусу, который без разрешения поместил в сатирическом журнале «Факкель» (Die Fackel) фотографию барона Альфонса фон Ротшильда, сделанную Рюбельтом[87].

Было у Отто и другое направление работы — юридическая помощь попавшим в затруднительное положение членам партии и самой партии, что соответствовало его политической позиции. В апреле 1932 года он вступил в Schuttzstaffel, то есть СС — военизированное формирование, первоначально замышлявшееся как элитная служба телохранителей при Адольфе Гитлере[88]. Его номер в СС был 235 368. Как член Ассоциации немецко-арийских юристов Австрии он проводил еще больше времени в «Немецком клубе», куда за ним часто заезжала Шарлотта[89].

Весной они плавали по рекам, в июне — по озеру Нойзидлер-Зе. Летом Шарлотта опять отправилась в Англию, где познакомилась с богатой красавицей — девушкой ее брата Хайни, отец которой отказался выдать дочь за австрийца. В Дублине она побывала вместе с матерью и с епископом Павликовским на 33-м Международном евхаристическом конгрессе в Феникс-парке, посвященном 1500-летней годовщине прибытия в Ирландию святого Патрика[90].

8 июля они отпраздновали день рождения Отто в его маленькой венской квартире: пили вино и шнапс, занимались любовью. После трех с половиной лет упорного сопротивления, не найдя больше сил на отказ, она полностью ему отдалась. В ту ночь, говоря ее словами, она открыла ему «величайший секрет»[91].

Предложения опять не последовало, и Шарлотта снова засомневалась. Ее тревожил его закрытый, настороженный нрав, робость, «инфантильное» поведение. Он был честолюбив и не способен проявить свои чувства; она же его любила.

Через месяц, поплавав на каноэ, она почувствовала недомогание. Узнав от врача о беременности, она сообщила новость Отто в кафе на Маргаретенштрассе рядом с его конторой. Он и на этот раз не предложил ей выйти за него, и она провела вечер одна, в слезах.

Еще через два дня Отто сдался, уступив напору Манни Браунегга. Он подарил ей обручальное кольцо своей покойной матери и просил не откладывать свадьбу. Они поехали в Мюрццушлаг, чтобы сообщить о своем решении ее родителям, и получили их немедленное согласие. Обрадовавшись, что ее зятем будет барон, Мутти не стала спрашивать, чем вызвана спешка. День спустя пара посетила генерала Йозефа Вехтера в отеле «Штраубингер» в Бад-Гаштейне, где старик лечился на водах. Как вспоминала Шарлотта, он, услышав новость, едва устоял на ногах, немедленно дал свое отцовское согласие и крепко ее обнял.

Венчание состоялось в воскресенье 11 сентября в базилике Рождества Богородицы. Венчал пару епископ Павликовский. Свидетелями были Манни Браунегг и брат Шарлотты Хайни. Гостей было немного, едва ли достаточно для такого события: Отто настаивал на скромной свадьбе. На Шарлотте было традиционное платье штирийской крестьянки, скрывавшее беременность, на Отто — сшитый на заказ штирский костюм. «Я не могла дождаться конца церемонии: мне на руку села муха, было страшно щекотно», — вспоминала Шарлотта[92].

После свадьбы молодожены ночевали в маленькой гостинице вблизи Леопольдштайна. Рано утром они вернулись в Вену, так как Отто предстояло выступление в суде. Шарлотта не уточнила, о чем шла речь, о коммерческой тяжбе или же о защите от уголовного обвинения.

5. 2013, Хагенберг

После моего первого посещения Хагенберга мы с Хорстом вступили в дружественную переписку по электронной почте. Хорст подробно описывал замок, построенный Генрихом фон Хаккенбергом, рыцарем-тамплиером, участником немецкого крестового похода в Святую Землю в XIII веке[93]. Как объяснял Хорст, план первого этажа воспроизводил устройство храма Соломона; в XVII веке сады были разбиты заново, внутренние помещения перестроены, добавился двухэтажный главный зал, а также храм в честь Гермеса Трисмегиста, Трижды Величайшего — предполагаемого автора священных текстов герметизма[94]. Хорсту нравилось произносить это имя и намекать на вытекающую из него связь.

В письмах он вспоминал родителей, присылал вырезки из австрийских газет. На одной была запечатлена «демонстрация красоток для дивизии СС, созданной моим отцом», как написал Хорст. Имелась в виду дивизия ваффен-СС «Галиция», созданная Отто весной 1943 года[95]. Его отец, уверял Хорст, не нес ответственности ни за какие преступления, а был скорее «подвергавшимся опасностям еретиком» в системе национал-социализма, противником расистских и дискриминационных акций на оккупированных Германией территориях Польши и Украины.

В это время Украина снова оказалась на первых страницах новостей: за нее тягались Россия и Евросоюз[96]. Казалось, история ходит кругами. Столетием раньше, в сентябре 1914-го, армия царя Николая заняла Лемберг, город, посетить который мечтал Хорст. Так у меня появилась мысль взяться за статью о Хорсте для «Файненшл Таймс». Я вернулся в Хагенберг вместе с фотографом зимой, в самый мороз.

Хорст встретил нас, одетый в широкое пальто, в ярко-красной шерстяной шапочке. Два дня мы провели перед большим камином в двухэтажном главном зале и в хозяйской спальне, плохо обогреваемой большой дровяной печью, обложенной почерневшей за десятилетия белой плиткой. Под пляску языков пламени Хорст пытался убедить меня, что его отец был добропорядочным человеком, я же побуждал его взглянуть на Отто под более критическим углом. Этот спор затянется на годы.

Сидя в большом кресле, Хорст разглядывал фотографии в семейном альбоме. Иногда он выходил в соседнюю комнату и возвращался с одним-двумя документами из бумаг Шарлотты. Порой он перехватывал мой взгляд, направленный то на портрет его деда Йозефа, то на фотографии Отто и Зейсс-Инкварта, то на старинную гравюру с видом Кракова. «Возможно, эту гравюру похитила моя мать», — предположил он. Однажды он, по его словам, попытался вернуть некоторые предметы Польше, но безуспешно. У нас не было запретных тем.

Мы разговаривали о его детстве, из которого он мало что запомнил. Воспоминания были расцвечены фотографиями из альбомов и домашней киносъемкой Шарлотты, впоследствии утраченной. Ее исчезновение «чрезвычайно огорчало» Хорста, и он надеялся, что пленки найдутся — например, в подвале дома его невестки. Он винил своего давно умершего брата Отто в «дезертирстве», в желании держать отца и семью под спудом, в «паникерской секретности». Племянник Хорста, тоже Отто, сын Отто-младшего, не советовал дяде иметь со мной дело. «Они ничего не желают знать», — говорил Хорст о своих родственниках.

Семейная жизнь Хорста всегда была сложна. Много лет назад ему приходилось ужинать дважды в день: сначала с матерью, потом с женой. Его близость с Шарлоттой побудила Жаклин уйти. Когда Шарлотта заболела, он ее выхаживал; после ее смерти в 1985 году Жаклин вернулась. Семья Жаклин — высокой, худой, сильной женщины с острым умом — исповедовала «прогрессивные» ценности, ее отец был видным шведским журналистом. Свойственники недолюбливали друг друга; однажды, когда мы с Жаклин остались наедине, она, прихлебывая черный чай, сказала мне, что развелась с Хорстом из-за его чрезмерной преданности Шарлотте. «Мы снова стали жить вместе только после ее кончины, — продолжила она и добавила шепотом: — Она оставалась нацисткой до самой смерти». То же самое она сказала, прощаясь, фотографу.

Хорст поделился воспоминанием о своей последней встрече с отцом. Дело было в 1948 году в Рождество. Он тогда не понял, что усатый мужчина, зашедший перед сном в его комнату в Зальцбурге, — отец. Шарлотта представила его как дальнего родственника; сам Хорст не знал тогда, что отец скрывается, он даже не знал, жив ли тот или мертв. Ему не запомнилось разговоров с Отто, какой-либо связи с ним. «Я не любил отца, — сказал он бесстрастно, — наш контакт был слишком ограничен». И все же репутация Отто коверкала всю его жизнь.

После войны, в Зальцбурге, семья, как вспоминал Хорст, подвергалась остракизму. «Мой отец был преступником?» — задавался он вопросом. Мать не желала это признавать, и мальчик пришел к более благосклонному представлению об отце: тот, мол, был лишь малой частью обширной преступной группы, шестеренкой могущественной системы. Хорст не отрицал ужасов Холокоста, миллионов жертв. Это произошло, это было неправильно, точка. «Знаю, система была преступной, мой отец был ее частью, но его я преступником не считаю».

Кое-кто хорошо отзывался об Отто как о муже и отце, достойном и ответственном человеке. Да, он выполнял приказы, был верен своей клятве Гитлеру. Но он был идеалистом, человеком чести, верившим в возможность улучшить систему и пытавшимся это делать. Он не мог выйти из системы, объяснял Хорст, но он спасал евреев, а не убивал их. Когда я спрашивал о подробностях или именах, Хорст называл Эрвина Аксера, видного польского театрального режиссера, приславшего ему письмо по-немецки: «Я не встречал вашего отца, — писал Аксер, хотя припоминал, как, работая слесарем, отпирал шкатулку баронессе Шарлотте. — Но я не могу забыть адъютанта Отто по фамилии Стасни, который помог спасти мне жизнь»[97].

Я чувствовал, что привязанность к Отто казалась Хорсту продолжением его любви к Шарлотте и Йозефу: «Я не могу сказать, что любил отца, зато я люблю деда» (чей портрет висел над кроватью). Присутствовало здесь и кое-что другое: любовь к родителю как долг. «Я ответственен перед ним, я должен разобраться в том, что произошло на самом деле, рассказать правду, сделать для него все, что в моих силах». Несколько раз Хорст поминал четвертую заповедь в переводе Мартина Бубера — «чти твоих отца и мать». Ему хотелось сосредоточиться на позитиве, а не только осуждать. Происходили страшные вещи, но ответственность за них несли другие: власти Генерал-губернаторства, СС, Гиммлер. Только в этом смысле Отто нес косвенную ответственность, но и такое признание Хорст произнес с дрожью в голосе, со слезами на глазах.

Во второе посещение я услышал о бумагах Шарлотты несколько больше, но все равно немного. Хорст впервые заговорил о смерти Отто в Риме. Это произошло летом 1949 года, внезапно, сказал он. Подробностей не было. В последующие недели Хорст часто мне писал. Он не подвергал сомнению честность моего подхода и признавал, что его отец «играл ведущую роль в устрашающем механизме, вызвавшем столько смертей и несчастий»[98], но беспокоился о последствиях, к которым может привести моя статья. Слишком много вокруг «фанатиков», мечтающих отомстить нацистским преступникам и их потомкам. «Уверен, что вы никогда ни в чем не обвините меня», — продолжал он; он надеялся, что я в конце концом осознаю реальность «ситуации» его отца и его честность как человека, делавшего максимум возможного при чрезвычайных обстоятельствах.

Хорст тоже был адвокатом. Он предлагал мне ознакомиться с отрывками из воспоминаний Людвига Лозакера, одного из отцовских коллег по Лембергу, в английским переводе: в них Отто был представлен в благоприятном свете[99]. Не навестить ли нам вдову герра Лозакера? Статья известного историка в «Цайт» двадцатилетней давности предлагала иной угол зрения. В ней Лозакер представал известным антисемитом, «центральной фигурой в истреблении евреев в дистрикте Галиция»[100].

В очередном письме — написанном, как он отмечал, в день рождения Гитлера, — Хорст предлагал другую теорию невиновности. Власть в Генерал-губернаторстве была разделена между гражданским губернатором Гансом Франком и СС: Генрихом Гиммлером и его подручными. Две параллельные власти с разделением ответственности. Отто не нес ответственности за маниакальные действия эсэсовцев. Главным преступником в Лемберге был, объяснял Хорст, обергруппенфюрер СС Фриц Кацман, главарь местного СС[101]. Да, его отец знал об ужасах, включая «лагеря смерти», и это знание порождало «колоссальное давление», но он никогда не бывал в «лагерях смерти». Потому что, как однажды сказала сыну Шарлотта, отец был бессилен что-либо сделать, кому-либо помочь.

Работая над статьей о Хорсте, я посетил министерство юстиции США в Вашингтоне. В ответ на мой запрос, какими материалами об Отто они располагают, мне предоставили три документа о его участии в тех событиях. В двух, относящихся к 1942 году, речь шла о переселении евреев и использовании их труда, причем под одним стояла его подпись. Третий документ — письмо от 25 августа 1942 года — указывал на желание Отто сохранить пост в оккупированной Польше, продолжить там свою карьеру и не возвращаться к кабинетной работе в Вене[102]. Я показал все три документа Хорсту. Да, сказал он, это касается «печальных ограничительных» мер, принятых в Лемберге против евреев, но поскольку в них не говорится прямо об «устранении» или убийствах, их нельзя считать доказательствами виновности его отца. Он упомянул еще одно письмо — Шарлотте, написанное Отто 16 августа 1942 года и доказывающее, что на него нельзя возлагать ответственность. Обещая переслать мне это письмо, Хорст предупредил: Отто знал, что письма просматриваются в СС, поэтому писал с осторожностью.

В мае 2013-го в «Файненшл Таймс» появилась моя статья о Хорсте. Она называлась «Мой отец, хороший нацист» и сопровождалась большим портретом Хорста в пальто и красной шапочке, восседающего в кресле в большом зале[103].

Реакция на статью была разной. Австрийский посол в Лондоне утверждал, что отказ Хорста заклеймить отца не отражает доминирующие в Австрии взгляды[104]. Другие приветствовали смелость Хорста, сыновье стремление отыскать в отце хорошее. Один читатель назвал позицию Хорста «отчасти благородной», отражающей, на взгляд этого читателя, сыновью любовь к отцу.

Самому Хорсту статья не понравилась. Мне он этого не сказал, зато на сайте газеты написал: «Мне ваша статья не нравится»[105]. По его мнению, я многое опустил, например то уважение, с которым к нему отнеслись многие в сегодняшнем Львове: поляки, украинцы, евреи. На взгляд Жаклин, в статье он выведен безумцем, не желающим видеть очевидных фактов. Тем не менее, писал в завершение Хорст, он вспоминает наше общение как вполне уравновешенное и откровенное.

Я счел наши отношения исчерпанными, но нет, Хорст продолжал делиться со мной чужими отзывами. Его племянник Отто посчитал, что, давая интервью, дядя проявил эгоизм — не подумал о последствиях для него, австрийского юриста, сотрудника нью-йоркской юридической фирмы, имеющего много коллег-евреев. «Не могли бы вы с ним поговорить? — писал мне Хорст. — Заниматься историей отца — мое законное право. Доживи он до холодной войны, мог бы стать ключевой фигурой на Западе».

С течением времени разочарование Хорста улеглось. «Ваши усилия мне уже существенно помогли», — писал он через несколько месяцев после появления статьи. Он понял и принял мою позицию, некоторые писали ему о своем одобрении прочитанного, он назвал это «волнами признательности», способными помочь в реставрации замка. Он также писал о своем желании быть позитивным, «понять прошлое, как и почему происходили события».

При этом Хорст не оставлял усилий убедить меня в правильности своей оценки отца, в благородстве отцовской натуры, в том, что отец не был замешан в чем-либо, что могло повлечь уголовное преследование. К этому времени наше знакомство длилось уже почти два года, и я полагал, что наша переписка скоро истощится, а потом и вовсе заглохнет. Но я ошибался. Семя упало в плодородную почву, наши отношения приобрели новое направление, питаемые неиссякаемым потоком информации и неожиданными подробностями.

6. 1933, Вена

Вскоре после женитьбы Отто его «истинный характер» подвергся серьезному испытанию. 30 января 1933 года произошел Machtergreifung — захват власти нацистами, Адольф Гитлер стал канцлером Германии. Это изменило статус нацистской партии в Австрии, где в общественном мнении по отношению к событиям в Третьем рейхе произошел глубокий раскол[106]. Епископ Павликовский, высказывавший несогласие с нацистской доктриной, распространил написанное его коллегой пастырское послание, в котором отвергались нацистские расовые взгляды как «совершенно несовместимые с христианством»[107]. Издевательства, ненависть, преследование евреев на основании происхождения — все это в письме клеймилось как бесчеловечность и вызов христианству. Однако, говорилось далее в письме, каждый стойкий христианин обязан бороться с пагубным влиянием «еврейского интернационального мирового духа», воплощенного теми, кто не приемлет Господа, проповедует «капитализм без конца и края», а также социализм и коммунизм — предтечи большевизма.

После произошедших в Германии перемен Отто еще более активно занял сторону «запретной партии». Он проводил все больше времени в «Немецком клубе», сговариваясь с товарищами по нацистской партии; Шарлотта терпеливо ждала его дома, как беременная солдатка, вышивающая свастики на одежде. «Я всегда была немного революционеркой», — записала она. Она называла себя убежденной сторонницей «движения», надеявшейся, что нацисты принесут спокойствие и положат конец хаосу в Австрии и в Европе[108]. 5 марта они победили на федеральных выборах в Германии, и Шарлотта поздравила свою подругу Хельгу Эттингсхаузен открыткой с улыбающимся фюрером. 21 марта Отто отправился в Потсдам на открытие нового здания рейхстага (старое уничтожил пожар), где, по утверждению Шарлотты, впервые встретился с Гитлером[109]. Спустя два дня Гитлер провел закон, по которому завладел абсолютной властью.

Через несколько дней после возвращения мужа из Потсдама у Шарлотты начались схватки. Ранним утром 2 апреля она самостоятельно добралась до клиники «Рудольфинерхаус», где на свет появился Отто-младший. Смущенный папаша явился к роженице с букетом цветов после того, как, согласно ее записи, долго валялся дома в постели, преодолевая свое отвращение к больницам с их запахом дезинфекции. Шарлотту отпустили домой через десять дней. Отто-младшего крестил монсеньор Алльмер.

В мае австрийский канцлер Дольфус запретил несколько политических партий, включая национал-социалистическую[110]. Отто продолжил заниматься политикой подпольно, опираясь на поддержку отца и Шарлотты, но скоро попал в сложное положение. Летом газета «Абенд» сообщила о налете полиции на «секретную базу нацистов», действовавшую как подпольное пресс-бюро в Центральной Европе. Были конфискованы пропагандистские материалы, под арестом оказались 25 человек, в том числе «нацистский адвокат д-р Вехтер»[111]. Полиция завела на него дело за «постоянное сотрудничество» с запрещенными нацистами и за поддержание незаконных контактов с единомышленниками в Германии.

Стычка с законом снова укрепила политическую убежденность Отто и поддержку со стороны Шарлотты. В сентябре пара побывала на венецианском острове Лидо, где собрались партийные деятели из Германии и Австрии, созванные отцом Отто Йозефом. Присутствовал, в частности, немецкий промышленник Рудольф Вейденхаммер, участник заговора с целью установления в Австрии нацистского правления[112].

В октябре Отто защищал в суде Рудольфа Дертиля, члена партии и бывшего военного австрийской армии, обвиненного в попытке покушения на канцлера Дольфуса. Дертиля приговорили к пяти годам тюрьмы[113].

В декабре Шарлотта снова отправилась в Лондон со своими выкройками. Она остановилась в гостинице «Боннингтон» на Саутгемптон-роу. В этот раз поездка вышла неудачной, удалось лишь покрыть расходы и встретиться с некоторыми «полезными людьми». Старые знакомые сочли ее облик «сногсшибательным», но не заметили обручального кольца на пальце. «Меня по-прежнему считали мисс Блекман»[114], — записала она. Она опять была беременна, и путешествие далось ей непросто.

В 1934 году Шарлотта завела новый дневник, «Тетрадь домохозяйки». «Я люблю все, что ты делаешь, — писала она Отто. — Если ты мне верен, то даже если ты посмотришь в чужие глаза, я доверяю тебе так же, как ты мне»[115]. Весной Отто поехал в Берлин на встречу с Теодором Хабихтом, доверенным человеком Гитлера в Вене, изгнанным из Австрии годом раньше[116]. В этот раз у Отто, похоже, произошла вторая в жизни встреча с Гитлером. Я узнал об этом не от Хорста и не из бумаг Шарлотты, а из научной статьи, к которой прилагалась зернистая фотография Отто в мундире, стоящего между фюрером и Альфредом Фрауенфельдом, своим венским товарищем, интересовавшимся одно время Шарлоттой. Отто пригласили в рейхсминистерство иностранных дел для доклада о положении в Австрии, там он познакомился с Герхардом Кёпке, профессиональным чиновником, готовившим некую служебную записку[117]. «Ко мне пришел с пожеланиями всего наилучшего австрийский юрист барон Вехтер, — записал Кёпке. — Это свежий молодой человек с ясными суждениями и четко выраженными, определенными и энергичными намерениями». Отто поведал о положении в Австрии, оказавшемся «хуже и серьезнее», чем сообщалось раньше, так как австрийские нацисты занялись террором. Обеспокоенный бесконтрольностью штурмовых отрядов (СА), Отто докладывал, что австрийские нацисты нуждаются в твердом руководстве, и призывал Гитлера вмешаться. «Нужны перемены», — с этими словами Отто запросил встречи с Гитлером. Кёпке пообещал передать его соображения новому министру иностранных дел Константину фон Нейрату. Донесение Кёпке об этой встрече пылилось в Берлине среди груды папок много лет. В 1945 году оно всплыло как улика для суда над Нейратом в Нюрнберге[118]. Я нашел фотографию того времени: на ней Альфред Фрауенфельд пожимает руку Адольфу Гитлеру, а между ними запечатлен Отто в мундире[119].

В июне Отто съездил в Цюрих на встречу с Фридолином Глассом[120] (командиром венского 89-го полка СС, у которого он был юридическим советником) и с сотрудником своего отца Рудольфом Вейденхаммером. Речь на этой тайной встрече шла о свержении Дольфуса. Договорились о разделении обязанностей: Отто поручили политические усилия, Глассу — военные, Вейденхаммер обеспечивал им связь. На место канцлера прочили Антона Ринтелена, посла Австрии в Италии[121].

В тот месяц Шарлотта родила второго ребенка — девочку, Лизлотту Герту Маргарету Марту. У Шарлотты развился тромбоз, в критическом состоянии она попала в конце июля в больницу; ее сестра тем временем родила сына, и она стала заодно и тетей. Тот день, 25 июля 1934 года, оказался важным и по другой причине: пока Шарлотта лежала в больнице, Отто руководил попыткой австрийских нацистов свергнуть правительство Дольфуса. Июльский путч начался с вторжения вооруженного отряда в ведомство канцлера на Баллхаусплац, самого канцлера рассчитывали захватить в его кабинете. События вышли из-под контроля, и Отто Планетта, разжалованный армейский сержант, застрелил Дольфуса[122]. Неясно, намеренно это вышло или случайно, неясно также, какую роль сыграли Берлин и Гитлер. «Попросите Муссолини позаботиться о моей жене и детях», — успел сказать умирающий канцлер[123].

Заговор не удался. Некоторых его участников арестовали, судили, приговорили к казни и повесили[124]. Ринтелена приговорили к пожизненному заключению за измену. Остальные успели сбежать; Отто, так и не добравшийся до кабинета Дольфуса, исчез. Одни считали, что его удерживают в отеле «Империал», другие — что он скрылся[125]. Впоследствии Шарлотта сложит воедино картину того дня, поговорив с бывшим клиентом Отто, фотографом Лотаром Рюбельтом, работавшим во время путча с Лени Рифеншталь на съемках фильма «Белое безумие»[126].

Прознав про заговор, Рюбельт решил сфотографировать переворот, но опоздал, вернулся домой и сел обедать с матерью, как вдруг нагрянул Отто. Он пребывал в сильном волнении, боялся поимки и казни и искал, где бы спрятаться. Он пообедал с Рюбельтами и сделал один телефонный звонок, после чего за ним пришел некто неизвестный. Рюбельт не задавал Отто вопросов, зато до него дошли слухи, что он скрывается на квартире, принадлежащий германскому послу. Снова пути Рюбельта и Отто пересекутся в 1936 году на Олимпийских играх в Берлине.

Представители властей явились в больничную палату Шарлотты и подвергли женщину допросу. Она отвечала, что знать ничего не знает. Да, Отто навестил ее накануне попытки переворота, но она так плохо себя чувствует, что почти не помнит их разговора. В его поведении она не заметила ничего необычного, но поддержала бы мужа, если бы знала, чем он занимается. В конце концов, канцлер Дольфус вешал австрийских нацистов.

Спустя десятилетия она говорила историку Ханс-Якобу Штеле, что Отто не был мозгом Июльского путча, спланированного австрийскими эсэсовцами и проведенного бездарно, без должного руководства[127]. Отто якобы минимум трижды пытался попасть в Баллхаус, но безуспешно. Впрочем, в беседе со своей теткой Лолой Мацек Шарлотта выдвинула другую версию. Да, Отто был «замешан» в заговоре, и только цепочка несчастливых обстоятельств не позволила ему попасть в Баллхаус. Убийство Дольфуса в планы заговорщиков не входило. «Когда у вас пистолет и вы видите, как кто-то убегает, вы стреляете»[128].

В третий раз в жизни Отто ступил на преступный путь. Обвиненный австрийским государством в государственной измене, он, спасаясь от преследования, исчез, оставив Шарлотту с двумя маленькими детьми.

7. 1934, Берлин

Венская жизнь Шарлотты, жены беглого преступника, проходила на виду у всех. Несколько дней после Июльского путча она лежала в больнице, где ее неоднократно допрашивала полиция. Сообразительная женщина держалась холодно. «Я ничего не знаю», — твердила она, понимая, что значит быть на нелегальном положении, persona non grata. Полиция конфисковала дом в Клостернойбурге, машину, ее гардероб и паспорт, пять тысяч шиллингов наличными[129]. По тайным каналам Шарлотте передали, что Отто находится в безопасности. Несколько дней прошло без новостей, потом пришла весточка, что он в Германии. Как выяснила Шарлотта, ее муж спрятался на берегу Дуная, пробрался, прикинувшись матросом, на угольную баржу и приплыл 28 июля в Будапешт. Там его встретил взъерошенный журналист с моноклем[130], герр Корнхубер[131], который помог ему достичь Германии и зажить по-новому. Правительство и партия оказали беглецу-эсэсовцу полное содействие. В следующие четыре года он отбыл воинскую службу, принял предложение «особого трудоустройства», натурализовался, подтвердил квалификацию и стал немецким юристом. Он стремительно делал карьеру в СС: вскоре был произведен в гауптшарфюреры, потом в унтерштурмфюреры, оберштурмфюреры[132].

Он узнал, что значит быть беглецом, все время озираться. В шифрованных письмах домой он инструктировал Шарлотту, писал о своих нуждах, включая одежду и белье, о трудностях и о грозящих жене неприятностях. «Представляется, что за тобой наблюдают, вернее, следят за твоим окружением», — предостерегал он, советуя соблюдать осторожность[133]. Он присылал детям рисунки тушью, истории без слов. Хорст показал мне несколько фотографий того времени из семейного альбома Шарлотты. Отто в казарме, на учебе. Отто в черном мундире СС. Отто с нарукавной повязкой со свастикой на тихой городской улице. Отто перед своим новым домом — виллой в стиле 1930-х годов в берлинском пригороде. Отто небрежно облокачивается на свой автомобиль, «славный „штайр“» — уверенный, бодрый, в темном костюме и шляпе.

Он совсем не похож на беглеца, хотя Курт фон Шушниг[134], сменивший Дольфуса на посту канцлера, был консерватором из Христианско-социальной партии, твердым сторонником независимости Австрии от Германии и смертного приговора для таких, как Отто[135]. Убежденный противник нацизма, он сохранил запрет нацистской партии в Австрии.

В отсутствие Отто Шарлотта поправилась, выписалась из больницы и уехала с Отто-младшим и Лизл в Мюрццушлаг. Там, в семейном доме-особняке, они заняли две комнаты на первом этаже, хотя ее родители большую часть времени проводили в Вене. Ее отец вышел на пенсию, поэтому доходы сократились, но средств хватало на машину с шофером и на служанку в помощь Шарлотте. Тот период запомнился ей скукой, отчаянием, недостаточной связью с Отто — по правилам строгой секретности. В ее дневнике остались зашифрованные ссылки на короткие телефонные переговоры с мужем; позднее она говорила детям, что в дальнейшем ей весьма пригодились освоенные тогда хитрости.

Ее «спасательным кругом» была Мутти, за плечами у которой был опыт управления реабилитационным учреждением и общения с ранеными солдатами во время Великой войны. К концу 1934 года Шарлотте вернули дом в Клостернойбурге и паспорт, и она отправилась на Рождество на швейцарский лыжный курорт Давос. Там у нее произошла тайная встреча с Отто; они назвались вымышленной фамилией Вартенберг. С ними были Эттингсхаузены, сбежавшие из Австрии и жившие в Мюнхене.

Из-за «тромбоза ноги» Шарлотте было трудно кататься на лыжах, и она жаловалась на невнимание Отто, пока он сам не получил травму на лыжном склоне. Из Давоса супруги уехали в Берлин, оттуда направились на юг. «Вечер в Берхтесгадене» — записано в дневнике Шарлотты 12 января 1935 года[136]. Так называется городок у австрийской границы, где Гитлер купил на гонорары за «Майн Кампф» виллу «Бергхоф». Отто возвратился в Мюнхен, Шарлотта проехала через Зальцбург и Вену и вернулась в Мюрццушлаг, чтобы присматривать за детьми, играть в шахматы и принимать гостей, в том числе Фишбёков. Ей полагалось регулярно отмечаться в полицейском участке в Вене, она побывала на процессе Антона Ринтелена, следила за судом над Гансом Блашке, еще одним товарищем по партии: там подробно говорилось о роли Отто в попытке путча. «Доктор Вехтер превыше подозрений, — заявил Блашке судье. — Он ни разу не намекнул мне ни на какой план путча»[137].

В Германии были тем временем приняты Нюрнбергские законы о защите арийской расы и о лишении евреев гражданства и права работать юристами, врачами, журналистами[138]. Отто поступил на воинскую службу и проходил ее в Дахау, о чем свидетельствуют его фотографии на фоне казарм (я видел их в семейном альбоме).

На Рождество супруги встретились в Чехословакии, в гостинице на самой высокой горе страны Шнеекоппе (Снежке). Шарлотта поселилась там под своей девичьей фамилией Блекман, Отто записался Вартенбергом. К ним присоединился уже известный нам журналист с моноклем Корнхубер с подругой — те выдавали себя за мужа и жену, в то время как Шарлотта с Отто притворялись чужими, и это изрядно веселило всю четверку. «Чудесное Рождество», — записала Шарлотта; жаль, оно минуло слишком быстро. Она твердо решила, что в следующем, 1936 году семейство воссоединится.

В начале года они встретились на зимней Олимпиаде в Гармише, чтобы продумать подробности переезда. «Прыжки на лыжах с Гитлером», — записала Шарлотта в дневнике 13 февраля[139]. В марте она отозвалась на оккупацию немцами Рейнской области, следом в дневниковой записи упоминается «вечернее кино». Решили, что осенью, как только завершится служба Отто в вермахте, Шарлотта переберется в Берлин.

Шарлотта поддерживала связь с друзьями и приятелями Отто. С Рудольфом Павлу, отбывшим тюремный срок за участие в Июльском путче[140], она встречалась до его переезда в Берлин, где он стал работать в Flüchtlingshilfswerk, агентстве по делам беженцев, учрежденном заместителем Гитлера Рудольфом Гессом для помощи преследуемым зарубежным нацистам. Она поддерживала контакты с Артуром Зейсс-Инквартом и Теодором Хабихтом, посредничавшим между ней и Отто, а также с Манни Браунеггом, лучшим другом Отто. Как явствует из ее дневника, последний жил на Обердонауштрассе в районе Леопольдштадт. Эта улица была мне знакома, потому что с нее выселили в 1939 году мою прабабку Амалию Бухгольц: сначала ее выгнали из дому, а потом отправили в Треблинку, где три года спустя убили.

Летом канцлер фон Шушниг подписал соглашения с правительством Гитлера. Благодаря этому должность в австрийском правительстве получил еще один коллега Отто, Эдмунд Глайзе-Хорстенау[141], а Зейсс-Инкварт стал связующим звеном между австрийскими нацистами и канцлером Австрии.

Осенью завершилась воинская служба Отто во Фрайзинге близ Дахау. Он написал заявление с просьбой принять его на работу в СС, упирая на свой опыт в Австрии и в рейхе и вызываясь служить в СС гарантом единства и силы партии, что было столь важно для внешней политики Германии. «Я поддерживаю тесную связь с СС со времен борьбы, — написал он в своем заявлении, — мои связи с СС были и остаются для меня важнее адвокатских обязанностей»[142]. Глава бюро по делам нацистских беженцев оказал ему поддержку как «великолепному национал-социалисту». Другой поручитель, бывший венский коллега-эсэсовец, похвалил его усилия в качестве юридического советника в 11-м полку СС в Австрии, отметив его бдительность, верность и энергичность. По словам поручителя, Отто неоднократно рисковал репутацией, ставя свою преданность СС выше профессионального и этического долга[143].

Теперь, после двух лет жизни врозь, Шарлотта перевезла наконец семью в Берлин. Вместе с детьми она заехала за Отто в казарму во Фрайзинге и они отправились в столицу. Там семья поселилась в квартире по адресу Хёхенвег, 12, в одноэтажной вилле в западном пригороде, сданной в аренду хозяйкой, «любившей удовольствия». У них было три спальни и сад с видом на озеро Хафель. «Наконец-то семья вместе», — записала Шарлотта после двух лет разлуки[144].

Отто предложили работу в штаб-квартире Sicherheitsdienst des Reichsführers-SS, иначе говоря, в СД, тогда — внутренней разведке СС[145]. В личном деле, по словам Шарлотты, отмечались его открытость, ум и полная пригодность для «работы в наблюдении и разведке»[146]. Он трудился в уголовном отделе СД в доме 8 по Принц-Альберт-штрассе, где располагались также гестапо и СС.

Там Отто попался на глаза Рейнхардту Гейдриху[147], главе СД, и Генриху Гиммлеру, недавно назначенному Гитлером главой всех полицейских служб Германии[148]. СД было подходящим местом для сообразительных и высококвалифицированных работников, которые достигали впоследствии ключевых должностей на занятых рейхом территориях. В федеральном архиве в Берлине я нашел штатное расписание главного управления СД от января 1937 года, в котором уже фигурирует имя Отто[149]. Среди его коллег в этой компактной и целеустремленной организации были гауптшарфюрер СС Адольф Эйхман[150] и унтершарфюрер СС Карл Хасс[151].

Ничто не указывает на то, что Отто не нравилась его работа, хотя Шарлотта утверждала впоследствии, будто его не устраивало место, где «он видел вещи, которые не мог изменить и которые свершались вопреки его принципам»[152]. Противореча себе, она описывает этот период как время величайшего счастья и гармонии, безупречного сочетания семейного единства, власти нацистов и укрепляющегося господства Берлина в мире. Супруги даже находили время для совместных путешествий в горы.

Хватало, впрочем, и личных трений: Шарлотта обнаружила очередной роман Отто, на этот раз с молодой немкой Трауте. Это был не первый и не последний подобный случай. Шарлотта, снова беременная, отреагировала бескомпромиссно: она принудила Отто порвать эту связь и в наказание прервала беременность. По ее собственному признанию, решение было тяжелым, но необходимым, потому что в противном случае она потеряла бы мужа.

В начале следующего, 1937 года Отто получил повышение — стал оберштурмбаннфюрером. Он предпринимал шаги, призванные облегчить ему восхождение на вершину. В личном деле эсэсовца есть письмо, написанное им в апреле, где он полностью посвящает себя службе фюреру: «Настоящим удостоверяю свой окончательный выход из римской католической церкви 15 числа сего месяца». Письмо завершается словами: «Хайль Гитлер! Вехтер»[153]. Он объявил себя gottglӓubig, «верующим»[154] — приверженцем благочестия и нравственности, но без принадлежности к какой-либо конфессии. Этот подход продвигал Генрих Гиммлер как форму тотальной приверженности идеалам СД, СС и фюрера.

После нескольких месяцев работы в криминальном отделе СД Отто был переведен в партийное агентство по делам беженцев, к Рудольфу Павлу[155]. Эта работа позволяла ездить по Европе: он побывал в Белграде, Триесте, Загребе, Дубровнике и Венеции, где завязывал знакомства на будущее. Он также сдал государственные экзамены на право заниматься адвокатской деятельностью. В личном деле СС Отто охарактеризован как честный и открытый человек, образованный, здравомыслящий, с безупречными «расовыми качествами», а именно: «высокий рост, худощавость, нордическая внешность»[156].

Семья планировала остаться в Берлине. Шарлота ненадолго наведалась в Австрию — в Мюрццушлаг и Вену, продала дом в Клостернойбурге и вернула себе собственность, конфискованную после Июльского путча. Возвратившись в Берлин, она опять забеременела и в этот раз решила сохранить ребенка. В ноябре 1937 года она сама приехала в больницу, где произвела на свет третьего ребенка, девочку — к огорчению Отто, мечтавшего о шестерых сыновьях. Шарлотта нанесла ему еще один укол: настояла на том, чтобы назвать новорожденную Трауте, в честь его недавней пассии. «Тебе это понравится», — написала она[157].

Отношения между Австрией и Германией ухудшались — канцлер Шушниг говорил о «бездне», отделяющей Австрию от нацизма,[158] — и Шарлотта готовилась надолго перебраться в Берлин. Она подыскивала новый дом, для чего выреза́ла объявления и складывала их в дневник. В январе 1938-го Гиммлер произвел Отто в штандартенфюреры СС. По этому случаю были сделаны официальные портреты: Отто говорит по телефону, читает документы, беседует с коллегами. Фотографии пышут силой и властью: черная эсэсовская форма, орлиный нос, разворот головы, подчеркивающий скулы, фуражка слегка набекрень, с Totenkopf — черепом, полагающимся высокопоставленному эсэсовцу[159].

Шарлотта нашла дом в районе Кляйнмахнов под Потсдамом. Цена оказалась разумной, размер подходящим, покупка состоялась быстро. Теперь у них имелся дом с четырьмя спальнями и библиотекой — «замечательный дом» под соломенной крышей, со встроенными шкафами, прелестным садом и, богатой «отделкой». «Мы были в полном восторге», — записала Шарлотта. Она запланировала переезд на май[160].

Но переехать не удалось. 12 февраля 1938 года Адольф Гитлер принял канцлера Австрии Курта фон Шушнига на вилле «Бергхоф», в Берхтесгадене. К 4 часам пополудни дипломаты вручили Шушнигу проект подготовленного немцами соглашения, накладывавшего на Австрию обязательство предоставить нацистской идеологии полную свободу, отпустить арестованных нацистов и позволить им вернуться на прежние государственные посты. В правительство Австрии войдут двое видных нацистов, оба — близкие соратники Отто: Артур Зейсс-Инкварт («добрый друг по „Немецкому клубу“ в Вене», запишет Шарлотта) как министр внутренних дел и Ганс Фишбёк в качестве федерального комиссара[161].

Под огромным давлением фон Шушниг подписал обязательство. Вернувшись в Вену, он предпринял шаги по его претворению в жизнь, одновременно объявив национальный плебисцит, который подтвердил бы независимость Австрии и позволил бы избежать объединения с Германией. Гитлер приказал отменить плебисцит. Фон Шушниг колебался, поэтому Гитлер потребовал его немедленной отставки. Под угрозой военного вторжения тот подчинился. 11 марта канцлером Австрии стал друг Отто Зейсс-Инкварт[162].

Следующим утром, 12 марта, в Австрию вошли немецкие войска. Это событие известно как аншлюс, нацистский захват Австрии — небывалый случай аннексии, присоединения и оккупации[163]. Шарлотта видела это по-своему: Зейсс-Инкварт назначен правителем Австрии, после чего он просит Гитлера ввести войска, то есть «австрийское правительство как бы призывает нашего фюрера»[164].

Эти события изменили жизнь Шарлотты и Отто. После долгих лет австрийской безвестности они вкусят неограниченную власть[165].

Часть II. Власть

Ужин с Вехтером, губернатором Кракова, только сегодня назначенным губернатором Лемберга. Нас принимает его жена. Хорошенькая. Вехтер тоже ве́нец…

Курцио Малапарте. Дневник, 1942

8. 1938, Вена

По воспоминаниям Шарлотты, они с Отто не ждали быстрого возвращения в Австрию. «Потом одно-единственное событие все изменило, и самые безумные наши мечты, в осуществимость которых мы никогда не верили, вдруг сбылись».

Она подробно описала события марта 1938 года, когда фюрер вторгся в Австрию и занял ее. Ее слова пронизаны осязаемой радостью, хотя были доверены бумаге спустя целых сорок лет после тех событий. Сам я прочитал их еще через сорок лет.

Каждый нацист ощущал такую радость из-за этого чуда, все мы обнимались. Да, это был один из самых решающих моментов в нашей жизни, как и в жизни тех сотен тысяч, кто бежал в Германию и жил на нелегальном положении. Их изгнали с любимой родины, обрекли на жизнь изгоев, некоторые жили в отрыве от своих семей, пусть и недалеко от родных краев, но те были недоступны для беглецов. Да, я скучала по дорогим мне людям, скучала по горам, полям, лесам. Я смирилась с нашей судьбой, когда родилась Траутхен, хотя у меня всегда оставалась возможность пересечь границу. Но Отто никогда на это не осмелился бы.

Теперь, после этого великого события, когда фюрер возглавил великий рейх, мы разом забыли все планы о «строительстве жизни в Берлине». Мы созвали всех наших друзей и родственников. Сначала царил хаос, и не только в наших головах, но и в головах всех, кто жертвовал жизнью ради этой «мечты», кто расстался с семьей, кто почти от всего отказался[166].

Друзья решили ехать из Германии в Вену, она присоединилась к ним. Они стартовали утром 10 марта — в день, «полный возбуждения из-за великого события у нас на родине»[167] — и уже вечером въехали в Вену и явились на Бельведерегассе, 10, где по-прежнему жили ее родители с детьми.

Следующим утром после приезда в Вену я бегала, как сумасшедшая, от дома к дому в попытках найти старых друзей Отто, остававшихся в Австрии, точнее в Вене, и способных вызвать его из Берлина Это было непросто. Зейсс-Инкварт был в отъезде — выехал навстречу Гитлеру, к границе или в Линц. Никто ничего не знал. Царил невероятный хаос, даже привратники не знали, кто где живет, в каком доме, в какой комнате и т. д. Правительство в Bundeskanzleramt (ведомстве канцлера) уже не функционировало, начальник полиции уволился, его никем не заменили. Все разваливалось.

Потом я узнала, что Глобочник [Глобус], бывший посредником в период нелегального положения, находится в здании службы безопасности. Я бросилась туда, обегала здание снизу доверху и нашла его в комнате на втором этаже (кажется), сидящим за письменным столом. Он сразу меня узнал и спросил, чего я хочу. Я попросила его позвонить в Берлин, связаться с Отто и вызвать его в Вену, на парад на Хельденплац 13 марта 1938 года с участием фюрера. Медлительный, витиевато выражавшийся Глобус ответил: «Это невозможно! Телефонные линии заняты, как я ему дозвонюсь, как прикажу, не проконсультировавшись?..»

Я стукнула кулаком по его столу (он даже подпрыгнул) и сказала: «Отто всем пожертвовал ради партии, в которой состоит с 1923 года. Он рисковал жизнью, всего лишился. И он не будет здесь 13 марта? Что у вас в голове, герр Глобус? Если в награду нам не дают присутствовать здесь в величайший день в истории, значит, все бессмысленно!»

«Что мне сделать? — спросил Глобус. — Положение сложное, остается всего день».

«Отдайте мне приказ, скажите, что вы хотите видеть на параде Отто!» — выпалила я.

«Если сможете — действуйте!» — сказал он.

«Вы серьезно?» — спросила я.

«Да, я приказываю вам передать это ему», — ответил Глобус.

Я радостно побежала на Бельведерегассе, к родителям, схватила телефонную трубку и, несмотря на перегруженность линий, заказала разговор с Берлином. Помню, он длился три минуты и обошелся в 90 шиллингов, кучу денег, но оно того стоило. Через два часа я поймала Отто в кабинете обергруппенфюрера Роденбухера, главного по «беженцам». <…> Отто взял трубку, и я, радостная и гордая, крикнула: «Передаю приказ Глобочника: немедленно выезжай в Вену, чтобы быть здесь, на параде, когда выступит фюрер».

Это был сюрприз. Он дважды переспросил, правда ли это. Я заверила его, что да, правда и что я надеюсь, что он поспеет в Вену вовремя. Я была счастлива, потому что знала, что поймать его — большая удача. Уверена, Глобус не ждал, что я так быстро свяжусь с Отто, иначе дважды подумал бы, прежде чем отдать приказ.

Уже в 7 утра следующим утром Отто появился в дверях квартиры моих родителей в Вене — бригаденфюрер в черном плаще СС с белыми отворотами, в эсэсовской форме. Напряжение и усталость не мешали ему выглядеть великолепно. Он умылся, выпил кофе, куда-то позвонил и умчался в город. Его водитель тоже был тут как тут; какое это радостное чувство — увидеть свой родной город после долгих тревожных лет. Отто вернулся в полдень с двумя билетами на балкон на Хельденплац. До великого события оставалось всего два часа, нами владело возбуждение.

13 марта 1938 года мы поехали в город в большом «мерседесе» и стали искать наших друзей и выделенное нам место. Там были Фишбёки, Леры и остальные. Внезапно издали донесся громкий крик, быстро превратившийся в радостный рев: «Хайль Гитлер!» Рев приближался, как неистовое людское море. Дорога на Хельденплац была полностью запружена людьми, стоявшими плечом к плечу до самой ратуши и вокруг Баллхаусплац. Потребовалось много времени и усилий, чтобы расчистить путь. Фюрер стоял со вскинутой рукой, приветствуя толпу, издававшую возбужденные крики… то был искренний, прочувствованный всплеск ликования. Всеми владела безудержная радость.

С фюрером были Зейсс-Инкварт с женой и многие другие. Фюрер медленно поднялся по лестнице на балкон Хофбурга. Он стоял в метре от меня, я хорошо его видела и слышала. Поприветствовав толпу, он начал речь. Будучи австрийцем, он был глубоко взволнован, словно сам с трудом верил в происходящее. Все длилось недолго, но Отто успел побеседовать с Зейссом и поприветствовал всех остальных наших друзей[168].

Для Шарлотты время, проведенное рядом с Гитлером на балконе на Хельденплац, навсегда останется «лучшим моментом в жизни»[169]. Потом, спускаясь с балкона по мраморной лестнице, Отто спросил ее, хочет ли она, чтобы он вернулся к юридической практике и зарабатыванию денег или чтобы принял назначение в новом правительстве. «Делай то, что тебе интереснее, — был ее ответ, — на пропитание нам всегда хватит». Получив зеленый свет, он поцеловал жене руку: пакт был заключен[170].

Включенная в Германский рейх Австрия именовалась «провинцией Остмарк». Новое правительство возглавил Зейсс-Инкварт, взявший к себе на службу товарищей по «Немецкому клубу»[171]. Эрнст Кальтенбруннер, ближайший друг Отто в СС, стал министром общественной безопасности, подчиненным непосредственно Гиммлеру; Ганс Фишбёк был назначен министром торговли и транспорта; Одило Глобочник стал гауляйтером Вены[172]. Епископ Павликовский, арестованный за протест против ареста коллеги, был быстро отпущен и присоединился к общему восторгу[173], так как церковь приняла участие в игре.

Из Германии завозили надежных чиновников. Йозеф Бюркель[174] из штаба Гиммлера стал рейхскомиссаром, ответственным за осуществление полного союза с Германией, реализацию нюрнбергских расовых законов и решение «еврейского вопроса». Он учредил Zentralstelle für jüdische Auswanderung in Wien (Центральное бюро по переселению евреев в Вене) и назначил его руководителем бывшего товарища Отто по СД Адольфа Эйхмана, поселившегося в отеле «Метрополь»[175]. Бюро торопило выезд или изгнание австрийских евреев: всего за несколько месяцев уехало более 100 тысяч человек. Среди них был мой дед Леон Бухгольц: у него отняли бизнес по производству спиртных напитков и гражданство и юридическим решением выслали из рейха в ноябре 1938 года[176].

В самом начале этой своей деятельности Отто встретился с Зейсс-Инквартом в Баллхаусе, куда не попал четырьмя годами ранее, во время Июльского путча. Ему была предложена должность рейхскомиссара[177], о чем сообщалось в газетах Германии и Австрии и даже в «Нью-Йорк Таймс»:

Д-р. Артур Зейсс-Инкварт, губернатор Австрии, назначил организатора нацистского путча в июле 1934 года д-ра Отто Вехтера государственным комиссаром по кадровым вопросам. Узнав о провале путча, Вехтер бежал в Германию[178].

Гитлер вернулся в Вену спустя месяц, чтобы отпраздновать День Великого германского рейха[179]. 9 апреля Шарлотта побывала на собрании в ратуше, пообедала с Отто в знаменитом ресторане Meissl & Schaden на Ноймаркт, потом супруги были на концерте: «Сидели во втором ряду, чудесно»[180]. Назавтра австрийцы проголосовали на плебисците за включение Австрии в Германский рейх (евреи и другие нежелательные элементы в голосовании не участвовали). Сказать на плебисците «да» призывали многие, в том числе лидер социал-демократов Карл Реннер[181] и католическая церковь. Епископ Павликовский тоже поддержал объединение и, «обработанный», видимо, коротким пребыванием в тюрьме, подхватил также призыв «разделаться с разрушительным влиянием мирового еврейства»[182].

«Проголосовали рано», — записала в своем дневнике Шарлотта. Она принадлежала к 99,74 %, поддержавшим объединение, — результат, укрепивший положение нацистов и позволивший Шарлотте стать «светской бабочкой»: порхать по коктейлям, вечеринкам и приемам для «заметных персон». Они с Отто, блестящая пара, посещали концерты и оперу, были на премьере фильма Лени Рифеншталь «Олимпия» и на последующем приеме. Зейсс-Инкварты и Фишбёки стали частыми гостями в Мюрццушлаге.

Отто получил и другие приятные известия: Гиммлер сообщил ему, что Гитлер прекратил расследование причин неудачи Июльского путча[183]. Отто мог больше не опасаться ответственности за срыв покушения (такое обвинение он и раньше наотрез отвергал.) «Я свято следовал воле фюрера», — записал он. 8 июля Шарлотта устроила роскошный ужин в честь тридцатисемилетия мужа. Среди гостей были Манни Браунегг и другие старые друзья, соратники по Июльскому путчу Павлу и Блашке, а также политические руководители: глава СС и полиции Эрнст Кальтенбруннер[184], государственный комиссар по ариизации Австрии Вальтер Розенберг. Пригласили также нового нацистского бургомистра Вены Германа Нойбахера[185] и профессора Норберта Гюрке[186], ведущего преподавателя права из альма-матер Отто, антисемита.

Шарлотта побывала на Зальцбургском фестивале и ездила с Трудл Фишбёк в Байройт на «Кольцо нибелунга» Вагнера. «Чудесно!» — написала она на открытке с Германским домом образования (Haus der Deutschen Erziehung), украшенным флагами со свастикой. Каждый день оказывался еще лучше, чем предыдущий. «Здесь фюрер, обедает с Г. (Гиммлером)»[187]. «Труде побывала у фрау Геббельс и у фюрера» перед оперой «Гибель богов»[188].

Еще через две недели Шарлотта сидела в ложе Венской оперы рядом с Артуром Зейсс-Инквартом. Давали «Фальстафа» Верди. Она еще не знала, что беременна четвертым ребенком, зачатым в блаженные дни после аншлюса. Через девять месяцев, 14 апреля 1939 года, в Вене появился на свет Хорст Артур Вехтер. Зейсс-Инкварт согласился быть его крестным отцом и подарил крестнику томик «Майн Кампф». Шарлотта была в восторге от второго сына, ангелочка с длинными черными волосами. Она принимала гостей на веранде нового дома, виллы «Мендл», тонувшей в весенних азалиях. «Я обожала его нянчить, и он рос как на дрожжах, хотя был слабенький и все время пускал слюни».

9. 2014, Лондон

«Я был нацистским ребенком», — сказал о себе Хорст в нашу первую встречу, но тогда я не знал подробностей и того, насколько он честен. Теперь же я понял, почему его устраивает заголовок статьи в «Файненшл Таймс»: «Мой отец, хороший нацист».

В последовавшие за публикацией месяцы появилась идея устроить в Лондоне публичный разговор Никласа Франка и Хорста Вехтера, двух сыновей, по-разному относящихся к своим отцам. Сначала Хорст сомневался. «Никлас, мой товарищ по несчастью, слишком негативно настроен к обоим отцам», — сказал он мне; к тому же статья в «ФТ» причинила «неприятности» племяннику Хорста, Отто-младшему. Я не был с ним согласен, но держал свое мнение при себе.

Но вскоре Хорст передумал. «Я решил принять ваше приглашение в Лондон», — написал он мне. Он руководствовался чувством долга, желанием принять вызовы прошлого, включая ответственность за отца, и своей собственной ответственностью за правду. Так он мог поспособствовать более гуманному будущему.

В феврале 2014 года мы собрались в лондонском Саутбэнкцентре. За несколько дней до встречи Хорст спросил, можно ли присоединиться к нам его дочери Магдалене, художнице примерно сорока лет. Он предупредил, что она носит хиджаб, так как недавно перешла в ислам. Я заверил его, что это никого не шокирует, его опасения напрасны; и Магдалена приехала, а также и Франциска, дочь Никласа. Встреча привлекла внимание: она совпала по времени с киевским Майданом, когда Россия пыталась помешать Украине подписать соглашение об ассоциации с ЕС. «Все в Киев! Поддержим Майдан!» — записал в своем дневнике писатель Андрей Курков[189]. Тем временем мы собрались в уютном, обшитом деревянными панелями зале «Перселл».

Я сидел между двумя мужчинами за семьдесят: справа от меня устроился Хорст, слева Никлас. Пока мы разговаривали, на большом экране над нашими головами менялись черно-белые фотографии их отцов и семей. Ганс Франк и Адольф Гитлер, 1928 год. Отто Вехтер и Генрих Гиммлер, 1942 год. Две супружеские пары, Франки и Вехтеры, в Вевельском замке, 1942 год. Семьи в Баварии, в загородном доме Франков, 1943 год. Франк на скамье подсудимых в зале суда № 600 в Нюрнберге, 1945 год. Казненный Франк, 1946 год. Шарлотта с Хорстом и младшими детьми, фотография, отправленная ею фрау Франк в 1948 году.

Хорст специально просил показать одну фотографию: «На ней отец опирается на меня. Это 1944 год, вокзал в Целльам-Зее». На ней Отто в мундире СС и в фуражке, надетой чуть набекрень, с ним Шарлотта, Трауте и Хорст в белых носочках.

Съемку в зале «Перселл» вел Дэвид Эванс, прочитавший статью в «Файненшл Таймс» и посчитавший, что эта тема — память и тень ответственности — может послужить сюжетом для интересной документальной ленты. Мы уже снимали вместе с ним Никласа в Баварии и Хорста в Хагенберге в мой третий приезд в замок.

Встреча продлилась гораздо дольше запланированных полутора часов, обошлись без перерывов. Внимательная безмолвная аудитория, несколько сотен лондонцев, слушала две соперничающие версии истории, ответственности и семейной жизни. Одна из газет назвала событие «будоражащим и непосредственным». Позицию Хорста было труднее принять[190], вопросы к нему были более едкими, но его теплота, честность и откровенность расположили многих слушателей. Он сказал, что рад находиться в Лондоне, где можно высказываться открыто. «В Австрии такое невозможно: мы ничего не знаем и ничего не хотим знать».

Да, соглашался он, его отец сыграл свою роль в ужасных событиях в оккупированной Польше во время войны. Нет, отец не несет уголовной ответственности за тогдашние кошмары, ибо был «достойной натурой». Верно, существуют изобличающие документы периода его губернаторства в Кракове и Лемберге, но подписи Отто на них нет. Мое упоминание о трех письмах, о которых я узнал в министерстве юстиции в Вашингтоне, Хорст отмел.

Ответ Никласа был резким.

— Вы говорили мне однажды о необходимости примирения с отцом, — обратился он к Хорсту. — Я с ним примирился: признал его преступления. — Пауза. — А вы за что боретесь? Документы свидетельствуют против вашего отца. — Новая пауза. — Уж простите, дружище.

— Я вижу всю структуру уничтожения евреев совершенно по-другому, — ответил Хорст, удобнее усаживаясь в кресле. В Лемберге, после Вены и Кракова, его отец якобы мог действовать более независимо, сблизиться с украинцами. — Он хотел сделать что-то позитивное в бывшей австрийской провинции.

— Он мог бы уехать, но решил остаться, — вставил я, ссылаясь на письмо к Гиммлеру в Берлин, ясно свидетельствующее, что Отто отклонил предложение уехать из Лемберга и заняться кабинетной работой в Вене.

— Это потому, что он чувствовал ответственность за людей, — возразил Хорст.

— За некоторых людей.

— За некоторых… Единственное, что он мог сделать для евреев, — это поменять законы в дистрикте, и он это сделал, чтобы спасти еврейских рабочих.

На действия СС он никак не мог повлиять, уйти из системы тоже не мог, потому что был слишком тесно связан с «людьми». Хорст упомянул некие неизвестные мне бумаги Шарлотты:

— Если вы читали дневники моей матери, то знаете: его всегда окружали поляки и украинцы, с которыми он старался установить контакт, старался быть отзывчивым.

Хорст пытался сосредоточиться на позитиве, ему не требовалось примирение с отцом.

— Мой сыновний долг — выяснить правду об отце, вот и все, — заявил он, вызвав отклик у части аудитории. Ему, как он считал, нечего было скрывать, он хотел открытости. — Но моя семья рассердилась на меня и никак не успокоится.

Сожалеет ли он, что вышел к такой аудитории?

— Да, конечно, — ответил Хорст с широкой улыбкой. Это вызвало нервный смех, отчасти снявший напряжение.

Последовали вопросы, на которые он реагировал вежливо, не обращая внимания на враждебность, если таковая проявлялась.

Нет, его отношение к отцу со временем не поменялось.

Да, история Отто подстегнула его интерес к еврейской мысли и культуре.

Нет, приказов об убийствах, подписанных его отцом, не существовало.

Да, если бы ему предъявили такой приказ, он осудил бы Отто, но он не может себе такого представить.

— Для меня совершенно невозможно, чтобы он сделал такое.

Нет, после войны Отто не сдался. Почему? Потому что его передали бы русским, и те его немедленно казнили бы.

— Для него не было бы правосудия.

Нет, в Нюрнберг Отто не отправили бы. «Никакого обвинительного акта после войны не было, он скрывался четыре года, но обвинения так и не прозвучало, его не разыскивали».

На это утверждение необходимо было возразить. «Нью-Йорк Таймс» писала о польском обвинительном акте[191], хотя я его не нашел. Хорст ответил, что этот акт составлен в 1942 году, задолго до конца войны. А главное, у него имелся другой документ, доказывавший, что Отто всячески спасал людей.

— Не думаю, что поляки или украинцы предъявили бы ему обвинение.

Его выводы, как он объяснил, опирались на имевшиеся у него частные бумаги, более 800 писем — переписку Шарлотты и Отто за много лет. Она якобы подтверждает его точку зрения, хотя отношения его родителей не всегда были простыми.

— Отец был красавец мужчина, мать его ревновала. Часть писем отсутствует, — оговорился он, — Шарлотта их уничтожила. У меня есть не все, что они писали, но то, что есть, имеет позитивный смысл.

Да, он понимает, почему некоторые считают Отто соучастником преступлений.

— Систему я бы никогда не принял, но своего отца принимаю, — добавил он.

Вопросы продолжались. Встреча уже близилась к завершению, и Хорст попросил разрешения сказать несколько заключительных слов. Взяв микрофон, он твердо заявил:

— Моего отца чтили и поныне чтут во Львове и в Западной Украине за стойкость, проявленную им в борьбе против Советов и коммунизма.

Этими его словами вечер завершился.

Через несколько дней Хорст прислал вежливое благодарственное письмо. В нем он высказал признательность за возможность рассказать об отце, однако написал, что на этом наши контакты завершаются. Причиной стало сказанное мной уже после встречи, в греческом ресторанчике в присутствии Магдалены. Я сказал, что если бы Отто поймали, то судили бы, признали бы виновным и вынесли бы приговор, как Гансу Франку.

Хорсту это не понравилось: «Вы поставили моего отца на одну доску с палачами Холокоста. — Это, на его взгляд, было категорически неверно. — Поэтому я не вижу смысла продолжать».

Мы достигли конца пути.

10. 1938, Вена

Должность Отто — рейхскомиссар — предусматривала власть, привилегии, кабинет в Хофбурге и портрет в главной нацистской газете «Фёлькишер Беобахтер». Вехтерам предоставили новый «мерседес» и дом (недавно приобретенная недвижимость в Берлине и дом Шарлотты в Клостернойбурге были проданы). В июле они переехали на виллу «Мендл», официальную резиденцию, полученную с помощью Георга Липперта — друга-архитектора, недавно примкнувшего к нацистам[192]. При вилле по адресу Валлмоденгассе, 11, имелся парк. Это был роскошный Девятнадцатый округ Вены. Раньше вилла принадлежала семье Мендл, основавшей знаменитую пекарню «Анкерброт»[193].

Выбор на рынке недвижимости был невелик, но Липперт «добыл нам дом еврейки Беттины Мендл»[194], как записала Шарлотта. Беттина Мендл, выпускница женского колледжа в Челтенхэме, управляла отцовским наследием. Страстная противница нацизма и умелая наездница, она отказалась участвовать в Берлинской олимпиаде 1936 года. При появлении германских войск она сбежала из Вены и добралась до Сиднея. Судя по воспоминаниям ее дочери, Липперт изначально был одним из ближайших друзей Беттины, часто бывал у нее на вилле, играл там в теннис, посещал с ней концерты и приемы. Теперь, втершись в доверие к нацистам, он добился реквизиции виллы и «передачи ее барону Густаву Отто Вехтеру»[195]. Дочь Беттины утверждает, что Вехтеры расхитили семейные сокровища семьи Мендл, включая коллекцию картин и старинный столовый хрусталь. «После Второй мировой войны предпринимались попытки привлечь Вехтера к ответственности за военные преступления», — продолжает она, — но ничего не вышло, потому что он «использовал средства, вырученные за имущество с виллы „Мендл“ и из другой подобного рода недвижимости для покупки себе безопасности»[196].

Вилла «Мендл» была, спору нет, «очень красива», но Шарлотта жаловалась, что она досталась им в плохом состоянии: жить можно было только в одном флигеле, все казалось, на ее вкус, «слишком старомодным, холодным и некомфортабельным»[197]. Впрочем, она отдавала должное просторной гостиной, богатой библиотеке и веранде с видом на изящный сад, прекрасно подходившей для приема гостей. Она оставила в роли смотрителей семью Баумгартнеров, «хороших стариков», быстро забывших прежних хозяев, наняла няню для детей («настоящее сокровище: мягкая, теплая, пышная») и кухарку.

В октябре Шарлотта отпраздновала на вилле «Мендл» свое 30-летие; Зейсс-Инкварт преподнес ей по этому случаю десяток роз. Месяц изобиловал концертами и кинопоказами: «Дон Карлос» в Венской опере, кинофильм «Под крышами Парижа», «Канцлер Тироля» в театре «Йозефштадт». В компании Зейсс-Инквартов она была представлена прибывшему из Берлина рейхсмаршалу Герману Герингу.

Работа Отто требовала разъездов по рейху и по Европе. В сентябре они с Шарлоттой побывали в Нюрнберге, где провели четыре дня на Десятом съезде национал-социалистической партии, «Съезде Великой Германии». На нем присутствовало три четверти миллиона человек — самое многолюдное, но и последнее сборище такого рода. Шарлотта перечислила в своем дневнике темы тех дней: «Пятница, 9-е: прославление политических вождей», «воскресенье, 11-е: слава СА!», «понедельник, 12-е: хвала вермахту». В завершающий день Гитлер похвалялся аншлюсом и приветствовал своих австрийских «борцов». «Сегодня, — заявил он, — вы стоите среди нас как фольксгеноссен и граждане Германского рейха», бывшие жертвы гнусного Версальского мира, двуличия «демократий», московских большевиков и еврейских паразитов, сосавших из Германии кровь[198]. Шарлотта поместила в семейном альбоме сделанный в темноте снимок несметной толпы.

Через несколько дней она отозвалась на Судетский кризис. «Чемберлен с фюрером, — записала она, — положение пугающее»[199]. Зейсс-Инкварт заверил ее, что войны не будет, но она все равно купила для всей семьи противогазы.

Отто засиживался на работе допоздна, и страх, что он опять завел отношения на стороне, портил Шарлотте настроение. 8 ноября она купила картину и скоротала тоскливый вечер в одиночестве. 9-го она явилась к Отто на работу (назвав потом собственное поведение «гадким»). Вечером она была в Городском театре на «Кромвеле» — новой пьесе, прославляющей «сильное руководство на службе единой нации»[200]. Если, возвращаясь из театра, она и заметила на венских улицах события Хрустальной ночи[201], то не отразила их в своем дневнике. Бегавшие по Вене члены партии грабили еврейские магазины, рушили синагоги, били, а затем арестовывали евреев.

Наутро она опять явилась к Отто на работу. «Снова я была грубой и гадкой», — пишет она об этой стычке[202]. Вернувшись к полудню на виллу, она весь день ждала мужа. Совместный вечер получился «страшным». Правда, не прошло и недели, как ее настроение улучшилось, вернулось спокойствие. Она побывала на концерте Моцарта и Бетховена (дирижировал Фуртвенглер), на оперетте «Летучая мышь». В канун Нового года появилась на Оперном балу в Фолькстеатре. «Потом — дома, ожидание полуночи в одиночестве»[203]. И все же 1938 год был «блестящим, принесшим в нашу жизнь великие перемены!.. Мы теперь большая страна, и у нас есть Фюрер».

Работа погружала Отто все глубже в сердцевину нацистской власти. Он часто ездил в Берлин либо с Зейсс-Инквартом, либо со своим коллегой Вальтером Рафельсбергом, который к концу 1938 года ариизировал, то есть конфисковал более 26 тысяч мелких и средних еврейских предприятий.

Кабинет государственного комиссара Отто находился во дворце Баллхаус, и в семейном альбоме было несколько фотографий, на обороте одной из которых он написал «снова в Вене!»: интерьеры, лестница, Зал конгрессов, портрет самого Отто в газете «Нойе Фрайе Прессе», кабинеты Отто и Зейсс-Инкварта, большая карта Австрии-Остмарк, зал заседаний, приемная. «Вид из моего окна на венскую весну» — надписал он еще один снимок. В своей работе он опирался на новые законы, принятые в подражание Германии. Не прошло и недели после аншлюса, как началась реформа государственных органов. Специальный декрет изменил структуру австрийской госслужбы, Berufsbeamtenverordnung, или BBV, и позволил Отто смещать с должности любого госслужащего[204]. Раздел 3 почти автоматически предполагал увольнение любого еврея и Mischlinge (частично еврея). Раздел 4 наделял Отто полномочиями увольнять или «отправлять в отставку» чиновников за «прежнее политическое поведение, вредное для нацизма». Решения Отто были окончательными, судебной апелляции не предполагалось.

Он получил полномочия устранить множество госчиновников за еврейское происхождение или политическую неблагонадежность. Решения фиксировались в переписке и в прочих документах, аккуратно сохранявшихся в архивах. Я не нашел ни одного случая, когда Отто сделал бы исключение или проявил бы снисхождение. Зато пострадавших от его решений долго искать не пришлось. Он уволил Виктора Крафта[205], преподавателя философии и главного государственного библиотекаря университета Вены, за то, что его жена была еврейкой, а сам он в свое время состоял в Wiener Kreis (Венском кружке)[206]. В той же университетской библиотеке пострадал Фридрих Кёниг[207], доброволец императорской армии, потерявший на войне ногу и глаз. 5 июня 1939 года Отто письменно уведомил его об увольнении как «Mischling первой степени»[208].

Точное количество лиц, подвергшихся проведенной Отто Sӓuberungsaktion, «чистке», как называлась его деятельность, нелегко определить, так как многие личные дела, направленные в Берлин, теперь утрачены. Но венские архивы позволяют предположить, что Отто уволил или подверг взысканию не менее 16 237 госслужащих, в том числе 5963 «высокопоставленных». 238 из них работали в федеральной канцелярии, 3600 — в службе безопасности, 1035 в юриспруденции, 2281 в образовании, 651 в финансах, 1487 в почтовом ведомстве[209].

Отто проводил «чистку» упорно и целеустремленно, не оглядываясь на последствия. «Несколько раз я пытался замолвить Вехтеру словечко за моих старых товарищей, — пишет его пожилой коллега, — но крайне редко добивался успеха. Те, на кого обрушивался меч Вехтера, не могли даже получить какую-то другую работу»[210]. Иногда действия Отто приводили к фатальному исходу. Шестидесятилетнему бывшему генеральному прокурору Роберту Винтерштейну[211], министру юстиции в правительстве Шушнига, он написал: «В свете пункта 4 пар. 3 Указа о реформировании австрийской государственной службы от 31 мая 1938 года, RGBL. I. S. 607, вы уволены. Увольнение вступает в силу в день вручения этого уведомления. Апелляция невозможна. Подпись: Вехтер»[212]. Бывшего министра арестовали в Хрустальную ночь, когда Шарлотта посещала Городской театр, и заключили в концентрационный лагерь Бухенвальд, где он умер не позже чем через полтора года.

Часто Отто подвергал санкциям своих бывших преподавателей с юридического факультета Венского университета. Одной из жертв стал, например, профессор Йозеф Хупка (на фото слева), читавший торговое право и подписавший диплом Отто. Другой — профессор Штефан Брасслофф, читавший ему три курса, включая римское уголовное право. Лишенные должностей в университете летом 1938 года, оба утратили не позднее, чем через полгода, право на пенсию. Своим чередом двух профессоров депортировали в лагеря, где они и сгинули.

Задача очищения австрийской госслужбы — «временное поручение», по словам Зейсс-Инкварта, — давалась Отто нелегко. «Помню, на этой работе Отто был очень несчастен»[213], — сокрушалась потом Шарлотта, хотя в ее дневниковых записях того времени никаких намеков на несчастье не найти. Ему приходилось «чистить госслужбу от ненацистов и тех, кто был против нацистов», — сказала она фотографу Лотару Рюбельту[214]. Иными словами, он был вынужден заниматься чисткой, хотя на самом деле не хотел этого.

При этом жена признавала, что на такой должности Отто мог полностью проявить свою любовь к политике, хотя не обходилось без интриг и без обвинений, когда что-то шло не так. Отто был «заложником» своей должности и часто попадал в «переплет». «Нацисты говорили, что он недостаточно суров и усерден, оппозиция, напротив, жаловалась на его непреклонность»[215]. Он заболел, у него загнили зубы. Один дантист посоветовал удалить сразу десять зубов, другой выступил за менее радикальную меру и взялся лечить каналы. Вот какие муки принимал Отто Вехтер!

Потом произошла внезапная замена: вместо Зейсс-Инкварта губернатором Остмарк назначили Йозефа Бюркеля[216]. Этот «немец из Пфальца», как писала Шарлотта, был низеньким толстым грубияном и пьяницей без малейшего понятия о чувствительности и такте. Отто захотелось уволиться, и его спасло начало войны. В августе 1939 года Германия и СССР подписали пакт Молотова — Риббентропа и секретный протокол о разделе Европы на «сферы влияния»[217]. Утром в пятницу 1 сентября Германия под вымышленным предлогом напала на Польшу, вынудив Британию и Францию вступить в войну[218]. Красная армия вторглась в Польшу с востока. Германия и СССР договорились о разделе Польши и о проведении новой границы.

8 октября Гитлер аннексировал большие территории на западе Польши, намереваясь включить их в Великий германский рейх. Через несколько дней он объявил о создании Генералгубернаторства на части оккупированной Германией Польши и назначил Генерал-губернатором, своим личным представителем, Ганса Франка[219]. Артур Зейсс-Инкварт стал заместителем Франка, Йозеф Бюлер — госсекретарем, третьим номером. Оккупированная Германией Польша была разделена на четыре дистрикта — Краков, Люблин, Радом, Варшава, каждый со своим губернатором, подчиненным Гитлеру и Франку[220].

17 октября по рекомендации Зейсс-Инкварта Отто назначили главным администратором дистрикта Краков[221]. Он был счастлив, Шарлотта тоже. «Какая радость — сменить должность в надежде на лучшее задание», — записала она[222].

Лучшего задания не пришлось долго ждать.

11. 1939, Краков

«Польша взята, Зейсс-Инкварт — губернатор Кракова», — записала Шарлотта[223]. Крестный отец Хорста назначил Отто своим заместителем, и Отто принял назначение с «радостью», ведь в Первую мировую в этом краю служил его отец. Очистив австрийскую госслужбу от евреев, он нуждался в новых вызовах.

В октябре 1939 года Отто заступил на должность главного администратора дистрикта Краков. Не прошло и месяца, как Зейсс-Инкварт пошел на дальнейшее повышение[224], а губернатором Кракова стал Отто, в чьей преданности Франк не сомневался. Он разместился во дворце Потоцких на главной площади Кракова и заказал по этому случаю новый экслибрис для своих книг: сочетание своей фамилии, семейного герба, башни Краковской ратуши и развевающегося флага со свастикой. Семья осталась в Вене. «Отто редко бывал дома», — отмечала Шарлотта, зато он часто писал. В своих письмах он описывал жизнь в Кракове и дворец и звал Шарлотту и детей переселиться к нему, лучше бы поскорее.

Семья приехала спустя год, зимой 1940-го. Детей записали в немецкую школу в Кракове. Шарлотту радовала новая работа мужа и то, как «гуманно, с сочувствием» он применял власть[225]. Она считала, что другие люди разделяют ее мнение, включая университетских профессоров и польскую интеллигенцию, уважавших его как «достойного человека с хорошим характером»[226]. Вехтеры поселились на большой загородной вилле[227]; кузен Отто, архитектор, трудился над постройкой нового дворца для них на другом берегу Вислы. В услужении у семьи были кухарка, посудомойка, горничная, няня, садовник, кучер, водитель, два телохранителя Отто и экономка Хелена Шаркова.

К тому времени как семья поселилась в Кракове, Отто убедился, что работать с Франком не всегда легко, хотя Шарлотта отзывалась о нем положительно. «Очень умен, — писала она, — он мне очень нравился, ведь он был прекрасным музыкантом, отлично разбирался в истории, обладал интуицией и порывистостью — воистину, артистическая натура»[228]. Она обожала приемы у Франков в Хаус Крессендорф[229] — дворце XIX века, реквизированном под летнюю резиденцию, — стала близкой подругой жены Франка Бригитты. Отто редко посещал эти мероприятия, не имея на то времени и склонности, зато Шарлотта превратилась в «светскую даму», всегда готовую побеседовать с фрау Франк или поиграть в шахматы с самим Генерал-губернатором.

«Ну как, фрау Вехтер, — говаривал он, — хотите попытать счастья?» Она хотела — и часто выигрывала, что иногда раздражало противника. Фрау Франк была старше мужа, толще и ниже Шарлотты и постоянно к кому-то ревновала мужа. «Но на мой счет она не тревожилась, — убеждала Шарлотта детей. — Она знала, как я предана моему Отто, поэтому ко мне никогда не ревновала и часто делилась со мной самыми потаенными мыслями и переживаниями»[230].

В памяти Шарлотты осталось одно посещение Крессендорфа весной 1940 года. Днем в воскресенье, когда она собиралась возвращаться в Краков, Франк предложил ей отправиться с ним и с Бригиттой в Вену на «специальном поезде» в спальном вагоне. Она не хотела принимать приглашение, но Генерал-губернатор настаивал, его поддержал Отто, и она согласилась. В поезде они сыграли несколько шахматных партий, Шарлотта все их выиграла и уснула в роскошном купе. В семь утра, когда она проснулась, поезд уже въезжал в Вену.

«Мое сердце прыгало от радости возвращения в любимый город». Генерал-губернатор пригласил ее на пешую прогулку по городу, припорошенному свежим снежком; Бригитта удалилась в гостиницу. В тот ясный зимний день они вышли с вокзала Остбанхоф, постояли перед собором святого Стефана, побывали во дворце Шварценбергов и в парке при нем, полюбовались видом Вены и колесом обозрения в Пратере, которое «высовывалось, будто любопытствуя»[231].

«Что может быть прекраснее прошлого?» — записала она. Они побывали вдвоем в церкви Карлскирхе, куда она раньше не заглядывала и где венчались ее родители. Франк оживленно рассказывал об архитектуре этого здания, потом повел ее в императорский склеп на могилы Габсбургов[232] — «длинной вереницы правителей, упокоившихся навеки; эфемерные мемориалы хранили память об их жизни и абсолютной власти, устанавливая прямую связь с прошлым»[233]. Они побывали в доме-музее Бетховена напротив университета, потом в отеле «Бристоль» на Карнтнер-ринг пили чай с родителями Шарлотты. «Мутти была в восторге и оживленно щебетала, все отменно поладили». В тот вечер они успели и в оперу, где давали «Кавалера розы» на музыку друга Франка Рихарда Штрауса. Шарлотта вернулась в Краков одна на поезде Генерал-губернатора.

Франк остался в Вене, у него было много забот. Вернувшись в Краков через несколько дней, он объявил о решении сделать именно этот город «наиболее свободным от евреев во всем Генерал-губернаторстве»[234]. Через месяц были составлены и подписаны надлежащие приказы, претворять которые в жизнь предстояло Отто. Большинство евреев подлежало изгнанию, остаться разрешалось только четверти еврейского населения, 15 тысячам человек[235].

О таких материях Шарлотта в письмах и в дневнике не упоминала. Лишь изредка она писала о трудностях работы с Франком, о борьбе за власть с обергруппенфюрером СС Фридрихом-Вильгельмом Крюгером, начальником СС и полиции на этой территории[236]. Как-то раз, записала она, Отто даже сказал Франку и Крюгеру «прямо в лицо», что их разногласия разрешатся «только под гильотиной»[237].

Когда супруги разлучались, в их письмах и открытках упор делался на хорошем, это был поток теплых нежных чувств. Ни намека на трудности, на какое-либо недовольство тем или иным аспектом работы Отто. В его личном деле СС тоже нет указаний на колебания при исполнении профессиональных обязанностей. Жизнь была хороша, ее траектория вела Отто только вверх.

Так же видела все и Шарлотта, когда оглядывалась на события спустя много лет. Службу мужа краковским губернатором она характеризует одним словом: гуманность. «Он отказывался расстреливать невиновных, — пишет она. — Он повторял: „Надо стараться понимать людей и управлять с любовью“»[238].

Шарлотта была увлечена своей собственной «чисткой». Подробности работы Отто надо искать не у нее.

Отто стал губернатором Кракова за несколько дней до недоброй памяти Sonderaktion Krakau — карательной краковской акции[239]. В ответ на вывешивание запрещенных плакатов в честь Дня независимости Польши, о чем Отто доложил Генерал-губернатору, Франк приказал ему схватить и расстрелять по одному мужчине из каждого дома, на котором появился плакат. В качестве «профилактической меры» Отто задержал 120 «заложников»[240]. Профессоров, лекторов, докторов собрали в Ягеллонском университете, арестовали и депортировали в лагеря Заксенхаузен под Берлином и Дахау под Мюнхеном. Не все вернулись живыми. Участие Отто в этой акции сильно повлияло на его репутацию среди местного населения. На нем было поставлено несмываемое пятно «жестокого палача»[241].

Одной этой акцией дело не ограничилось. В первый день своей службы губернатором он подписал приказ «Об обозначении евреев в Краковском дистрикте». Евреям начиная с возраста 12 лет приказывалось носить отличительный знак — синюю звезду Давида на белой нарукавной повязке шириной ровно 10 см. Требование вступало в силу с 1 декабря, ослушникам грозило «суровое наказание»[242]. Приказ был напечатан на немецком и на польском языках во множестве экземпляров с подписью «Вехтер, губернатор».

Примерно в это время Отто написал Шарлотте в Вену взволнованное письмо, переданное ей лично бургомистром Вены Гансом Блашке, только что вернувшимся из Кракова. «Здесь много событий», — сообщал Отто Шарлотте. Его навестили видные товарищи по партии, в том числе глава гитлерюгенда Бальдур фон Ширах и министр экономики Вальтер Функ[243]. В Кракове выступал Венский филармонический оркестр[244]. «Успех за успехом», — докладывал Отто. Франк был «весьма доволен» достижениями нового губернатора в первые дни службы.

Но письмо содержало не только «приятные подробности». Автор упоминает саботаж, стрельбу, подрывы автомобилей, попытку покушения на GG (Генерал-губернатора). Реакция должна была быть немедленной и безжалостной. «Завтра мне придется публично расстрелять 50 поляков», — пишет он жене, объясняя, почему сейчас не время приезжать[245]. «Разве осмотрительно было бы подвергать тебя риску?» Он останется в Кракове на рождественские торжества у фольксдойчей и вернется в Вену к 22 декабря на семейный праздник. «Любовь и лучшие пожелания тебе и Хункусу, — пишет он. — Твой Хюмми!»

Казнь поляков всех потрясла: это была первая экзекуция такого рода в оккупированной немцами Польше, ее до сих пор вспоминают в приуроченный к этой дате День скорби. Приказ был отдан напрямую из Берлина как мера устрашения. Причиной послужила акция партизанской группы «Белые орлы», напавшей на отделение полиции в городке Бохня под Краковом. Погибло два немецких офицера, по сообщениям, венцы; двух партизан поймали и повесили на фонарях[246].

18 декабря 1939 года ясным холодным утром примерно пятьдесят мужчин в Бохне — точное число так и осталось неизвестным — попали в облаву. Их провели почти раздетыми по заснеженному полю, разбили на группы и заставили долго ждать на морозе, пока всех не расстреляли. Расстреливала шеренга из дюжины немецких солдат, убитых похоронили в братской могиле, вырытой местными евреями. Один якобы бежал, был впоследствии пойман, выжил в Аушвице и перебрался в Америку.

Судя по найденным мною рапортам, Отто присутствовал на этой казни, устроенной в 40 км от краковского дворца Потоцких. По свидетельству одного очевидца, он якобы распорядился отпустить еще пятерых, которые были схвачены на городской площади по приказу Зейсс-Инкварта и ждали расстрела, «привалившись к стене, голодные и полузамерзшие»[247]. Шарлотта ни разу об этом не обмолвилась. Еще я набрел на информацию о том, что казнь снимал фотограф и что его снимки остались в четырех экземплярах: для Гитлера, для рейхсмаршала Германа Геринга и для вдов двух убитых немцев.

Шарлотта была беременна пятым ребенком, что не мешало ей кататься на лыжах на горе Шнееберг. Там она упала и сломала ногу: «Кричала пять часов, сложный перелом, кость так вонзилась в мясо, что я слышала пение ангелов»[248]. На сращивание кости ушло несколько недель, проведенных в основном в недавно приобретенном фермерском доме в городке Тумерсбах на озере Целлер. Те места были хорошо знакомы ее семье: отец Отто в свое время собирался купить там замок Прилау[249], но не смог, потому что потерял семейные сбережения, вложенные в военные ценные бумаги. Когда-то замок принадлежал Гуго фон Гофмансталю, писателю и автору либретто к «Кавалеру розы» Рихарда Штрауса, а теперь там жил Йозеф Торак, скульптор, обласканный Гитлером и Альбертом Шпеером[250]. Он стал соседом Вехтеров.

Дом в Тумерсбахе был «куплен на деньги от продажи дома в Берлине». То, что Шарлотта называла «летним домиком», располагалось на участке в 16 га и включало фермерский дом, конюшни и арендаторов — семейство Шиффереггер. Более крупную и лакомую собственность уже «расхватали». Шарлотта узнала у местного партийного руководителя («старого товарища, добряка»), что Эрнст Кальтенбруннер на время завладел этим домом после бывшего губернатора Зальцбурга Франца Рерля[251], угодившего из дома на озере в дощатый барак в концлагере Равенсбрюк. Шарлотта равнодушно объяснила это «антигитлеровским» настроем жертвы; домом интересовался также герр Порше, хозяин предприятия VW, но она его опередила. Гораздо позже, через много лет после войны, она допустила, что сделка могла вызвать некоторую неловкость, от которой покупательница, впрочем, быстро избавилась. Не будь фермерского дома, «как бы я выбиралась из Вены и обретала мир и покой?»[252]

Тумерсбах был «хорошим, здоровым местом отдыха, пронизанным жизнью и счастьем»[253]. Когда она писала эти слова, Отто находился в командировке в занятом Советами Лемберге, где договаривался об обмене беженцами, однако соглашение было сорвано желанием «несчетных» евреев вернуться в Генерал-губернаторство или в рейх[254] («Лучше сидеть в концлагере в рейхе, чем на советской территории, — записал он со слов одного из них. — Ведь фюрер обещал решить еврейский вопрос»). Отто был противником возвращения евреев, и переговоры по остальным беженцам сорвались.

В Европе царил хаос, нацисты наступали на многих фронтах[255]. Запись в дневнике Шарлотты 15 мая 1940 года: «Голландия капитулирует». Через три дня: «Падение Брюсселя». 19 мая: «Зейсс в Голландии» (крестный отец Отто был назначен представителем фюрера в Гааге). 23 июня: «Вчера подписали мирное соглашение с Францией» (имеется в виду акт капитуляции). Победы осчастливили Шарлотту и гостей Тумерсбаха, в том числе Йозефа Вехтера и сестру Отто Ильзе фон Бёхайм, убежденную нацистку («на кухне без нее как без рук, прекрасный товарищ, дети от нее без ума, хотя она и строгая»[256]). Одновременно война приблизилась к дому: в сентябре британские ВВС бомбили Берлин и Гамбург, о чем тоже упомянуто в дневнике.

16 октября в Вене родилась Хайдегунд, их пятый ребенок, «милая умница»[257]. Отто, пропадавший в Кракове, приехал только через два дня после рождения дочери: его задержала война. «Ей не видно конца», — предупредил он жену[258]. Примчались Мутти и Йозеф, счастливые бабушка и дедушка. «Рейхсфюрер прислал нам чудесный подсвечник из белого фарфора с большой желтой свечой». Обрадованный Отто просил жену прислать ему семейную фотографию взамен отправленной им, на которой «Хорсти сосет палец».

В разгар войны семья отметила Рождество в Закопане, в Высоких Татрах, где присутствовал крупный контингент гестапо. Их сопровождала няня, поэтому Шарлотта смогла покататься на лыжах вместе с Отто и двумя старшими детьми. Лизл жалась к матери, Отто-младший не отставал от отца. В Кракове их ждал новый дом, не очень приглянувшийся Шарлотте, как ни старался архитектор Липперт. Отто попытался ободрить ее планами покупки четвертого дома — большого замка на Висле с прекрасным видом на Краков. Он собирался назвать его Вартенберг — эту фамилию он носил, когда скрывался в 1934 году. Когда-нибудь он надеялся обзавестись титулом — Отто Вехтер фон Вартенберг.

Отто погрузился в работу и перестал пользоваться отцовской дворянской частицей «фон»[259]. Как губернатор, ответственный за все гражданское население, в том числе за транспорт, жилье и пропитание, он неуклонно воплощал в жизнь решение об изгнании десятков тысяч евреев города в окрестные деревни. В ноябре 1940 года он подписал еще один приказ: о запрете евреям появляться в Кракове без особого разрешения. Все, не имевшие такой привилегии, подлежали выселению с не более чем 25 кг клади на каждого[260].

В начале 1941-го пришло время для следующего логического шага. Раньше от евреев требовали обозначать себя, их лишили всех прав и изгнали большинство из Кракова. Теперь Отто подготовил приказ о сборе всех оставшихся в одном месте. 3 марта Отто подписал распоряжение о создании краковского гетто[261]. Примерно тогда же, возвращаясь в Вену, Шарлотта написала, что лечится от «сердечной недостаточности» и что ей необходим отдых. «Несчастье — мой рок», — говорит она Отто, тревожась из-за его «неувядающей молодости» и собственного незавидного состояния. Она шлет инструкции, как ремонтировать новый дом: мебель надо убрать на чердак, устроить ей гардеробную для стирки и хранения одежды; все должно соответствовать ее схеме. Она сама ее чертит (см. на сл. стр.).

Всем оставшимся в городе евреям Отто приказал под страхом смерти перейти в гетто. Тысячи жителей выселили из их домов в квартале Казимеж за Вислой и отправили в Подгуже[262]. Из района гетто выселили всех неевреев. Прихожане костела Святого Иосифа, стоявшего прямо за стеной гетто, попробовали возразить, но Отто был глух. Священнику повезло, объяснил ему Отто, что церковь оказалась за пределами гетто[263].

Несколько неевреев все-таки остались в гетто. Тадеуш Панкевич не закрыл свою аптеку «Под орлом» на площади Згоды. Он первым увидел последствия приказа Отто: «Бесчеловечные депортации, чудовищные преступления, постоянное унижение человеческого достоинства и самоуважения жителей гетто»[264].

Это свидетельство напомнило мне отрывок из романа «Капут» Курцио Малапарте, изданного в 1944 году. За два года до этого автор побывал в оккупированной Польше в качестве корреспондента итальянской газеты «Коррьере делла Сера» и, видимо, плотно общался с Вехтерами. «Ужин у Вехтеров», — записал он в дневнике в январе 1942 года. «Нас принимает его супруга», — пишет он в чудесном загородном доме на холме примерно в восьми километрах от Кракова. «Мило, — замечает он. — Вехтер тоже венец, он ходил в школу в Триесте и владеет итальянским». Эти слова журналиста много значат[265].

«Капут» написан в журналистской манере на основе собственных впечатлений, как явствует из дневниковых записей и трех статьей в газете («Д-р Вехтер — венец, он молод, элегантен, отлично говорит по-итальянски с приятным триестским акцентом»). В одном эпизоде романа описан шикарный ужин в варшавском дворце Брюль в феврале 1942 года, устроенный губернатором Людвигом Фишером; на ужине присутствовали Шарлотта и Отто[266]. За трапезой, под вино, разговор коснулся жителей гетто, созданного Отто; Малапарте рассказал о своей встрече с двумя евреями, стариком и 16-летним юношей. Оба были наги. Что это: факт, вымысел, то и другое?

Далее журналист-романист передает полный доброжелательности рассказ Отто о том, как евреи, когда гестаповцы уводят их из гетто, раздеваются и отдают свою одежду родственникам и друзьям, так как им она больше не нужна. Рассказчик Малапарте отвечает, что тоже побывал в гетто и счел его «весьма интересным местом», на что Шарлотта спешит ответить.

«— Я не люблю ходить в гетто, — сказала фрау Вехтер, — это так грустно.

— Почему грустно? — удивился губернатор Фишер.

— Там schmutzig — грязно, — объяснила фрау Бригитта Франк.

— Да, schmutzig, грязно, — согласилась фрау Фишер…»

Нет сомнения, что, находясь в Польше, Малапарте встречался с этими персонажами. Неясно, правда, действительно ли звучали эти слова и проявлялись эти чувства, включая реакцию Шарлотты.

«— В Краковском гетто, — сказал Вехтер, — я приказал родственникам мертвых покрывать расходы на погребение. Результаты превосходные.

— Уверен, — сказал я с иронией, — падёж резко сократился за одну ночь.

— Ваша правда, сократился, — сказал, смеясь, Вехтер».

Дальше губернатор Фишер рассказывает о погребении евреев в гетто: слой тел, слой известки, еще один слой известки, слой тел. «Вот она, забота о санитарии», — хвалит Вехтер услышанное за едой.

Через несколько дней Малапарте побывал на еще одном ужине — у Ганса Франка в варшавском замке Бельведер, устроенном в честь чемпиона мира по боксу Макса Шмелинга. Там присутствовала и Шарлотта. После ужина все посетили варшавское гетто. «Я сидел в первой машине с фрау Фишер, фрау Вехтер и Генерал-губернатором Франком», — пишет в романе Малапарте; остальные гости ехали следом. Машины остановились перед воротами в высокой кирпичной стене, которой было обнесено гетто, — входом в «запретный город». Там гости вышли.

«В Кракове, — сказала фрау Вехтер, — мой муж построил стену в восточной манере, с изящными контурами и бойницами. Теперь краковским евреям совершенно не на что жаловаться. Элегантная стена в еврейском стиле»[267].

Гости посмеивались, топчась на мерзлом снегу. Было ли присутствие Шарлотты среди посетителей гетто и ее гордость за мужнину стену плодом воображения Малапарте? Скорее всего, нет. Судя по ее собственному дневнику, она побывала в варшавском гетто раньше, 2 апреля 1941 года. «Жуткий снегопад и холод», — записала она. В тот же день она ездила по магазинам, безрезультатно искала обувь. Вечером Шарлотта посетила концерт классической музыки[268].

Говорят, между фактом и вымыслом, реальностью и воображением пролегает черта. Не всегда, правда, ясно, где именно она пролегает и как изгибается со временем.

12. Бронислава

Работая над этой книгой, я несколько раз приезжал в Краков. Хорошо помню один визит, когда я стоял перед одним из немногих оставшихся фрагментов стены гетто и представлял, как Шарлотта входила через ворота внутрь.

В другой раз я поднялся на холм к Вавельскому замку, резиденции Генерал-губернатора Польши. Вместе с Никласом Франком я любовался «Дамой с горностаем» Леонардо да Винчи[269], мы стояли на балконе, который Никлас помнил с детства, смотрели на город[270].

В дворце Потоцких, где на бумаге венской фирмы «Хубер и Лернер» Отто писал письма, я бродил по коридорам, вдоль стен которых тянулись оставшиеся с того времени шкафы — губернатор мог держать в них свои личные и служебные вещи. Я посидел на старинном диване, постоял на балконе в его бывшем кабинете.

Меня познакомили с Брониславой Хоровиц, для друзей — Нюсей[271]. Она — последняя из выживших в группе спасенных Оскаром Шиндлером: работала на одной из его фабрик. Нюсе было 9 лет, когда немцы заняли Краков: «Паника, самолеты, сирены, но все говорили, что война неминуема, поэтому мы не удивились»[272]. Губернатором стал Отто. Она была ребенком и по малости лет не запомнила момента назначения и имени начальника. Однако в ее памяти остался приход немцев, приказавших очистить квартиру, и одна подробность: как выбрасывали из окна семейный скарб. «Многое было сиреневого цвета, моя мама любила этот цвет».

Упоминание подписанного Отто распоряжения носить нарукавные повязки со звездой Давида, спровоцировало еще одно воспоминание. «Я носила узкую белую повязку, — сказала Нюся. — Ничего, кроме страха, я не чувствовала, ведь я была маленькая». Разумеется, намного сильнее переживали родители, заражавшие своей тревогой детей.

Отто приказал создать гетто в марте 1941 года, и Нюся жила там с первого дня. «Сначала мы жили на Лимановской улице, дом 20, потом на главной, Рыночной площади, у стены. Позже переехали в одну комнату, где теснилось много народу». Там она прожила больше года вместе с братом. Весной 1942 года ее родители узнали о планах ликвидации гетто, но не о «переселении» его жителей, подписанном через несколько недель после Ванзейской конференции коллегой и другом Отто Рудольфом Павлу. Отто перевел его в Краков[273]. Секретарь из ведомства Отто отзывалась о нем как о Judenhasser, ненавистнике евреев, бесившемся при одном звуке слова «еврей».

Нюся и ее семья сбежали в другое гетто, в Бохню, где Отто наблюдал за казнью пятидесяти поляков. Потом их перевели в концлагерь Плашув под Краковом, где распоряжался Амон Гёт[274]. Там девочка видела виселицы, лютый голод, убийства детей и младенцев на подведомственной губернатору Вехтеру территории. «Люди приезжали на грузовиках и автобусах и пытались успокоить детей, но детям в считанные минуты сбривали волосы, потом швыряли во рвы и убивали». Это происходило дважды-трижды, а то и по пять раз в день.

Семья Нюси работала. Сама она делала кисти, ее отец трудился на складе. Ее дядя, музыкант, играл в доме Амона Гёта, где познакомился с Оскаром Шиндлером[275]. Тот для спасения семьи поспособствовал ее переводу к нему, на предприятие Deutsche Emailwarenfabrik, фабрику эмали. Нюся оказалась в числе двухсот женщин, спасенных Шиндлером из Аушвица, направленных в трудовой лагерь Брюннлиц[276], восточнее Праги, куда перевел свое производство Шиндлер.

Нюся пережила войну и стала косметологом. Она задавала вопросы про Отто, человека, подписавшего распоряжения, согласно которым ей надлежало носить белую нарукавную повязку и жить в гетто, про его семью. Мои ответы она встречала молчанием. Потом призналась слабым голосом, что травма всегда с ней: «Боль, драма, мучения незабываемы; может светить солнце, стоять лето, но тьма не рассеивается». Она не могла спать без снотворного.

«От стены гетто остался один кусок», — сказала Нюся. Каждый год она участвовала в шествии мимо остатков стены, это был болезненный акт памяти. «Я хожу, потому что меня просят, не просили бы — не ходила бы: слишком это грустно, мне это дается с трудом».

Я рассказал Брониславе, что написала о стене Шарлотта, хвалившая ее «привлекательный восточный стиль». «Это никого не интересовало, — был резкий ответ. — Мы голодали, пытались выжить. — Ее глаза вспыхнули. — Это нелепость!»

13. 1941, Краков

Вызывала ли у Отто какие-либо сомнения его работа в Кракове? Если и вызывала, то это никак не отражено в его многочисленных письмах и открытках к Шарлотте.

В одном письме, отправленном вскоре после образования краковского гетто, он подтверждает свою преданность принципам. Это был ответ на письмо Йозефа, который привлек внимание сына к затруднительному положению своего знакомца. Дочь некоего Отто Шреммера вышла замуж за еврея, и на их ребенка распространялись законы о евреях. Не может ли Отто вмешаться и помочь этому отпрыску, проживающему на подведомственной ему территории?[277]

Отто ответил без промедления, ласково, но твердо: «Дорогой папа! Дело герра Шреммера сложное и неприятное». Он передал его главе своего министерства внутренних дел герру Энглеру, и тот рассмотрел ситуацию и письменно доложил, что внучка герра Шреммера «обоснованно сочтена еврейкой» и не имеет права на обычное удостоверение личности. Закон есть закон, написал Отто отцу и высказал надежду, что это разъяснение принесет пользу. Подобные вопросы национальной и расовой принадлежности имеют «неприятную» сторону, но он хочет быть понятым правильно: для отдельных лиц законы могут иметь «плачевные последствия», однако они «необходимы для общественного блага».

Письмо завершается заверением в сыновьей любви и надеждой, что отцу доставляют радость невестка и внуки, особенно его «любимец Хорсти»[278]. В июне 1941 года Шарлотта навестила Зейсс-Инкварта в Гааге, а Гитлер начал операцию «Барбаросса» — внезапное нападение на занятую Советами Польшу[279]. Вермахт быстро продвигался на восток, в считанные дни заняв дистрикт Галиция и Лемберг, тут же включенные в состав Генерал-губернаторства. Губернатором новой территории назначили Карла Ляша[280], подчинявшегося, как и Отто, непосредственно Гансу Франку.

Шарлотта и Отто переживали очередной сложный момент: она узнала о его новом романе: «Отто рассказал мне о некой Вальдтраут, которая в него влюбилась»[281]. Большую часть лета они провели врозь: он в Кракове, она в фермерском доме в Тумерсбахе, посещая с Франками Зальцбургский фестиваль, вершиной которого стала постановка оперы «Вольный стрелок». Отто посетил ее ненадолго, и она, несмотря на свой гнев, жаловалась, что без него она «в унынии»: «Мне грустно, что мы все время врозь, хотя мы так сильно друг друга любим»[282].

В начале сентября она побывала в Вене. «Все хорошо», — дважды записывает она в дневнике, кривя душой[283]. Она печатает на машинке два гневных и горьких письма к Отто — неясно, были ли они отправлены. В первом она упрекает мужа за то, что он не повез ее в Будапешт, куда ездили Ганс Франк с женой. «Ты достиг определенного успеха, — писала она, — и, кажется, тебе больше не нужна я, дурочка, обуза». «Не хочу больше быть твоей „служанкой и няней“»; и детей у них больше не будет. Она заявляла, что теперь он свободен и может путаться со всеми женщинами, которым хочется «прибрать к рукам губернатора».

Но, как часто бывало, настроение Шарлотты поменялось в считанные дни. «Некоторое время мне нездоровилось, я не чувствовала себя молодой», — написала она во втором письме и пожелала ему успеха в работе. Она не станет к нему приближаться, если он считает, что она и дети ему мешают. Ему следует поразмыслить об их будущем. «Хорошенько подумай», — написала она, закончила словами «Хайль, Гитлер!» и подписалась: Лотте Вехтер[284].

Долго держаться на расстоянии у нее не получилось. Через несколько недель семья снова соединилась в Кракове, вернулась некоторая гармония, прекрасный новый дом был почти готов. «Отто вбил последний гвоздь!» — радовалась Шарлотта на церемонии установления кровли на замке Вартенберг, вставшем над Вислой[285]. В тот день, 15 ноября, Краковский филармонический оркестр и пианистка Элли Ней исполнили Вторую симфонию Брамса и Седьмую симфонию Бетховена[286].

Отто трудился с раннего утра до позднего вечера, часто его рабочие встречи затягивались за полночь. «Мне не хватает отдельной спальни»[287], — жаловалась Шарлотта, поскольку муж вставал ни свет ни заря, чтобы подписывать приказы о жилье, продуктах, транспорте, о создании нового гетто вкупе с указом о драконовских карах для евреев, осмеливавшихся оттуда высунуться. Не обходилось без конфликтов; например, жестоко бились Франк и обергруппенфюрер СС Крюгер из-за разделения обязанностей между гражданской администрацией и СС[288].

Отто принимал участие в заседаниях кабинета в Вавельском замке. Одно важное заседание состоялось 20 октября: согласно протоколу, Отто заявил, что «в конце концов радикального решения Judenfrage (еврейского вопроса) не избежать»[289]. Еще через несколько недель, 16 декабря, губернаторы всех пяти дистриктов оккупированной Польши участвовали в расширенном заседании кабинета. К ним присоединились главы СС и полиции дистриктов Люблин и Галиция Фридрих Кацман и Одило Глобочник. По распоряжению Гиммлера Глобус активно строил первый лагерь смерти на оккупированной Германией территории Польши — близ Белжеца, города с удобным железнодорожным сообщением с Лембергом[290].

Франк поведал на этой встрече о новой политике, предвосхитив сказанное позже, в январе 1942 года, на конференции в Берлине, на вилле близ озера Ванзее. Генерал-губернатор провозгласил «полное истребление» евреев[291]. Во всех дистриктах Генерал-губернаторства надлежало принять все необходимые меры совместно с СС и с полицией. Отто и остальным начальникам советовали избавиться от всякой «жалости» в преддверии готовившейся «великого переселения». «Мы должны истреблять евреев, где бы мы их ни находили, при любой возможности», — гласит протокол встречи. Решение было единодушным, без намека на недовольство со стороны Отто или кого-либо еще.

Через четыре дня после этого заседания Отто направил Франку теплое поздравление с наступающим Рождеством и Новым Годом и по случаю готовящегося небывалого мероприятия. «Я буду крайне рад и горд работать в наступающем году как верный сотрудник вашего проекта»[292].

Месяц спустя на Ванзейской конференции были утверждены детали «великого еврейского переселения». Были розданы задания и определена ответственность, руководить всем должен был обергруппенфюрер СС Рейнхардт Гейдрих, бывший начальник Отто по берлинскому СД. Ганса Франка представлял госсекретарь Генерал-губернаторства Йозеф Бюлер[293], предложивший территорию Генерал-губернаторства как место для приема евреев. Протокол конференции вел Адольф Эйхман, еще один старый товарищ Отто по СД. Новое немецкое жизненное пространство подлежало очистке от всех евреев «законными способами», путем «насильственной эмиграции», применяемой к 11 миллионам евреев всей Европы, четверть которых проживала на территории самого Генералгубернаторства[294].

По возвращении в Краков Бюлер сказал губернатору Франку, что Европа будет прочесана «с запада на восток»[295]. Выселяемых евреев станут свозить в транзитные гетто, оттуда дальше, на восток, и «окончательное решение» начнется на его территории, в Генерал-губернаторстве. Транспорт не вызывал нареканий, административные службы дистриктов были готовы сыграть свою роль.

Ванзейская конференция завершилась вечером 20 января приемом с коктейлями. На следующий день Отто поехал в Берлин, а оттуда в Краков, где 22 января Франк сказал ему, что Карла Ляша смещают с поста губернатора дистрикта Галиция, предположительно за коррупцию. На его место назначался Отто. В тот вечер Франки и Вехтеры ужинали вместе в Вавельском замке.

Назавтра, 23 января, Отто назначили губернатором дистрикта Галиция[296]. Он чрезвычайно этому рад, записала Шарлотта, она же грустила. «Что нас ждет?» — гадала она перед новым переездом, имевшим, впрочем, свои преимущества. Как она узнала, Отто был выбран для этого поста лично Адольфом Гитлером как человек, способный выполнять решения высочайшего уровня, принятые на Ванзейской конференции и после нее. «Мы должны направить в Лемберг нашего лучшего человека. Мне посоветовали Отто Вехтера, губернатора Кракова», — так излагает Шарлотта решение Гитлера[297]. Через два дня Отто и Шарлотта смотрели в Варшаве боксерский поединок с участием бывшего чемпиона мира Макса Шмелинга.

28 января 1942 года Отто приехал из Варшавы в Лемберг, чтобы вступить в новую должность. Шарлотты с ним не было. «Мне так одиноко», — записала она и вырезала из газеты заметку о назначении мужа.

14. 1942, Лемберг

28 января 1942 года Отто прибыл в Лемберг, средневековый город, бывший на протяжении двух веков столицей земель в составе Австро-Венгерской империи. В ноябре 1918 года в обретшей независимость Польше он стал называться Lwów — Львув, в сентябре 1939 года, занятый Советами, стал Львовом. В июле 1941 года эту территорию оккупировала Германия, и город опять именовался Лембергом[298]. С населением в 420 тыс. человек он был третьим по величине городом Генерал-губернаторства. В дистрикте Галиция жило более миллиона человек, примерно поровну поляков, украинцев и евреев. В первые же недели Отто подписал указ о лишении евреев права заниматься рядом профессий[299], а еще через год большая часть еврейского населения, более полумиллиона человек, была «ликвидирована». Многие поляки были насильственно отправлены на работы в рейх, украинцев же Отто рассматривал как потенциальных союзников.

Шарлотта ни о чем таком не пишет, сосредоточиваясь на достоинствах нового назначения мужа: на избавлении от бремени подчинения Гансу Франку, на большой вилле по адресу Лойтенштрассе, 11[300] — их новой резиденции, на активной светской жизни. Шарлотте понравился просторный красивый дом, где удобно было принимать гостей из-за границы и из самой Галиции. За обедом для двадцати человек мог следовать чай для сорока. Город располагался по пути на Восточный фронт, война питала светскую жизнь, поэтому гости не переводились. У Шарлотты были няня и целый контингент старательных слуг: кухарка, судомойка, горничные, два лакея, кучер и водитель.

Отто провел в Лемберге два с половиной года, «с огромной радостью», если верить Шарлотте, «осуществляя свои идеи о доброкачественном, гуманном правлении»[301]. На этой территории предстояло многое сделать, ибо население с благодушием вспоминало Австрийскую империю и монархию. Имело значение и чувство семейной преемственности: здесь служил в Первую мировую Йозеф, здесь его наградили орденом Марии Терезии. «Задача масштабнее и лучше, это исключительная награда», — сказал Отто отцу. При этом его задача оказалась сложнее политически и экономически после двухлетней советской власти. Он был уверен, что справится: он же фон Вехтер, воспитанный в офицерских традициях Йозефа[302].

Йозеф навестил сына, надев пошитый для этого случая генерал-лейтенантский мундир. Отец с сыном, сопровождаемые внушительной свитой, с замиранием сердца объехали поля сражений Первой мировой. Отто был горд тем, что к сорока годам сравнялся званием с отцом и дорос до губернаторской должности. Среди его сотрудников были личный помощник Эгон Хёллер[303], заместитель и глава отдела внутренних дел Отто Бауэр[304], глава канцелярии Людвиг Лозакер, ответственный за связь с СС группенфюрер Теобальд Тир[305].

Времена были непростые. Некоторый пессимизм вызывали проблемы на востоке, непредсказуемость прихотливого стиля руководства Ганса Франка, трения между гражданской администрацией и СС. Как вспоминает Шарлотта, на востоке «свирепствовал, как Цезарь», рейхскомиссар Украины Эрих Кох[306]. Она получала личные письма от Ганса Фишбёка, оставившего свой пост под началом Коха и переехавшего в оккупированные Нидерланды, к Зейсс-Инкварту. На фоне жестокости Коха «ласковая» манера управления Отто выглядела предпочтительнее. Шарлотта запомнила первую встречу облаченного во все регалии СС Отто с митрополитом Андреем Шептицким[307]. Епископ со слезами на глазах говорил о «чуде» — так рассказывала об этом Шарлотта детям, хотя сама на той встрече не присутствовала и вообще никогда не виделась с епископом.

В Лемберг она приехала летом, проведя несколько месяцев без Отто в Вене и в Тумерсбахе, где принимала родню, проводила вечера в опере и в театре, вела активную светскую жизнь. Отто слал ей издалека советы и статьи о религиозном и музыкальном образовании детей из «Дас Райх»[308]. «Пожалуйста, прочти, имея в виду наше потомство мужского пола, — писал он об одной из этих статей. — Здесь заметна рука Шираха»[309] (его друга, главы гитлерюгенда).

Весной Отто побывал в разных частях Генерал-губернаторства, в том числе в Люблине, где орудовал Глобус, и в Варшаве. 9 июня он был в Берлине, на похоронах Рейнхардта Гейдриха, убитого в Праге. Там он слушал погребальную речь Гиммлера, заявившего о «священном долге безжалостно уничтожать врагов нашего народа»[310].

Летом Шарлотта забрала детей в Тумерсбах. «Сердцем я с тобой, в этом чудесном месте», — написал Отто[311]. Крайне занятый делами оккупации, он советовал ей плавать и гулять, поправлять здоровье, развлекаться. «Я так тебя жду! — отвечала она. — Приезжай поскорее и привози Ганса Франка!»

Она не объяснила, зачем предлагала это, решив не раскрывать своих соображений. Потаенная правда заключалась в том, что она влюбилась в Генерал-губернатора, о чем ясно свидетельствует ее дневник.

1 февраля 1941 года: «Надела башмаки Франка»[312].

4 марта: кофе с Франком в Берлине, грустила, «когда он уехал в штаб-квартиру фюрера»[313].

6 марта: «Он играл на пианино, я писала»[314]. Позже, в специальном поезде из Берлина в Краков, «мы сидели вместе, когда она (фрау Франк) уснула». Позже тем же вечером они сыграли три партии в шахматы, «он выиграл дважды, я один раз, чудесно, как же хорошо быть вместе. Легла в 11. Поняв, что мы одни, он резко встал и поспешил уйти».

7 мая, Вавельский замок: «Я дышала его воздухом, как же я хочу снова его увидеть… Не знаю, что делать. Как же сильно меня волнует мой Гансл. Я так влюблена и мечтаю о новой встрече с ним. Приходится ждать этого мгновения. Сколько раз в день я о нем думаю, он такой душевный, такой пылкий, слава Богу, что никто не знает»[315].

21 июня: «Снился Генерал-губернатор, много о нем думаю, должно быть, это любовь»[316].

Я отправил копию ее дневниковых записей сыну Франка Никласу через несколько лет после того, как он познакомил меня с Хорстом. «Сенсация! — ответил он. — Никто до сих пор не знал, что она была влюблена в моего отца!» Он в шутку гадал, не братья ли они с Хорстом.

В августе пузырь Генерал-губернатора лопнул. Гитлер лишил его множества должностей после того, как он выступил в ряде университетов Германии с лекциями, где выражал сомнение в верховенстве закона в Третьем рейхе и призывал судей к большей независимости, пусть и в нацистском духе[317]. Жене Франк сказал, что хочет развестись, потому что влюблен в другую, знакомую своей молодости[318]. Это была, впрочем, не Шарлотта, которой Бригитта Франк излила душу и сказала, что не согласится на развод. «Он выглядит безумным, влюблен в другую», — тоскливо записала Шарлотта[319].

В это время Шарлотта и Отто виделись редко, но активно переписывались, в основном о местных новостях. В Вене их друг Ганс Блашке назначен бургомистром, арендаторы хорошо приглядывают за виллой «Мендл». Отто мельком писал о «переговорах» в Берлине, чем вызвал сетования Шарлотты, что он забыл о жене и детях. «Ты хоть попытался позвонить в день рождения Лизхен? Ей исполнилось восемь. Все помнили, кроме тебя!»[320]

В июле Шарлотта приехала наконец в Лемберг, откуда написала Отто-младшему, уже двенадцатилетнему, подбадривая его перед предстоящим переездом: «Очень-очень приятное место!» При доме был большой сад, теннисный корт, бассейн, пони, возивший тележку.

Она привезла подарок для Отто — свой грустный, отрешенный портрет. «Моему любимому, на память» — подписала она эту фотографию[321]. Спустя десятилетия я увидел ее на стене в спальне Хорста. Да, согласился он, у матери был грустный вид. Я еще не видел ее дневников и не знал о ее чувстве к Генерал-губернатору как раз тогда, когда ее сфотографировали. Хорст, возможно, знал, но ничего не сказал.

Ганс Франк навестил Вехтеров в Лемберге в субботу 1 августа по случаю годовщины: год назад дистрикт Галиция был включен в Генерал-губернаторство. Шарлотта провела с ним часть дня, за шахматами и за едой; потом он уехал с Отто по делам. Вечером она обыграла его в шахматы, после чего он, рассерженный, рано отправился спать.

Свои чувства к Франку она держала при себе и ничего не написала ни в дневнике, ни где-то еще о его речи, произнесенной в тот же день. В университетском зале он объявил о начале «окончательного решения» в Галиции. Слушатели горячо аплодировали, Отто сидел в переднем ряду.

«Партайгеноссе Вехтер! Должен сказать, вы отлично справились! — обратился к нему Франк. — Лемберг снова настоящий, гордый немецкий город. Я не говорю об еще оставшихся здесь евреях, с ними мы, конечно, разберемся».

«Как я погляжу, — продолжил Генерал-губернатор, — этой пакости здесь сегодня не видать. В чем дело? Говорят, в свое время в этом городе были тысячи и тысячи этих плоскостопых примитивов, но с момента приезда я не заметил ни одного. Не говорите, что плохо с ними обходитесь». Судя по протоколу, слова Франка были встречены «бурными аплодисментами»[322].

6 августа, уже после отъезда Шарлотты в Вену, в Лемберге прошло совещание на высоком уровне на тему «Решение еврейского вопроса в Галиции». Бригаденфюрер СС Кацман уведомил Лозакера и Бауэра, заместителя Отто и начальника его канцелярии, что евреи будут переселены, изгнаны либо ликвидированы, чтобы «за полгода в Генерал-губернаторстве не осталось ни одного праздношатающегося еврея»[323]. Кое-каких опытных еврейских мастеров будут содержать в особых Judenlager (еврейских лагерях) в разных дистриктах. Уже через четыре дня началась «крупная акция» (die Grosse Aktion): десятки тысяч евреев Лемберга схватили и отправили в лагерь смерти, построенный Глобусом неподалеку, в Белжеце.

В воскресенье 16 августа Отто написал длинное письмо из Кракова с партийного съезда, в перерывах которого он играл в пинг-понг с Павлу. «После твоего отъезда в Лемберге было много дел», — сообщал он Шарлотте[324]. Собирали сведения об урожаях, отправляли рабочих в трудовые лагеря в рейх («из дистрикта уже отправлено 250 тысяч!»), а еще «проводятся крупные еврейские операции (Judenaktionen)». После Бохни в личных письмах почти не упоминались такие дела, обыкновенно окруженные молчанием. Тон письма позитивный: прогресс налицо, партийный съезд проходит успешно, дома в Лемберге все «замечательно», не считая кое-каких проблем с польским персоналом у экономки. Из менее позитивного — самоубийство прямо у него в доме молодого солдата, породившее неуместные слухи. «Безответная любовь, — предположил Отто, — слишком был слаб, чтобы это пережить». «Люблю навсегда, — закончил письмо Отто. — С Гитлером — все или ничего».

Он послал жене сделанный рукой Павлу рисунок и его же хвалебные слова об Отто, «образчике доблести». Жена Павлу Труде сделала приписку о том, что Отто находится под строгим присмотром. Отто заторопился назад в Лемберг из-за решения Гиммлера (одного из «великих») нанести ему внезапный визит. «Я едва поспел в аэропорт», — признался Отто Шарлотте[325]. В официальном дневнике Гиммлера отмечены все мероприятия, начиная с прибытия в аэропорт вечером 17-го, где его встречали Отто, Глобус и Кацман. У этой четверки состоялось «совещание» (подробностей не приводится), а затем ужин. Следующим утром Отто и Кацман провезли Гиммлера по «достопримечательностям»: показали ему «еврейские лагеря на Дурхгангштрассе IV» (строящейся дороге Перемышль — Лемберг — Тернополь — Таганрог). Они посетили также лагеря в 60 км к востоку от Лемберга (в Якторове и еще в одном населенном пункте), пообедали и вернулись в Лемберг, откуда Гиммлер вернулся самолетом в Берлин.

В конечном счете все прошло хорошо, сообщал Отто. Так хорошо, что ему было «почти стыдно»[326]: Гиммлер, говоривший о муже Шарлотты только положительно, поддержал его во всех главных вопросах. После этого Отто позволил себе короткий отдых: сплавлялся на байдарках по Днестру с двумя коллегами.

В начале сентября Мартин Борман, ближайший соратник Гитлера, получил из первых рук положительный отзыв о трудах Отто в Лемберге[327]. Вехтер стабилизировал положение в Галиции: область выигрывала при сравнении с другими дистриктами Генерал-губернаторства, избавившись от слабохарактерных и некомпетентных служащих. Отличное впечатление произвел «весьма способный» начальник канцелярии Лозакер[328], было отмечено суждение Отто о Гансе Франке (сексуально зависим от жены, больше годится для жизни художника или ученого).

Пока Отто принимал Гиммлера, его отец и родители Шарлотты жили в Тумерсбахе. Йозеф ежедневно гулял с Хорстом, своим любимым внуком, Шарлотта тем временем была с Фишбёками на Зальцбургском фестивале: на Дне поэзии в замке Леопольдскрон, на «Женитьбе Фигаро» в Фестшпильхаусе, потом на «простом ужине» для пятидесяти поэтов и писателей, затянувшемся до утра. В последующие дни она побывала на утомившем ее спектакле «Много шума из ничего» и на прекрасном исполнении Седьмой симфонии Брукнера, своей любимой. Слушать музыку, сидя в ложе гауляйтера, было особенно приятно[329].

Она остановилась у Липпертов и съездила на расположенную неподалеку виллу «Шуберт» с Трудл Фишбёк, пожелавшей приобрести этот понравившийся ей дом. На него был высокий спрос, среди желающих фигурировал Герберт фон Караян[330], собиравшийся выселить всех жильцов, чтобы было спокойнее работать. «Интересно, кому достанется вилла»[331], — писала Шарлотта Отто. Дети всех радовали, маленький Хорст рос «душевным и сердечным, как его дедушка, очень чувствительным». Шарлотту по-прежнему занимало состояние кухни в доме в Лемберге. «Что происходит с печами?» — спрашивала она.

Через четыре дня, 27 августа, Шарлотта порадовалась, что визит Гиммлера прошел успешно, и выразила желание поскорее вернуться в Лемберг. Тем временем прогулки вокруг Тумерсбаха были «невыразимо чудесны»[332]. Поднимались на отдаленную гору Шмиттенхёхе, обедали у пруда, плавали, лежали голые, «как младенцы», во мху на ласковом солнышке. Ее переполняло «величие природы». Спасибо, спасибо, писала она, тысячу раз спасибо от всего сердца за возможность наслаждаться таким «невероятно красивым» домом.

Пока семья нежилась в горах, в Лемберге завершилась Grosse Aktion. Отто проплыл на байдарке 180 км по Днестру, прожил несколько дней в палатке, удил рыбу, питался простой пищей («в основном картошкой, кукурузой, всегда чай»). После его возвращения в Лемберг прибыли из Берлина контролеры, разбираться с проблемами в Генерал-губернаторстве, о которых писали местные газеты, поэтому работы в саду замедлились. Отто жаловался на нехватку рабочих рук. «Евреев депортируют во все большем количестве, трудно раздобыть песок для теннисного корта»[333].

Шарлотта надеялась, что война кончится уже в следующем году, но это было маловероятно. Отто сообщал об авианалетах на Краков и Варшаву, а она тем временем еще раз посетила виллу «Шуберт». «Мой любимый Хюмхен! — написала она из Тумерсбаха и добавила цветной карандашный рисунок путешествующего семейства. — Не мог бы ты спросить у гауляйтера, можно ли мне взять кое-какую старую мебель?» Она также выражала надежду, что свою десятую годовщину 11 сентября они встретят вместе, ведь он «смягчил» ее давнюю ожесточенность. Да, они переживали трудные времена, но лишь потому, что они разлучены.

Отто не смог соединиться с Шарлоттой на годовщину: он был поглощен проблемами Галиции, в том числе нехваткой продовольствия и негативным докладом контрольной комиссии в Берлине. Лучом света мог стать визит министра внутренних дел, доложившего о «весьма положительном впечатлении» от работы Отто в Лемберге[334]. К письму Отто приложил вырезку из «Дас Райх» («есть фрукты перед сном вредно для зубов») и описал чудесное представление «Похищения из сераля» Моцарта в Краковской опере в исполнении гастролирующих итальянцев. Хюмми передавал свои наилучшие пожелания с годовщиной, выражал любовь и слал прочувственное «Хайль Гитлер!».

«Тропа жизни может пролегать через горы»[335], — ответила Шарлотта, имея в виду его труды. Она в третий раз наведалась на виллу «Шуберт», на сей раз вместе с губернатором, а также побывала в заповеднике Нойкирхен в обществе Йозефа Торака, чтобы полюбоваться 48 грифами с Кавказа, за которыми там тщательно ухаживали.

С приближением Рождества Отто радостно докладывал Гиммлеру о положении в Галиции. Рейхсфюрер в ответ похвалил «прекрасную картину в Лемберге», покой и порядок[336]. Все это было достигнуто стараниями Отто, «гармоничным сотрудничеством между ним и компетентным Кацманом», писал Гиммлер, отмечая «реальную взаимопомощь администрации Отто, СС и полиции в дистрикте». Надеясь вскоре снова побывать в Лемберге, он направил копию этого письма своему заместителю обергруппенфюреру СС Карлу Вольфу, начальнику личного штаба Гиммлера, знакомому Отто еще по работе в Берлине[337].

Отто мог быть в курсе и другой, гораздо менее приятной новости, поступившей в конце года. «Нью-Йорк Таймс» сообщила о том, что польское правительство в изгнании обвинило десять ведущих нацистов в преступлениях на территории Польши. Первым в списке значился Ганс Франк[338], там же перечислялось еще несколько соратников Отто, включая Фридриха-Вильгельма Крюгера («террор и казни»), Одило Глобочника («истребление евреев») и Людвига Фишера («специализация — гетто в Варшаве»). Отто значился под номером 7 (его фамилия была указана с ошибкой) как «опозоривший себя истреблением польской интеллигенции». «Таймс» писала, что по его приказу сто университетских профессоров отправили в концлагеря; многие из них умерли, другие сошли с ума.

15. Майкл

Я часто размышляю о том, какой была жизнь в Лемберге при «гуманном» правлении Отто Вехтера. Этот город, родина моего деда, стал мне знаком. Работая над «Восточно-западной улицей», я узнал, что вся тамошняя родня Леона была перебита, но это оказалось не до конца верно. Через два года после выхода книги я получил любезное письмо от преподавателя инженерных наук из Лос-Анджелеса. «Прошу извинить меня за беспокойство, причиняемое этим нежданным посланием», — написал он и объяснил, что был удивлен, встретив в книге имя Натана Флашнера, дяди Леона. У Натана был сын Хенрик, отец автора письма, сбежавший из Лемберга, продолжал он. Всю жизнь Хенрик искал других выживших, но Леона, своего двоюродного брата, так и не нашел.

Несколько лет назад меня познакомили в Нью-Йорке с еще одним живым свидетелем «гуманного управления» Лембергом, оставшимся в живых на подконтрольной Отто территории, где погибло более миллиона человек. Сегодня Майкл Кац — заслуженный врач-педиатр. Он приехал во Львов с родителями в конце 1939 года, когда Варшаву заняли немцы, и поселился в квартире своих дедушки и бабушки на Яновской улице. Он запомнил, как изменилась жизнь летом 1941-го с началом немецкой оккупации и как спустя несколько месяцев его заставили надеть белую нарукавную повязку со звездой Давида.

В феврале 1942 года Отто стал губернатором. Майклу было тогда 14 лет, он работал механиком в гараже вермахта. На работу он недолго ездил в специальном трамвае с надписью «разрешено евреям», а потом вынужден был ходить туда пешком, по 45 минут в один конец. Ему запомнилась первая «акция» в марте 1942 года и последовавшие за ней депортации[339]. «Мне служили защитой мои документы и удостоверение личности, аусвайс работника важного военного подразделения[340]. Я не боялся, что меня схватят». «Акция» совпала с приказом за подписью Отто, запрещавшим нанимать евреев в нееврейские дома. Как я потом узнал, копия этого приказа лежала среди бумаг Шарлотты с приписанной карандашом датой — возможно, приписку сделал Хорст.

Следующая «акция» произошла в августе, и ее Майкл запомнил лучше. «Собрали все наши удостоверения и возвращали, поставив дополнительные печати. Он заметил, что печати на документах его родителей стоят снаружи, а на его — внутри. Это мелкое различие имело серьезные последствия, буквально решало, жить или умереть: печать внутри, „как у меня“, позволяла работать дальше, снаружи — нет. „Печати были способом сегрегации, различения между теми, кого схватят, и теми, кого нет, но мы этого не знали“».

«Акция» охватила весь город, включая само гетто. Майкл помнит происходившее с кристальной ясностью.

В день Aktion моя мать, тетка, ее сын и мои бабушка и дедушка пошли на работу, в Stӓdtische Werkstӓtte, где шили и чинили военную форму. В то утро распространились слухи, что что-то случится. Моя мать хотела, чтобы я пошел с ней, но я пошел, как всегда, на свою работу — в военный гараж на Яновской улице. Пока я там находился, кто-то прибежал со словами: «Началось, по городу собирают евреев и увозят в грузовиках». Я тут же поспешил в Werkstӓtte, чтобы увидеть мать. По пути туда меня несколько раз останавливали, но благодаря печати в документе отпускали. Добравшись до места, я убедился, что ее уже нет, никого нет.

Оставшиеся рассказывали ужасное: забирали всех. Я вернулся в город, к младшему брату моего отчима, работавшему в другом военном учреждении: это был не гараж, а что-то вроде конторы. К тому времени моего отчима, его старшего брата, уже не было в живых. Он знал, что что-то происходит. Вошли трое солдат и увидели, что я плачу. Один из них что-то сказал, а другой его ударил. Он решил, что первый сказал мне что-то оскорбительное; их очень расстроило мое горе, это говорит о каких-то остатках гуманности.

Людей хватали на улицах у Майкла на глазах. Некоторых, как и самого Майкла, отпускали, остальных заталкивали в грузовики и увозили. Называлось это «эвакуацией» или «переселением» — словами, скрывавшими истинный смысл операции. Я задал вопрос, кто хватал людей. «В основном это были немцы, СС, а также украинцы и прочие подручные в форме цвета хаки». Речь идет о вспомогательной полиции в подчинении у Отто.

Акция продолжалась несколько дней. Майкл добрался до квартиры бабушки и дедушки, застал там тетю и двоюродного брата и впал в отчаяние. Назавтра он вернулся на работу — и был отправлен в концентрационный лагерь Яновский в самом центре города. «Я больше никогда не видел мать». Он не знал подробностей случившегося, но догадывался. «У меня не было иллюзий. Болтали, что их отвезли в другое место, как на всех Aktionen. Они всегда приходили со словами: „Берите с собой по одному чемодану, вас повезут работать на восток“. Тогда я ничего не знал про Белжец».

Имя Отто Вехтер ничего ему тогда не говорило: «То ли я его забыл, то ли вообще не слышал». Он знал, что акцию устраивает гестапо, прибегая к помощи украинцев и еврейской полиции. Из Яновского лагеря он бежал: пролез под колючей проволокой и спрятался на соседнем кладбище. Друзья-неевреи помогли ему обзавестись поддельными документами и покинуть Лемберг. «Я снял еврейскую повязку и отправился с новыми документами в Варшаву». Он уехал из Лемберга 2 или 3 сентября 1942 года с новым именем и фамилией — Франчишек Тадеуш Талецкий.

Через несколько недель он вернулся в Лемберг с поддельным свидетельством о рождении и забрал в Варшаву двоюродного брата. В Варшаве он снимал койку в ночлежке и работал. Из всей львовской семьи выжил один Майкл, хотя он узнал об этом гораздо позже. Не знал он и того, что писал в конце сентября 1942 года о массовой казни более 50 тысяч евреев на территории под управлением Отто Вехтера непосредственно в Ватикан специальный посланник президента Рузвельта при папе Пии XII: «Я хотел бы знать, есть ли у Его Святейшества какие-либо предложения о практическом способе, к которому могли бы прибегнуть силы цивилизованного общественного мнения, чтобы предотвратить продолжение этого варварства», — вопрошал специальный посланник США госсекретаря Ватикана[341].

16. 1943, Лемберг

К весне 1943 года, когда Майкл Кац сбежал из Лемберга, Grosse Aktion — Большая акция — завершилась. Фридрих Кацман, чье «гармоничное сотрудничество» с Отто так восхитило Гиммлера, представил свой отчет «Решение еврейского вопроса в дистрикте Галиция»[342]. Дистрикт Галиция стал полностью Judenfrei, свободным от евреев, докладывал Кацман, после «эвакуации» 434 329 из них. Город очищен, причем с премией в виде 20 952 золотых обручальных колец, 343 100 серебряных портсигаров, 1257 золотых наручных часов, семи коллекций марок и одного чемодана с авторучками.

Отто использовал этот успех и растущие трудности немецких войск на Восточном фронте, чтобы убедить Берлин позволить ему создать Freiwilligen-Division Galizien, дивизию ваффен СС «Галиция», укомплектованную украинцами с его территории[343]. Это была первая дивизия ваффен-СС из не-немцев, в которой немцам и украинцам предстояло сблизиться. «Почему на поле боя должна проливаться только наша славная немецкая кровь?» — спрашивал Отто Шарлотту. Он затеял вербовку[344], подготовил соответствующие плакаты и решил лично шефствовать над дивизией. «Галичане жаждут записываться в войска, и они надежны».

Шарлотта отмечала «исступленное воодушевление» в Лемберге, сопровождавшее вербовку молодых украинцев, крестьянских сыновей. Они маршировали по городским улицам с бодрыми песнями, с венками из цветов на головах. «Они требовали равных прав, и Отто хотел им их предоставить, — вспоминала она. — Он умел управлять с австрийским очарованием и теплом»[345]. Отто надеялся, что этот шаг принесет ему популярность среди украинцев. Проинспектировать дивизию прибыл Гиммлер (этого Шарлотта в своем дневнике не упомянула). Примерно в то время она раздобыла новую пластинку Четвертой, «Романтической», симфонии Брукнера — вот это было достойно упоминания.

Для расширенного набора в войска существовала веская причина: война с Россией развивалась неблагоприятно, на взгляд Шарлотты — попросту катастрофически. «Один из печальнейших дней в моей жизни, — записала она 3 февраля 1943 года, когда стало известно о разгроме под Сталинградом. — Сколько крови пролито!»[346] Отто безуспешно пытался связаться с Гитлером, записала она для потомков, чтобы предостеречь о растущей опасности положения на востоке. Кроме того, она чувствовала, что за ними следят, и записала в дневнике: «Шпионаж все назойливее». Осторожно, предупреждал Отто, враг подслушивает. Они вновь освоили шифрованную связь по почте и по телефону.

С востока в Лемберг поступали на излечение десятки тысяч раненых немецких солдат, и Шарлотта добровольно пошла работать в госпиталь на Восточной улице. «На каждую сотню тяжелораненых у нас было три медсестры, я стала четвертой»[347]. Она готовила еду, писала письма за солдат, получивших ранения рук, не гнушалась никакой работы. В марте она влюбилась: в этот раз предметом ее воздыханий стал молодой лейтенант Хорст Штютцен[348]. «Сегодня вы слишком хороши, я так вас люблю», — ласково говорил он ей. Она записала эти слова в своем дневнике по-английски, на языке своей тайной любви, недоступном мужу.

Она призналась Штютцену, что привязалась к нему, когда узнала, что опять беременна от мужа. В мае она сделала аборт, но тут же поняла, что совершила ошибку. Очнувшись после наркоза, она сразу спросила врача: «Когда я смогу опять иметь ребенка?»[349] В июне, когда молодой лейтенант выписался, она загрустила по своему «любимому мужчине». Она пробыла в Лемберге до конца июня и вернулась в Тумерсбах. 10 июля американцы высадились на Сицилии. Через две недели Муссолини свергли, власть перешла к новому итальянскому правительству[350]. В августе Шарлотта вернулась в Лемберг, где Отто приводил к присяге свою украинскую дивизию и боролся с Крюгером из-за направления политики в оккупированных странах. Положение менялось, но вера в фюрера, как она писала в дневнике, оставалась «безмерной»[351].

В сентябре, когда Италия и союзники подписали перемирие, за которым последовал раздел страны, лейтенант Штютцен навестил Шарлотту в Тумерсбахе и провел в фермерском доме несколько дней. Она встретила его на станции в Целле и была осчастливлена его сияющим взглядом и мальчишеским обликом. Они пошли в кино, на Die Stimme des Herzens («Голос сердца») с тенором Беньямино Джильи в главной роли и допоздна плавали в лодке по озеру. «Мне нравится флиртовать с этим ребенком, — записала она. — Я никогда не забываю Отто, но очень люблю это дитя»[352]. Тем не менее она сопротивлялась своим порывам. «Я должна стараться не потерять голову, держать себя в руках…» Но к концу месяца ее настроение изменилось: «Теперь, зная о его любви ко мне, я утратила к нему всякий интерес». Она добавляла, что ей очень жаль, но «единственным в моей жизни любимым мужчиной останется мой дорогой Отто».

К концу года молодой лейтенант уехал, и снова она почувствовала себя одинокой и обессиленной. Положение дома было напряженным: за детьми ухаживала няня, чего дочь Трауте не могла потом простить матери. Шарлотта чувствовала, что над их жизнью нависает «большое черное облако смерти», между ней и Отто назревало охлаждение. Она опять подозревала, что он встречается с другой женщиной.

Отто сказал ей, что Германию ждет поражение в войне, если не произойдет чуда. Рудольфа Павлу отстранили от обязанностей бургомистра Кракова за неназванный проступок и отправили воевать на Восточный фронт[353]. Оттуда он подробно писал о каждодневном ужасе, с которым сталкивается слабеющий вермахт, об отсутствии запчастей и боеприпасов, о солдатах, тонущих в мерзлой зимней жиже. «Наши солдаты мрут, как мухи, это катастрофа».

К концу 1943 года Шарлотта уже не могла смотреть в будущее с оптимизмом. Они оба и вся страна угодили в ловушку: «Мы не видели выхода». Отто тратил всю энергию на работу и на дивизию ваффен-СС.

17. 2014, Львов

Сюжет документального фильма, который мы снимали, неожиданно свернул в сторону, и причиной тому стала дивизия ваффен-СС «Галиция». Фильм мог бы завершиться конфликтом между Хорстом и Никласом в зале «Перселл», но этого не произошло. Они разошлись из-за отношения к своим отцам, но слишком вежливо и уважительно, чтобы придать нужное фильму напряжение. Зато в конце случилось нечто иное: Хорст взял микрофон и заявил, что в Украине его отца по-прежнему чтят. Из этого зернышка выросла мысль поехать во Львов.

«Если мы поедем в Украину, — сказал Хорст через несколько недель после той дискуссии, — то надо приурочить поездку к чествованию отцовской дивизии ваффен-СС „Галиция“». Каждый год в июле там проводилась реконструкция битвы за Броды, в которой дивизия была разбита Красной армией[354]. Неясно, почему поражение служило поводом для торжеств; впрочем, торжества ежегодно сопровождались церемонией захоронения вновь найденных останков немецких солдат. Никаких антисемитских и антирусских высказываний при этом категорически не допускается, заверил меня Хорст, чего не скажешь об антисоветских настроениях. К тому же, добавил он, при посещении тех мест я смогу отдать дань памяти моим предкам, а заодно убедиться в том, как хорошо тут относятся к Отто.

Никлас, Хорст и я отправились во Львов с режиссером Дэвидом Эвансом и съемочной группой. Поселились в отеле «Жорж», где воссоздана атмосфера межвоенных лет, как в романе Йозефа Рота «Отель „Савой“». Мы прогулялись, полюбовались муниципальным зданием, служившим когда-то штабквартирой Отто, побывали в городском архиве, разместившемся в бывшем монастыре. Хорст расписался в книге посетителей, назвавшись «сыном губернатора».

Мы собрались в зале здания, служившего при Австро-Венгерской империи парламентом Галиции; ныне здесь университет. В этом внушительном помещении Ганс Франк провозгласил 1 августа 1942 года план истребления всего еврейского населения дистрикта Галиция. Обращаясь напрямую к губернатору Вехтеру, Франк поблагодарил его за отличную работу. Никлас неожиданно воспроизвел этот эпизод: поднялся на сцену, где когда-то стоял его отец, и повторил его слова: «Вы ведь не обошлись с ними плохо?» Говоря это, он смотрел на Хорста, тот расстроился. Последовала перепалка, в которой я сорвался на Хорста. Такого не бывало ни раньше, ни потом; наверное, сыграл роль сам этот зал и обнаруженное мной обвинительное заключение, изданное в Польше и поддержанное США, в котором Вехтер обвиняется в «массовых убийствах». Прочтя этот документ, Хорст с ходу его отверг как «советскую пропаганду». Напряженный момент был заснят и попал в документальный фильм. Моя теща назвала бы эту сцену «издевательством над престарелым».

Успокоившись, мы побывали в доме 133 по улице Ивана Франко, где жили Отто и Шарлотта. Хорст почти не помнил этот дом — большой особняк со штукатурным кружевом над двойными дубовыми дверями и с прекрасным парком, хотя бассейн и корт, для которого когда-то не нашлось мелкого песочка, давно канули в лету. Хорст вспомнил место, где завтракал маленьким мальчиком, вспомнил лестницу, ведшую в спальни. «Я все помню очень смутно и только благодаря запаху» — этот дом никогда не был таким счастливым, как Тумерсбах. Из дневников Шарлотты он знал о ее работе в госпитале, о втором аборте, о событии, которое назвал «нервным срывом». В тот период он редко видел мать: «У нас были служанки, они о нас заботились, пока она помогала отцу, принимала гостей, работала в госпитале».

На следующий день мы поехали на машине в городок Жолкву в часе езды от Львова[355]. Там мы прошли мимо места, где в деревянном доме родился Герш Лаутерпахт, посетили разрушенную синагогу, сожженную летом 1941 года немцами. Там, среди безнадежного разорения, Хорст заговорил мягче обычного, тронутый, видимо, картиной подпирающих небо высоких колонн и пугающей пустотой. «Здесь мы сталкиваемся с произошедшим, — сокрушенно молвил он, — здесь нас охватывает грусть и даже стыд».

Тем не менее он был неспособен связать Отто со страшными событиями здесь, в этом городке, в этой области. «Не думаю, что мой отец приказал все здесь сжечь, я его здесь не вижу, не представляю, чтобы он расхаживал здесь в мундире и приговаривал „отлично поработали“ или что-то в этом роде». Хорст не желал расставаться с надеждой, не желал вязнуть в прошлом, верил, что это место снова оживет. «Я не такой пессимист, как вы», — сказал он и умолк.

Днем мы пошли в лес в двух километрах от центра городка и по Восточно-западной улице добрались до песчаной тропы, которая привела нас к общей могиле трех с половиной тысяч жителей городка. Все они казнены в один день весной 1943 года, среди жертв были семьи моего деда и Лаутерпахта. Отто Вехтер не присутствовал в тот день в Жолкве, но Жолква находилась на подведомственной ему территории. Хорст сфотографировал маленький белый мемориал, щелчок затвора нарушил тишину.

Здесь, под открытым небом, Никлас взмолился, чтобы Хорст признал роль, сыгранную его отцом.

«Мой отец был частью системы, я это знаю, поэтому мы здесь», — вот все, что тот смог из себя выдавить, не имея подробной информации. Он потребовал точную дату, фамилии полицейских, участвовавших в казни, детали приказов. «Вокруг нас смерть, здесь лежат, должно быть, десятки тысяч австрийцев». Хорст имел в виду 1914 год, когда здесь воевал его дед Йозеф, а не 1943-й: признать ответственность руководства оказалось превыше его сил.

Ему были важны личности, имена стрелявших.

«Мой отец не одобрил бы многого здесь происходившего… эти люди… я не думаю…» Говоря, он обрывал по одному лепестки белого цветка, и те, плавно вращаясь, опускались на землю.

На следующий день мы поехали на автобусе на ежегодный праздник в честь детища Отто, дивизии ваффен-СС «Галиция». В программе значилось погребение недавно откопанных останков трех немецких солдат. Предполагалась также реконструкция боя, но ее отменили по распоряжению властей: такое действо выглядело бы провокацией в момент роста напряженности между Украиной и Россией.

Мы поднялись на холм в 70 км восточнее Львова близ города Броды, родины писателя Йозефа Рота, постояли на широком поле в окружении белых каменных крестов на могилах павших; рядом, под наблюдением стариков в форме СС, рыли три свежие могилы. «Здесь покоятся останки немцев и украинцев, павших в боях с советской Красной армией летом 1944 года», — благоговейно пробормотал один из стариков. Звонкие ритмичные удары железных лопат по земле сопровождались хором и струнным оркестром, рядом выстроились молодые женщины в легких красных платьях.

Тот теплый июльский день собрал несколько сот человек. Среди них были престарелые седые ветераны, опиравшиеся на палочки, надевшие медали и ленты, были и местные жители, семьи с маленькими детьми, активисты крайне националистической партии «Свобода»[356].

В период между диспутом в зале «Перселл» и церемонией на военном кладбище в Украине сменилась власть. Страна подписала Соглашение об ассоциации с Европейским Сообществом, что побудило Россию занять Крым. Спустя столетие после того, как летом 1914 года Россия заняла Львов, на восточную окраину Европы вернулась война. История описала круг.

В маленькой белой часовне поставили три гроба, накрытые сине-желтым флагом Украины. На неяркой фреске над гробами были изображены святые и военные в серой форме. Вокруг расхаживали мужчины в военной форме и в мундирах СС, старательно сохранявшие серьезность, некоторые несли полковые знамена и автоматы. Хорст стоял по стойке смирно перед часовней и салютовал каждому проносимому мимо гробу, снимая черную фуражку.

Рядом стоял мужчина в голубой рубашке, с большой свастикой на шее. Она символизирует не совсем то, что на уме у вас, сказал он с кривой усмешкой.

Человек в военной форме снял эсэсовский шлем. «Я носил его на киевском Майдане», — сказал он нам, показывая след от снайперской пули. Нет, сказал он Никласу, ему не стыдно наряжаться эсэсовцем.

За нашей беседой наблюдали дети. С лопат летела вниз сухая земля. Трое стариков, морщинистые седовласые ветераны, обменивались черно-белыми фотографиями. На одной легко было узнать Отто в знакомом эсэсовском мундире. Ветеран в униформе, увешанный медалями, вспомнил обращение губернатора Вехтера к своей дивизии ваффен-СС «Галиция». Другой ветеран, увешанный еще гуще, говорил об Отто теплые слова: «Хороший, достойный человек». Хорст, слушая его, улыбался до ушей.

Нам представился человек в отглаженной серой форме ваффен-СС со свастиками и украинским львом на рукаве: «Вольф Штурм». На его фуражке скалился череп, человек был в огромных кожаных сапогах и в темных очках. В руках он сжимал автомат, который протянул Хорсту. Тот отказался взять оружие. Зато его заинтересовала стоявшая неподалеку эсэсовская машина с откинутым верхом.

«Только не садись в нее!» — мысленно взмолился я. Но Хорст подошел к машине, медленно открыл заднюю дверцу, уселся на заднее сиденье, поправил на голове фуражку, откинулся на спинку и повернулся к проходящим мимо, подражая Отто. Дэвид Эванс, наш режиссер, не мог упустить такой момент. «Я очень надеялся, что он именно так и поступит. Эти кадры просились в фильм», — рассказывал он потом.

На обратном пути во Львов, протекавшем по большей части в молчании, мы свернули к еврейскому кладбищу XVII века неподалеку от города Броды и целый час бродили среди старинных надгробий. Потом поехали в село Подгорцы к барочному замку XVI века[357]. За едой, не под камеры, воспользовавшись тем, что Никлас отлучился, Хорст привлек внимание нашей группы, постучав ложкой по стакану, и предупредил, что намерен высказаться. Все замолчали.

«Чтобы никто впредь не называл моего отца преступником в моем присутствии!»

Поездка в Украину поссорила Никласа и Хорста. В интервью на камеру Никлас назвал Хорста «новым наци» и сказал, что их дружеским отношениям наступил конец. Действительно ли он считает Хорста нацистом? Подумав, Никлас дал твердый утвердительный ответ: «Теперь я считаю его настоящим наци».

Хорст узнал об этом высказывании Никласа гораздо позже, когда увидел фильм, и это имело последствия, которые трудно было предсказать. Пока же он был всем доволен. «Этот день был для меня самым лучшим, — сказал он нам. — Столько людей хотели пожать мне руку за моего отца, сказать, что он был достойным человеком! Это все, чего я хочу, ничего больше».

18. 1944, Лемберг

Шарлотте и Отто каким-то образом удалось преодолеть отчуждение. Возможно, помогла безнадежная военная ситуация, возможно, беременность Шарлотты шестым ребенком. Она решила его оставить — вероятно, ради сближения с мужем.

Но надежда на это продержалась недолго. В феврале ближайшего коллегу, доверенного человека и тезку Отто, Бауэра, убили на улице перед его домом в Лемберге. Это сделал советский агент, переодетый немецким солдатом[358]. Отто был потрясен, теперь он не мог, как ни храбрился, доверять даже тем, кто носил немецкую форму. «При всех трудностях, — писал он отцу, — я по-прежнему не унываю, меня радует работа, особенно в эти напряженные времена»[359]. По мнению Шарлотты, Отто Бауэр не был убежденным нацистом, что не мешало ему быть умным, достойным человеком, надежным и верным. По случаю утраты она снабдила его имя в своем дневнике крестом. В семейный альбом легла фотография уже убитого Бауэра. Как сказала Шарлотта своей невестке Ильзе, пуля предназначалась для ее мужа.

В эту трудную пору, когда к Лембергу приближался фронт, а вместе с ним ожидание «апокалипсиса», распространился «юмор висельников». Шарлотта не желала отказываться от светской жизни и предавалась верховой езде и лисьей охоте в компании фрау Тир, чей муж Теобальд в это время сворачивал Яновский концлагерь[360], где держали Майкла Каца, и пытался замести следы массовых убийств в Лемберге и окрестностях. Но можно ли было замести все следы? Отто забыл о светской жизни и с головой ушел в работу. По мнению Шарлотты, он впал в уныние. «Положение очень плохое», — повторял он. «Не мешай мне развлекаться, — просила Шарлотта, — кто знает, долго ли еще это продлится»[361]. Ей хотелось урвать побольше удовольствий, пока еще была возможность.

Признаки перемен были повсюду: немецкая армия отступала по всей Европе, сопротивление ей — вместе с ответными карательными мерами, как когда-то в Бохне, — усиливалось. Весной газеты сообщали о событиях в Риме в конце марта, когда полк полиции СС Bozen, маршировавший по Виа Разелла и распевавший «Хорста Весселя», был атакован партизанами. Тридцать три тирольских солдата погибли, и, как пятью годами раньше в Бохне, Гитлер приказал казнить по десять итальянцев за каждого убитого немца. В облаву попали 335 итальянцев, их отвезли в Ардеатинские пещеры на окраине Рима и расстреляли[362]. Репрессии в Риме не могли не напомнить Отто о Бохне.

Шарлотта, готовившаяся покинуть Лемберг, к которому приближалась Красная армия, устроила прощальный чай. Владислав, обожаемый слуга-украинец, предложил ей увезти все лучшее, что было на вилле, пусть и не принадлежавшее ей, чтобы оно не попало в руки советских солдат. Спустя годы она сказала Отто-младшему, что отвергла это предложение. «Я была строга и по части не принадлежавших нам вещей решила: „Все не мое останется в доме“»[363]. Ее упорство разочаровало Владислава, она запомнила его грустный вид. Он остался в ее памяти человеком, беззаветно преданным «первой леди Лемберга».

Весной 1944 года Шарлота и дети покинули Лемберг и вернулись в Тумерсбах. Отто остался в Галиции — но ненадолго. «Пал Тернополь», — записала Шарлотта в понедельник 17 апреля. Когда Красная армия была уже менее чем в 125 км от Лемберга, Гиммлер представил на подпись Гитлеру новый приказ — о присвоении бригаденфюреру СС Отто Вехтеру (СС № 235 368) звания группенфюрера СС[364]. Теперь Отто стоял всего на одну ступеньку ниже самого рейхсфюрера. «Я оправдаю ваше огромное доверие неустанным трудом», — заверил Отто Гиммлера. Отступление требовало беспримерной верности. «Я выполню любое задание и гордо встречу любые испытания, помня об обязанностях, налагаемых членством в рядах ваших СС, беззаветно преданных фюреру»[365]. Шарлотта получила от Отто фотографию Гиммлера, инспектирующего дивизию ваффен-СС «Галиция».

5 июня 88-й пехотный полк армии США вступил в Рим[366]. Советские войска были уже в пятидесяти километрах от Лемберга.

В июле Отто получил от Гиммлера подарок — книгу с надписью «Лучшие пожелания ко дню рождения». Шарлотта выражала надежду, что англичан удастся убедить примкнуть к борьбе немцев против Советов. «Надеюсь, англичане утомятся и присоединятся к нам», — сказала она Отто. Препятствуют этому, жаловалась она, евреи: «Вечно во все влезают и все отравляют»[367].

20 июля Шарлотта с облегчением откликнулась на неудачу покушения на Гитлера: «Слава Богу, обошлось»[368]. Она слушала фюрера по радио: «Погода хорошая, фюрер выступил в час ночи».

На следующий день дом в Лемберге пострадал при авианалете. Шарлотта написала мужу, что, судя по сообщениям, русские уже окружили город.

В воскресенье 23 июля Шарлотта дозвонилась мужу в Лемберг.

Во вторник 25 июля Отто нашел время, чтобы написать Шарлотте ободряющее письмо на шести страницах.

В среду 26 июля Ганс Франк сообщил коллегам о донесении губернатора Вехтера, что дистрикт Галиция «практически утрачен»[369].

Через несколько часов, утром в четверг 27 июля, когда Красная армия уже прорвалась на окраины Лемберга, Отто покинул город и уехал на запад, в Тарнув, оттуда перелетел на маленьком самолете в Старый Самбор в штаб дивизии ваффен-СС «Галиция». Далее он прибыл в Краков. «Король без королевства, — сказал он о себе Шарлотте. — Мой галицийский проект приказал долго жить»[370].

Она написала в дневнике три слова: Aufgeben v Lemberg — «оставляем Лемберг». Красная армия вошла в город и продолжила наступление в направлении Варшавы, Кельце, Риги.

Отто — герой, сказала она детям, он покинул Лемберг последним, полный решимости спасти свое ненаглядное детище — дивизию ваффен-СС «Галиция». «Его величайшим желанием было, чтобы дивизия никогда не попала в руки русских»[371].

30 июля Отто прибыл в Берлин.

19. 1944, Больцано

В Берлине Отто был официально освобожден от обязанностей губернатора дистрикта Галиция. Гиммлер перевел его в Италию главой военной администрации на севере страны[372]. «Он осуществлял связь между Гитлером и муссолиниевской Республикой Сало, подчиняясь обергруппенфюреру СС Вольфу»[373], — зафиксировала Шарлотта. Вольф сменил должность начальника штаба Гиммлера на пост главы СС, а затем вермахта в Италии. Отто надлежало расположиться в Фасано на озере Гарда, где они с Шарлоттой провели счастливый отпуск десятилетие назад. Теперь, когда они были недалеко друг от друга, можно было регулярно разговаривать по телефону.

Спустя годы журналистка Мелитта Видеман сказала Шарлотте, что, находясь в Берлине, Отто посетил ее, сопровождаемый водителем[374]. Она предложила Отто возглавить группу старших офицеров по «устранению» Гитлера с целью прекращения хаоса и смертоубийства. Шарлотта не поверила, что ее муж мог когда-либо одобрить такое предложение, и была права. Гиммлер не ошибался, оказывая ему доверие: Отто был надежен.

Семья осталась в Тумерсбахе с тетей Ильзе и дедушкой Йозефом. Шарлотта старалась сохранять оптимизм — «у нас была хорошая горничная, и за пятью детьми был хороший пригляд», — однако ситуация выглядела плохо: «тяжелые поражения и потери, черные тучи на горизонте… неудачное покушение на Гитлера». Но, как ни странно, несмотря на отсутствие Отто и на мрак вокруг, она ощущала «счастье и гармонию»[375].

В середине августа Отто вырвался на короткую побывку между двумя поездками в Берлин, где он квартировал у Фишбёков, и Италией, где встречался с генералом Вольфом («необыкновенным») в Больцано. «Я плаваю столько, сколько могу»[376], — сказал он Шарлотте. Он находился то в Больцано, то в Фасано. 17 августа Шарлотта поехала с тетей Ильзе в Зальцбург, рожать шестого ребенка. Тогда же она отметила в дневнике, что американцы уже на подступах к Парижу, а Советы — к Варшаве: «Ужасно!» Зиглинде — ее имя означает «щит победы», — родилась 24 августа здоровой крикуньей, обещавшей стать «истинной немецкой Führerkind (ребенком-фюрером — ред.)»[377]. Назавтра американцы взяли Париж.

В начале сентября Шарлотта вернулась в Тумерсбах, на озеро. Из Фасано, находившегося в Республике Сало, приехал знакомиться со своим шестым ребенком Отто. Он привез подарки и телеграмму от Гиммлера с поздравлениями роженице. Рейхсфюрер справлялся об имени новорожденной[378], а еще допустил редкостную ошибку: напечатал Heil Hitzler, правда, зачеркнул букву z синими чернилами.

Ситуация приближается к критической, предупредил Отто Шарлотту. Союзники достигли Рима и продвигались на север. «Как саранча, по воздуху и пешком»[379], — записала Шарлотта и посетовала на неудержимый поток беженцев. «Уныние и раздумья ничего не дадут, — сказал ей Отто. — Мы можем вступить в будущее с чистой совестью и с высоко поднятой головой, сохранив преданность нашим взглядам на этот мир и на эту жизнь»[380]. В прошлом у них бывали и хорошие, и плохие дни с фюрером, и «мы не оставим его в будущем»[381].

В сентябре Ганс Франк проявил оптимизм, подтвердив губернаторскую должность Отто в своем Генерал-губернаторстве[382]. Это решение подписал Гитлер, пожизненно назначив Вехтера государственным служащим со всеми пенсионными правами.

«Моя работа фундаментально отличается от работы в Галиции», — сообщал Отто. Его канцелярия располагалась на западном берегу озера Гарда в нескольких километрах от Сало, где базировался Муссолини и его Итальянская Социальная республика. К Отто пожаловал Альберт Шпеер, теперь старые друзья могли часто встречаться. «Только что я виделся с Глобусом, иногда заглядывающим сюда»[383]. Глобочник, орудовавший в Триесте, сохранил достаточно энергии, чтобы хватать евреев и итальянских партизан, хотя меры итальянских властей, огорчался Отто, «не так радикальны, как нам бы хотелось». Борясь с партизанами и с созданием партизанских республик, немцы делали ставку на массовые убийства. В тосканской деревне Сант-Анна ди Стаццема было убито 560 гражданских лиц, в деревне южнее Болоньи — еще больше, не менее 770. Начальник штаба генерала Вольфа запротоколировал приказ «брать как можно меньше пленных» и проводить кампанию «хладнокровного устрашения»[384].

Отто не писал о таких вещах Шарлотте, а просто отправлял в Тумерсбах подарки; в ноябре он прислал пару чулок, которые Шарлотта отдала подруге. Почти каждый день он описывал ей свои «труды»[385]: визит Гиммлера («в хорошем настроении!»); довольство пребыванием в Италии («как сказал кто-то, я уже распоряжаюсь всей итальянской экономикой»); поездка в Сало на оперы «Сельская честь» и «Мадам Баттерфляй» («обе очень хороши»), вражеские авианалеты. Он все еще надеялся совершить что-то полезное и старался сохранять свежесть, часто плавая в озере даже в холодную погоду. Он скучал по Лембергу, который полюбил сердцем и душой.

На пару дней к Шарлотте в Тумерсбах наведался Глобус; Гиммлер прислал ей полкило кофе с дружеской запиской. Через несколько дней пришел подарок рейхсфюрера малышке Зиглинде — очередной подсвечник. Как отмечала Шарлотта, соседи стали менее дружелюбными; сама она переживала, что после беременности набрала вес. Ей хотелось хорошо выглядеть для Отто к его следующему приезду. «Мне снилось твое возвращение в Вену», — писала она; снилось его признание в любви, обещание никогда ее не бросать, ее ответ, что она отпустит его, если он захочет, но детей не отдаст. Бригитта Франк написала ей, что ее отношения с Генерал-губернатором стали лучше. «Я лучше вас знаю вашего мужа», — ответила Шарлотта, напомнив, что Франк «непостоянен и нервозен, как многие гении»[386]. В декабре она увиделась в Вене с Франками и с наведавшимся из Голландии Зейсс-Инквартом.

Отто все еще храбрился, невзирая на трудности. Он сказал одному из друзей, что «сохраняет оптимизм, несмотря на ситуацию, и уверен в правильности наших принципов»[387]. С врагами, большевиками и англосаксами, «не сладить демократическими методами». В Фасано он выступил под конец года с лекцией, чтобы вдохновить соратников. Немцы любят Рождество и никогда не хотели войны, сказал он им. Германия Адольфа Гитлера — национал-социалистическая — хочет «чистых фабрик, достойного жилья для рабочих, матерей и детей, создания лучших условий жизни для масс», а не конфликта. Ее вынудили извлечь меч и «защищаться от завистливых соседейхищников» в войне, затеянной «вечными подрывными силами капитала и еврейства». Германия хочет «помочь другим странам», нести прогресс, хочет, чтобы «дымили трубы, пахали крестьяне, ели бедные». Враг — преступный альянс Сталина, Черчилля и Рузвельта — навязал «ненависть и нетерпимость… террор, жестокие гонения, конфликт, гражданскую войну, распад, голод, хаос». Разгорелась борьба «добра и зла против разрушительных сил зла», в которой возобладает стойкая Германия[388].

Заглянув на Рождество в Тумерсбах с подарками для детей, в том числе всяческими сладостями, он убедился, что оптимизм жены оказался недолговечным. Под рев британских и американских бомбардировщиков, сбрасывавших лишние бомбы в озеро Целлер, Шарлотта заговорила по-другому. «Мы знали, что победа уже невозможна», — признавалась она потом. Теперь речь шла о выживании в момент хаоса. Она не представляла, как выстоять «в борьбе с англичанами, американцами, русскими и евреями». Даже если противники передерутся между собой, отмечала она, «евреи будут петь одним голосом»[389].

20. 1945, Тумерсбах

В наступившем году Отто и Шарлотта много переписывались, обсуждали повседневные дела, подбадривали друг друга. Рождество «едва ли напоминало большой немецкий праздник», угрюмо написала Шарлотта. Нет, возразил Отто, быть вместе было «сказочно»[390].

Невзирая на эскадрильи вражеских бомбардировщиков над головой, Шарлотта повезла детей кататься на лыжах в Шмиттенхёхе, около Целлера[391]. Присланный Гиммлером — человеком, на чьи плечи легло много трудов[392], как объяснял ей Отто, — кофе пришелся весьма кстати[393]; Шарлотта гордилась присужденным ей на День матери Почетным серебряным крестом немецкой матери за многодетность. Отто, разъезжавший по северу Италии в открытой машине, жаловался на лютый холод. Помимо ситуации на востоке, где со дня на день должно было пасть Генерал-губернаторство, в Италии тоже было «тревожно»[394], множились налеты союзников, Муссолини терял власть. «Спасибо, что миришься с моими слабостями», — писал Отто Шарлотте, зная, что неидеален. Он поддержал ее в намерении пожертвовать его повседневную униформу для Volksopfer Sammlung (кампании поддержки вооруженных сил), включая черный мундир СС, но серую форму предпочел сохранить[395].

В конце января Красная армия взяла Краков. «Наш прекрасный рейх разрушен, — написала Шарлотта 24-го, — невозможно представить, что над городом снова польский флаг»[396]. Через два дня Бригитта Франк призналась ей, что стремительность падения застала ее мужа врасплох и что он едва спасся, «оставшись королем без королевства»[397]. 30 января Шарлотта отметила 12-летнюю годовщину взятия власти нацистами. «Мы были исполнены уверенности и надежды, — записала она, — все было чудесно, ты впервые встретился с фюрером». Теперь положение стало мрачным, но пока жив фюрер, жива надежда[398]. Слушая по радио речи Гитлера, Отто успокаивался от ясности мысли фюрера, но агрессивность его интонаций тревожила[399].

В феврале Шарлотта побывала в Зальцбурге, где была шокирована картиной лишений. «Сотни иностранных рабочих, люди в лохмотьях, огромные воронки, разрушенные дома, обломки, грязь», — писала она[400], напуганная толпами иностранцев в своей стране. Теперь пришла очередь Отто впасть в уныние. «Будет лучше, когда я снова смогу плавать: ежедневные упражнения восстанавливают баланс». Тем не менее на его столе стояли свежие гвоздики и розы, над камином висел пейзаж озера Гарда, за садом и озером высились горы — «мост к семье на Целлере»[401].

Отто тревожили налеты союзников на Вену[402], «грозящий нам рок»[403], но он отказывался признавать близость конца. «Это была бы слишком большая несправедливость для такого доброго, правдивого, верного и храброго народа, слишком большая утрата для мира»[404]. Одна из рабочих поездок навеяла ему воспоминания о детстве, и он написал длинное письмо Хорсту, поблагодарил сына за прекрасные рисунки и письма. «Мне было хорошо в моем старом Триесте», где многое напоминало о старой императорской военной школе плавания — там он научился плавать; он также заглянул в бывшую семейную квартиру на Виа Бономи. Сад его детства стоял запущенный, акведук, запомнившийся громадиной, уменьшился в размере. «Здоровья и сил тебе, — пожелал он пятилетнему сыну, — старайся, чтобы папа и мама тобой гордились. Хайль Гитлер!»[405]

Организационные навыки Отто и его неувядающая преданность делу нацизма, включая готовность к суровым мерам безопасности, превращали его в чрезвычайно полезного человека. После подавления недолгого восстания в Словакии рейхсминистр Богемии и Моравии Карл Герман Франк предложил назначить Отто послом в Словацкой республике. У прежнего посла плохо получалось «применять суровые механизмы безопасности»[406]. Но из этого предложения ничего не вышло. Вместо этого Готтлоб Бергер, глава штаб-квартиры СС и один из ближайших соратников Гиммлера, предложил перевести Отто назад в Берлин[407]. Там искали кандидатуру командира группы D, контролировавшей германские СС; требовалась «выдающаяся личность»[408]. Вехтер был именно таким, а в Италии замена ему легко нашлась. Гиммлер запросил согласие генерала Вольфа, «моего дорогого Wӧlffchen»: «Знаю, W. для вас очень ценный сотрудник, но власовское движение имеет большую важность для нас в Германии»[409]. Подразумевалась малочисленная армия генерала Андрея Власова, предводителя группы русских антикоммунистов, перебежавших к немцам для борьбы с Красной армией[410].

При поддержке генерала Вольфа Отто на исходе февраля вернулся в Берлин[411], хотя расставание с Италией его печалило. Он поселился в современной вилле рядом с офисом, выделенном ему по адресу Рейнбабеналлее, 28. Город изменился («больше развалин, еще меньше транспорта, люди бледны и подавлены. Многие женщины в брюках… все тащат сумки. В учреждениях не топят»)[412], но ему нравилась близость старых друзей вроде Лозакеров, навещавших его, чтобы поговорить о прошлом, настоящем и будущем.

Как заместитель начальника группы D в службе имперской безопасности (Reichssicherheitshauptamt, RSHA) Отто вернулся туда, где работал десять лет назад — в берлинскую штабквартиру Эйхмана и Хасса. Одной из его задач стало осуществление связи между создаваемым Украинским национальным комитетом (УНК) под руководством генерала Павло Шандрука[413] и русскими перебежчиками под командованием генерала Власова. Это делало переезд в Берлин привлекательным в глазах Отто: он собирался взаимодействовать также с дивизией ваффен-СС «Галиция», не входившей в УНК, и сохранить ее. Сталин заявил в начале февраля в Ялте, что требует выдачи всего состава дивизии Советскому Союзу[414], и Отто намеревался этому помешать. Он неустанно трудился на благо своих бывших украинских коллег и «удивлялся», что его репутация «разумного обращения» с населением Галиции распространилась по всей Украине, достигла казаков и даже Кавказа. «Представители различных восточных народов выказывают мне величайшее уважение», — сообщил он Шарлотте[415]; русские, знавшие о его антибольшевистских взглядах, относились к нему иначе.

Связавшись с генералом Шандруком, Отто одобрил создание Украинского национального комитета и Украинской национальной армии (УНА)[416]. Спустя несколько дней УНК и армия были признаны официально, командиром был назначен генерал Шандрук, получивший в подчинение также дивизию «Галиция». В марте в Берлине состоялся официальный прием с участием рейхсминистра Альфреда Розенберга, приветствовавшего «полноценное участие» украинцев в предстоящей «войне с большевизмом». В министерстве иностранных дел всего лишь тринадцать человек, включая Отто, пили вино, закусывая канапе.

12 апреля Красная армия взяла Вену. Через несколько дней Отто побывал вместе с генералом Шандруком в расположении украинской армии под Шпитталем (Австрия) в качестве представителя верховного командования вермахта и МИДа. 17-го они встретились в Фёлькермаркте для решения деликатного вопроса — назначения немецких и украинских командиров. Через два дня оба нанесли визит генералу Фрицу Фрейтагу в сильно сократившемся полевом штабе на опушке леса близ небольшого селения[417]. Генерал Шандрук выступал за назначение командующим украинца и за смещение Фрейтага, «толстяка», производившего неважное впечатление. Отто поддержал предложения Шандрука, и дивизия ваффен-СС «Галиция» была переименована в 1-ю Украинскую дивизию Украинской национальной армии[418].

25 апреля в присутствии Отто дивизия была приведена к присяге. Он хотел, чтобы УНА действовала как «антибольшевистская боевая единица»[419] наряду с другими антибольшевистскими формированиями — Waffenverbӓnde (военными соединениями СС) из казаков, представителей северокавказских народов и грузин, — уже оказавшимися под американским контролем. Генерал Вольф вел при посредничестве Швейцарии тайные переговоры с американцами, известные как операция «Санрайз». Я не нашел никаких указаний на то, что в ней принимал участие Отто, до конца сохранявший верность рейху[420].

Перед самой капитуляцией Германии он совершил короткую поездку в Северную Италию для инспекции других дивизий. Там он встретился с начальником штаба генерала Вольфа, сохранившим свидетельство об идее Отто восстановить k. u. k., kaiserlich und kӧniglich — империю и монархию[421].

29 апреля Гитлер подписал завещание[422]. Своим преемником он назначил адмирала Дёница[423], министром иностранных дел — бежавшего из Голландии Артура Зейсс-Инкварта. На следующий день Гитлер покончил с собой[424]. Отто в это время ехал в Италию для инспекции казацкого резерва. Там, в деревне Тимау, его видели вместе с Глобочником двое коллег. Он вроде бы сделал местному священнику крупное пожертвование на строительство новой церкви[425].

3 мая Отто присутствовал на скромном праздновании Пасхи в штабе Украинской армии. Генерал Шандрук поблагодарил его за присутствие и за благосклонность. Впрочем, близким людям генерал сказал, что Отто думает в первую очередь о самом себе, стараясь оправдать себя и других немцев в глазах украинцев[426].

Чем ближе войска союзников подходили к Тумерсбаху, тем сильнее Шарлотта тревожилась за семью. Ей сказали, что «русские повесят вас как жену обергруппенфюрера СС», а значит, ей следует бежать. Она утверждала, что не боится смерти, но беспокоится за детей. «Я очень за них переживала, они были еще так малы»[427].

Она отвезла Хорста и Хайде в безопасный Бриксен (ныне Брессаноне), родной город их бывшей няни. Молодая женщина, которой она отдала на хранение деньги и драгоценности, обещала позаботиться о детях. Линде, которой еще не исполнилось года, Шарлотта отвезла в горы, к дочери своей акушерки. «Было ужасно оставлять там малютку одну, у меня сердце разрывалось при мысли, что мы можем больше не увидеться»[428].

8 мая война в Австрии окончилась[429]. «Великий победный день для врагов, — записала Шарлотта. — Перед лицом этого факта у меня нет слов. Неужели это и вправду конец всего, что мы хотели построить?»[430]

На озере Целлер вот-вот должны были появиться американцы. Друг-военный наведался в семью Вехтеров проверить, как у них дела. Он посоветовал все спрятать, так как американцы падки на деньги и драгоценности. Она зарыла оставшиеся у нее ценности в яме у рощи.

В последний день нацистской власти Шарлотте позвонил Отто. Он сказал о своем намерении уйти в горы Каринтии, но подробностей не сообщал. Она спросила, как поступить с ящиками в велосипедном сарае, он велел их уничтожить, что она и сделала без промедления. «Кое-что я сожгла, остальное выбросила в озеро вместе с оружием, которым нельзя владеть»[431].

Армия США вступила в Целль-ам-Зее и в Тумерсбах утром 9 мая[432]. Шарлотте велели оставаться в подлежащем конфискации фермерском доме. Пришедших американских солдат она спросила, что ей делать с семьей, в том числе с тестем Йозефом, 83-летним генералом. «Ваши трудности», — ответили ей.

Дом конфисковали. «Они спали в наших постелях», — записала Шарлотта, чувствовавшая облегчение: «Я думала, что всех нас повесят»[433]. Она нашла другой дом, выше в горах, принадлежавший их арендаторам Шиффереггерам, и поселилась там с теми припасами, какие смогла собрать.

Новости просачивались по капле, одна страшнее другой. Военное поражение. Самоубийство фюрера и Евы Браун в Берлине. Исчезновение Бормана. Геббельс отравился сам и отравил жену и всех шестерых детей. Геринга поймали недалеко от Целля, в деревне Брук-Фуш.

Шарлотта старалась быть прагматичной, ситуация враждебности всегда придавала ей сил. Она прилежно фиксировала ход событий.

Будучи фаталисткой, я сочла за благо установить с американцами контакт. Я пришла в дом и скромно поспросила разрешения поговорить со старшим. Тот оказался молодым офицером. Мы объяснили по-английски, что нас беспокоит, и спросили, можно ли выделить комнату в доме для старого австро-венгерского генерала со слабым сердцем. Подумав с час, офицер разрешил мне в порядке исключения оставить папа́ в доме. Это был большой первый шаг. Папа́ провел одну ночь в горах и был рад получить собственную комнату без сквозняков. Он источал учтивость, твердил: «Замечательно, замечательно!» После этого мы поддерживали тесную связь. Мы проводили вечера вместе, болтая по-английски как старые друзья. Первым делом они спросили:

— Вы были нацисткой?

Я быстро сообразила, что отрицать бессмысленно.

— Конечно, я была очень счастливой нацисткой.

Они разинули рты от удивления.

— Вы действительно были нацисткой? — Я видела по их удивленным взглядам, что они такого не ожидали.

— Разумеется, почему нет?

— Потому что мы четыре недели шли через Германию и еще не встретили ни одного нациста. Как вам такое? Вы — первая. Это чудо.

Я громко засмеялась, потому что не ожидала, что они будут так удивлены моим откровенным признанием.

Меня разглядывали как необычное, загадочное существо. Завязался спор, я сказала, что это было чудесное время, но Гитлера, увы, поразило кесарево безумие и он вышел за пределы разумного. Мне дали чай, кофе, сахар и все необходимое для детей, шоколад. Они радовались простодушно, как дети. Я им понравилась, мы прекрасно проводили время[434].

Через несколько недель американцы вернули Вехтерам фермерский дом. Американский офицер объяснил, что ему стыдно спать в ее постели, потому что он знает, что семья терпит неудобства. Шарлотта и дети вернулись жить в свой дом.

Убедившись, что американцы ведут себя дружелюбнее, чем она ожидала, она вернулась в лес, за зарытыми ценностями. «Я нашла пустую яму, вокруг был срезан весь мох»[435]. Все сбереженное на черный день пропало, Шарлотта зарыдала.

Долго прожить в Тумерсбахе им не удалось. Бывший губернатор Рерль, прежний хозяин дома, потребовал его обратно. «Я ждала, что нам придется уйти, — написала Шарлотта, — но все равно очень расстроилась, когда юрист, которому поручили заниматься этим делом, явился и сказал, что нам следует найти себе другое жилье».

Поиски оказались нелегким делом. «Все наши друзья сидели под арестом: Рейттер, Блашке, другие»[436].

В конце концов жилье нашлось — гораздо более скромное, на другой стороне озера, рядом с фуникулером на Шмиттенхое.

До конца мая и в июне Шарлотта ждала новостей от Отто, но их все не было.

Она не знала, что 8 мая он находился с генералом Шандруком около Клагенфурта. Там он сказал украинцам, что адмирал Дёниц принял условия капитуляции и что с полуночи 9 мая на всех фронтах прекратится огонь. Шандруку он сказал, что теперь он — ключевая фигура в деле спасения дивизии «Галиция» и их всех. К Клагенфурту подступали британцы, и он сделал последний поспешный звонок Шарлотте, тогда она и спросила, как поступить с ящиками, где лежат его бумаги. Уничтожить? Он ответил утвердительно, и она подчинилась, хотя потом жалела, что поддалась панике[437]. Возможно, дневники, где он «все подробно записывал», помогли бы ему «оправдаться», доказать, что он «делал все, что только мог, чтобы помочь очень многим».

Вечером Отто отправился в Грац к фельдмаршалу Кессельрингу, назначенному командующим немецкими силами в южном округе, защищавшими юг Германии и остатки немецкой власти в Австрии и Югославии после капитуляции Италии несколькими днями раньше.

Встреча Отто с Кессельрингом состоялась утром 9 мая. После нее они разъехались в разные стороны. Кессельринг сдался генерал-майору армии США Максвеллу Тейлору на сюрреалистическом чаепитии[438].

Отто подался на запад на встречу с коллегой в районе Штубальма. Он уехал из Граца на машине с водителем, в расстроенных чувствах. Вся надежда была на последнюю встречу с остатками дивизии «Галиция» и со старым соратником Ломаном. Один друг написал Шарлотте, что Ломан несколько часов прождал Отто в обговоренном месте. «Ваш муж так и не приехал. С тех пор мы потеряли его след»[439].

Отто поехал дальше, за Штубальм, в Юденбург, где стояла украинская дивизия. Со стороны Брука приближалась советская танковая дивизия. После столкновения с ней украинцы отступили и разделились. Одна их часть осталась в британской зоне, другая — вместе с Отто, генералом Шандруком и генералом Фрицем Фрейтагом — оказалась в американской зоне, близ Тамсвега, в 130 км юго-восточнее Зальцбурга.

Следующим утром, 10 мая, генерал Фрейтаг пропал. Поисковый отряд нашел его на окраине Тамсвега. Он попросил оставить его одного, ушел и покончил с собой[440].

Отто решил проститься с генералом Шандруком и попытать счастья в одиночку. Он знал, что на него охотятся американцы, британцы, поляки, евреи и Советы. Он решил двинуться на юг, перевалить через горы и найти в Италии неких неназванных друзей.

Днем 10 мая 1945 года его видели уходящим в одиночку из Тамсвега.

С тех пор его не видели. Отто Вехтер, муж и отец, юрист, бывший губернатор, эсэсовец, обвиненный в массовых убийствах, в том числе в расстрелах и казнях, пропал. Один раз, летом 1934 года, так уже произошло. Теперь, летом 1945 года, все повторилось.

Часть III. В бегах

Мой муж умер в Риме… Перед лицом его ужасной одинокой смерти и предшествовавшей ей тревоги я спрашивала себя: неужели это случилось с нами…

Наталия Гинзбург. Зима в Абруццо, 1944

21. 2015, Нью-Йорк

Весной 1945 года Отто Вехтер пропал во второй раз. Спустя семьдесят лет на фестивале в Нью-Йорке состоялась премьера документального фильма с его сыном в главной роли. Одна сцена в этом фильме и реакция на нее Хорста вызвали цепь событий, побудивших Хорста допустить меня к бумагам Шарлотты.

Началось с приглашения Хорста на премьеру фильма «Нацистское наследие: деяния наших отцов» в рамках кинофестиваля «Трайбека». Он ответил, что ему не нравится название, и предложил другое: «Что сделали… и чего не делали наши отцы». Он также опасался, что содержание фильма огорчит его даже больше, чем неудачное и, на его взгляд, вводящее в заблуждение название. Тем не менее с присущим ему оптимизмом Хорст разослал сообщение родным и друзьям: «Приглашение на премьеру фильма о моем отце, о замке Хагенберг и обо мне». Он не упомянул, что сам еще не смотрел фильм.

Премьера на «Трайбеке» прошла хорошо, фильм купили для ограниченного проката в кинотеатрах Британии и Америки. Он предлагался на Amazon, Netflix и iTunes, его смотрели на фестивалях, он получил по большей части положительные отклики. «Фильм… о трудном разговоре, — писала „Вашингтон Пост“, — и о неудаче самого разговора»[441]. «Волнующе», — написала «Гардиан»[442]. «Захватывает и приковывает», — таково было мнение обозревателя «Сан-Франциско Кроникл»[443]. «Ужасно захватывающе» («Спектейтор»)[444]. Меня волновала реакция Хорста. «Вэрайети» признал фильм «волнующим», увидел в нем раздумья об отрицании и ответственности за войну, «о том, как жить с чудищем семейной истории»[445]. «Нью-Йорк Таймс» признала, что Никлас и Хорст не несут ответственности за дела своих отцов, но настаивала, что они «обязаны признать правду случившегося»[446]. Наблюдать, как Хорст — «апологет, чьи попытки оправдания возмутительны» — отрицает эту правду, «очень тяжело, но так же тяжело отвести от этого взгляд». Один комментатор «Дейли Бист» счел, что «заблуждающийся Хорст делает из своего отца идола», другой пришел к выводу, что мы с Хорстом «одинаково не способны увидеть события глазами другого»[447].

Хорст, посмотрев фильм, сообщил, что тот не очень ему понравился. «Я не сразу взял себя в руки», — написал он Дэвиду. Фильм хорошо сделан, признал он, в некоторых сценах сам Хорст показан удачно, но таких немного, и это всего лишь «мелкие цветочки в море жестокости, небрежности и невежества». На него сильно повлияли отзывы: «После ознакомления с первым отзывом в „Дейли Бист“ у меня началась острая диарея».

И все же Хорст, как водится, отыскал и положительную сторону. Наше общение побудило его возобновить усилия по изучению истории отца, а съемки позволили найти новые свидетельства отцовских достоинств, коих «масса». Теперь он был склонен поработать над вторым фильмом, сосредоточиться на том, чего его отец не делал, удвоить усилия по восстановлению замка, воплощающего положительное влияние Отто на жизнь Хорста.

У одной сцены в фильме было неожиданное последствие. Не помню, в каком порядке все это произошло, но катализатором послужило огорчение Хорста, когда Никлас назвал его на камеру «новым наци». Я не был согласен с его мнением и так и сказал в фильме, и Никлас позднее отказался от этих слов. Тем не менее Хорста удручило это обвинение, и ему захотелось сделать больше, чтобы показать свою открытость и добродетельность, захотелось сделать что-то позитивное.

К тому моменту мы были уже три года как знакомы. Я знал, что в замке хранятся бумаги Шарлотты, но лично видел только несколько фотоальбомов, несколько страниц из многочисленных дневников, одно-два письма. Хорст отзывался согласием на мои просьбы показать тот или иной документ, представлявший для меня интерес, но показать мне все я еще не просил. Возможно, Хорст согласится допустить к документам Шарлотты широкую аудиторию, в особенности ученых? Ведь он не сомневается, что документы доказывают невиновность его отца, подтверждают, что его родители не делали ничего дурного. Хорст выслушал мое предложение и обещал его обдумать. Затем он поинтересовался, куда можно было бы передать материалы. Я упомянул Американский мемориальный музей Холокоста в Вашингтоне. Хорст подумал еще и через несколько недель одобрил мою идею.

Я познакомил его с архивистом музея, австрийцем, имевшим по счастливому совпадению родственные связи с Вехтерами. Завязалось общение. В замок нагрянула команда оцифровщиков из Вашингтона. Несколько дней специалисты сканировали тысячи страниц документов и фотографий — их оказалось куда больше, чем я предполагал. Хорст щедро предложил мне полный комплект копий. Через несколько дней в ящик для писем моего лондонского дома опустили мятый конверт, заклеенный скотчем. В нем лежала голубая флешка.

Я вставил флешку в компьютер и открыл папки. В моем распоряжении оказалось почти 13 гигабайтов изображений, 8677 страниц писем, открыток, дневников, газетных вырезок и официальных документов. Все было более-менее рассортировано, папки сгруппированы по типам и по хронологии.

В пяти папках содержались письма и почтовые открытки, которые слали друг другу Отто и Шарлотта на протяжении двадцати лет, с мая 1929 (открытка Шарлотты из Рима) до июля 1949 года (письмо от Шарлотты к Отто в Рим): 1929–1934, 1935–1937, 1938–1943, 1944–1945, 1945–1949 годы.

В папке Erinnerungen помещались четыре файла «Воспоминаний» Шарлотты, написанных для ее шести детей через много лет после событий. Речь в них шла о четырех периодах ее жизни с Отто: 1938–1942, 1942–1945, 1945–1947, 1947–1949 годы.

Meine Liebesjahre, годы любви — рассказ о знакомстве и первых годах с Отто.

Meine Kinderjahre, годы с детьми — тетрадки, в которых Шарлотта фиксировала первый год жизни каждого из шести детей Вехтеров, от рождения Отто-младшего в 1933 году до Линде в 1944 году.

Шарлотта тщательно объясняет, что побудило ее оставить воспоминания; писала она твердым косым почерком — как сказал мне знакомый, на австрийском диалекте, с массой грамматических ошибок. «Давно хочу изложить на бумаге столь интересную жизнь, — написала она в 1978 году, — в дар моим детям»[448]. Годом позже, в другой тетради, она написала об этом пространнее:

Сегодня я решила сделать то, что хотела сделать очень давно. Я хотела описать годы начиная с 1945-го, хотя бы в общих чертах, насколько еще помню те события. Детям будет полезно узнать больше о годах, которые они почти не помнят. Надеюсь, они поймут, что наши отношения с мужем Отто Вехтером сохранились только из-за нашей безграничной любви и презрения к смерти, в которой мы рано или поздно снова соединимся[449].

Названия файлов говорят об их разнообразии:

Lebensgeschichte, небольшие рукописные мемуары.

Fotoalben, фотоальбомы.

Fotos Lemberg, фотографии Лемберга.

Hochaufgelӧste, изображения высокого разрешения. Здесь две папки, одна под названием Identitӓtskarten — эта так меня заинтересовала, что я поспешил ее открыть. Оказалось, это удостоверения личности на имя Освальда Вернера и Альфредо Рейнхардта, которыми Отто пользовался в годы своего второго исчезновения с мая 1945 года.

Negative, негативы. 24 папки с названиями: Папа́ и Отто, 1934. Лето 1938. Версаль. Тумерсбах, 1944. Kriegspolizeiauto, полицейский автомобиль военного времени. И так далее.

Nachlass, документы на недвижимость и иную собственность. 8 папок.

Privatdokumente 1901–1961. 13 папок частных и личных бумаг по годам: 1938, 1939 и так далее до 1945 и дальше.

Stammbuch, «Племенная книга», т. е. дневник: он начинается с записи Шарлотты 1 января 1925 года о встрече Нового года с родителями.

Tagebücher, дневники Шарлотты, 29 папок, каждая за один год, обычно разделены по годам: 1927, 1929, 1930, так до 1945 года. Некоторые годы отсутствуют: не столь важный 1928-й, но также 1933-й и 1939-й — критические годы в их жизни. Она не вела дневник в те годы, дневники потеряны или уничтожены при чистке архива?

От мужа остался всего один дневник, Kalendar за 1949 год: год вписан карандашом, угловатым почерком Отто, обложка в пятнах. Здесь содержится информация о жизни в бегах после войны и в Риме, в последние месяцы его жизни.

Zeitungen 1949, газетные вырезки за тот год.

Tonbӓnder, звукозаписи. 14 папок, каждая — две оцифрованные стороны старой кассеты с пленкой. Запустив первую сторону первой кассеты, я впервые услышал голос Шарлотты: ритмичный, педантический (она говорила по-немецки), высокий, тревожный. «Декабрь 1966» — с этого начиналась запись[450]. Я прослушал еще одну кассету — «Беседу с Мелиттой Видеман», журналисткой. Дело было в апреле 1977 года в кафе отеля «Фор Сизонс» в Мюнхене. Слышен звон бокалов, тост, потом рассказ Шарлотты о встречах с интересными людьми вроде сэра Освальда Мосли, основателя Британского союза фашистов. «Яркая личность, — сказала о нем Шарлотта своей собеседнице. — Какой политик!»

«Я была энтузиасткой нацизма», — признался женский голос.

«Я тоже. И остаюсь до сих пор».

«Великое время! — продолжил первый голос. — Гитлер был нашим спасителем». Впрочем, добавил второй голос, не со всеми делами фюрера она соглашалась. Уточнений о проступках «спасителя» не последовало.

Материалов были горы. Недели и месяцы я не вылезал из компьютера. Фотографии были вполне четкими, но письменный материал читался с трудом: все по-немецки, от руки. Пришлось расшифровать тысячи страниц разными почерками. К почерку Шарлотты я постепенно привык, особенно в письмах, но возился с дневниками, которые пестрели сокращениями, оборванными фразами. Много обыденных записей, повседневная рутина (пробуждение, еда, дневная дрема, отход ко сну), простые факты из жизни детей (вес, простуда). Ей нравилось градуировать аспекты жизни: что-то она оценивала как ganz nett (прилично), что-то как sehr schӧn (отлично), schrecklich (ужасно), nicht sehr gut (не очень хорошо). Людям тоже ставилась оценка: recht nett (весьма приятный), leider beide so sehr unintelligent & dumm (увы, оба так неумны и скучны).

Почерк Отто читался гораздо хуже. Он писал аккуратно, но мелко и угловато, для меня часто совершенно непонятно. Я невольно обращал внимание на то, что не вызывало сомнения: какую-то цифру, инициал, рисунок (встречались и рисунки).

В целом я все же улавливал смысл написанного. Сотни писем и открыток, которыми обменивались Шарлотта и Отто на протяжении более двух десятков лет, с датами и адресами, позволяют составить географическую карту их жизни. Свидетельство о рождении. Университетский диплом. Билет на венский трамвай 1929 года. Три документа со свастикой. Личное дело члена СС. Штабные рапорты. Документ, выданный Венской коллегией адвокатов. Страница показаний на Нюрнбергском процессе. Научная статья о путче в июле 1934 года. Автобиография Отто 1935 года. Обеденное меню, декабрь 1939-го. Указ с подписью Отто, Краков. Письмо из Лемберга. Страница «Нью-Йорк Таймс». Записка епископа Алоиза Худала, Рим. Вырезка из газеты «Унита». Детский рисунок. Карикатура. Стихотворение Гете. Машинописный текст «Quo Vadis Germania?».

Бумаги Шарлотты не выходили у меня из головы. Как-то летним вечером мы с женой пригласили на ужин друзей. Среди них была моя коллега по университету, историк, руководитель Центра издания биографий и переписки профессор Лиза Джардин. Недавно она выступала с лекцией «Соблазн архивов». В ней она ставила интересные и сложные вопросы: каковы способы доступа к личным архивным материалам? Как включить такие материалы в широкий исторический контекст? Как быть с неожиданностями? В чем главная ценность личных документов и есть ли она?[451]

За ужином разговор коснулся бумаг Шарлотты. Лиза очень заинтересовалась и пригласила меня к себе в Центр, хотя была уже неизлечимо больна раком. Она попросила показать ей некоторые документы. Через несколько дней мы встретились у нее дома, около Британского музея. Она лежала на широком диване, рядом находился ее муж Джон. Лиза пригласила своего аспиранта Джеймса Эвереста, пришел также мой редактор из «Вэнити Фэйр» с женой — они оказались в те дни в Лондоне.

Я принес с собой много распечатанных документов, которые могли бы заинтересовать Лизу, письма, фотографии. Разговор затянулся на несколько часов. Лизу привлекли документы личного характера, переписка Отто и Шарлотты на протяжении двадцати лет, дневники.

Особенно ее поразило, как много писем относится к последним месяцам жизни Отто.

— Зачем мужу и жене так часто, так пространно, с такими подробностями друг другу писать? — спросила она.

— Любовь? — предположил я.

У Лизы оживленно блестели глаза. Она сильно опередила нас в своих умозаключениях.

— Нет! — уверенно отрезала она и с улыбкой покачала головой. Она столкнулась с таким не впервые.

— Возможно, тайный код, обмен сведениями, не предназначенными для чужих глаз. — Нам предстояло открыть истину, прочитать между строк. — Давайте разберемся, что на самом деле происходило с Отто Вехтером, знала ли об этом Шарлотта, помогала ли она ему.

Зерно упало в благодатную почву. Через несколько дней мы обговорили исследовательский проект, не задумываясь о его масштабах и о времени, которое он займет. Джеймсу предстояло возглавить трех немецкоязычных ассистентов из числа моих дипломников. Задача состояла в том, чтобы расшифровать письма и дневники последнего периода совместной жизни Шарлотты и Отто.

Мы подошли к делу обстоятельно. Письма и дневники сначала записывались на нормальном немецком языке, потом оцифровывались и переводились на английский. Мы искали общее, повторяющиеся имена и названия, старались расшифровать то, что было явно закодировано. Вписывали в более широкий исторический и политический контекст события и информацию, которыми обменивались супруги. Мы понимали, что работа будет очень тщательной и медленной, потребует много времени. Но важно было разобраться с этим уникальным материалом, ведь Отто предъявлялось обвинение, он скрывался. Этот труд по реконструкции и интерпретации прошлого требовал неторопливой вдумчивости.

Мы начали с периода с 1945 по 1949 годы, с конца войны, когда Отто исчез, до его смерти на койке номер девять палаты Бальиви в больнице Святого Духа.

22. 1945, Хагенер Хютте

Конец войны и исчезновение Отто перевернули жизнь Шарлотты с ног на голову. Карл Реннер, только что назначенный глава временного правительства (с большой долей коммунистов), немедленно провозгласил независимость Австрии от Германии[452]. Австрия и Вена, оккупированные четырьмя союзными державами, были разделены на четыре зоны; внутренний город столицы был объявлен международной зоной. Тумерсбах, где жила Шарлотта с детьми, достался американцам. Мюрццушлаг попал в советскую зону.

Шарлотта писала о 1945 годе как о «годе коллапса» и до конца жизни так и не оправилась от шока. Но шестеро детей не оставляли времени для размышлений. Хорста и Хайде забрали из убежища в горах вместе с драгоценностями, хотя не обошлось без препирательств с «бессовестной» опекуншей, пытавшейся оставить ценности себе.

Старших детей отдали в школы в Целле, где царил хаос. «Часть учителей-нацистов интернировали в концентрационный лагерь в Глазенбахе»[453], — с грустью отметила Шарлотта; многие, не состоявшие в партии, были слишком стары, чтобы преподавать. Она надеялась, что Отто-младший продолжит учебу в школе с сильным нацистским уклоном в Кройцбурге, но с разочарованием узнала, что ее закрыли. Тогда Шарлотта обратилась в реальную гимназию в Зальцбурге, где столкнулась с неприятной новой реальностью: фамилия Вехтер, до недавних пор открывавшая все двери, теперь их закрывала. «К сожалению, мы не можем принять вашего сына», — сообщил ей директор-священник. О причинах оставалось гадать. «Разве в Библии не говорится о долге помогать вдовам и сиротам?» — спросила она. Вмешательство епископа Павликовского, возражавшего против замены трехсот арестованных врачей-нацистов недавно освобожденными коллегами-евреями («католик смотрит на еврея как на вечного противника веры его предков»)[454], не помогло.

Вскоре семье пришлось выехать из фермерского дома в Тумерсбахе, возвращенного прежнему владельцу, бывшему губернатору Рерлю. «Несправедливое владение обречено», — признала Шарлотта, но только спустя много лет. В ее архиве нет ни слова об уголовном преследовании Отто в местных судах — «где находится обвиняемый сейчас, неизвестно», говорилось в одном судебном документе — и о признании его виновным в преступлениях, связанных с собственностью. Дом конфисковали, но Шарлотта не сохранила вырезок с сообщением американского командования или со статьей в «Винер Цайтунг»[455]. Выселенная из «счастливого» дома, она заняла четыре комнаты в гостевом доме рядом с нижней станцией фуникулера в Целль-ам-Зее, вместе с дедушкой Йозефом и тетей Ильзе.

«Тысячелетний рейх» кончился безвременно ввиду слишком быстрого вторжения врага, записала Шарлотта[456]. Ее ужасала «армия беженцев», хлынувшая с востока, спасаясь от русских, которые «хуже вандалов или гуннов». Распространившиеся слухи об изнасилованиях и грабежах заставляли венских друзей прятаться в погребах, как перепуганных цыплят. Ее родители сбежали из семейной квартиры с помощью брата Шарлотты Хайни, который погрузил мебель в два старых армейских грузовика. Братья Шарлотты лишились своих домов «просто потому, что были членами партии». Она жаловалась на несправедливость, мол, у венских обер-наци отобрали все. Тем не менее Шарлотта отстояла часть своего имущества от некоего «мародера, преступника из концентрационного лагеря».

Семейную квартиру в Вене конфисковали, причем возмущение Шарлотты усугублялось тем, что в ее жилье разместилась «ассоциация узников концентрационных лагерей». Шарлотта сражалась за свой очаг вопреки всем трудностям: чтобы попасть в Вену, ей требовались пропуска для пересечения советской зоны. Статус «жены нациста», как она записала, делу не помогал. Дверь в квартиру ей открыл дружелюбный и вежливый старик. «Я предложила ему сесть и представилась дочерью Блекманов, владельцев»[457]. Фамилию Вехтер она не назвала. «Как может ассоциация узников концентрационных лагерей занимать чужую квартиру и без спроса пользоваться имуществом? — спросила она. — Это хуже, чем при Гитлере, при режиме, который вы осуждаете».

Она почувствовала, что старику неудобно. «Мои родители не состояли в партии, — поднажала она, — они были достойными людьми», поэтому конфискация их жилья незаконна. Она потребовала, чтобы квартиру освободили не позднее чем через месяц, что и было сделано. Квартиру вернули и продали за внушительную сумму. «Я получила свою долю», — записала Шарлотта.

Вилла «Мендл» тоже была утрачена. «Наверное, не нужно было ее занимать», — признала Шарлотта, но только спустя сорок лет[458]. «Упоение победой», соблазнительный шанс покончить с небогатой, пускай и счастливой жизнью, покорить высоту, толкнули их на ложный путь: «Возможно, мы не понимали, к чему приведут наши неверные решения».

Она пыталась оправдать свои поступки тем, что вилла пустовала, когда ее передали им, а ее владелец, «богатый еврей», решил эмигрировать. Виновата ли в этом сама Шарлотта? Не больше, рассудила она, чем герр Липперт, архитектор, управлявший виллой и передавший ее своим друзьям Вехтерам. «Я никогда не стремилась получить виллу», — утверждала она, просто выбора почти не было, и Липперт уговорил ее — тогда мать троих детей — занять виллу. Ответственность на нем, на архитекторе. Если у Шарлотты и случались угрызения совести, такими доводами она их преодолевала.

О других утратах, включая семейный сталелитейный завод в Мюрццушлаге, она промолчала. Дружелюбный архивист из городского музея зимнего спорта нашел документы, позволяющие проследить историю того времени, от номера многотиражки «Шёллер-Блекман Веркцайтунг», где в честь аншлюса поместили фотографии увешанного свастиками завода, до послевоенных писем, где речь идет о приближении советских войск, бегстве хозяев и национализации предприятия. Новый директор помешал усилиям Вальтера Блекмана, отца Шарлотты — только он и не был членом партии, — вернуть себе завод[459]. С тех пор Блекманы уже не имели к нему отношения.

После этой утраты братья Блекманы поселились в Санкт-Гильгене под Зальцбургом и основали новый бизнес. Шарлотта регулярно туда наведывалась, подруга, работавшая неподалеку молочницей, обеспечивала ее яйцами, маслом, мукой и ветчиной. Шарлотта расплачивалась бальными платьями и небольшими количествами сахара.

Летом газеты стали писать о судьбе высокопоставленных нацистов: о бесконечных уликах, арестах, самоубийствах и исчезновениях. «Австрийским военным преступникам предъявлены обвинения» — такой заголовок стал привычным. Комиссия ООН опубликовала список из трехсот «особо тяжких дел», в которых фигурировали многие имена из адресной книги Шарлотты. «Блашке, бывший бургомистр Вены… Ганс Фишбёк, министр торговли в правительстве, доведшем до аншлюса… Одило Глобочник, бывший гауляйтер Вены… генерал СС Эрнст Кальтенбруннер… Зейсс-Инкварт… Отто Вехтер»[460]. В декабре на первой странице «Оберостеррейхише Нахрихтен» появилась статья «Австрия обвиняет», в которой Отто был назван одним из самых страшных военных преступников[461]. Среди бумаг Шарлотты таких списков и вырезок нет.

Не упоминала она и судьбу товарищей и друзей, не выдержавших стремительных перемен. В конце мая британцы схватили «дорогого Глобуса», прятавшегося в хижине близ озера Вайссен, и заперли его в замке Патернион южнее Зальцбурга, где он и покончил с собой[462].

Фридрих-Вильгельм Крюгер, некогда боровшийся против Отто за власть в Генерал-губернаторстве, тоже покончил с собой в американском лагере под Линцем[463]. Генрих Гиммлер, пойманный британцами, раскусил капсулу с цианистым калием. Вскоре после этого близ Больцано арестовали его жену Маргарет и дочь Гудрун[464]. «Местный солдат помог найти фрау Гиммлер», — рапортовала «Джерси Джорнал»[465].

Ганса Франка поймали в Баварии с 38 тетрадями дневника и коллекцией произведений искусства[466]. Эрнст Кальтенбруннер, ближайший друг Отто, теперь выдававший себя за военного врача, прятался в Вилдензее Хютте в коммуне Альтаусзее близ Зальцбурга, где и был схвачен[467]. Канадцы выследили в Голландии крестного отца Хорста, Артура Зейсс-Инкварта[468]. Три друга попали в список «бонз», двадцати трех главных нацистов, которым предстояло предстать на суде в Нюрнбергском дворце правосудия по обвинению в «преступлениях против человечества» и геноциде[469]. Разбирательство началось 20 ноября 1945 года с ярких свидетельств об убийствах на подведомственных Отто территориях, где за первый год его службы в Лемберге было убито более 130 тысяч человек, в том числе более восьми тысяч детей. Обо всем этом писали в газетах, но я не нашел где-либо среди дневников и писем Шарлотты упоминаний самого громкого в истории судебного процесса. Спустя год, 1 октября 1946 года, Франка, Зейсс-Инкварта и Кальтенбруннера, ближайших соратников Отто, осудили и приговорили к смерти. Через две недели фотографии повешенных появились в газетах всего мира[470]. Их останки кремировали и высыпали в реку[471].

Йозеф Бюлер, госсекретарь Генерал-губернаторства, надеялся спастись, дав показания в Нюрнберге, но обвинения были предъявлены и ему. Обвиненный в «преступлениях против человечества» Верховным национальным трибуналом Польши, он был повешен в Кракове неподалеку от Вавельского замка, где прежде располагался его кабинет[472]. Рудольфа Павлу поймали в августе 1949 года, и он покончил с собой, чтобы избежать экстрадиции в Польшу и аналогичной судьбы[473]. Георг фон Эттингсхаузен пропал, как и Ганс Фишбёк, переименовавшийся в Хуана и сбежавший в Аргентину, откуда он написал Шарлотте два письма[474]. Фриц Кацман, лембергский коллега Отто, исчез, материализовался в 1957 году в больнице в Дортмунде, назвал свое подлинное имя больничному священнику и вскоре умер[475].

По мере сокращения списка гуляющих на свободе товарищей Отто Шарлотта все сильнее за него тревожилась, зная, что за пропавшим мужем охотится множество врагов. Говорили, что евреи создали отряды убийц[476], а СССР учредил военные трибуналы по уничтожению нацистских преступников в оккупированных зонах[477]. Поляки жаждали справедливости[478], американцы засели в Гмундене, всего в часе езды от Зальцбурга, где помещалось 430-е подразделение армейского контрразведывательного корпуса США (CIC), занимавшееся поиском нацистских преступников[479]. Тем временем Черчилль произнес в Фултоне, штат Миссури, речь о «железном занавесе», перегородившем европейский континент[480]. Уже в обстановке холодной войны Шарлотта узнала, как близко подобралась к ней американская контрразведка, пытавшаяся найти ее мужа и установившая наблюдение за самой Шарлоттой.

В 1947 году, после возвращения в Вену Йозефа Вехтера и сестры Отто Ильзе, Шарлотта перевезла свою семью в Зальцбург, где ее братья создали новую компанию. Она работала у них экономкой, поскольку нуждалась в доходе. На средства, вырученные за продажу фарфора, которым она разжилась ранее в Вене, Кракове и Лемберге, Шарлотта купила домик по адресу Антон-Халл-штрассе, 2, «хижину», по ее выражению, с пятью спальнями, садиком и хорошим видом на лес Унтерсберг.

Летом, когда дети гостили у друзей или отдыхали в лагерях католической организации помощи «Каритас», Шарлотта сдавала спальни внаем. На две ночи в неделю одну комнату снимал менеджер компании ее братьев Рихард Вокш. Постепенно благосостояние Шарлотты повысилось, и она смогла нанять прислугу — 15-летнюю «цыганку, дикую упрямицу». Лилли прожила в семье год, пока Шарлотта не нашла ей мужа, индейца из Техаса «с раскосыми глазами»[481].

Тот год запомнился дефицитом продовольствия, бунтами в Вене, завершением программы денацификации полумиллиона австрийских нацистов и ростом напряженности холодной войны[482]. Американцы опасались блокады Вены по примеру берлинской или, что было менее вероятно, советского вторжения в Австрию. В конце года был принят план Маршалла по предоставлению американской финансовой помощи. Первый транш заложил основу экономической стабильности[483].

К 1948 году положение Вехтеров упрочилось. У семьи была крыша над головой, у Шарлотты — постоянная работа, дети ходили в школу. Однако судьба Отто оставалась неясной. В октябре 1948 года пришло письмо от Фрица Остхейма, инженера-сослуживца Отто. Он коротко поведал Шарлотте о деятельности ее мужа в Австрии в последние дни войны, когда тот сотрудничал с фельдмаршалом Альбертом Кессельрингом. С мая 1945 года, писал Остхейм, «мы тоже потеряли след» вашего мужа[484]. Он надеялся на новые хорошие известия, но пока что поделиться было нечем. «Мы тоже…»

Письмо герра Остхейма завалялось среди бумаг Шарлотты, но я внимательно прочитал его несколько раз. Выбор слов наводил на мысль, что оно было написано в ответ на письмо Шарлотты, в котором она жаловалась на безвестное исчезновение мужа. Но если так, то это был обман, предназначенный, вероятно, тем, кто за ней следил, чтобы выйти на след Отто.

На самом деле в октябре 1948 года, когда пришло письмо герра Остхейма, Шарлотта уже точно знала, где находится Отто: на пути в семейный дом в Зальцбурге после трех лет тайной жизни в австрийских горах. Все это время, ничего не говоря никому, кроме своей невестки Ильзе, Шарлотта поддерживала тесный контакт с Отто и виделась с ним раз в две-три недели. После мая 1945 года Отто не уходил далеко от Целльам-Зее и Зальцбурга.

Потребовалось много лет, чтобы всплыли подробности. В пространных воспоминаниях, написанных для детей, а потом похороненных среди бумаг, Шарлотта рассказала, как в конце мая 1945-го, когда семья собралась в Тумерсбахе для совместной трапезы, в дверь постучалась незнакомая девочка. «Ей нужно было поговорить со мной». Девочка принесла неопровержимое доказательство — обручальное крыльцо Отто — и записку с предложением встретиться неподалеку, в Санкт-Йохан-им-Понгау. В названное в записке время Шарлотте следовало идти по главной улице городка в противоположном направлении от Гроссарля. Она дала девочке немного денег, пару обуви и коробку сигар — для Отто.

Через несколько дней Шарлотта приехала на автобусе в Санкт-Йохан. На спине она несла рюкзак с едой, одеждой и обувью. Она шагала по главной улице городка, сердце отчаянно колотилось: вдруг за ней следят? «Внезапно от маленького сарая донесся свист, и я увидела Отто, он махал мне рукой…»[485] Они обнялись, всплакнули, провели вместе ночь, поговорили о детях, уничтоженных рабочих дневниках («там содержались записи, оправдывавшие его действия, которые были направлены на оказание помощи как можно большему числу людей»), родителях, новом доме, будущем Австрии, судьбе дивизии ваффен-СС «Галиция» и вещах, переданных с девочкой и пропавших.

Расставаясь, они договорились о следующей встрече спустя две недели. Место встречи было выбрано по туристической карте горного района. На обратном пути Шарлотта не могла прогнать из памяти картину босого Отто, ковыляющего по каменистой тропинке, — человека, «преследуемого как преступника»[486].

Дальнейшие встречи происходили в точно назначенных местах. Сначала Шарлотта поднималась в горы пешком, потом стала ездить туда на автобусе или на поезде. Каждый раз ее нервы были напряжены до предела: местность была ей незнакома, она боялась, что за ней следят или что они разминутся и навсегда потеряют связь. Один раз они действительно разминулись в долине Раурис, где была развилка дорог: одна уходила вправо, другая влево. Шарлотта ждала свиста, но не дождалась. Может быть, мужа арестовали или он заболел? Она вернулась на следующий день, боясь, что если они не встретятся, то связь прервется. На этот раз она услышала свист.

Так продолжалось раз в две-три недели целых три года, до лета 1948 года. Раз от раза место встречи менялось: то это была ферма в горах, то окраина какого-нибудь городка, то деревенская околица, то одинокая хижина. Названия некоторых мест она записала: Радтштедтер Тауэрн («часто»), Фогельалм и Гнадельалм («он приглянулся тамошней молочнице, и она его подкармливала»), Альтенмаркт («в горах»), Флахау, Санкт-Йохан-им-Понгау («в сторону от Ваграйна и Гроссарля»), Ленд, Бад-Гаштейн, Хагереральм, Малльниц, Раурис («часто»), Лофер, Гроссарль, Грёбминг. И Хагенер Хютте.

Шарлотта снабжала мужа едой, одеждой и т. д. Беглецу требовались новые документы, и он назвался Освальдом Вернером. Жена рассказала ему, как познакомилась с «дружелюбным человеком из концлагеря» по имени Куно Хойнигг, сидевшим в Дахау за монархические взгляды, приверженцем Отто Габсбурга, служившим некогда под командованием генерала Йозефа Вехтера. Он боготворил отца Отто и стремился помочь его сыну. Будучи католиком, он возмущался тем, что новый режим, в отличие от нацистов, плохо заботится о нуждающихся матерях вроде Шарлотты. При нем в лагере скончался заключенный Освальд Вернер, его именем Отто, по-видимому, и назвался.

Он добыл членскую карточку Freies Osterreich («Свободной Австрии»), запрещенной при нацистах подпольной организации[487]. Даты выдачи в ней не было, но было имя — д-р Вернер, преподаватель иностранных языков из Вены. На снимке в карточке красовался сам молодой Отто в мундире, сфотографированный в 1930-х годах, когда он скрывался после Июльского путча. Имелось у него и другое удостоверение на имя Вернера, выданное полицией Вены 4 февраля 1946 года. В нем была более свежая фотография — профиль Отто в штатском, взгляд направлен вниз. На этом удостоверении стояли печати полиции Вены и Зальцбурга, причем на языках держав-победительниц — английском, французском и русском — и на немецком. Указан рост Отто — 178 см, на 4 см меньше, чем в личном деле СС[488], цвет глаз — голубой, цвет волос — блондин, «овальное лицо», без особых примет. Удостоверение подтверждало австрийское гражданство, но было «действительно только в Австрии»[489].

Эти документы и отважная поддержка Шарлотты помогали Отто более трех лет выживать в Австрийских Альпах.

«Смерть следовала за ним по пятам, — пишет Шарлотта, — поэтому он никогда не оставался на одном месте больше трехчетырех дней». Он забирался в пастушьи хижины в надежде найти сыр, хлеб, еще что-то съестное, проводил там несколько дней и брел дальше. Бывший нацистский губернатор заделался «овечьим браконьером», зарывал мясо в снег в надежде, что оно не протухнет до его возвращения[490]. Вместо указов он стал сочинять стихотворения, обращенные к жене, снабжая их карандашными рисунками, посвященными ее трудным скитаниям («Сначала приехал автобус…»)[491], с оптимистичным концом («снова будет хорошо, тепло, светло!»).

Шарлотта доставляла самое необходимое: «корзину, резиновые сапоги, плащ, шляпу»; при встречах они передавали друг другу записочки (его записки сохранились среди бумаг Шарлотты). «Я привезла много полезного: бекон, непортящиеся продукты, он все умял с большим аппетитом»[492]. Осенью она доставляла зимнюю одежду и инвентарь: штаны, джемперы, белье, лыжи; весной — необходимое летом.

Считая, что за ней наблюдают, она осторожничала. «Однажды меня день и ночь вели контрразведчики, пытавшиеся выявить мою связь с моим дорогом мужем Отто»[493]. Она полагалась на друзей, уезжала из дому рано утром, в пять часов, на велосипеде, «с пустыми руками, чтобы не вызвать подозрений». По дороге забирала еду, оставленную у друзей, например у Лукаса Ханзеля[494] в ближнем Брук-Фуше, где поймали Германа Геринга[495]. Потом полчаса ехала на поезде в Санкт-Йохан-им-Понгау или дальше в горы, в Бад-Гаштейн (дорога туда занимала целых полтора часа). Там она садилась на автобус и преодолевала 25 миль до подножия гор. Оставалось дойти пешком до Хагенер Хютте (2450 м над уровнем моря). Сохранилась открытка, на которой видно, какое это безлюдное место.

«Порой я добиралась туда настолько утомленная, что уже слова не могла вымолвить»[496]. Бывало, она сразу ложилась спать. Назавтра занималась стиркой, если в этом убежище имелся колодец, и починкой одежды; она готовила, муж все съедал. Если Шарлотта не успевала на последний поезд, приходилось искать место для ночевки.

Однако выжить Отто помогла не только поддержка Шарлотты. Он был не один.

23. Буко

На протяжении трех лет у Отто был в горах спутник — молодой человек, с которым Шарлотта познакомилась в свою первую поездку в Санкт-Йохан. Его звали Буркхардт Ратман. Буко, как называла его Шарлотта, был «молодым эсэсовцем авантюрного склада», он весьма пришелся ей по сердцу[497]. «Простой, честный, спутника лучше его не придумаешь. Отто в хороших руках»[498], — пишет она. Буко был парень практичный, умел взламывать замки, залезать в горные хижины, находить безопасные убежища. Он разбирался и в том, как находить еду, охотиться, избегать лавин и выживать в тяжелых альпийских условиях.

Обо всем этом я узнал далеко не сразу после знакомства с Хорстом. У камина в верхней гостиной своего замка, за шнапсом, Хорст рассуждал о бегстве Отто в горы. От тех лет в архиве оставалась стопка писем и немного фотографий. Не все периоды были освещены, и у меня не иссякали вопросы, особенно про Буко. Чем он занимался в войну? Каким он был? Почему помогал Отто?

— Хотите больше узнать о Буко? — спросил Хорст. Я кивнул. — Я могу рассказать о нем сам, а можно просто ему позвонить.

Я удивился: Буко, несмотря на свои 92 года, был жив-здоров и обитал в Германии. Хорст вышел в соседнюю комнату и набрал на телефоне номер. То была прямая связь с прошлым. Он несколько минут говорил по-немецки, потом вернулся и сообщил, что Буко с радостью примет нас через месяц у себя дома.

В январе 2017 года мы с Джемсом Эверестом встретились с Хорстом в аэропорту Ганновера. По просьбе Хорста я купил шпионский триллер Росса Макдональда (настоящее имя — Кеннет Миллар), одного из его любимых писателей, о неожиданной смерти: «Беда преследует меня». Мы арендовали машину и поехали в Рейнхардсхаген, городок на Везере, переплыли через реку на маленьком пароме. Буко жил в опрятном домике посреди луга в окружении книжных полок и фотографий. Под наблюдением своей дочери Уте он устроился в кресле-каталке. Я пришел в восторг от мощных челюстей Буко, густой седой шевелюры, кустистых бровей, яркой клетчатой рубашки.

Уте не спускала с нас глаз, следя, чтобы не было нарушено единственное выдвинутое Буко условие: в интервью не должно прозвучать ни одного вопроса о том, что он делал до 9 мая 1945 года. Стоит нам спросить об этом, и разговор завершится. Кажется, все семьдесят лет он беспокоился, как бы его не арестовали за участие в поиске и ликвидации партизан в Югославии и в Италии. По словам Уте, он никогда не хотел обсуждать прошлое, но потом появился Хорст, и… Она предложила нам чай с жирным шоколадным пирогом без муки.

Буко родился в 1924 году. В мае 1945 года, 21-летним, он познакомился в Южной Австрии с Отто. Он прибыл из Италии, где служил в 24-й горной дивизии ваффен-СС «Карстъегер», сформированной, как я позже узнал, в 1944 году Одило Глобочником[499]. В мае дивизия сдалась британцам, а Буко сбежал на север, перевалил через горы и с тремя спутниками, стремившимися домой, очутился в Австрии. Боясь ареста как эсэсовец, Буко решил пройти с ними часть пути, но домой не возвращаться.

— Американцы и англичане были внизу, поэтому мы шли поверху, — объяснил он. На хребте Низкий Тауэрн, в Лунгау, рядом с самой высокой в Австрии горой, он расстался со своими спутниками. — Там я встретил Отто Вехтера[500].

Название деревни ему не запомнилось. Хорст привез карты Шарлотты с множеством пометок зеленым карандашом. Мы расстелили карты на столе, Хорст ткнул пальцем в Мариапфарр. Буко кивнул.

— То самое место, — подтвердил он. — Мы встретились перед церковью.

Случайной или запланированной была их встреча? На этот счет Буко был уклончив.

— Вехтер оказался в Италии, как и я, но я был мелкой сошкой. Нет, раньше мы не были знакомы. Я согласился немного с ним побыть. Он не сказал, кто он такой, просто сказал, что хочет домой, но вынужден некоторое время оставаться в горах. Мы и остались.

— А потом?

— Дней через десять-пятнадцать он встретился с женой. Он послал ей записку — так я познакомился с фрау Вехтер. После этого мы продолжили скитания по Низкому Тауэрну, с места на место…

— Вы знали, кем был мой отец? — поинтересовался Хорст.

— Я не знал про него, он про меня, — был ответ. — Оба мы осторожничали, он еще больше меня. — Помолчав, Буко выпалил: — Он был разыскиваемым военным преступником.

Через неделю они уже знали друг о друге все необходимое.

— Я посмотрел на него и сказал: «Либо вы такой-то, либо такой-то». Он не стал отпираться. Из наших разговоров я знал, что он либо Вехтер, либо Вехтлер[501].

Фриц Вехтлер, гауляйтер СС в Байройте, был казнен в конце войны за дезертирство, но Буко этого не знал.

Догадаться, кто такой Отто, было нетрудно.

— Он рассказывал мне: «Такой-то или такой-то говорили мне: „Дорогой В.!“»[502] Фамилия не произносилась, но я же не дурак… Я сказал ему прямо в лицо, кто он, наверное, такой, и после этого он назвал себя.

Фамилия «Вехтер» была Буко знакома.

— Вы ведь были совсем молодым эсэсовцем, — сказал Хорст, пораженный известностью своего отца.

— Молод не значит глуп.

Все знали Отто Вехтера, знали, кто он такой и чем прославился. Буко с широкой улыбкой откинулся в кресле.

— Каким был мой отец? Злобным или добродушным? — задал Хорст мягкий наводящий вопрос[503].

— Только не злобным, — ответил ему Буко с теплой улыбкой.

— Значит, он был неплохим человеком? — не унимался Хорст.

— Мы были вместе, мы были добрыми товарищами. Сначала он был сдержан, но всегда дружелюбен.

— Вы знали, что за ним охотятся? — спросил я.

Буко кивнул. Кто именно? Все, особенно англичане и американцы, но также и Советы, хотя они были далеко. Больше всего страха вызывали Советы, потому что Отто был «активен» в должности губернатора на их территории.

Знал ли он, почему его преследуют, в чем обвиняют?

— Это не имело значения. Он был в высоком чине, группенфюрер СС, а главное, служил губернатором Галиции и Кракова. — Снова пауза. — Австрийцы тоже его искали, потому что он руководил Июльским путчем.

— А евреи? — опасливо спросил Хорст.

— Я полагал, что и они, хотя, насколько я знал, он был гуманен с евреями. — На это Хорст улыбнулся как знающий человек и покосился на меня. — Но он мало что мог сделать, — продолжил Буко. — Евреев из других мест собирали и свозили на его территорию.

Хорст решил добавить глянцу:

— Он поступал гуманно, насколько мог; он не нес ответственности за происходившее с евреями, он пытался им помочь.

Буко предпочел вернуться к трем годам, проведенным им с Отто. Опасаясь поимки, они часто перебирались с одного места на другое, из одной высокогорной хижины в другую, ища местечка побезопаснее. В долины они не спускались.

— Американцам и англичанам обычно было лень лазить в горы[504].

Достигали ли их новости?

— А как же!

Шарлотта доставляла им газеты, из них они узнали о Нюрнбергском трибунале и о его исходе: виселице для Франка, Зейсс-Инкварта и Кальтенбруннера.

— Как Отто прореагировал на известие о казни?

— Хладнокровно. Он был хорошо знаком с Франком и с остальными. «Vae victis, горе побежденным». Сказал и пожал плечами. — Буко многозначительно посмотрел на нас. — Горе побежденным, награда победителям. Это известие усилило тревогу Отто.

— Мой отец был в бешенстве? — спросил Хорст.

— А вы как думаете?

Фрау Вехтер он симпатизировал.

— Не могу сказать ничего дурного о вашей матери, о ней остались хорошие воспоминания.

Они много лет не теряли друг друга из виду, обменивались рождественскими открытками. Три с лишним года она встречалась с ними в горах каждые две-три недели, приносила еду и одежду. Буко кашеварил: сыпал в молоко муку и соль.

— У нас не было яиц, — ответил он на вопрос Хорста, смог бы его отец сварить яйцо. — Его стряпню я бы есть не стал. Но потом он научился у меня. — Буко ухмыльнулся.

Молоко они получали от симпатичных молочниц. Исключительно молоко.

— Больше ничего? — спросил Хорст. — Мой отец был поклонником женской красоты.

Нет, это было бы «лишней обузой». Жена, приезжая, оставалась на день-два. Они находили, где уединиться: в горах это не проблема.

— Не могу сказать об Отто Вехтере ничего плохого, — твердо заявил Буко. — С какой стати? Мы хорошо ладили. У нас были общие интересы.

Буко был ведущим, Отто следовал за ним.

— Он мог бы мной командовать, но так мы ничего не достигли бы[505]. — Буко давал ему задания, и Отто постепенно научился подчиняться. Какое-то время он смог бы продержаться в одиночку, но недолго, несмотря на силу и хорошее здоровье. Он никогда не хворал, сказал Буко, не считая редких простуд. — Посмотрите на любое его фото, сами увидите!

Когда они расстались, Отто был «в добром здравии».

Чтобы не заскучать, они развлекали друг друга разговорами: о политике, актуальных событиях, прежних временах, войне. О религии речи не заходило, посещать церковь они не пробовали.

— Я не католик, хотя мы оба были антикоммунистами, — добавил Буко. Их связывала ненависть к коммунизму, и тем для разговоров хватало, к тому же Отто любил рассказывать о своей карьере.

Высказывал ли он сожаления?

— Не припомню. Но о тех временах он говорил часто.

Не имея музыкальных инструментов, они все же пели. Буко уточнил, что у них не было даже губной гармошки, потому что в горах имеет значение любой лишний грамм.

— Он насвистывал песенки? — поинтересовался Хорст.

— Очень редко. У вашего отца не было способностей к музыке.

Возникало ли между ними напряжение?

— Не помню ни одной ссоры. В такой ситуации не до ссор, ведь вы друг от друга зависите. — Их сближал постоянный страх попасться. — В горах веет духом свободы, — объяснил Буко.

Сам он боялся интернирования.

— Но на высоте двух тысяч метров мы чувствовали себя в безопасности, мы не боялись, что к нам туда кто-нибудь поднимется.

Постепенно Буко многое вспомнил и поведал о выживании в суровых зимних условиях.

Изредка у них бывали гости — их имен Буко не назвал. Порой их мог приютить кто-нибудь из местных жителей.

Они отдавали предпочтение таким местам, как Хагенер Хютте — горный приют XIX века. Уте принесла фотографию.

Опасность представлял сход снежных лавин.

— Однажды мы вызвали целую дюжину лавин. Мы скакали по гребню горы, пока снег не поддался, и лавина сошла по противоположному склону[506].

Особенно ему запомнился один случай, когда на Отто обрушилась лавина:

— Его засыпало до самых плеч. Он мог озираться по сторонам, но двигаться не мог. Если бы не я, так бы и погиб. Он не мог пошевелить рукой. Стоит снегу смерзнуться — пиши пропало…

Летом 1948 года они решили спуститься с гор. Неожиданно к ним поднялась мать Буко.

— Она сказала, мне пора возвращаться домой.

Оставшись один, Отто решил двинуться на юг, в Италию, в Ватикан.

— Таков был изначальный план, потому что там пролегала миграционная тропа рейха, — сказал Буко. Выражение «миграционная тропа рейха» было для меня новым. Чаще этот путь называли «крысиной тропой»: по ней нацисты попадали из Европы в Южную Америку, где правили благосклонные к рейху лидеры, например, Хуан Перон в Аргентине. Было ли у Отто намерение сбежать в Южную Америку?

— Сначала нет, но потом он надумал[507].

Возможно, об этом варианте ему рассказала Шарлотта.

— Он говорил вам о своем желании эмигрировать в Южную Америку? — спросил Хорст.

— Уже не помню, от кого услышал об этом — от него или от его жены Шарлотты.

Простились они в городке Грёбминг, расположенном между Мариапфарром и Зальцбургом.

— Мне очень хотелось домой, но прощаться всегда грустно. Мы три года были вместе день и ночь. Но оказаться дома — это всегда отрада!

Рассчитывал ли он снова увидеться с Отто?

— Был такой план. — Они поддерживали связь через Шарлотту.

Ближе к концу разговора Хорст слегка коснулся темы военных лет.

— Вы ведь служили в горнопехотной дивизии?[508]

Буко кивнул. На полке стояла толстая книга «История 24-й горнопехотной дивизии СС».

— Она должна была выйти по-немецки, — сказал Буко, — но не хватило денег, поэтому она вышла на итальянском[509].

Я стал листать книгу.

— Тут есть мои фотографии, — сказал Буко.

Он был охотником за партизанами, лазил в пещеры и в другие труднодоступные места, где они прятались, и остался горд своей работой.

— Ваша бригада? — спросил я.

Буко ответил утвердительно, но тут вмешалась Уте: ни слова о войне, помните?

— Буко выслеживал партизан-коммунистов, — объяснил Хорст, когда мы ушли.

Я нашел книгу о дивизии Буко, в ней рассказывается о его службе, указано его звание (роттенфюрер, капрал), упомянуто награждение серебряным Bandenkampfabzeichen (знаком отличия за борьбу с бандитами) из рук самого группенфюрера СС Одило Глобочника, сформировавшего дивизию по праву «высшего политического руководителя СС в оперативной зоне Адриатического побережья». В книге ничего не говорилось о военных преступлениях дивизии, об убийстве множества мирных итальянских граждан в рамках карательных операций в ответ на нападения партизан[510].

Среди книг Буко поместил памятные для него предметы. Я открыл черную шкатулку, в ней лежал бронзовый крест со свастикой в центре.

Рядом с «Золотой сокровищницей немецких сказок»[511] стояла круглая деревянная рамка. Во время разговора с Буко я заметил рамку у него за спиной, но на расстоянии не мог рассмотреть вставленную в нее фотографию.

Подойдя к полке, я взял рамку в руки. В нее была вставлена маленькая черно-белая фотография сидящего в задумчивости мужчины с нарукавной повязкой.

24. 1948, Зальцбург

Отто и Буко спустились с гор и разделились, потому что Шарлотту вдруг кольнула материнская совесть. «Я вдруг ощутила чувство вины. Ведь я не сказала матери Буко, что ее сын жив». Она связалась с фрау Ратман, и та изъявила желание увидеть сына. «Возможно, я не должна была этого делать, но я представила себя в ее положении и решила, что ей надо знать».

Шарлотта нечасто влезала в чужую шкуру, но фрау Ратман ей действительно удалось осчастливить. «Она решила как можно скорее вернуть сына домой». Шарлотта отправилась в горы вместе с ней. Фрау Ратман, считавшая до тех пор, что ее мальчикэсэсовец мертв, спустилась обратно в долину, как на крыльях.

После ухода Буко Шарлотта снова забеспокоилась об Отто. «Он не мог скитаться по горам в одиночку»[512]. По этой причине она провела с ним часть лета. Она сняла скромный домик на ферме, к ним наведывались туда старшие дети. Хорст оставался в Зальцбурге. Супруги провели вместе четыре недели — нежданные каникулы, редкий момент относительного покоя, гармонии, единения. Но Шарлотте все равно было тревожно. «Находясь высоко в горах, мы не переставали опасаться, что враги, полиция могут нагрянуть в любую минуту». Кроме всего прочего, она опять забеременела — в девятый раз. В конце лета доктор Оберашер сделал ей аборт, уже третий (первый в 1935 году в Вене, второй — в 1943 году в Лемберге). Она решила, что силы ее ограничены и должны быть целиком направлены на спасение Отто, ради чего она и пожертвовала ребенком[513]. Отто спустился с гор в безопасном месте близ Гойнг-ам-Вильден-Кайзер, тирольского городка у подножия горы Кайзер. Он остановился в доме Георга Эттингсхаузена, коллеги-адвоката и бывшего партайгеноссе, члена «Немецкого клуба», замешанного в Июльском путче. После аншлюса, будучи главой Венской коллегии адвокатов, он нес ответственность за увольнение 1775 из 2541 ее члена[514]. Позже он служил юридическим советником венгерской миссии в Австрии, а в мае 1945 года пропал, вернее, как выразилась Шарлотта, оказался «изгнанником».

Отто провел несколько недель под опекой «дорогой» Хельги Эттингсхаузен и ее детей Кристиана и Ирмгард, ходил в горы с восьмилетним мальчиком, привязавшимся к «дяде Осси». Его навестила Шарлотта, и они провели «несколько чудесных дней вместе», о чем свидетельствуют фотографии. Потом он проводил ее на ближайшую железнодорожную станцию в знакомом обоим Санкт-Йохан-им-Понгау. На Рождество он сочинил стихотворение о том, как многим обязан Хельге. «Пусть высшие силы всегда берегут искренность твоего сердца, — говорилось в нем. — Пусть судьба совершит поворот и принесет лучшие времена: любовь всегда пожинает любовь!»[515]

К концу 1948 года Отто стало грустно и одиноко, поэтому Шарлотта решила рискнуть: привезти его домой — в Зальцбург, на Антон-Халл-штрассе — на Рождество. Хорст не узнал отца: он не видел его почти четыре года. Отто назвался дядей из далеких краев и большую часть времени прятался в спальне Шарлотты; тем временем Отто-младший и другие дети откармливали индюшек и ловили раков для старинной зальцбургской гостиницы «Золотой олень»[516].

«Замечательное, безмятежное время, мой Отто смог тайком отпраздновать Рождество с нами»[517]. Четыре недели, проведенные вместе, стали редким подарком, запечатленным на нескольких снимках. На одном из них Шарлотта сидит на скамейке под окном деревянного дома, на ней тяжелые туристические башмаки, прямо над ней в окне муж, в светлом костюме, опирается на подоконник и со смесью тревоги и довольства смотрит в объектив: фотографироваться было опасно.

Счастливый Хорст сидит на скамейке рядом с матерью и болтает ногами. У Линде, сидящей между матерью и Трауте, беззаботный вид. Знают ли они, что мужчина сзади — их родной отец? По словам Хорста, ему этот момент не запомнился. Он помнил только появление усатого мужчины, иногда заходившего вечером к нему в комнату и целовавшего его на сон грядущий. Тот был для него «дядюшкой издалека», возможно, из Южной Америки.

Несколько недель все шло хорошо, но потом грянула беда: один из братьев Шарлотты, заглянувший в гости, увидел Отто и сильно удивился. Она назвала это «первым ударом». Так братья Блекманы узнали, что по прошествии более чем трех лет после войны зять жив и находится в Зальцбурге. Секрет сохранился бы, если бы остался в семье, но нет… Заглянула пожилая соседка с внуком, державшим ее за руку, — Шарлотте запомнилась эта подробность. «Глядите в оба, — предостерегла соседка, — вокруг советские шпионы». «Болтают, будто ваш муж живет у вас», — сообщила другая соседка.

Отто пришлось уйти. «Порадовались — и будет, собирайся и отправляйся в Больцано», — сказала ему Шарлотта. К ним зашел Альберт Шнец[518], служивший в вермахте в подчинении у Отто в последние дни войны. «От удивления он вытаращил глаза», — вспоминала Шарлотта. Шнец сказал Отто, что в Австрии небезопасно и что если он не хочет в Германию, то пусть отправляется на юг, в Рим, а оттуда за границу. «Он хотел эмигрировать в Аргентину»[519], — пишет Шарлотта. О том, чтобы она отправилась с ним, речи не шло. «У меня шестеро маленьких детей, как они доберутся до Аргентины?»[520] Ему следовало, повинуясь инстинкту, поспешить в Больцано, к надежным друзьям: к семьям Бальдура фон Шираха и Рафельсберга, занимавшегося ариизацией, бывшего коллеги Отто в 1938 году, к журналисту Риделю и к Нойбахеру, недавно выпущенному из тюрьмы.

25. 1949, Больцано

Для Шарлотты 1949 год оказался «ужасным»[521]: плохим вышло уже его начало, когда Отто, замеченный соседями, был вынужден уйти. Умерла сестра-близнец матери Шарлотты, тетя Эльзе; племянница, младшая дочь брата Рихарда, заболела пневмонией и тоже умерла.

Покинув Антон-Халл-штрассе, Отто несколько дней прятался у Рихарда Вокша. 4 февраля он уехал на поезде из Зальцбурга и ненадолго остановился в курортном Зальбах-Хинтерглемме. Он информировал Шарлотту о своем маршруте записками и устными сообщениями, содержавшими зашифрованные слова ободрения. Не отправляй письма почтой, велела ему Шарлотта, это опасно: почту могли перехватить. Слишком знаком был штамп военной цензуры внизу конверта.

12 февраля Отто достиг Инсбрука (отмечено буквой I в только что купленной тетради для дневника 1949 года). «Все складывается неплохо, постучи по дереву!» — написал он жене, увидев знакомые дружеские лица[522]. Его приветствовал «старый знакомый» на курорте в районе Хаммершмида, когда Отто «лежал в ванне, голый, как ребенок». Правда, на одной станции он столкнулся с неким «мошенником-монополистом», но тот его не узнал.

Через пару дней беглец покинул Инсбрук и устремился к Зёльдену с намерением перейти в Италию — возможно, через Фаллер Таль, хотя маршрут не уточнялся. 16 февраля начался непростой переход через Доломитовые Альпы. Он вышел в 3 часа утра, чтобы остаться незамеченным, и стал карабкаться по особенно опасным в зимнее время склонам. На это ушли сутки, о которых он отчитался жене в шифрованном письме. Австрия простилась с ним «огоньками Зёльдена».

«Снегу немного, лыжи чаще несешь на плече, но хуже всего лед — голый зеленый лед на склонах, скалах и валунах, делающий горы непроходимыми. Приходится идти в обход, лишний раз спускаться-подниматься. В ледниках зияют трещины, все выглядит, как в разгар лета: всюду синий лед. Хорошо, что погода не подкачала и что нет угрозы схода лавин. Снег окаменел, он безопасен, но идти трудно из-за опасности поскользнуться. Все эти сложности крадут время, так что идти приходится круглые сутки, даже в 3 часа ночи, при лунном свете»[523].

Иногда он останавливался и отдыхал, привалившись к какой-нибудь старой каменной стене, стараясь сохранить тепло в переданной Шарлоттой зимней одежде и дожидаясь луны, чтобы продолжить путь. Его окружали красоты, но путешествие было крайне трудным. «Надеюсь, это письмо не попадет к твоему мужу», — добавляет он из осторожности. От избытка чувств у него «дрожит рука, держащая ручку».

17 февраля он добрался до Мерано и назавтра написал в дневнике «М-Б» — указание на путешествие в Больцано и на то, что опасности нет. Он шлет записку Шарлотте: «Путь пройден, рад, что добрался благополучно»[524]. Просит прислать одежду и обувь в Инсбрук Альберту Шнецу в гостиницу «Арльбергер Хоф», откуда все будет переправлено ему.

В Больцано ему на месяц предоставила кров некая фрау Обераух фон Хёсслин[525]. Шарлотта называла ее «дорогой Норой». Нора была зажиточной разведенной женщиной, владелицей городской квартиры и приятного летнего дома в горах. Благодаря ей можно было перестать тревожиться за благополучие Отто, хотя возникали другие причины для огорчения.

Разместившись в Больцано, Отто навещал старых товарищей в других районах Южного Тироля. 18 марта он отправил открытку Рихарду Вокшу из городка Тоблах, где Густав Малер сочинил «Песнь о земле». Композитор называл это место «раем для души и тела»[526]. «Холод, синь, чудо!» — вторил ему Отто из тени Доломитовых гор.

Он регулярно писал письма, стараясь не раскрывать в них личности тех, с кем проводил время. «Монах» пожаловал на трапезу. Он решил отложить «духовное путешествие», иногда называвшееся «проектом Рикардо» (намек на Рим), чтобы предпринять его уже после Пасхи.

Он встречался с «забавным Францем» — судя по двум архивным фотографиям, Францем Ридлем, журналистом, открыто симпатизировавшим нацистам, как многие в тех краях[527]. «С Отто Вехтером, лето 1949», — надписал Ридль один из снимков. На фотографиях запечатлены Отто, Ридль и некто третий, кого я не смог опознать.

С помощью одного знакомого из Инсбрука я сумел определить, где сделана фотография. По мнению знакомого, это область Риттен близ Больцано; заснеженная гора на заднем плане — Розенгартеншпитце высотой почти 3000 м. Деревянные конструкции напоминают виноградник, а значит, это место находится на высоте не более 800 м — верхней границы виноградарства. Как сказал другой знаток, ученый из Вены, это могла быть деревня Унтеринн. На второй фотографии из архива Ридля Отто запечатлен загоревшим и поджарым, в чистой белой рубашке и в обычных городских ботинках. Он сидит на солнышке за накрытым на двоих деревянным столом, с бокалом вина.

Через два дня после прибытия в Больцано, как сообщил Шарлотте Отто, было решено отложить «Р-путешествие» (Р — намек на Рим) и совершить его только после Пасхи. Сперва нужно было дождаться разных необходимых вещиц, включая пару трусов, чемоданчик, туалетные принадлежности и номера газеты «Зальцбургер Нахрихтен». С наступлением весны он стал просить Шарлотту посетить его и полюбоваться вместе с ним голубым небом, цветением садов, появлением зелени. Однако он предостерегал ее от поездки в Больцано всей семьей и напоминал о необходимости соблюдать осторожность. Они могли пожить на горе Шлерн, побывать в Зайзер-Альм, пересечь на велосипедах долину Этшталь до Мерано. Почему бы Шарлотте не проводить его потом в Рим? В этом случае ей следовало привезти всю необходимую для путешествия в Рим одежду. В Италии предпочтителен черный цвет «головного убора, пальто, костюма и проч.»[528].

Еще Отто остро нуждался в деньгах. Он просил жену захватить несколько произведений искусства или предметов антиквариата на продажу[529]. Подошли бы литографии, их легко перевозить и сбывать. Впрочем, другие произведения искусства, например часы или пейзажные картины, принесли бы больше денег. Шарлотта отправила ему «каталог» — перечень литографий, способных вызвать больше интереса, чем ковры, которые трудно перевозить. Среди упомянутых в переписке предметов, приобретенных, очевидно, в Кракове или Лемберге, более-менее точно обозначен всего один: «За Дюрера мы выручим в Больцано гораздо больше» (написал Отто, имея в виду ценную гравюру). «Часы» были доставлены в Больцано в начале апреля и быстро проданы.

Шарлотта согласилась приехать и оказалась в Больцано перед Пасхой, 15 апреля. Вместе с Лизл и Трауте она села в поезд в Зальцбурге. Отто встретил их на вокзале. Четыре дня они провели вчетвером в Больцано, потом навестили Нору на вилле «Обераух», доме в горах, в Фёльс-ам-Шлерн[530] («божественном месте», как написала Шарлотта, хотя «глубокий внутренний покой» ей там не дался: она слишком погрузилась в мысли о музыке Чайковского). Отто познакомил жену со «старыми друзьями»: журналистом Францем Ридлем и Вальтером Рафельсбергом. Они катались на велосипедах, съездили в Мерано, где «неожиданно» встретили Кюфферлей, сестру Шарлотты с мужем. Шарлотта написала домой в Зальцбург, женщине, приглядывавшей за Хорстом и остальными детьми, что вернется в пятницу 29 апреля.

Два дня они провели с Норой в ее летнем доме. Шарлотта подозревала, что ее мужа и Нору связывают близкие отношения. «Это было странно, — вспоминала она потом. — Я гадала, не завидует ли Нора, при всем ее дружелюбии, нашей с Отто любви»[531]. Между Отто и Норой и вправду что-то было, хотя Шарлотта на это только намекала. «Я говорила Отто, что он свободен бежать с другой женщиной, — вспоминала она. — Мне была слишком дорога его жизнь, чтобы ограничивать его свободу, так я ему и сказала. Я думала, что наш союз слишком крепок, чтобы что-либо могло нас разлучить…»

Вечером в среду 27 апреля, когда Отто уже собирал вещи перед отъездом в Рим, Шарлотта упрашивала его повременить еще день. Лучше поезжай вечером в четверг, просила она, утром в пятницу будешь в Риме. Но он не захотел к ней прислушаться. «Он хотел уехать утром, чтобы быть на месте вечером».

«Отъезд был тяжким, болезненным». Она проводила мужа до вокзала, здания с приметной часовой башней, и долго стояла с ним на платформе. «В последнем вагоне поезда, стоявшего на вокзале Больцано, я с разрывающимся сердцем прощалась с ним». У нее было дурное предчувствие, страх, что они прощаются навсегда.

С камнем на душе Шарлотта повезла двух дочерей на север, обратно в Зальцбург. Отто отправился на юг, в Рим.

26. 2016, Варшава

Прощаясь на вокзале Больцано, Шарлотта и Отто дрожали от страха, что его арестуют американцы, русские или поляки, на чьей территории он орудовал; пресса продолжала сообщать о решениях польских судов. Волновались они не зря, как я узнал из документов, пролежавших нетронутыми в варшавском архиве до 2016 года, когда я их нашел. Как раз в момент расставания супругов польские власти обнаружили «след» Отто, и прокуратура стала искать его с удвоенным рвением.

Папка в архиве называлась «Дело Отто Густава Вехтера»[532]. 41 страница юридических документов, собранных Центральной комиссией по расследованию военных преступлений в Польше — польской правительственной структурой по розыску нацистов, подозреваемых в преступлениях на территории оккупированной Польши. Комиссию образовали в конце войны, ее документы были составлены главным образом на польском языке, отсюда необходимость переводить их на английский.

Некоторые были, правда, на английском, в том числе «Запрос о выдаче лица, подлежащего суду за военное преступление». Речь шла об Отто, запрос был направлен польскими властями военному администратору американской зоны в Германии 28 сентября 1946 года. Запрос касался преступлений, совершенных во Львове в 1942–1945 годах и описанных кратко, но ясно:

«Подозреваемый несет ответственность за массовые убийства (расстрелы и казни). В его бытность губернатором дистрикта Галиция с жизнью расстались более 100 тысяч польских граждан».

Запрос на выдачу в Польшу базировался на неверном представлении, будто Отто находится в тюрьме в Вене.

Именно этот документ я показал Хорсту во Львове в университетской аудитории; это из-за него я вышел из себя. Ответ Хорста последовал немедленно, и опять он отстаивал отцовскую невиновность: «Все виновные осуждены». С его точки зрения, личности ответственных за преступления полностью задокументированы, а раз ни в одном списке не фигурирует имя Отто, то он невиновен. Все остальное — «выдумки».

Я показал ему копию запроса об экстрадиции. «Польский документ?» — спросил он. Мы вместе прочли его вслух, делая остановки для размышления и переваривания содержания. «Да, — сказал он. Молчание. — Конечно». Он замолчал уже надолго, потом вздохнул. Он не знал о существовании этого документа, однако назвал расстрелы и казни «всего лишь предположением». Отто не нес ответственности за массовые убийства на своей территории, все это были Geheime Reichssache, «секреты рейха»[533]. Отто ничего об этом не знал и ни в чем таком не участвовал. Более того, продолжал Хорст, документ — советское изделие, а Советы имели о его отце неверное представление.

Это польский и американский документ, возразил я.

«Польша была тогда под советским управлением, — гнул свое он. Он не мог признать то, что прочитал. — У меня так много документов от людей, знавших его лично и называвших его достойным человеком, который делал все возможное, чтобы предотвратить происходившее. Это не он. Я хочу узнать, что происходило на самом деле, хочу подробностей…»

На перевод всех документов из варшавского архива с польского на английский потребовалось время. В них много сюжетов, но меня больше всего заинтересовали старания поляков обнаружить Отто: эти усилия продолжались с конца войны до его отъезда в Рим в апреле 1949 года.

Начало розыску положили показания польского дантиста, записанные в 1946 году. Он обратился в польское посольство в Праге, когда услышал передачу австрийского радио с упоминанием имен нескольких военных преступников, которые должны были предстать перед австрийскими судами[534]. Одним из них был Вехтер, который, как утверждал этот дантист, был виновен в убийстве более чем 100 000 евреев, поляков и украинцев, в том числе членов его семьи. Показания свидетеля легли в дело.

Спустя несколько месяцев польский офицер, прикомандированный к группе по военным преступлениям армии США, доложил в Центральную комиссию в Варшаве, что сведений о Вехтере недостаточно. Это побудило польские власти искать дополнительную информацию, и вопросом занялась польская миссия в Берлине, затем Верховный национальный трибунал Польши. 12 сентября 1947 года (Отто тогда находился в австрийских горах с Буко) главный прокурор трибунала сообщил Центральной комиссии, что «нынешнее местоположение» Вехтера неизвестно и что ни в каком-либо из британских лагерей, ни в Германии его нет. Было известно, что его разыскивают американцы и что по сведениям Международного военного трибунала в Нюрнберге Отто «пропал без вести».

Почти весь 1948 год сведений об Отто не было. Только в декабре, когда он прятался в спальне Шарлотты в Зальцбурге, забрезжил свет. По неизвестным причинам польские власти внезапно потребовали собрать воедино все документы по «делу Вехтера» и без промедления передать их Центральной комиссии в Варшаве. Еще через месяц, в январе 1949-го, посольство Польши в Вене передало новую важную информацию польскому МИДу и Центральной комиссии в Варшаве: «Замечен след д-ра Вехтера»[535]. Подробности не сообщались, но, видимо, имелось в виду его пребывание в Зальцбурге.

Министерство иностранных дел Польши потребовало от Центральной комиссии собрать все «изобличающие документы» и вынести новое постановление об аресте Отто. Глава Центральной комиссии написал три письма для сбора подробностей о деятельности Отто в Кракове и Львове и о его ответственности. Одно письмо было направлено в польскую миссию в Берлине, второе — в Краков, в Региональную комиссию по расследованию немецких преступлений. В третьем письме содержалась просьба о помощи к Еврейскому историческому институту в Варшаве; в частности, Комиссия запрашивала имена и адреса тех, кто пожелает свидетельствовать против Отто. В письмах указывалось, что возможность «найти и схватить» бывшего губернатора реальна.

Еврейский исторический институт направил польскому правительству шесть инкриминирующих документов, в том числе четыре распоряжения, подписанных Отто в 1939–1941 годах. Одним из них евреям Кракова приказывалось носить нарукавные повязки со звездой Давида; в двух говорилось о выселении евреев из Кракова; четвертым предписывалось создание в Кракове гетто. Институт также назвал фамилии шестерых людей, живших во время правления Отто и способных «дать показания о действиях губернатора Вехтера». Три фамилии знакомы мне по работе над «Восточно-западной улицей». Давид Кахане подробно описал в «Дневнике Львовского гетто» Grosse Aktion августа 1942 года, когда в облаву попали семьи Герша Лаутерпахта и мой дед Леон Бухгольц. Михал Хофман — журналист, выпускник юридического факультета Львовского университета — состоял в Центральной комиссии по расследованию военных преступлений в Польше. В нее входил также профессор Тадеуш Задерецкий, автор книги «Львов под свастикой», содержащей множество ужасных подробностей[536].

В феврале 1949 года главе польской военной миссии в Берлине попалась копия эсэсовского личного дела Отто, того самого, которое я раскопаю в Немецких национальных архивах спустя семь десятилетий. Папка целиком была направлена прокурору центрального суда Варшавы. 19 марта 1949 года, когда Отто находился в Тальбахе, польский прокурор Юлиан Мендерер сообщил польскому правительству, что возобновил расследование преступлений Вехтера во Львове. Он возбудил уголовное дело на основании указа от 31 августа 1944 года о «Наказании фашистско-гитлеровских преступников, виновных в убийствах и в жестоком обращении с гражданским населением и с военнопленными, а также изменников польского народа». «Прошу выслать мне инкриминирующие материалы по его преступной деятельности», — писал прокурор.

В те дни, когда Отто готовился расстаться с Шарлоттой и ехать из Больцано в Рим, польские власти активно расследовали его дело. Уже было готово новое постановление о его аресте.

Я поделился всеми этими сведениями с Хорстом, который отнесся к документам по-другому: увидел в них всего лишь предположения общего характера, не подкрепленные твердыми доказательствами. Меня не удивила его позиция, ведь еще до этого он, побывав во Львове, писал родственникам и друзьям про то, как там чтят его отца. «Меня чествовали как его сына», — утверждал он.

По своему обыкновению Хорст разослал письмо многим родственникам, друзьям и случайным знакомым, всем, кто обнаружился в его адресной книге. Среди получателей письма оказался Дитер Шенк[537], бывший директор федеральной уголовной полиции Германии. Дитер, признанный эксперт по преступлениям в Генерал-губернаторстве, написал несколько книг о немецких преступлениях в оккупированной Европе, а также биографию Ганса Франка.

Шенк вежливо поблагодарил Хорста за письмо[538]. Он понимал, что сыну хочется оправдать отца. Тем не менее Хорст, по его мнению, обязан был принять тот факт, что Отто был «нацистским преступником», поэтому Дитер привел голые факты: за время управления Отто дистриктом Галиция, с 1942 по июль 1944 года там погибло более 525 тысяч человек. Выжило не более 15 тысяч евреев, менее 3 % от их довоенной численности.

Преступления были чудовищными, продолжал Шенк, и совершались они при «энергичной поддержке гражданской администрации» во главе с Отто. Он назвал три инстанции в правительстве отца Хорста, активно вовлеченные в массовые убийства.

Управление населения и вспомоществования сотрудничало с СС, составляя списки евреев. Оно назначало места для создания гетто и сборных пунктов евреев, организовывало транзитные лагеря.

Отдел трудовых ресурсов отбирал евреев для квалифицированной работы и для отправки в лагеря уничтожения.

Отдел переселения занимался конфискацией собственности евреев.

«Будучи губернатором, ваш отец играл ведущую роль и нес ответственность за все происходившее». Сказано совершенно однозначно, здесь нечего обсуждать, все факты и доказательства находятся в архивах.

Письмо Шенка заканчивалось простой просьбой: «Прошу вычеркнуть меня из вашей адресной книги».

27. Май 1949, Винья Пиа

Отто уехал на поезде в Рим с вокзала Больцано утром в четверг 28 апреля 1949 года. Был чудесный весенний день. Он увез с собой маленький дневник, игравший также роль записной книжки, куда вносил существенные подробности. Поезд шел по долине Этшталь и мимо Салорно, пассажир ощутил оптимизм, любуясь «чудесными видами». Разлитый за окном вагона покой контрастировал с политическим бурлением в Риме и в остальной Италии после всеобщих выборов, на которых неожиданно победили христианские демократы, поддержанные Ватиканом[539]; в цементировании антикоммунистических (и антисоветских) настроений сыграли немалую роль американцы.

Отто приехал с новой фамилией, фигурировавшей в его новой carta d’identità, «выданной» в 1946 году в городке Аппьяно (по-немецки Эппан) около Больцано. Теперь он был инженером Альфредо Рейнхардтом, родившимся 6 июня 1910 года, сыном Каролины Ройтмейер, жившей с мужем в Аппьяно по адресу Виа Стационе, 20. Фотография настоящего Рейнхардта была удалена и заменена фотографией усатого Отто; в документе фигурирует печать коммуны, фамилия и имя вписаны от руки.

Отто рассчитывал, что на центральном вокзале Рима его встретит некто Бауэр, но путешествие «Альфредо Рейнхардта» и его умиротворенное состояние нарушил проводник. Пассажиру было велено либо пересесть в Тренто на другой поезд, либо купить билет первого класса. Такого он не мог себе позволить и пересел на медленный поезд. Опоздав на римский вокзал Термини, Отто уже не нашел там никакого Бауэра. «Прием, ужин в приятном обществе, уютное размещение — все отменялось»[540], — написал он Шарлотте в первом из множества писем, которые станет регулярно слать из Рима. Почувствовав себя «одиноким и брошенным», он написал некоему Вальтеру Ладурнеру (очевидно, это был псевдоним) и ранним утром обрел жилье — шаткую койку в темном коридоре по 350 лир за ночь. Его соседями были непрерывно куривший мужчина с голым торсом и женщина, ночь напролет барабанившая в дверь своей комнаты и требовавшая ее выпустить. В конце концов крикунью выпустили в обмен на плату за жилье. «Чрезвычайно романтично!» — прокомментировал Отто.

Уставший как собака, Отто уснул. Но и во сне он продолжал тревожиться за свои нехитрые пожитки. Утром, когда он умывался, «молодая неряха с затейливыми бровями и накрашенными ногтями» предложила ему помощь с упаковкой вещей и предупредила, что изъясняется на языке любви. Он спешно удрал в гостиницу, где снял номер за 1000 лир — дороговато, но дело того стоило, учитывая наличие горячей воды и острое желание постояльца вымыться.

Пятница 29 апреля стала первым полноценным днем Отто в Риме. В дневнике он записал шифром фамилии двух людей, с которыми встретился; в своем первом письме к Шарлотте он не стал их называть. Один был другом Норы, сочувственно объяснившим Отто «безнадежность» его предприятия. Второй — «служителем церкви», сначала сдержанным, а потом — стоило ему понять, кто перед ним — весьма приветливым (подчеркнуто Отто). Положение бывшего губернатора хорошо известно, сказал ему второй собеседник, известно и о его «с трудом осуществимом» желании убраться за моря.

В первый день Бауэр не объявился. Отто ждал в дорогой гостинице, близкий к отчаянию. Позднее в то утро он встретился со «вторым человеком», который пригласил его на ланч. Опасаясь, что денег хватит всего на несколько дней, Отто записывал в дневнике все свои траты и искал жилье подешевле. Он бесцельно скитался по Риму, посещая знакомые места — собор Святого Петра, замок Святого Ангела, площадь с колоннадой Бернини — и отдавал должное сутолоке, попрошайкам, уличной торговле. К немалому восторгу Отто кто-то принял его за американца и предложил поменять по курсу черного рынка доллары. «Старое и новое громоздится друг на друге, невероятная активность…»[541]

Через два дня он отыскал Бауэра, который тепло его приветствовал и познакомил с римской общиной немцев, где все были на стороне Отто. За рюмочкой его представили «чистокровной пруссачке», жене итальянского ученого. Та, оставшаяся в его письмах безымянной, ухаживала за ним, как мать, помогла найти жилье и работу, шила, чинила ношеную одежду, предложила, чтобы его корреспонденты писали ему на ее адрес, до востребования.

«В тот первый вечер он был немногословен», — будет вспоминать Пруссачка[542]. Казалось, он тоскует по свежему воздуху Альп, с которых спустился, и подавлен большим городом. Она отметила его внимание к деталям, предложила переночевать у нее в гостях на Виа Джулио Чезаре, 25. Он согласился. На этот адрес Шарлотта станет слать письма и посылки. Отто познакомился с мужем и двумя сыновьями дамы и с тех пор заглядывал к ней раз-два в неделю: забирал почту, выслушивал советы, позволял пришить ему пуговицу, просто беседовал. Ему нравилось рассказывать про Шарлотту и своих детей, про свою работу в Кракове и в Лемберге, о годах, проведенных в горах, о своей жажде работы. Об «эмиграции» он с Пруссачкой не заговаривал.

Бауэр и Пруссачка активно искали для Отто постоянное жилье — и нашли: Винья Пиа, монастырское заведение на южной окраине города[543]. Там было с кем пообщаться, было где уединиться, чтобы поразмышлять, а главное, обеспечивалась полная безопасность. Вот как описывал Отто это место Шарлотте:

«Причудливое здание, наполовину руины, наполовину римские термы, наполовину тюрьма, невероятно мрачное и при этом невероятно романтичное… удобно расположенное, среди парка на окраине, с одной стороны открывается вид на обширные пространства полей, с другой — на величественный город»[544].

Ему отвели собственную комнату на верхнем этаже — монастырскую келью с высоким потолком. Окно выходило все-таки на город, а не на поля, поэтому келья была душной, в нее не проникал ветерок. Там стояли столик, узкая кровать с прикроватным ковриком («сохранившимся со времен Нерона»[545]). Один стул, комод, маленький тазик для умывания, древняя, источенная червями молитвенная скамеечка. Со стен отваливалась штукатурка, в кирпичном полу зияли трещины, все было покрыто слоем пыли. Зато, убеждал он Шарлотту, он в безопасности и совершенно свободен; вложив немного денег, келье даже можно было придать уют.

До него доносились молитвы монахов и разговоры других постояльцев, среди которых были и padres (священники). В доме говорили только по-итальянски, жильцы были «милы, дружелюбны и невероятно бедны»[546].

Ужин подавали ровно в половине девятого, кормили деревенской итальянской едой: много пасты, овощи, рыба. «То, что я люблю» — да еще с добрым столовым красным вином. После недели жизни в Винья Пиа Отто почувствовал себя в безопасности и стал оптимистичнее смотреть в будущее, хотя необходимость возвращаться к отбою в десять вечера препятствовала вечерним визитам в город. Иногда он посещал мессу.

Шарлота была шокирована первыми отзывами Отто о жизни в Риме, но потом, когда у него появилась крыша над головой, успокоилась. «Надеюсь, эти времена минуют и мы снова будем вместе»[547], — писала она и требовала не менее одного письма в неделю. Отто очень старался: прислал за первый месяц восемь длинных писем и получил девять в ответ. Он аккуратно отмечал на особом листке все полученные и посланные письма, как и каждую встречу.

Через десять дней после приезда настроение Отто ухудшилось. Еда — пол-литра водянистого кофе на завтрак, неизменная паста с томатным соусом на обед и ужин — приелась. Ему стали противны жареные в масле овощи и их запах, плохо сочетавшийся с прочими местными ароматами — газа и бензина. Ему не хватало чистого свежего воздуха гор, «благоуханных лесов прохладного Севера»[548]. Он чувствовал себя как в тюрьме, о чем писал Ладурнеру, жалуясь на строгий распорядок и ранний отбой. Его угнетала грязь и слабый напор воды, не доходившей до его комнаты на верхнем этаже. Воду для мытья и стирки приходилось таскать вверх по лестнице, чтобы наполнить железный тазик.

И все же монастырь Винья Пиа имел свои достоинства. Рядом были зеленые холмы, где можно было совершать пробежки ранним утром. «Туман над Тибром рассеялся, и проступили холмы, виллы на фоне Альбанских гор. За городом смешиваются красота и уродство. Старые разрушенные башни и обломки стен, ужасные условия жизни, современные фабрики, старые живописные часовни, особняки среди прелестных пейзажей, виноградники и поля пшеницы»[549].

Близость Тибра манила, хотя река была так «ужасающе грязна», что искупаться в ней — его любимое занятие — не приходило в голову. Его предостерегли, что река здесь несет много городских отбросов. Но шло время, весна сменилась летом, наступила жара, и Отто не устоял перед соблазном. 23 мая, через три недели после приезда, он впервые совершил утренний заплыв в Тибре. Это его освежило и взбодрило. «Буду делать это чаще, хоть вода и выглядит отталкивающе»[550].

Он больше узнал о прежнем жителе своей кельи, однопартийце, приславшем ему длинное машинописное послание. «Я знал, что кто-нибудь поселится после меня в Винья Пиа», — писал Вальтер Рауфф «дорогому товарищу Рейнхардту»[551]; ему не удавалось понять, кто такой этот австриец, пока Пруссачка не намекнула, что Рейнхардт — это Отто Вехтер. Рауфф служил вместе с Отто в Италии в конце 1944 года, командовал эсэсовским отрядом Gruppe Oberitalien-West в Милане. Он сообщил Отто свой сирийский адрес (п / я 95, Дамаск) и дал советы о жизни в Риме, предупредив, что она будет нелегкой: примите свое положение, но сохраняйте «непоколебимую стойкость», соглашайтесь на любую работу и не тратьте время на ностальгию по прежним временам.

Дамаск очень ярок, писал Рауфф, но попасть туда немцам нелегко, а Отто, вероятно, и нежелательно. Там оказывались, скорее, «авантюристы и отребье»[552], прохвосты, вредившие репутации немцев в арабском мире. Рауфф выражал надежду на постепенное воссоединение «сил добра», настоящих мужчин. Меньше чем через год после этого письма Рауфф покинет Сирию и проберется в Южную Америку, в конце концов он осядет в Чили. В одном рассекреченном документе ЦРУ содержатся подробности о герре Рауффе — эсэсовце, «придумавшем газенвагены для умерщвления евреев и инвалидов»[553]. Из другого источника я узнал[554], что он, по слухам, сотрудничал в 1958–1962 годах с разведкой ФРГ, в дальнейшем служил старшим советником правительства президента Пиночета, оставался на свободе и так и не подвергся экстрадиции. Умер в 1984 году.

У Отто сложился распорядок дня. Рано утром он делал зарядку на крыше монастыря, перед большим окном. «Перестал бегать, — сообщал он Шарлотте, — слишком быстро снашивается обувь»[555]. В 8:30 он завтракал, потом писал и занимался итальянским, чинил носки, чистил обувь. В 12:30 обедал, после еды дремал, потом гулял по городу, заходил на почту, с кем-то встречался — с кем именно и зачем, не уточнялось. Отто опасался слежки и перлюстрации своих писем. Для экономии денег и поддержания формы он ходил в город на встречи пешком, знакомясь заодно с разными районами Рима. Вечером торопился обратно, ужинать — «обычно трусцой вдоль трамвайных путей, по улице, усаженной пальмами».

Денег было в обрез. К середине мая у него оставалась одна купюра в 5000 лир, примерно 8 долларов, что требовало жестокой экономии. Деньги были нужны не только на автобус (60 лир до центра города), газеты и марки, но и на документы и билеты, чтобы оказаться на миграционном пути рейха. Срочно требовалась оплачиваемая работа. Один знакомый («Детеринг») считал, что на ее поиски уйдут месяцы, другой утверждал, что в Австрии перспективы лучше. Один итальянец предлагал торговать лекарствами, вот только для этого требовалось «много долларов», которых у Отто не было. Без документов можно было рассчитывать только на случайную подработку на подхвате, но в мае не находилось и ее.

Шарлотта сообщала о семье, о здоровье Йозефа, о своих родителях, сестрах Отто, детях. 16-летний Отто-младший мог бы навестить отца в Риме, писал Отто, соблазняя «едой и жильем»[556]: в Винья Пиа помещался сиротский дом, где семьдесят юношей учились фермерству. Дисциплиной там не мучили, молитвами тоже, преобладала средиземноморская расхлябанность. Отто-младший мог бы учить итальянский и плавать с отцом в Тибре — грязном, зато настоящем, счастливом сочетании «солнца и воды».

Шарлотта в письмах часто жаловалась на дурное настроение, усталость, разочарование: «Последние четыре года меня перемололи». Настроение то и дело менялось, нервы были на пределе, она сравнивала себя с «готовой лопнуть натянутой резинкой»; жизнь в Зальцбурге тоже была нелегкой. Из-за клопов, обнаруженных в спальне у сыновей, ей пришлось отложить поездку в Вену; Отто и Шарлотта обсуждали сравнительные достоинства различных средств борьбы с напастью и нахваливали ДДТ — дешевый чудо-химикат без запаха, безвредный для человека[557]. Отто советовал прибегнуть к нему. Шарлотта тревожилась, что за газовую обработку придется выложить не меньше 500 шиллингов[558]. У Отто были свои проблемы: в его келье кишели zanzare, комары.

В переписке всплывает имя Норы из Больцано. Пробыв в Риме неделю, Отто послал ей стихотворение, в котором тепло благодарил за доброту, кров и стол, за «сердце, полное страсти»[559]. Он уверял Шарлотту, что когда Нора навестила его в Риме, он «был холоден» и избегал всех «неприятных тем» (намек на ссору двух женщин в Больцано в апреле). «Наше приключение несколько состарило Нору», — предполагал Отто. Шарлотта отвечала, что больше на него не сердится, однако вернулась к этой теме в следующем письме. Нора к нему по-прежнему неравнодушна, но «нас это не касается». «Мне не за что тебя осуждать», — писала она и разрешала ему «забавляться». «Какая хуцпа, как сказали бы евреи», — писал он в ответ. Его излишества с женщинами сводятся к чаепитиям с шестидесятипятилетними, Шарлотте не из-за кого беспокоиться. «Меня сдерживают пустые карманы, вновь обретенная вера и великая любовь к тебе», — уверял он ее.

Шарлотта старалась не сидеть без дела. Она выбралась в Вену, побывала в театре и на «Юлии Цезаре» в опере. Посетила в Зальцбурге Фестшпильхаус, где слушала Девятую симфонию Бетховена и Шуберта; дирижировал Йозеф Крипс[560], один из немногих австрийцев, которым разрешалось выступать, потому что его отец был евреем, а значит, при нацистах ему запрещалось работать. Она восторгалась «Эгмонтом» Гёте на музыку Бетховена, писала Отто, что это — «произведение для нашего времени»[561], напомнившее ей о его любви к прежней работе, с которой он так не хотел расставаться.

Отто совершал недалекие велосипедные поездки. Он побывал в образцовом городе Муссолини среди холмов Кампаньи юго-западнее Рима, «напоминавшем великие постройки Нюрнберга», а ныне превратившемся в город-призрак, населенный редкими беженцами из Истрии. Вместе с неким Лейтом, еще одним старым товарищем, он лазил на Монте Каво, где стоит древнеримский храм Юпитера, превращенный в постоялый двор. Там они сидели в саду, наслаждаясь видами на Кампанью, Рим и море; если посмотреть в другую сторону, то можно было полюбоваться озером Альбано и Кастель-Гандольфо, летней резиденцией папы. «Лейт стоял и провожал мрачным взглядом»[562] дипломатические машины, вспоминая прошлое, Июльский путч, работу в немецком посольстве в Риме, службу штурмбаннфюрером СС[563]. На террасе маленькой траттории они выпили полбутылки «янтарно-желтого вина», а потом вернулись в город. Единственное, что подпортило тот день, — звуки «Интернационала» из громкоговорителей на фестивале мира, устроенном ненавистными коммунистами.

Шарлотта присылала мужу то, что он просил: плитку и кипятильник — дар для Винья Пиа, синие рубашки, белые шорты для утренних пробежек, пару рубашек с короткими рукавами, короткие носки, набор для шитья, старый купальный костюм, ботинки и сандалии. Воскресные номера газет «Зальцбургер Нахрихтен» и «Нойе Фронт»[564]. Путеводитель по Риму издательства Бедекера «с картой трамвайных и автобусных маршрутов»[565]. Чайную ложку, чтобы Отто не приходилось размешивать лимонад зубной щеткой («мое единственное баловство»). Большой складной нож, консервный нож, штопор, отвертку. Адреса старых товарищей (H, P, F). Очки для чтения. Все это было отправлено Пруссачке. «Правильно пиши мое имя: Alfredo, а не Alberto, Reinhardt с t на конце», иначе письма окажутся на центральном почтамте, а там придется предъявлять документы, что опасно[566].

Шарлотта кое-что писала о его бывших коллегах. Павлу хворает, фрау Бауэр, мужа которой советские убили в Лемберге, снова вышла замуж, открыла магазин и надеется переехать в Швейцарию. Шарлотта переживала, что сама она уже не так хороша, как раньше, что «превратилась в старую корявую каргу». Неправда, не соглашался Отто, «ты по-прежнему очень привлекательная женщина, что явствует из поведения многих заинтересованных лиц» (видимо, намек на ее жильца Рихарда Вокша). С его точки зрения, ей не следовало терять время на тревогу за него. Ему не с кем даже съездить на день на море… «Порой мне бывает очень одиноко, здесь не с кем поговорить». Знакомиться с итальянцами было трудно.

Она по нему скучала. «Мне не верится, что мы не можем быть вместе, — с грустью писала она. — Надо продолжать надеяться, что в один прекрасный день снова засияет солнце»[567].

С конца мая Шарлотта стала сильнее переживать за безопасность и свободу Отто, боясь, что за ним следят, боясь Советов, которые теперь действовали заодно с поляками. «Будь осторожен», — писала она.

Отто и так осторожничал, описывая ей свои намерения только в общих чертах. В его письмах нет подробностей о людях, планах, будущем направлении передвижения. Только ссылки на Бауэра, Детеринга, «священника», «второго человека», Пруссачку, намеки на «странных типов» со всей Европы, кого «вынесло на берег» в Риме после войны. Его круг, сначала узкий, расширялся. В этот круг входили «приятные люди» — но всегда безымянные.

«Украинский епископ», оказавший ему хороший прием.

Встреча с К-Е, князем-епископом Павликовским, венчавшим их в 1932 году и путешествовавшим с Шарлоттой на автомобиле по Европе.

Встреча с «еще одним человеком», знакомым «по прежним временам».

Встреча с «несколькими птицами, мигрирующими за моря, но временно застрявшими в Риме»[568]. Один — личный друг, остальные — «люди в нашем положении». Все в нетерпении ждали отъезда и пока что перебивались с хлеба на воду. Некоторые были людьми высокой квалификации, например авиаинженер, живший на заработки одиннадцатилетней дочери-кухарки.

Некто «Гю», предлагавший «связь» с заграницей[569].

«Д-р Марч», сначала сомневавшийся, но потом согласившийся помочь.

«Весьма активный Детеринг».

Подруга Норы, оказывавшая «гостеприимство», милая, но несчастная деловая женщина, владелица приличной гостиницы, снедаемая крайней неприязнью ко всему человечеству и обделенная даже толикой сердечности.

«Друг из Трента» с музыкальной дочерью («лет восемнадцати, кажется, но не тревожься, я не выяснял»).

Разговорчивый представитель Австрийского агентства печати в Риме, предлагавший познакомить Отто с пресссекретарем Муссолини.

Несколько «местных немцев», перебивавшихся в Риме.

Пожилые немки, не представлявшие большого соблазна.

«Местные дамы» — итальянки, исповедующие «совершенно другой этикет». В Риме, объяснял Отто, «считается достоинством» избегать прямого зрительного контакта, хотя всем очень нравится «переглядываться украдкой».

Шестидесятипятилетняя баронесса, милейшая особа, пригласившая его на чай («я оказался единственным мужчиной, остальные — три старушки в толстых очках, сидевшие вокруг меня, как совы»).

Адвокат, «добрый и умелый», давший разумные советы.

«Искушенный дипломат» из бывшего германского МИДа, познакомивший Отто с полезными итальянцами.

«Корреспонденты» издалека, в том числе из Сирии и из Аргентины.

Гюндель, с которым он списывался в Больцано, рисуя свое отчаянное положение и нужду в надежных документах и спрашивая, «как лучше добраться до Карла», который мог оказаться его «последней надеждой»[570].

Отто использовал все мыслимые возможности.

Главной его целью было ступить на миграционный путь рейха, чтобы попасть в Аргентину или куда-нибудь еще.

Для такого вояжа требовались новые документы. Сначала ему говорили, что обзавестись ими — раз плюнуть. Однако через пару недель Шарлотта уловила его усиливающееся беспокойство. «Я приложу все силы»[571], — заверял он ее.

«Ладурнеру» он говорил, что ему нужно другое удостоверение личности, лучше имеющегося. Проблема заключалась в том, что на это требовалось много денег, долларов, которых у него не было.

Целый месяц идеи и слухи текли рекой.

Некто, писавший Отто из Больцано, — вероятно, «Гю» — подпитывал его надежды. Сам он уже отбывал и прислал Отто паспорт Красного Креста и визу в Аргентину, подлежавшие возврату фрейлейн Луизе.

Некто, считавший, что Красный Крест будет выдавать паспорта только до конца мая, после чего этим займется Ватикан[572].

Еще один человек утверждал, что документы от Ватикана будут «послабее», с чем не соглашался «Детеринг».

Третий персонаж узнал, что проездные документы будут выдаваться только лицам, располагающим «доказательствами отсутствия гражданства». Такие документы можно раздобыть через «Гю», но только на подлинное имя заявителя.

Неназванный господин предупредил Отто, что embarcó libre[573] (право на беспрепятственную посадку) отменено. Лучший способ бегства — туристическая виза, паспорт Красного Креста и наличные («примерно 150 тысяч лир»).

Группа «кандидатов на отъезд в Аргентину» сообщила Отто, что они переориентировались на Бразилию. Это, дескать, перспективнее, хотя бразильское консульство в Риме, в отличие от других, не выдает embarcó libre. Перечислялись необходимые документы: паспорт (подошел бы от Красного Креста «в сочетании со старым документом с фотографией и с датой до переворота»[574] вроде членства в альпинистском клубе); свидетельство о рождении; свидетельство о браке; удостоверение с места работы («доказательство занятости на технической работе на протяжении двух лет»); доказательство, что «ты не коммунист».

Пятый человек сказал ему, что бразильцам «хватит австрийского паспорта или удостоверения личности», главное — «доказать, что вы протестант (именно так: протестант!)»[575].

Ходили слухи и об опасности поимки. «Знаю два случая — спустя четыре года! — когда заводились дела против достойных и безобидных людей»[576]. Об этом Отто узнал от «Ладурнера».

В конце мая Отто получил хорошие известия. Готовилось к открытию аргентинское эмиграционное бюро, от консульства в Вене можно было получить embarcó libre.

«Наилучший вариант — водный путь»[577], — писал коллега из Мерано. В Европе им было нечего ждать, никто им не помогал, даже родственники. Коллега прислал аргентинский адрес своего однофамильца «д-р А. Р.» (без расшифровки), жившего по адресу Пасахе-Артеага 1188, город Сальта.

Отто сообщал Шарлотте, что проведет в Риме еще какое-то время, потому что здесь ждать легче, да и дешевле, чем в Австрии.

Нервы Шарлотты были на пределе. Она писала об ухудшающемся состоянии здоровья Йозефа Вехтера.

Ильзе прислала ободряющую записку. «Ты — современный романтический герой», — восхваляла она брата.

В последний день мая Шарлотта сообщила, что готовится к «худшему». Волей-неволей она привыкала к мысли, что останется одна.

Отто сидел без гроша и отчаянно нуждался в деньгах.

28. Искусство

Остроту денежной проблемы Отто смягчали суммы, которые Шарлотта регулярно отправляла на адрес Пруссачки. Средства выручались, насколько я понимаю, от продажи предметов, приобретенных раньше в Кракове и Лемберге. Показ нашего документального фильма на венском кинофестивале «Виеннале» в прекрасном кинотеатре «Гартенбаукино» в присутствии Хорста и Никласа способствовал появлению новых сведений.

В кинотеатр явилась невестка Хорста, потребовавшая отменить показ; не добившись своего, она решила остаться и посмотреть фильм.

После сеанса началась напряженная серия вопросов и ответов, затянувшаяся на несколько часов. Лейтмотивом была проблема австрийского участия — или неучастия — в нацистском прошлом. Назавтра мы с Хорстом побывали в Музее истории искусств, в галерее, где экспонируются картины Питера Брейгеля Старшего. Хорст пригласил бывшего куратора музея, а также Османа, парикмахера-турка, выступавшего в качестве телохранителя Хорста, и свою дочь Магдалену. Все мы в восхищении застыли перед «Битвой Масленицы и Поста»[578], а потом заговорили о том, как сюда попала эта картина. Это стало продолжением предшествовавшей беседы о двух предметах из спальни Хорста — гравюры с видом Кракова XVIII века и старой, покрытой пятнами карты города.

Шарлотта привезла то и другое из Кракова и позже передала сыну. «Еще мать передала мне одну картину», — сказал мне Хорст; но ее в замке больше не было. Он отвез ее в Краков первоначальным владельцам — потомкам семьи Любомирских; правда, визит закончился не лучшим образом. «В последний момент владельцы решили, что не хотят меня видеть». Он оставил картину в Польше.

Из «Племенной книги» и ранних дневниковых записей Шарлотты я знал, что она разбиралась в предметах искусства. В 1925 году, приехав на Рождество в Лондон, она побывала в лучших галереях и музеях города, где ее привлекли «вазы» и «египтяне» Британского музея. Правда, в ее письмах и дневниках краковской поры нет упоминаний тамошних впечатляющих галерей и музеев.

Поэтому я попросил прислать мне научную статью на польском языке об украденных из Кракова предметах искусства. Дальнейшие события напомнили, что любое действие, даже кинопоказ фильма, способно привести к непредвиденным последствиям. Автором статьи была куратор Национального музея Польши в Кракове, располагающегося в том числе в знаменитых Суконных рядах[579]. В статье было описано разграбление собрания музея в недели и месяцы после октября 1939 года. Экспроприация шла под надзором австрийца Мюльмана, офицера СС и историка искусства, автора диссертации о зальцбургских барочных фонтанах[580]. Кай, как его называли, неустанно трудился, помогая губернаторам Франку и Вехтеру в их усилиях по «сбережению» местного искусства.

Шарлотта охотно участвовала в этих трудах. «Весьма церемонно, — пишет автор статьи, — фрау Вехтер вплыла в галерею Суконных рядов». Директор музея, профессор Копера из Ягеллонского университета[581], встревоженный ее появлением, почуял недоброе. «Wir sind keine Rӓuber — мы не грабители», — сказала ему Шарлотта. Гуляя по залам музея, она определяла, какие предметы заберет; затем их сбирали подчиненные Отто.

Больше подробностей содержится в послевоенном письме профессора Коперы польским властям (март 1946)[582]. «Музей понес огромные, невосполнимые потери стараниями супруги губернатора дистрикта Краков», — писал он. Речь шла о «фрау Вехтер, жительнице Вены, шатенке лет тридцати пяти». По словам профессора Коперы, от нее не спасся ни одни раздел музея: так она украшала губернаторскую резиденцию — стоящий неподалеку дворец Потоцких. Она забирала «лучшие картины, лучшие образчики старинной мебели», в том числе готические и ренессансные сундуки, доспехи, посуду, мебель и живопись, отметая все возражения директора. «Среди пропавших ценностей „Битва Масленицы и Поста“ Брейгеля, „Ухаживание охотника“ Юлиана Фалата и другие». Некоторые были возвращены после войны, часто в «очень плохом состоянии».

Письмо профессора Коперы попало к польской военной миссии по расследованию немецких военных преступлений в Бад-Зальцуфлене. После этого письма пришло второе. «Не знаю, входит ли в список военных преступников жена краковского губернатора Лора Вехтер, — писал профессор. — Она причинила нам огромный урон, забрав много экспонатов для украшения резиденции Вехтера, включая шедевры (Фалата и Брейгеля), теперь утраченные». Директор называл ее имя в местных судах, искавших дополнительную информацию о разграблении. «Не зная, фигурирует ли имя фрау Вехтер в списке, я сообщаю о причиненном ею вреде от имени музея».

Спустя семьдесят пять лет после описанных профессором Коперой событий я рассказал о его статье Хорсту. Дневники и письма о тех событиях умалчивают. Тем не менее Хорст указал мне на составленный Шарлоттой в 1984 году, последнем году ее жизни, документ. Сын Отто-младшего, тоже Отто, спросил бабушку, откуда взялся ковер в ее доме. Она назвала ковер последним подарком Отто от коллег в Лемберге. «Ты его взяла?» — спросил внук. Шарлотта раздраженно ответила, что преданный слуга Владислав посоветовал ей забрать прекрасные ковры и китайские вазы, «чтобы они не попали в лапы к русским», и что она вопреки своему инстинкту последовала совету[583].

После разговора со мной Хорст возобновил усилия по возвращению предметов искусства в Краков. За год три предмета были возвращены польским властям, о чем писала пресса в Польше и за рубежом. Он вернул гравюру Кракова XVIII века, грязную карту, пролежавшую много лет у него под стеклом, и третий экспонат, которого я не видел и о котором знаю только со слов Хорста.

«78-летний Вехтер вернул три произведения, похищенные его матерью», — сообщала «Гардиан»[584]. Среди них была «картина, изображавшая дворец Потоцких». Как объяснил Хорст, это название сама Шарлотта начертала на обратной стороне бидермейерской гуаши кисти графини Юлии Потоцкой (1830-е годы). На картине запечатлено прощание Артура Потоцкого с родными на балконе кабинета Отто. «Матери очень нравилась эта картина», — сообщил Хорст в тот самый день, когда ее вернул. Она висела в краковском кабинете Отто, пока тот не переехал в Лемберг, после чего Шарлотта забрала ее в фермерский дом в Тумерсбахе. «Я не очень горжусь моим поступком, — сказал Хорст об акте возврата. — Я сделал это ради матери».

По словам Хорста, он ничего не знал об утверждениях профессора Коперы относительно других картин, включая Брейгеля и Фалата. Эти утверждения были воспроизведены прессой, сначала польской, а потом в статье в «Файненшл Таймс»[585]. Газета осторожно писала: «шедевр» мастера Ренессанса Питера Брейгеля Старшего «Битва Масленицы и Поста», висевший в венском Музее истории искусств, стал объектом «спора о собственности» между Австрией и Польшей. «Если картина была незаконно перемещена из Кракова в Вену, то это обернется крупным скандалом в мире искусства», — сказал газете историк искусства из Кембриджского университета. Тут важно это «если»: наряду с оригиналом Брейгеля Старшего существует десяток, если не больше, копий этой картины, созданных его сыном Брейгелем Младшим; не исключено, что Шарлотта позарилась на одну из них. Музей истории искусств настаивал, что картина экспонируется в его галерее уже более двухсот лет. Национальный музей в Кракове мог лишь подтвердить, что располагал картиной в 1939 году, но не уточняя, какой именно версией. Вскоре после нашего с Хорстом посещения Музея истории искусств картину ненадолго удалили из экспозиции. Теперь она висит на прежнем месте.

Любовь Шарлотты к искусству и страсть владеть им отразилась на следующем поколении семьи. По случаю брака каждого из шести детей она дарила новобрачным что-нибудь из своих давних приобретений. Хорст обмолвился о деревянной скульптуре, подаренной кому-то из его братьев, и прислал мне ее маленькую выцветшую фотографию.

Святой Георгий, поражающий змея, по-прежнему принадлежит кому-то из членов семьи, не намеренному с ним расставаться. Хорст не исключает, что это работа Фейта Штоса[586], возможно, из краковского музея или собора или из какого-то иного места. Он высказал надежду, что «первоначальное расположение» и владелец будут определены «как можно скорее», чтобы скульптуру можно было вернуть. По словам Хорста, его усилия по возвращению различных предметов принимаются некоторыми родственниками в штыки. Его невестка этим «сражена», а одна из сестер обозвала его «Иудой, предателем семьи». Другая впала «в глубокую депрессию».

Сам Хорст, по его утверждениям, отклонял подобные дары Шарлотты, ничего не отдававшей просто так. Он считал, что лучше избегать даров, которые преподносятся в расчете на «взаимность». Правда, после ее смерти ее имущество и ряд ее бумаг достались именно ему. «Я всем обязан ей», — часто повторял мне Хорст. Замок был приобретен на полученное наследство; Хорсту достались также письма и дневники. При жизни Шарлотта не хотела с ними расставаться, но посмертно доверила свое сокровище «любимому сыну».

29. Июнь 1949, Рим

Первый день июня Шарлотта провела, лежа в постели. В первом из девяти своих писем к Отто за тот месяц она жаловалась на невероятную усталость. Предыдущий вечер она провела на митинге в Зальцбурге, организованному новой политической партией Союзом независимых (Verband der Unabhängigen, VdU)[587]. «Напоминанием о былых временах» назвала она эту партию, так как среди ее сторонников было много пораженных в правах бывших нацистов, которые утверждали, что в Австрии их преследуют более жестоко, чем где-либо в мире[588]. VdU давно исчезла, влившись в Партию свободы (FPӦ), вошедшую со временем в правящую коалицию[589]. В ту пору павшей духом Шарлотте все действовало на нервы, кроме VdU.

Тем временем Отто мучился в Риме от зноя. «Солнце рубит, как меч, с девяти утра, и днем в комнате такая нестерпимая духота, что остается только лежать». Нуждаясь в свежей одежде, он просил Шарлотту прислать рубашки и пиджаки. Он мечтал о легком одноцветном фланелевом пиджаке из «Ланца»[590], зальцбургского магазина, где одевались Герберт фон Караян и Марлен Дитрих. Рубашки он предпочитал желтого цвета, подходящего ко всему, но не возражал и против клетки — на ней не видно грязи.

Отто продолжал уверять жену, что любым путем найдет работу и добудет документы для отъезда за границу. При этом он напоминал ей о реальной опасности и о необходимости соблюдать осторожность в переписке. На одном из ее писем он заметил печать цензора, поэтому писал об угрозе, которая может произрасти из случайной оплошности.

В июне он писал Шарлотте дважды в неделю, повествуя о своей каждодневной жизни, о состоянии здоровья, о настроении. Жаловался на небольшое несварение желудка и на вынужденное прекращение утренних пробежек из-за отсутствия обуви. «Устал как собака», — написал он 9 июня, объясняя свои проблемы со сном шумом, поднимаемым ночью соседями по монастырю. Монашки — и те жаловались на шум.

Продолжались встречи со старыми знакомыми. 12 июня он снова виделся с «Лейтом», теперь представлявшим в Риме германский и австрийский бизнес — тот жил в дорогом отеле и не экономил на питании. Они превосходно отужинали: закуски, спаржа и крабы, чудесное Соаве, совсем как раньше. Разговор шел о перспективах будущего, но без подробностей, так как присутствовали дамы. Жена «Лейта» осталась в Южном Тироле, где торговала высококлассным китчем, муж же предпочел эмигрировать, так как боялся новой войны в Европе (о ней все время предупреждали итальянские газеты).

«Я так к тебе рвусь», — писала Шарлотта Отто в середине июня и сознавалась в «ужасном страхе», что они больше не увидятся. Она чувствовала себя «раздавленной» отчаянием и безнадежностью ситуации, но надеялась, что муж в конце концов окажется рядом с ней и встреча окажет «позитивное влияние». Она часто вспоминала былые времена, особенно Лемберг. Ее интересовало, думает ли Отто когда-нибудь о них, грустит ли.

Изредка сквозь мрак проникал лучик света, падавший на их переписку. Десятилетний Хорст, гордость и радость матери, впервые побывал на концерте и внимательно слушал музыку. 22 июня его ждал вступительный экзамен в новую школу: «В 8 часов утра скрести за него пальцы»[591].

Отто находил способы заполнять часы ничегонеделания. Побывал на церемонии канонизации монахини XIX века, которую проводил на площади Святого Петра папа Пий XII. В компании L, или Пеццо Гроссо, Крупной Рыбы, и его супруги он наслаждался пышным зрелищем, средневековыми костюмами и яркими красками. Гораздо меньше его увлекла мысль Пеццо Гроссо, что неплохим вариантом могла бы быть Сирия, если решить проблему с документами.

При поддержке Пруссачки и найденного ею итальянского юриста. Отто начал работать над крупным проектом перевода с немецкого на итальянский. Работа не оплачивалась, но сулила «возможности», хотя надежда была смутной, перспективы размытыми. Из-за такой занятости он на неделю отказался от плавания и пропустил большой военный парад 1 июня, когда низко над Римом пролетали самолеты.

Он готовил и собственную большую статью, которую назвал «Quo Vadis Germania?», печатал и перепечатывал черновики. В этой связи он много размышлял об «исключительной катастрофе 1945 года», когда победители отринули принципы справедливого обращения и «веру в закон и правосудие» применительно к немцам. «Власть должна соблюдать закон», писал он, у победителей нет «морального права судить немецкий народ» и рассуждать о «грехах немецкой расовой политики», потому что они сами допускали «жестокое истребление» и «дурно обращаются с темнокожими гражданами». Тем не менее немцам следует примкнуть к Западу и отвергнуть большевизм; важную роль должна сыграть Церковь, отторгнув «идею вины всего немецкого народа» и предложив помощь всем. «Ее поддержка заклейменных национал-социалистов и эсэсовцев произвела сильное впечатление», печатает он, но даже не намекает на сожаление о действиях Германии в оккупированной Европе или о своих собственных, хотя такие термины, как «раса господ» и «недочеловеки» признает «абсурдными и пассивными», за что они и были «в основном отвергнуты». Большинство немцев, в том числе молодежь, мечтают о будущем в «европейском сообществе — едином, свободном, социальном». За это и отдали жизни «миллионы товарищей», заключает Отто.

Такая деятельность, правда, не приносила дохода, и это было проблемой. «Остается шанс — небольшой, не слишком верный — что я все же что-то заработаю»[592], — написал Отто 18 июня. Шарлотта в тот день тоже почувствовала прилив оптимизма и даже позволила себе помечтать о летнем отдыхе на юге, в Италии. Она просила мужа писать чаще.

В поисках оплачиваемой работы Отто приходилось часами бродить по Риму в жару. Рассматривался вариант работы самостоятельным коммивояжером, предлагающим, возможно, немецкие товары. Все упиралось в отсутствие начальных средств, опыта, связей. Неважно выглядела и перспектива работы в гостиничной сфере ввиду того же отсутствия связей. «Я продолжаю попытки завязывать контакты, но все выглядит не очень многообещающе»[593], — добавлял он. Надежды у него были, твердых ожиданий не было.

Через полтора месяца после приезда в Рим неожиданно забрезжил свет, опять-таки благодаря Пруссачке. «Я смогла добыть ему работу в кино, — рассказывала потом Шарлотте Пруссачка. — Он был просто счастлив»[594]. Наконец-то он казался «ожившим», сильно загорел.

«Я впервые заработал деньги как киностатист, — написал Отто, — 10 000 лир за три дня!»[595] Он надеялся на большее, думал даже утвердиться в киномире. Фильм «Сила судьбы» ставили по одноименной опере Джузеппе Верди[596]. Главную роль исполнял знаменитый оперный певец Тито Гобби. Гобби знать не знал, что один из статистов фильма обвиняется в массовых убийствах, расстрелах и казнях.

Я нашел копию фильма и просмотрел его три раза — искал среди сотен статистов Отто. Режиссер картины Кармине Галлоне специализировался на исторических полотнах с тысячами участников вроде «Сципиона Африканского», частично профинансированного Муссолини, стремившимся пропагандировать итальянский колониализм в Северной Африке. Но Отто я там не нашел.

Он посчитал, что получит больше предложений работы после обновления гардероба, и попросил переслать ему в Рим смокинг, мечтая сыграть в следующем фильме «благообразного господина». «Пришли еще одежды», — писал он Шарлотте. «И военные ботинки, которые я тебе отдал в Больцано», — просил он Нору, потому что киношникам требовались вояки «с правильным снаряжением». Пруссачка заметила, что в ожидании этих посылок он нервничал больше обычного.

Новый гардероб сработал: Отто пригласили на съемки во второй раз. Новый фильм назывался «Безымянные женщины» (Donne Senza Nome)[597], снимал его венгр Геза Радваньи. Его брат Шандор Мараи, который прославится десятилетия спустя благодаря опубликованному еще во время войны роману «Угольки», жил в изгнании в Италии. Один римский журналист прислал мне копию этого фильма, предполагая, что разглядел в нем Отто. По мнению Хорста, его отец сыграл роль американского военного полицейского, но мы в этом сомневаемся. В кадре предполагаемый Отто стоит справа, причем его роль даже со словами: он кричит жильцам римской квартиры «Tutti nelle stanze — все по комнатам!» Ему заплатили 20 000 лир, весьма щедро, деньги предназначались на приобретение документов для отъезда за границу. Были и другие благие последствия, в том числе первая поездка на море и, как признался Отто, новая пара фланелевых брюк и две пары длинных носков. Он был счастлив окунуться в мир кино, примкнуть к «невероятной шайке».

Участие в массовках рождало новые идеи. Журналист Франц Ридль познакомил Отто с Луисом Тренкером, известным австрийским кинорежиссером, работавшим в Риме[598]. Тренкер специализировался на фильмах про горы. «Я постарался на него выйти», — сообщил Отто. Встреча состоялась. «Успешно ли? Нет, ноль»[599]. «Он свинья» — откликнулась Шарлотта и посоветовала мужу забыть о Тренкере.

Тогда у Отто возникла другая идея — написать любовный киносценарий с участием четырех женщин. «Bergluft macht frei» («Горный воздух делает свободным») — так он озаглавил свой сценарий, явно не замечая иронии. Он написал несколько сцен, назвав три женских персонажа именами своих дочерей: Лизл, Трауте, Хайде. Четвертую он нарек Лило — либо в честь Шарлотты, либо в честь Луизы Эбнер, одной из своих знакомых по Больцано, иногда присылавшей ему коробку сигар. Действие разворачивается в отеле для горнолыжников, герой по имени Отто — неумелый лыжник, увлекшийся Лило, высокомерной чемпионкой. Отто уговаривает химика Тони сварганить чудо-снадобье, укрепляющее волю и превращающее в сверхчеловека. Уловка срабатывает! Отто превращается в отменного лыжника и завоевывает сердце чемпионки.

Несмотря на отрадные события, в конце месяца Шарлотта опять затосковала. Причиной этого стала испугавшая ее строчка в одном из писем Отто: «Несколько дней назад взяли одного друга…»[600] Всякая связь с арестованным прервалась.

Страх заставил многое поменять. Отто именовался теперь в их письмах в третьем лице женским псевдонимом Франци. «Будет ужасно для Франци, если ее прикрытие как-то нарушится»[601], — писала Шарлотта. Отто подбадривал ее, повторяя, что предпримет все необходимые шаги, чтобы Франци не стала притчей во языцех, хотя это нелегко, потому что кое-чего от некоторых людей не скроешь. Например, для получения документов Франци придется предоставить некую базовую информацию и доказать, что она находится в Италии на законных основаниях.

Впервые Отто высказал тревогу на тему, которой прежде не касался. «Мой здешний опыт показывает, что „А“ рано или поздно узнают, где находится Франци (если уже не узнали), то же самое касается „R“. Этого не избежать»[602]. Речь шла об американцах и русских, охотившихся за нацистами. Те и другие, соперники в новой Холодной войне, всюду имеют глаза и уши, предупреждала Шарлотта.

Ее предупреждение совпало по времени с тревожными известиями от «Ладурнера» из Больцано. Он сообщал Отто, что американцы арестовали его бывшего сослуживца по СС Вильгельма Хёттля[603]. Тот возглавлял в Вене после аншлюса разведку СД, потом был правой рукой Эрнста Кальтенбруннера в Италии. Американская контрразведка привлекла Хёттля к сотрудничеству, чтобы использовать его шпионские навыки против СССР. Возможно, «Ладурнер» прознал, что тремя годами раньше Хёттль давал показания против своих бывших соратников, включая Кальтенбруннера, на Нюрнбергском процессе: его письменные показания под присягой стали одним из главных источников, позволивших установить число замученных евреев — шесть миллионов: четыре миллиона погибли в «различных концентрационных лагерях», остальных расстреляли «оперативные подразделения» в ходе «Русской кампании»[604].

Отто стал тревожиться, достаточно ли надежны римские немцы. Сам он до сих пор не попадался, но некоторые поддерживают связь с союзниками, сообщил он Шарлотте в конце месяца, а некоторые — даже с «востоком». Кто заслуживает доверия? Его товарищи обладали информацией о миграционных тропах из бывшего рейха в Южную Америку, и прятаться от них значило бы снизить шансы на успешное бегство. Информация о вновь прибывающих быстро распространялась, что создавало опасность попасть в поле зрения «заинтересованных сторон». Отто намеревался осторожнее общаться с соотечественниками, иные из которых могли представлять опасность.

Ситуация не способствовала оптимизму. Е` troppo tardi, «слишком поздно», как пела местная звезда Лучано Тайоли. Отто жаловался Шарлотте, что он на мели. «Никогда не знаешь, куда заведет тебя флирт», — предупреждал он эзоповым языком Шарлотту и советовал ей писать еще осторожнее[605]. Слухи о «Франци» рано или поздно обречены были просочиться.

Но даже в условиях возросшего риска Отто не прекращал усилий, изучал любые возможности. Аргентина ему пока что не светила, хотя «Ладурнер» говорил о скором получении embarcó libre, так как ситуация постепенно возвращалась к норме. «Ладурнер» даже предлагал Отто сфотографироваться и назвать предпочтительные даты отъезда.

Неожиданное письмо прислал Антон Хёллер, возможно, родственник какого-то знакомого Отто по Больцано. Он написал из Аргентины (д / в Пабло Хиндра, Бельграно 458, Буэнос-Айрес), поздравляя товарища Рейнхардта с переездом в Италию и предлагая консультации. Въезд в Аргентину становился все сложнее, там больше не принимали с паспортами Красного Креста, но в ближайшие три месяца ожидалось улучшение положения. Впрочем, ввиду тяжелой экономической ситуации в Аргентине Отто стоило бы рассмотреть и другие варианты. Хёллер предлагал Южно-Африканский Союз, где хорошо встречали «надежных иммигрантов, настроенных антибритански»[606].

В Риме ходили слухи о таких вариантах, как Бразилия и Чили, но недоставало конкретики. Один знакомый нахваливал Ближний Восток, но это Отто мало интересовало. О тех местах он слышал от всех, включая Рауффа, только отрицательные отклики.

В конце июня он заверил Шарлотту, что старается не терять оптимизма. Он просил прислать ему обувной рожок, четки и плавки. Еще он мечтал о цейссовском бинокле, который в Риме был ужасно дорог.

«В июле что-то подвернется»[607], — уверял он жену. Он продолжит поиск дешевых путей в Южную Америку по морю, а в Австрию не вернется. «Ближние горы слишком невысоки и горячи (летом)» — намек на опасность поимки. Что-нибудь непременно созреет, вопрос лишь в том, когда. Все зависит от удачи, времени, привычки к ситуации. Главное — не унывать и заводить новые знакомства, что нетрудно. У него были многообещающие телефонные беседы, после которых он ездил из монастыря в город. «Встречался с одним церковником, с одним киношником, с арабом, говорили о перспективах на будущее». И т. д.

Отто продолжал придумывать способы заработать, встречался с людьми, способными ему помочь. Одним из вариантов ему казалась журналистика. Он связался с Лотаром Рюбельтом, фотографом, помогавшим ему в июле 1934-го в Вене, когда он впервые ударился в бега. «Давайте восстановим нашу давнюю связь»[608], — писал он ему, предлагая деловое партнерство. Он мог бы помещать фотоработы Лотара в итальянских изданиях, жаждавших сенсаций. «Самое лучшее — серия фотографий с текстом» о личной жизни крупных политиков из тех, кого фотографировал Лотар, старых бонз. Только осторожнее, просил он фотографа, он не желает рекламировать свою творческую деятельность.

Он навестил вдову бывшего министра, расстрелянного вместе с Муссолини. Та припеваючи жила в помещениях для прислуги, сдавая свои хоромы из десяти комнат внаем. Встретился с Г., с которым был одно время близок, а потом разошелся. Возможно, Г. не понравилось внедрение Отто в его дружеский круг. Шансы что-то получить через Г. были минимальными.

Регулярно ужинал с арабом-германофилом средних лет. Не смейся, писал Отто жене, общество араба — самое милое из всех.

Связался с Руджеро Вазари[609], итальянским поэтом-футуристом, для обсуждения возможностей работы «в прессе».

А еще, как написал он Шарлотте, произошла встреча с süddeutscher meiner Couleur, «южным немцем моей окраски», «добрым старым товарищем», способным помочь. Имени Отто не назвал, но Шарлотта могла понять, что речь шла о ком-то из СД, о приятеле Отто, женатом на итальянке, приятном, но не семи пядей во лбу. Они иногда встречались и вместе искали работу. Первый июльский выходной Отто провел именно с этим добрым старым товарищем, обладавшим большим, чем у него, опытом жизни в Италии.

30. Июль 1949, больница Святого Духа

Утром в субботу 2 июля небо над Римом было безоблачно синим. Отто проснулся у себя на верхнем этаже монастыря чуть раньше обычного и последовал своему каждодневному распорядку. По каменным ступенькам — на крышу, зарядка, потом три этажа вниз, в трапезную, вкушать на завтрак кофе с молоком. Покинув Винья Пиа, он дошел до конечной остановки и сел в автобус. Читатели «Темпо» узнавали в пути о заключении нового европейского договора о свободной торговле и об отставке британского посла[610]. Они читали также рекламу трансатлантических теплоходных рейсов и фильмов, демонстрируемых во множестве римских кинотеатров: «История солдата Джо» (в главной роли Роберт Митчем) и «Процесс», австрийский роман об антисемитизме, завоевавший призы на Венецианском кинофестивале[611].

Через полчаса автобус въехал в деревушку на озере Альбано. Отто сошел и вскоре оказался дома у своего «доброго старого товарища»[612], от которого ждал помощи. В письме к Шарлотте, написанном спустя два дня, он привел подробности. У «доброго старого товарища» была месячная крошка-дочь. Семья занимала квартирку с двумя спальнями «близ Кастель-Гандольфо, где расположена летняя резиденция папы», один этаж виллы с множеством террас. Оттуда открывались прекрасные виды на Римскую Кампанью, на далекие Альбанские горы и на глубокое озеро в старом вулканическом кратере, вдвое меньше озера Целлер. В солнечные дни вдали было видно даже море и мыс Чирчео.

Сев в местный автобус, они доехали до озера. Поплавали, с аппетитом поели-попили захваченное с собой: жареную курицу, ветчину, овощи, вино. Отто переночевал у своего друга, а назавтра, в воскресенье, отправился с ним за покупками в близлежащую «типичную итальянскую деревню», где они «отменно отобедали». Днем Отто неважно себя почувствовал и слег с температурой. «41–42 градуса, никогда еще мне не было так худо», написал он.

К вечеру воскресенья ему казалось, будто кровь вот-вот закипит, ему так недоставало бесценной Хюмхен, которая сделала бы холодный компресс. Вечером «добрый старый товарищ» привез из ближнего монастыря горькие таблетки, что-то вроде хинина. Они сбили температуру до 39,5. Отто остался еще на ночь, его рвало. Утром в понедельник, не дождавшись улучшения, он кое-как добрался до Рима, простояв полчаса на подгибающихся ногах в переполненном автобусе.

«Я отправился прямиком к врачу-немцу»[613], давнему знакомому. — написал он Шарлотте, опять не назвав имени. Осмотрев его, врач не нашел ничего ни в легких, ни в других органах. Вероятно, простуда, решил врач, обычное дело для Рима, где это случается чаще, чем на севере Италии. В полуденный зной Отто потащился назад на Винья Пиа, горько жалея самого себя. Вымывшись холодной водой, он лег в постель. Под конец дня его навестил местный врач, «итальянец до мозга костей», посоветовавший не волноваться из-за жара, пить чай и надеяться, что назавтра все пройдет, и прописавший некий «слабительный лимонад», Limonade purgative de Rogé[614].

Важнее всего здоровье, написал Отто Шарлотте. Его порадовало поздравление от Трауте со скорым днем рождения: «Всего наилучшего, еще 55 лет. 10 000 000 000 000 поцелуев»[615]. «Как мне хочется к тебе, — написала от себя Шарлотта. — Если бы снова можно было оказаться вместе, все было бы чудесно». Его отец Йозеф «еле волочит ноги», продолжала она, зато в австрийской политике повеяло переменами. «Пусть Франци сидит спокойно и терпит до сентября». Ожидались хорошие новости: поговаривали о скорой всеобщей амнистии.

До вторника 5 июля у Отто скакала температура. Ночью был жар, к утру температура опускалась до 38,5 и еще ниже, а потом «немного вверх». Он надеялся, что худшее уже позади, ведь он принимал противогриппозное и хинин. От слабости он с трудом добирался до туалета. Врач обещал еще пять дней жара. Все к нему добры, заглядывал падре, ему не так уж плохо. Он послал жене стихотворение:

Бедный Хюмми лежит

Здесь в голой келье,

Мучимый бесами,

Ему одиноко, у него жар[616].

Чувствуя себя, «как дитя», он мечтал о ее «ласковых руках» и благодарил за то, что она его не бросила «несмотря на все трудности». Возможно, в один прекрасный день к ним вернется удача. И подпись — слово «Он».

Вечер вторника был ужасным. Утром в среду 6 июля Отто собрал все силы, чтобы написать письмо. Рука так дрожала, что почерк едва удается разобрать. У него побывали два врача, итальянец и немец, и оба развели руками. «Возможно, тиф или что-то желудочное, не исключена желтуха»[617], но это неточно, так как отсутствует характерная желтизна. От сильного слабительного средства ему немного полегчало, однако изо рта дурно пахло, язык и десны «обложены». Во второй половине дня состояние ухудшилось, не прекращались рвота и отрыжка. Ничего хорошего.

После трех почти бессонных ночей у Отто пропал аппетит. Он не мог влить в себя больше кружки молока и очень ослаб. Поговаривали об «американском чудо-лекарстве» пенициллине[618], но врач-итальянец, наведя справки, сказал, что оно здесь не подойдет. Отто расхваливал этого врача Шарлотте, говоря, что он «был за фашистов». Теперь он назвал ей имя врача-немца — Вилли Маркезани[619] («на всякий случай») и даже указал его адрес и номер телефона.

Подробностей в письме немного. До 11 часов утра он «лежал спокойно»[620], считая, что ему легче. «Температура 38,5. Голова не болит, ясная, приходят самые странные мысли!» Врачитальянец застал его в волнении. Шарлотта «давно не писала», пожаловался ему Отто, грустный будет день рождения. Доктор Маркезани добавил от себя несколько слов о высокой температуре, вызванной, возможно, кишечной инфекцией. Он не знает, как долго это продлится, но надеется вскоре прислать «добрые вести». Позже он добавил кое-что более тревожное: Отто просит, чтобы рядом с ним была она, ему требуется больше внимания и ухода, чем ему могут оказать в Винья Пиа. «Ваш муж был бы рад, если бы вы поскорее приехали». Если она выедет из Зальцбурга, то пусть заранее пошлет ему телеграмму, чтобы он устроил ей встречу на вокзале: «Приедет маленькая темная машина, за рулем будет священник — здоровое, пухлое лицо». Он позаботится о размещении ее у монахинь. Пусть она позвонит ему по римскому номеру 35 265 между 7 и 9 утра.

В пятницу 8 июля Отто исполнилось 48 лет. Ему становилось все хуже, и ранним утром брат Габриэле и еще один итальянский монах решили перевезти его из Винья Пиа в больницу Святого Духа (Ospedale di Santo Spirito)[621]. Это финансируемое Ватиканом лечебное учреждение находилось на берегу Тибра, из его окон был виден собор Святого Петра. Отто положили в палату Бальиви на койку номер девять.

Доктор Маркезани отбил в Зальцбург телеграмму: «Франци в больнице, жду маму на вокзале с такси».

В воскресенье 10 июля Шарлотта, сильно встревоженная телеграммой, безуспешно пыталась дозвониться в Рим. Не получая уже некоторое время писем, она находилась в «состоянии постоянной тревоги», застигнутая врасплох таким поворотом событий: «Я боялась, что тебя раскрыли». Новость, что муж попал в больницу, прозвучала «как взрыв бомбы». До этого она чувствовала себя гораздо лучше и спокойнее.

Тем не менее Шарлотта не сознавала всей тяжести положения. Она написала, что не может выехать немедленно, потому что должна смотреть за детьми. Нельзя взять и все бросить, лучше она отправится в Рим через неделю, если по-прежнему будет ему нужна. Не стоит забывать и о себе, слишком напряжены у нее нервы.

Пока она писала письмо, раздался звонок из Рима: доктор Маркезани сообщил, что температура пошла вниз, но у Отто, похоже, отравление и желтуха. Терпение, написала мужу Шарлотта, она отменит поездку к сестре и приедет через неделю ухаживать за ним. «Поскорее выздоравливай и я тобой займусь»[622].

В то же воскресенье она напечатала на машинке еще одно письмо: «Ты крепкий орешек, ты поправишься». Она отправила деньги «фрау Д» на его день рождения и обещала собрать посылку с пижамой и другими вещами, о которых он просил. Она собиралась приехать 20 июля, если все еще будет ему нужна. «Остановиться мне негде, и лучше избежать таких трат, но я это сделаю, если ты захочешь. Однажды у меня тоже была желтуха, — напоминала она ему. — Это было ужасно, но я не теряла надежды. Помни, Хюмми часто болела и даже стояла на пороге смерти и не могла позвать Хюмстена, потому что он был недоступен»[623].

От нее будет больше пользы потом, когда он начнет выздоравливать. Пока он в больнице, она сможет навещать его только в отведенные для посещения больных часы. «Что мне делать в такую жару?» Она спрашивала, кто за ним ухаживает и откуда взялась болезнь, этот «злобный недуг».

В понедельник 11 июля она забеспокоилась сильнее. Пришло его письмо от 5 июля, со стихотворением, немного ее приободрившее, но она все еще не могла ни на что решиться. Если у него заразная болезнь, то она даже не сможет с ним видеться и разговаривать. Лучше дождаться диагноза. Не малярия ли это? Это может быть что-то инфекционное. «Все время тверди себе, что я отчаянно в тебе нуждаюсь, что не могу без тебя жить»[624]. Она знала, что ее место в Риме, но не могла забыть обиду. «Боже, как я болела раньше, а Хюмми меня не навещал. Я должна была выкарабкиваться сама. Это было тяжело. В Лемберге мне тоже было тяжко, но Хюмми мне не верил». В тот день медосмотр показал, что Хорсту не хватает 8 кг веса, кожа да кости. Может быть, ей следует отправить детей в Рим, к Отто и к римскому папе.

Во вторник 12 июля она написала ему снова. Отто-младший упал с велосипеда и сильно расшибся. Дети зарабатывают продажей раков. Она тревожится, но не хочет ехать в Рим в такую жару лишь затем, чтобы убедиться, что ничем не может помочь. «Больше решимости, выздоравливай скорее».

Это письмо разминулось с новым письмом от врача, написанным на его старом бланке, с зачеркнутыми чернилами словами «врач германского посольства». «Я только что от Франци, — писал он, — она очень-очень слаба»[625]. За ней ухаживают в больнице Святого Духа, в «просторной палате с высоким потолком», где «приятная прохлада». Он приносит все, что позволяют доктора, больную ежедневно навещает «добрая синьора». К ней почти каждый день приходит «наш епископ». И никаких имен. Он поделился всем, что знал. Франци «страдала от острой инфекции, вызвавшей сильное воспаление печени. Несколько дней у нее была высокая температура, что потребовало стационарного лечения. Больничного осмотра еще не было. Будет сделано все, чтобы поставить ее на ноги. Хотя она очень-очень слаба, мы надеемся, что она выздоровеет. Но пока что мы еще не выкарабкались. По-моему, вам необязательно совершать дорогостоящую поездку, которая не повлияет на ход событий».

Он будет держать ее в курсе. Он прочел Франци одно из писем Шарлотты и намерен прочесть следующие, написанные 10 и 11 июля… Доктора Маркезани прервал срочный телефонный звонок. Дальше он написал другой ручкой: «Мне только что позвонила фрау Дюпре, навещавшая Франци. Она без сознания, мы опасаемся худшего. Вам решать, конечно, ехать или нет. Знаю, как вам трудно приехать»[626]. Если она приедет, пусть сразу позвонит фрау Дюпре с римского вокзала.

В среду 13 июля Шарлотта получила письмо Отто от 6 июля. Почерк было трудно разобрать, она так и не поняла, что к чему. Отчаянно дожидаясь вестей, она надеялась на звонок в конце недели, который ее успокоит. Все дети, кроме Отто, отсутствовали. «Прошу, напиши, хотя бы коротко, только внятно, что-нибудь нарисуй».

Примерно в воловине восьмого того же вечера доктор Маркезани прислал в Зальцбург короткую срочную телеграмму, всего два слова и подпись: «ПОЛОЖЕНИЕ СЕРЬЕЗНОЕ — МАРКЕЗАНИ». Следующим утром, 14 июля, Шарлотта опять пишет письмо. Она сидит у телефона в ожидании звонка из Граца, чтобы убедиться, что за детьми присмотрят, когда она уедет в Рим. Она поедет на поезде через Триест и позвонит Маркезани. В подписи она шлет мужу «тысячи поцелуев»[627].

Днем Шарлотта села на зальцбургском вокзале на поезд до Триеста, там пересела на поезд до Рима. Все двенадцать с лишним часов поездки она не имела никаких вестей о больном. Утром 15 июля она приехала на римский вокзал Термини, где ее встретил низкорослый пожилой господин в очках.

— Баронесса В.?[628] — спросил он.

— Да, с кем имею честь?

— Доктор Маркезани, мы говорили по телефону. Сейчас мы поедем к Грете Тиле, у нее большой отель в центре[629], она с радостью окажет вам гостеприимство.

— Как Отто? — спросила Шарлотта. — Нельзя ли сразу поехать к нему?

Доктор не ответил, Шарлота настаивала.

— Поздно, он скончался ночью в среду 13 июля на руках у епископа Худала.

«Весь мой мир рухнул, — вспоминает Шарлотта. — Я сидела не шевелясь, как мертвая».

Часть IV. Смерть

Разве вы не шпион? А раз так, то, может, вы предпочтете шпионить для нас? Если же вы просто преступник, то…

Джон Ле Карре. Идеальный шпион, 1986

31. Пять погребений О. В

Жизнь Отто оборвалась вечером 13 июля 1949 года. Шарлотта приехала в Рим через два дня и следующим утром, 16 июля, встретилась с человеком, на руках у которого скончался ее муж.

Он вручил ей уведомление на официальном бланке с шапкой-девизом Ecclesiӕ et Nationi, «За Церковь и Нацию», адресом и штампом Assistenza Austriaca, «Австрийская помощь». «Настоящим подтверждаю, что д-р Отто Густав барон фон Вехтер, расстался с жизнью 13 июля в 23 часа в больнице Святого Духа у меня на руках, в мире с Господом». И уверенная разборчивая подпись: «епископ Алоиз Худал»[630].

Шарлотта хранила этот документ в папке с другими, связанными с ним, включая соболезнования, в том числе от бургомистра Вены[631], и письма, в том числе от Альберта Шнеца, генерала Кессельринга и Ганса — теперь Хуана — Фишбёка[632], проживавшего в Буэнос-Айресе на авеню Бельграно. Там же лежали газетные вырезки, включая вырезку из австрийской газеты «Арбайтер Цайтунг» от марта 1951 года с интригующим заголовком: «Жив ли участник Июльского путча Вехтер?»[633] В статье сообщалось о решении австрийского суда о конфискации имущества Отто, в частности, дома в Тумерсбахе и акций фирмы «Шёллер — Блекман» более чем на 46 тысяч австрийских шиллингов. Местонахождение другого похищенного имущества, а также вывезенных из Польши «ящиков с мехами» и ценной обстановки с венской виллы «Мендл», оставалось якобы «неизвестным». На судебных разбирательствах поднимался вопрос, действительно ли Отто мертв или он инсценировал свою кончину, чтобы избежать преследования. Австрийский суд заключил, что смерть Отто «не является несомненно установленным фактом».

Как я говорил, среди бумаг Шарлотты находились кассеты с пленками, прослушивание которых помогло мне понять, что происходило в Риме после смерти Отто. В 1984 году Шарлотта записала свою беседу с немецким историком Ханс-Якобом Штеле, касавшуюся ее встречи с епископом Худалом. Высоким твердым голосом она поведала Штеле о том, как доктор Маркезани встретил ее в Риме на вокзале и отвез к епископу.

«Я хотела бы увидеть моего мужа, — заявила она епископу. — Я по-прежнему не могу поверить, что он действительно умер». Тот отвел ее на кладбище Кампо Верано, где тело Отто хранилось в морге. Ее поразил цвет тела: «Он лежал черный, как негр, весь выжженный изнутри, словно головешка»[634], — рассказала она Штеле. Более чем через тридцать лет после смерти Отто, в последний год ее жизни, тогдашнее впечатление не утратило силы.

В Центральном государственном архиве в Риме я нашел документ, согласно которому тело Отто перевезли из больницы Святого Духа на кладбище 16 июля[635]. Есть также рукописный документ о том, что погребение Отто Вехтера состоялось тогда же, 16 июля[636]. Его похоронили в секторе для иностранцев немецкого и католического происхождения, секция 38, ряд 4, участок 13. Позднее в тот же день епископ Худал отслужил на кладбище Кампо Верано заупокойную службу. Присутствовало два десятка человек, в том числе доктор Маркезани и добросердечная Пруссачка, о которой часто писал в своих письмах Отто. Теперь Шарлотта узнала ее имя — Хедвиг Дюпре, Хеди. Проведя в Риме еще два дня, Шарлотта 18 июля уехала на поезде обратно в Зальцбург.

Много десятилетий спустя я побывал на разросшемся монументальном кладбище. Был немилосердно знойный летний день, от комаров никакого спасения. Я шел мимо могил известных итальянцев, например актера Витторио Гассмана, улыбавшегося с фотографии на надгробии, мимо здания морга, где Шарлотта видела тело Отто. Секция 38 была недалеко: несколько рядов выцветших надгробий, но имени Отто не видать ни в четвертом ряду, ни в других рядах. Тело давно перезахоронили.

Обстоятельства перезахоронения фигурируют в другой вырезке среди документов Шарлотты — заметке в немецкой газете 27 апреля 1961 года с броским заголовком: «Интерпол разыскивает тело, след ведет в Берлин»[637]. В заметке описаны усилия итальянской полиции и Интерпола по обнаружению «останков барона Отто фон Вехтера», «военного преступника нацистских лет, так и не привлеченного к суду». Как сказано в заметке, гроб с телом Отто забрали с кладбища Кампо Верано за несколько недель до ее написания по требованию вдовы, чтобы перенести в склеп в Палермо, на Сицилию. С разрешения итальянских властей гроб извлекли из земли, погрузили в машину и увезли. Но до Сицилии бренные останки так и не доехали. Итальянская полиция подозревала, что фрау Вехтер отвезла их для перезахоронения в Берлин. Немецкие власти запрос отклонили: никто не обращался к ним за надлежащими разрешениями, а значит, Отто не могли похоронить в Германии.

Так Отто исчез в третий раз. В 1934 и 1945 годах он уже исчезал. Хорст объясняет случившееся так: епископ Худал напомнил его матери о предсмертной воле ее мужа быть погребенным в Австрии. Шарлотта обратилась к итальянским властям за разрешением забрать останки в Австрию, получила отказ — забирать останки из страны нельзя — и попросила разрешения на перезахоронение в Палермо, где жила их дочь Лизл. Шарлотта устроила так, что тело забрали из Рима, но на юг не повезли. «Мать отвезла его в Австрию», — сообщил Хорст с широкой улыбкой; для перевозки, как я услышал от кого-то позднее, был использован ее старый темно-зеленый «Сименс».

Исчезновение трупа вызвало скандал. «Стали поговаривать, что он, возможно, жив», — продолжал Хорст. Одна итальянская газета написала, что Отто не умер и что тело в секции 38 было ненастоящим[638]. Но Хорст не допускал мысли, что его отец тайно бежал и больше не поддерживал связь с семьей. Когда я через некоторое время вернулся к этой теме, он со слезами на глазах попросил меня больше никогда не заговаривать об этом в его присутствии. Он знал правду: «Мать привезла останки в зальцбургский дом».

Имелся в виду особняк «Вартенберг» по адресу Риденбургер-штрассе, 2, купленный Шарлоттой в 1950-х годах. Туда, в дом, названный в честь псевдонима, которым пользовался Отто, когда скрывался в 1934 году, семья переехала с Антон-Халл-штрассе. Шарлотта открыла там школу немецкого языка. Ученики не знали, что в саду, под надзором каменного святого, закопаны в свинцовом ящичке останки Отто. Хорст показал руками, какой формы был «ящичек». «Не помню, чтобы я заглядывал внутрь, но там, наверное, были его голова, то есть череп, кости, руки и…» Он не смог продолжить.

В саду при особняке Отто покоился несколько лет, а потом был перезахоронен в саду другого купленного Шарлоттой дома — на окраине Фибербрунна, городка в 70 км юго-западнее Зальцбурга. О дальнейших событиях рассказано на кассете, надписанной Шарлоттой: «Похороны отца, Фибербрунн, 4 января 1974 года». Это кассета под номером 12. На ней Шарлотта описывает первые похороны Отто в 1949 году на Кампо Верано и объясняет, что примерно в 1960 году епископ Худал велел ей вернуть останки Отто в Австрию. Через 14 лет поступило другое указание: пришло время похоронить Отто честь по чести. Она обратилась к бургомистру Фибербрунна с просьбой выделить место, но тот, невзирая на ее настояния, проявил несговорчивость. Поэтому они с Отто-младшим обратились к местному могильщику, и тот за две тысячи австрийских шиллингов закрыл глаза на отсутствие разрешения и на то, что земля слишком мерзлая. Участок ей не очень приглянулся, но за неимением других вариантов пришлось согласиться на него.

В 4 часа пополудни 4 января 1974 года семейство собралось в доме Шарлотты в Фибербрунне. К крыше машины привязали большой крест, украшенный венком, сложили в чемоданчик «разные вещицы», чтобы похоронить их вместе с гробом, и поехали на кладбище, расположенное в нескольких километрах от дома. Под безоблачным голубым небом священник из ближней церкви Святого Иоанна и молодой капеллан из Вены провели скромную погребальную службу. Присутствовали двое детей Отто, Отто-младший и Трауте, с супругами и с детьми. Маленький гроб Отто медленно опустили в могилу, туда же легли предметы из чемоданчика. Гроб засыпали землей, могильный холмик накрыли сосновыми ветками.

«Мы предаем земле тело брата нашего Густава Отто. Молим Тебя освободить душу его от оков всех прегрешений»[639]. Шарлотта записала слова священника на магнитофон, и я услышал его внятную неторопливую речь о том, что человек нарушает Божьи заветы, сеет на земле смерть. Ни намека на грехи самого Отто. «Ты обещал рай раскаявшемуся грешнику, и мы молим Тебя даровать брату нашему вечное блаженство».

Шарлотту, умершую одиннадцать лет спустя, в 1985 году, похоронили на том же кладбище, но на другом участке. Отто снова извлекли из земли, чтобы водрузить его останки поверх ее гроба. Так Отто Вехтера погребли в пятый раз.

32. 2016, Хагенберг

Ни в первую нашу встречу, ни спустя несколько лет Хорст не говорил о смерти Отто в Риме и о его многочисленных перезахоронениях. Перемена произошла в 2016 году, через три года после статьи в «Файненшл Таймс» и через год после документального фильма. Книга «Восточно-западная улица» была издана весной, а через пару недель после этого Хорст письменно сообщил мне о смерти Жаклин, болевшей раком. В разговоре со мной он был печален и рассеян; как он сказал, их дочь Магдалена переживала смерть матери даже сильнее, чем он. Он осведомился, как продвигается наша работа с документами, на что я ответил, что эта работа прервалась из-за недавней смерти Лизы Джардин.

Позднее мы возобновили работу с документами Шарлотты, отдавая тем самым дань памяти Лизе. Вскоре после той беседы с Хорстом я обсуждал на Би-Би-Си возможность радиопрограммы о международном праве и его будущем, и выпускающий редактор задал вопрос, не работаю ли я над чем-нибудь еще. Я упомянул документы Шарлотты и наши попытки пролить свет на жизнь скрывавшегося человека и на старания его жены оказать ему помощь. «Это что-то вроде любовной истории нацистов», — сказал я редактору, чем разжег его интерес. Состоялась новая встреча и приглашение записать серию радиопередач и подкаст об истории Шарлотты и Отто, о любви и смерти, об исчезновении и о нацисте в Ватикане.

С документами Шарлотты можно было ознакомиться в Американском Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне[640]. Мы могли бы работать там, но я счел важным сначала спросить Хорста, хочет ли он принять в этом участие. Он подумал и согласился — ведь это давало новый шанс убедить нас, объяснить, что его отец был хорошим человеком. Радиопроекту был дан зеленый свет, продюсером назначили Джемму Ньюби.

И вот в декабре 2016 года в необычайно холодный день я снова приехал к Хорсту в замок, на этот раз с Джеммой, с последним аспирантом Лизы Джеймсом и с моей немецкой ассистенткой Леа, выпускницей юридического факультета. Хорст оказал нам теплый прием. Собака, запах плесени, рев огня в камине, кухня, чай — все как раньше, за исключением Жаклин… Появилось и кое-что новенькое — домашний пирог.

В этот раз главной темой разговора стали документы Шарлотты — тысячи страниц писем, дневников, воспоминаний, с которыми я знакомился все подробнее. Мы с Леа и еще с тремя студентами юридического факультета копались во всем этом целый год. Мы установили хронологию — я всегда начинаю с этого при работе над любым делом; мы уже знали, из чего состоит этот архив, знали, чего в нем недостает, чего мы пока что не понимаем.

Впервые разговор сосредоточился на Шарлотте. Я уже догадался, что Хорст защищает Отто из любви не к отцу, а к матери. Раньше в центре находился Отто, теперь же нас интересовала мощная, решительная натура, «всегда добивавшаяся своего», как выразился Хорст. Он тепло вспоминал мать, ее энергию и участливость, упрямство и силу духа, ее своеобразную любовь. «В молодости она была очень хороша собой, очень привлекательна. — Пауза. — Не красавица, но привлекательная. — Снова пауза. — Необычный человек».

Хорст рассказал о ее скромной языковой школе в особняке «Вартенберг» в Зальцбурге, где молодежь изучала немецкий язык. Туда съезжались со всей Европы; особенно школа нравилась англичанам. В качестве приманки для студенток Шарлотта использовала красавчика Хорста, выпуская его в сад. «Она была дружелюбной, я тоже». В лучшие дни, добавил он, в ней просыпалось чувство юмора.

Сведения о языковой школе были не новы. После показа документального фильма мне стали писать бывшие ученики. Один написал[641], что жил с сестрой у Шарлотты в Зальцбурге в январе 1961 года, но об истории этой семьи и о роли Отто в нацистском движении узнал только из фильма спустя полвека. Баронесса, или тетушка Лотте (Шарлотте нравилось, когда к ней так обращались), мало говорила о прошлом, она оставалась властной матроной и однажды довела его сестру до слез, о чем та написала в своем дневнике. «Tante Lotte говорит неприятные вещи… про Джона и про меня, меня это бесит. Думаю, я должна без промедления съехать», — записала сестра. Шарлотта извинилась, проявив, по мнению сестры, «некоторое двуличие», и та осталась. Причина ссора забылась, хотя, как считал брат, причиной могло послужить то, что они были наполовину евреями.

По словам Хорста, к тому времени Шарлотта стала глубоко религиозной и проявляла деятельное участие в жизни местной католической общины. Она посетила вместе с другом, местным священником, Святую Землю и надеялась, что Хорст станет епископом или иным значительным церковным иерархом. Но этого не произошло. Собственно, никто из ее детей не добился высоких постов, глубоко ее разочаровав. «Моя мать была очень сильной, и это было подспудной проблемой для них с отцом».

Хорст считал, что мать очень любила Отто, хотя ее никогда не покидала ревность и тревога из-за его многочисленных романов. Некоторые письма не сохранились, возможно, из-за их интимного содержания, но из кое-каких документов следует, что она не исключала разрыва с ним. «Я не могу продолжать, у тебя другая женщина…» Она оставалась с mein Mann, «моим мужчиной», потому что он источал энергию, всем нравился, на всех производил благоприятное впечатление. «Он и Гиммлеру нравился, — добавил Хорст. — Он был по-настоящему крупной личностью…»

Шарлотта не покидала мужа, пока он был жив, не покинула и после его смерти. «Мой отец был для моей матери всем на свете, она никогда ни за что его не осуждала». Она больше не вышла замуж, посвятив всю остальную жизнь защите его репутации. Хотя Хорст и Шарлотта редко разговаривали об Отто, он помнит, что она нервничала и «сильно огорчалась», когда кто-то писал о нем дурное. Ее сильно раздражали истории о евреях, за чью гибель он якобы нес ответственность. «Это невозможно, — твердила она. — Это неправда, ложь». Она искала людей, связанных с его прошлым, находила их, беседовала с ними, записывала эти разговоры. «У вас есть все пленки», — сказал мне Хорст. Дескать, ему нечего скрывать.

Бумаги Шарлотты Вехтер были ее личным актом памяти, но при этом и защитой, попыткой обелить репутацию Отто. Я уже знал, что многих документов — его служебных бумаг — недостает: как следует из ряда материалов, они были утоплены Шарлоттой или их сыном Отто в озере Целлер. Я подозревал также, что ряд писем и дневников припрятан, на что порой намекал Хорст. Я понял, что он следует путем Шарлотты, предлагая сыновью вариацию материнской темы со своими нюансами. «Не существует ни одного подписанного им приказа о смертной казни», — твердил Хорст. При этом он не отрицал, что его позиция мотивирована любовью к матери. Отца он толком не знал: «Я люблю свою мать, я должен так поступать ради нее».

Его позиция создавала ему проблемы с другими членами семьи. Они сильно порицали его за общение со мной, не одобрили ни статью в «Файненшл Таймс», ни документальный фильм. Его все реже приглашали на семейные встречи, а когда он там появлялся, игнорировали. Из всей семьи были еще живы, кроме него, две сестры. Хейди жила в Париже с мужем-англичанином. «Он ненавидит все, что я делаю…» — сказал Хорст со странной улыбкой: его племянник стремился попасть в парламент от консервативной партии, и Хорст мог повредить его будущности. Линде, младшая из шести детей Вехтеров, жила неподалеку от Хагенберга. В следующем поколении, среди 21 племянника и племянницы Хорста, первую скрипку играл адвокат Отто, сын единственного брата Хорста, Отто-младшего. Семейная мантра звучала, похоже, так: «Держаться подальше от дядюшки Хорста».

Родня со стороны старшего Отто тоже отрицательно относилась к активности Хорста. Ильзе, тетка Хорста, часто фигурирующая в письмах и дневниках Шарлотты, была шокирована, узнав о сотрудничестве Хорста с художником Хундертвассером. «Быть того не может! — вскричала она. — Ты работаешь на еврея?!» О чем он думает, он же Вехтер! По словам Хорста, тетя Ильзе была открытой фанатичной антисемиткой, на ее фоне выигрышно смотрелась даже Шарлотта: «Моя мать никогда такой не была, она не была фанатичной нацисткой». Того, что она была просто нацисткой, он не отрицал. Но «только из-за моего отца».

Морозным днем мы изучали в замке последние письма Отто, написанные после выходных на озере Альбано в обществе человека, чьего имени мы не знаем. Хорст был уверен, что эти письма чрезвычайно напугали Шарлотту, особенно письмо от 6 июля, нацарапанное дрожащей рукой.

Мы вместе прочли последние письма Отто Вехтера и Шарлотты, а также два письма Пруссачки, отправленные в Зальцбург после его смерти. Хорст показал нам оригиналы, лежавшие под стеклом напротив его кровати, рядом с фотографиями Отто в эсэсовском мундире и крестного отца, Зейсс-Инкварта. Положив одно из писем на деревянный стол, он прочел вслух: «От него я узнала о вас, о детях, обо всем, что ему было дорого в жизни». Читая эти слова, Хорст беззвучно плакал.

— Это неправда, — выдавил он из себя.

— Что неправда?

— Что мой отец умер от болезни.

Впервые Хорст предположил, что его отец был убит. Что же там произошло?

— Лучше будет начать с начала, — сказал он.

— Самое время выпить шнапса? — предложил Джеймс.

— Шнапс уже ждет, — ответил Хорст, успевший прийти в себя.

33. Завещание

Отто Вехтера перезахоронили в 1974 году, через 25 лет после возвращения Шарлотты из Рима в Зальцбург. Она ехала домой с разбитым сердцем и с бумагами, оставшимися от Отто в больнице Святого Духа и в монастыре Винья Пиа: дневниками 1949 года, списком римских знакомых, заметками о людях и об отправленной и полученной корреспонденции за проведенные в Риме семьдесят дней. Эти бумаги после смерти Шарлотты перешли к Хорсту.

Среди них было письмо Отто на одной страничке, его завещание, подписанное «Альфредо Рейнхардт». Рим, дата на почтовом штемпеле, адресат — «дорогой доктор». Все это напечатано на машинке, фамилия «Маркезани» добавлена карандашом рукой человека, имевшего инструкцию связаться в случае болезни Отто с двумя людьми: неназванной женой автора завещания, на которую следовало выйти через Рихарда Вокша, Санкт-Гильген, Австрия, и с фрейлейн Луизой Эбнер в Больцано, которая в свою очередь оповестит троих друзей в Южном Тироле: Ридля, Шнеца и «Ладурнера». «Поддерживайте с ними связь», — инструктировал Отто.

Доктора Маркезани Отто просил также уведомить римского адвоката профессора Джангалеццо Беттони[642] (номер телефона прилагался), который обеспечит необходимое «юридическое сопровождение». Адвокат работал до 1945 года в итальянском посольстве в Берлине, объяснял Отто в письме, владеет немецким и женат на немке.

При «серьезном» положении Маркезани следовало обратиться к д-ру Худалу, епископу, а также подумать о приглашении Ивана Бучко[643], греко-католического епископа. «Бучко знаком с губернатором, д-ром В., по своей деятельности на родине», — писал Отто, упоминая также его добрые отношения с Ватиканом и с западными союзниками. Однако этот шаг предполагался как последний, отчаянный, в критической ситуации, поскольку нежелательно было выводить дело на «международный уровень».

Маркезани следовало оповестить Пуччо Пуччи[644], еще одного «хорошего друга» в Италии, и обсудить с ним «подключение» товарищей Отто. И последнее: записи и бумаги из кельи в Винья Пиа подлежали уничтожению.

Письмо завершалось выражениями признательности и различными личными подробностями.

Это письмо, написанное Отто на случай своей недееспособности или смерти, указывает на его доверенных лиц в Риме. Его узкий круг включал семерых людей, ни один из которых не упоминался в переписке Отто и Шарлотты по имени. Эти имена служили ключами к сети тайных контактов, позволявших Отто выжить в Риме и, возможно, готовых помочь ему в его усилиях попасть в Южную Америку. Эти семеро были из Германии, Италии, Австрии и Украины. Кем они были?

Трое из семерых жили в Риме.

Пуччо Пуччи, «хороший знакомый», был адвокатом и спортсменом, бежавшим за Италию дистанцию 800 м на парижской Олимпиаде 1924 года и недолго занимавшим пост президента итальянского Олимпийского комитета. Он был близким соратником Алессандро Паволини, секретаря Республиканской фашистской партии, расстрелянного и затем повешенного за ноги вместе с Муссолини 28 апреля 1945 года. Пуччо Пуччи, убежденный фашист, основал «Черные бригады»[645], военизированную организацию, действовавшую в Республике Сало, и тесно сотрудничал там с немцами. Тогда Отто с ним, видимо, и познакомился с ним.

Второе имя в списке — епископ Ян (Иван) Бучко, убежденный украинский националист, служивший в Лемберге вспомогательным епископом украинской грекокатолической церкви в бытность Отто тамошним губернатором. После войны он оказался в Риме, где представлял грекокатолическую церковь в Ватикане[646]. Говорят, он сыграл ключевую роль — по просьбе генерала Шандрука, — убеждая папу Пия XII помешать выдаче Советскому Союзу бойцов сформированной Отто дивизии ваффен-СС «Галиция»[647].

Третьим был адвокат Джангалеццо Беттони. Отто отзывался о нем как о добром человеке, дававшем хорошие советы при переводе большой статьи Отто «Quo Vadis Germania?». В 1943–1945 годах Беттони работал в Берлине помощником посла Республики Сало в Германии. Юридическая фирма этой семьи существует до сих пор, ею управляет сын Джангалеццо, Манфреди, с которым я связался, чтобы узнать, не сможет ли он свериться с архивами. Он ответил вежливо, изъявил готовность помочь, но сообщил, что в их документах нет ничего, относящегося к Отто Вехтеру или к Альфредо Рейнхардту[648].

Остальные четыре имени в письме Отто побуждали перевести взгляд на город Больцано в Южном Тироле.

Луиза Эбнер, она же Лило, владела магазином и часто отправляла Отто продуктовые посылки: чай, кофе, мед, сардины, рыбный паштет — «все, чего может пожелать молодой мужчина», как говорил Шарлотте Отто.

Франц Иероним Ридль был журналистом. Это в его архиве я откопал фотографии Отто, сделанные в Больцано весной 1949 года. Он трудился редактором по культуре в немецкоязычной газете «Доломитен» и предоставлял Отто свой почтовый ящик в Больцано до востребования. Отто познакомился с ним в 1930-х годах, и теперь Ридль свел его со многими людьми в Риме, благодаря чему Отто мог узнавать о Норе, Лило и Шнеце, а также о лицах, названных кодовыми именами, включая «монаха» и «Бауэра».

Альберт Шнец, бывший полковник вермахта, в 1949 году сколачивал тайную армию из таких же офицеров вермахта и ваффен-СС для защиты Западной Германии от коммунизма[649]. Позднее он вступил в бундесвер и дослужился там до самых высоких чинов.

«Ладурнер», о котором Отто писал Шарлотте в нескольких письмах, — старая южнотирольская фамилия. Я не нашел никого с этой фамилией, кто как-то проявлял себя в Риме или в Южном Тироле в 1949 году, хотя обратил внимание, что у Буко имелся юный товарищ с такой фамилией в его подразделении горных егерей. Вооружившись бумагами Шарлотты, удалось сравнить почерк «Ладурнера» с почерками других людей и обнаружить явное сходство с почерком Вальтера Рафельсбергера, старого товарища Отто, тоже служившего госсекретарем после аншлюса. Я сделал вывод, что «Ладурнер» и Рафельсбергер — вероятнее всего, одно и то же лицо.

Всю семерку сближала симпатия к фашизму или нацизму, а порой и к тому и к другому. Каждый из семерых был как-то связан с епископом Худалом, который, как я выяснил из бумаг Шарлотты, стал объектом нежелательного внимания в сентябре 1949 года, всего через полтора месяца после смерти Отто.

С этого последнего обстоятельства можно было начать исследование условий римской жизни Отто и его неожиданной гибели.

34. Сентябрь 1949

Кроме подписи в документе, переданном епископом Алоизом Худалом Шарлотте 16 июля 1949 года, его имя фигурирует среди бумаг Шарлотты, в нескольких вырезках из статьей, опубликованных после смерти Отто. Сама она не придерживалась хронологии, но после раскладки вырезок по датам стала вырисовываться некая связная история.

Началась она 1 сентября, в день шумной всемирной премьеры картины «Третий человек» в кинотеатре «Ритц» в Гастингсе, Восточный Суссекс. В «Джорнале д’Италиа» появилась статья о римской жизни Отто — беглого венского нациста, якобы пользовавшегося протекцией Ватикана[650]. На следующий день о кончине Отто сообщила «Нью-Йорк Таймс»[651], после чего этот сюжет подхватила остальная итальянская пресса.

«Ватикан защищает фашистских преступников», — негодовала коммунистическая газета «Унита»[652]. Статья в ней сравнивала тело Вехтера с «аравийским фениксом», ведь никто не знал, где оно находится после смерти Отто, «причащенного» монсеньором Худалом на койке номер девять в палате Бальиви больницы Святого Духа. Факты как будто свидетельствовали в пользу сговора между фашистами, наци и католической иерархией. Вехтер якобы преспокойно жил-поживал в институте «Анима», получавшем «щедрые взносы» от Ватикана, и пировал с теми, кто предоставил ему кров.

Другие газеты смело перемешивали факты и слухи. «Котидьяно» утверждала, что Вехтер провел в Риме три года и перед смертью «раскаялся» в совершенных преступлениях[653], «Паэзе» — что «гауляйтер Вехтер» несет ответственность за смерть тысяч польских евреев в Леополисе (Львове) и в Галиции и что его смерть подтверждает присутствие в Риме множества «мутных личностей», которым благоволят структуры Ватикана[654].

«Кто такой монсеньор Худал?» — вопрошала «Унита»[655]; остальная пресса епископа выгораживала. По мнению «Оссерваторе Романо», полуофициальной ежедневной газеты Ватикана, целью статей о Вехтере и Худале было облегчить коммунистам и прочим левым нападки на Церковь[656].

В «Унита» появилась карикатура под названием «После дела Вехтера», на которой епископ Худал завозит в больницу Святого Духа Гитлера со словами: «Это Адольф, у него нелады с печенью». «Вперед!» — отвечает охрана[657].

«Джорнале д’Италиа» привела псевдоним Отто, «Рейнхардт», и процитировала епископа Худала: «Вехтер пришел ко мне, как многие другие». Газета вносила исправление в написанное раньше: «Неправда, что он жил в стенах колледжа „Анима“ и что находился в Риме целых три года»[658]. В «Гадзеттино»[659] рассказывалось о «спокойном и беззаботном» пребывании Отто в Риме. Назвавшись Рейнхардтом, «рослый крепкий блондин» немецко-австрийского облика с военной выправкой днями фланировал по Виа Венето, болтая с дружками. «Живя в римском монастыре, он проник в высшие сферы Ватикана», — заявляла газета; его жена Шарлотта была-де в Риме при нем, когда он испустил дух, и успела «обнять его на смертном одре». После Отто осталась якобы «гора машинописных бумаг на немецком» — видимо, имелась в виду машинописная копия статьи «Quo Vadis Germania?», где якобы оправдывались пытки и другие нацистские ужасы и содержались мечты о будущем Германии «под духовным управлением католицизма».

В нескольких газетах называлась причина смерти — болезнь печени. Одна из газет писала, что Отто искупался в некоем заведении близ форума Муссолини, проигнорировав «категорический запрет» на плавание в Тибре. Другая газета делала вывод: смерть последовала от желтухи, которой пловец заразился при плавании в загрязненной реке[660].

«Унита» приводила подробности похорон, на которых якобы присутствовал «цвет СС». Упоминались два имени, ни одно из которых не фигурирует в прочтенных мной письмах: майор Вильгельм Фриде, высокопоставленный эсэсовец, и немец по фамилии Лаутербахер[661], якобы проживавший в «религиозном заведении» Рима. Такую фамилию носил заместитель главаря гитлерюгенда Бальдура фон Шираха, бывшего товарища Отто, осужденного в Нюрнберге и просидевшего двадцать лет в тюрьме Шпандау.

Внимание прессы не осталось без последствий.

Полиции пришлось экстренно реагировать, и реакция эта была оборонительной. Судя по документам в Центральном государственном архиве Италии, соответствующие приказы отдавал шеф полиции, комиссар Саверио Полито[662], давно занимавший этот пост и ранее имевший тесные связи с Муссолини и его женой Ракеле. Полито назвал сообщения сенсационными, сказал, что полиции не было известно о пребывании Вехтера в Риме и что в имевшихся у нее документах не говорилось, что Отто Вехтер разыскивается «за какие-либо преступления, в том числе военные»[663].

Шеф полиции постарался сгладить ситуацию дополнительными подробностями. Вехтер скончался от «острой желтухи и уремии»[664]. Епископ посетил его уже «перед самой смертью» вместе с «некоей Лотте Пфоб, представившейся женой больного». Только после смерти последнего епископ опознал его как Отто Вехтера, «политического беженца», прибывшего в Рим под вымышленным именем. 16 июля сотрудники похоронного бюро «Пьерматтеи» отвезли тело Отто на кладбище Кампо Верано. Там оно было кремировано, а прах «перевезен на кладбище для иностранцев Тестаччо». Я выяснил, что это было ложью: из кладбищенских записей четко следует, что его похоронили на Кампо Верано.

Через неделю главе полиции пришлось выступить снова. Австрийское консульство подтвердило фамилию, личность и семейное положение Отто, а также его роль в организации нападения на канцлера Дольфуса в 1934 году. Комиссар предъявил копию свидетельства о смерти Отто и категорически заявил, что из полицейского следствия в Австрии «не вытекает, что он был военным преступником»[665].

Тем не менее давление на епископа Худала не прекращалось, и ему пришлось реагировать. В воскресенье 11 сентября, через десять дней после появления первой газетной статьи, он посвятил свою проповедь в «Анима» «делу Вехтера», как он это назвал. Он направил Шарлотте в Зальцбург машинописный вариант своей проповеди, напечатанный спустя два года в «Анима Штиммен», журнале института «Анима» с фотографией церкви на обложке[666].

Епископ прибег к классической обороне, ибо лучшая оборона — наступление: газетчики, дескать, подпевают левым и иностранцам, плетут «сети лжи, клеветы и мести»[667]. Истинная мишень — не Вехтер, а католическая церковь и лично епископ, которому не прощают его бескомпромиссный подход к «коммунистической угрозе». Он вносил поправки: Вехтер не жил в «Анима» «ни часа», не ел за епископским столом; имел «нормальные документы», пусть и «на вымышленное имя»; его жена никогда не бывала в итальянском концентрационном лагере.

«Я с большим удовольствием помогал тяжело больному генералу Вехтеру», — сообщил епископ пастве и добавил, что снова поступил бы так же, только с еще большей преданностью, любовью и отвагой. Он следовал исключительно инстинкту любви, примирения и милосердия и рискнул бы жизнью ради защиты немцев, которым приписывают Kollektivschuld — коллективную ответственность за деяния нацистов. Отто имел право на помощь, оказать которую было долгом всякого христианина.

На этом епископ не остановился. Он бы никогда не выдал тех, кто ему доверился, светскому суду, так как эти суды «не вполне нейтральны». Документов и разрешений на проживание он бы тоже не потребовал. «Католическая церковь не признает термин Kriegsverbrechen, „военные преступления“», за исключением тех, что обговорены в Женевских конвенциях. Это означало непризнание двух новых понятий, изобретенных в 1945 году, — «геноцид» и «преступления против человечества», — предназначенных для защиты групп и отдельных лиц и впервые примененных в Нюрнберге к 21 подсудимому, включая соратников Отто — Франка, Кальтенбруннера и крестного отца Хорста, Зейсс-Инкварта.

Пора подвести под прошлым «жирную черту», продолжал епископ Худал. Куда прячутся защитники прав человека, когда заходит речь об узниках тюрем Франции, Германии, советской оккупационной зоны или Бухенвальда, где условия теперь похуже, чем при нацистах? Так с вызовом завершил епископ свою проповедь, надеясь, что дело Вехтера будет закрыто.

Но не тут-то было. Через две недели к нему пожаловал сам шеф полиции с вопросами о визите Шарлотты[668]. Еще через два года епископ Худал подал в отставку — из-за дела Вехтера.

Кем был епископ Худал и что за отношения связывали его с Отто? Этим вопросом я теперь и займусь.

35. Епископ

В оставшихся после Отто документах есть много ссылок на епископа Худала — как явных, так и зашифрованных.

В 13 часов в пятницу 29 апреля он записал в дневнике «Преосвящен.» и подчеркнул. Скорее всего, имелся в виду его преосвященство епископ Худал. В Риме Отто составил на четырех желтых страницах список из 35 имен с адресами. Две строчки в нем относятся к епископу Худалу: институт «Анима» по адресу дом 20, Виа делла Паче, и номер телефона: 51 130. Кроме того, Отто перечислил всех, кого встречал в Риме с первого дня, 29 апреля. В этом списке епископ Худал упомянут неоднократно. За его именем следуют пометки «B. 29. IV», «B. 30. IV», «B. 9. V» и другие. Шифр в дневнике Отто нехитрый: B — это Besuch, встреча; арабская цифра — день, римская — месяц. «B. 29. IV» — это встреча 29 апреля. Епископ Худал был тем самым «служителем церкви», о котором Отто писал Шарлотте: он «очень хорошо» встретил Отто, когда понял, кто он такой, как будто его и дожидался.

При встрече с Отто в Риме «служителю церкви» было 63 года. Родился он в 1885 году в Граце в семье сапожника, в 23 года был рукоположен в священники, потом стал доктором теологии в университете Граца. Переехал в Рим, чтобы служить в «Анима» — богословской семинарии для немецких и австрийских священников. В Первую мировую войну служил армейским капелланом, в 1923 году был назначен ректором «Анима». Через десять лет был рукоположен в титулярные епископы Элы (Акабы) кардиналом Пачелли, ставшим позднее папой Пием XII, и, что характерно, епископом Павликовским, другом семьи Блекманов, венчавшим Отто и Шарлотту. Не он ли познакомил Отто с епископом Худалом?

В 1930 году в качестве ректора «Анима» епископ Худал много писал на темы расы, отношений церкви и государства, судьбы немецкого народа. В 1936 году он опубликовал Die Grundlagen des Nationalsozialismus («Основы национал-социализма») — оду Гитлеру, предлагавшую тесный союз католической церкви и национал-социализма[669]. Еще через два года он попытался организовать в институте «Анима» голосование в поддержку аншлюса, но оно было заблокировано руководством Ватикана. Он не отступил и провел голосование на борту крейсера германского ВМФ «Адмирал Шеер», стоявшего в итальянском порту Гаэта, но был разочарован дружным голосованием коллег по «Анима» против германского захвата Австрии[670].

Во время войны он предлагал «Анима» как убежище для немцев и австрийцев. В 1944 году его назначили главой австрийского отдела недавно учрежденной Папской комиссии содействия, созданной папой Пием XII для помощи беженцам[671]. Эта организация фигурирует в списке Отто вместе с именем Карло Байера[672], — которое я узнал: писательница Гитта Серени берет интервью у Карла Байера в книге о Франце Штангле[673], коменданте Треблинки, встречавшего 23 сентября 1942 года на железнодорожной платформе эшелон с тремя сестрами Зигмунда Фрейда и моей прабабушкой Амалией[674]. Одило Глобочник говорил Гиммлеру, что Штангль — «лучший лагерный комендант в Польше»[675].

Штанглю, пойманному американцами, епископ Худал помог в 1948 году сбежать в Сирию. Не прошло и трех лет, как тот объявился в Бразилии рабочим на заводе «Фольксваген», где его выследил австрийский охотник за нацистами Симон Визенталь[676]. Штангля экстрадировали в Германию в 1967-м, судили, признали виновным в убийствах и других преступлениях и приговорили к пожизненному заключению. В 1971 году, когда рассматривалась апелляция, он умер от сердечного приступа. Серени взяла у него интервью в тюрьме Дюссельдорфа незадолго до его смерти. Разговор коснулся епископа Худала. Позже Серени интервьюировала монсеньора Карла Байера, жившего в Вене, и спрашивала его о работе в папской комиссии в Риме. Серени описала Байера как высокого подтянутого блондина, приятно пахшего лосьоном после бритья и водившего «спортивный автомобиль с итальянскими номерами». Для Отто он был просто ватиканским священником из Бреслау «с политическими интересами и обширными знакомствами».

Байер сказал Серени, что знал епископа Худала, но близкое знакомство отрицал. Он подтвердил, что Худал оказывал содействие «ограниченному числу» наци и эсэсовцев, но это было частью его долга перед «нуждающимися». Содействие было, в частности, денежным — «скорее всего, от Ватикана» — и иным. Байер утверждал, что Худал помогал самым разным беженцам, включая евреев, но я, как ни старался, так и не нашел ни одного примера помощи епископа еврею или коммунисту.

На вопросы о том, что за прошлое было у обращавшихся к ним за помощью, Байер отвечал, что у них не было «ни малейшего способа это проверить». В Риме 1949 года нетрудно было купить любые документы и сведения, через город проходили тысячи людей. «Откуда нам было знать, что они делали? Сами они нам об этом не рассказывали, не так глупы были. Знаете, они не были знаменитостями». Лишь позднее прогремели такие имена, как Адольф Эйхман и Йозеф Менгеле[677], врач, проводивший в Освенциме эксперименты над близнецами. О них стало известно только в 1970-х годах. «Но мы все равно пытались их расспрашивать, мы всем задавали вопросы».

Епископ Худал снабдил Штангля деньгами и помог ему обзавестись паспортом Красного Креста, въездной визой в Сирию, билетом на пароход и работой на текстильной фабрике в Дамаске. Да, подтвердил Байер, епископ, вероятно, добывал «пачки паспортов» и деньги для эсэсовцев. Папа Пий XII, добавил он, «выделял на это деньги — иногда совсем немного, но все же…»[678]

Найти подробности о подопечных епископа Худала оказалось несложно. В сентябре 1948 года он добыл паспорт Красного Креста для Эриха Прибке, офицера СС, участвовавшего вместе с Карлом Хассом и Гербертом Капплером в убийстве 335 гражданских итальянцев в Ардеатинских пещерах. Прибке, арестованный американцами в 1945 году, утверждал, что это была простая «карательная акция», какие проводят «все армии»[679]. Он сбежал морем из Генуи в Аргентину.

Весной 1949 года он помог Вальтеру Рауффу, прежнему жильцу кельи Отто в Винья Пиа, перебраться в Сирию. В июле 1949-го он помог Йозефу Менгеле получить паспорт на чужое имя, с которым тот удрал в Аргентину.

Сообщения итальянских газет о помощи, оказанной епископом Отто, оказавшиеся первыми в этом ряду и потому особенно скандальными, создали ему и Ватикану немало трудностей из-за подозрения, что такого рода помощь была оказана и многим другим. История с Вехтером вместе с другими слухами сыграла роль последней капли, приведшей в 1952 году к лишению епископа поста ректора «Анимы». Не вынеся давления со стороны австрийских и немецких епископов, он уединился в доме в Гроттаферрате близ озера Альбано и занялся садом: выращивал вишни и примулы[680].

В 1960 году похищение Адольфа Эйхмана из Аргентины[681] оживило интерес к роли Худала и к Отто. Среди бумаг Шарлотты нашлась газетная статья о том, что епископ Худал был знаком с Йозефом Вехтером[682], и другая, с предположением, что смерть Отто стала следствием отравления, то есть это было убийство. В той же статье высказывалось еще одно предположение: что на самом деле Отто Вехтер не погиб, что вместо него земле предали двойника, а сам он бежал. Когда я обмолвился об этом Хорсту, тот заплакал.

Епископ Худал умер в 1963 году, о его кончине сообщала австрийская печать. Шарлотта сохранила эти сообщения. «Прессе» писала, что поминальную мессу по епископу Худалу служил второй епископ Вены[683], сменивший его на посту ректора «Анимы». Другая газета писала — ошибочно, — что при погребении епископа присутствовал кардинал Пиццардо[684], договаривавшийся о конкордате между Ватиканом и Германским рейхом, подписанном 20 июля 1933 года. К этому соглашению приложил руку и епископ. Похоронили его в Ватикане.

Через 13 лет, в 1976 году, в Австрии вышли посмертно мемуары епископа Худала «Римские дневники: исповедь старого епископа»[685] — поток сетований на пап Пия XI и Пия XII.

В этих мемуарах таился сюрприз.

«Римские дневники» выпустило небольшое издательство Леопольда Стокера. Появившееся в конце Первой мировой войны в Граце издательство заняло в тридцатых годах однозначно пронацистскую позицию и даже сейчас ассоциируется с правыми и экстремистскими публикациями. Ханс-Якоб Штеле, историк, с которым общалась Шарлотта, поместил в «Цайт» рецензию на мемуары Худала[686], сделав акцент на разочаровании епископа невниманием к нему папы Пия XII. Штеле также посчитал епископа Худала важным источником для вызвавшей ожесточенные споры пьесы Рольфа Хоххута «Наместник», впервые поставленной в 1963 году, в которой подчеркивалось уклонение папы от защиты евреев[687].

В «Римских дневниках» Худала часто упоминается Отто[688], причем наиболее интересное упоминание содержится на последних страницах. Там речь идет о роли Вехтера в убийстве Дольфуса и утверждается, что незадолго до смерти бывший губернатор-эсэсовец высказывал сожаление, что национал-социализм не достиг взаимопонимания с Церковью в деле сдерживания большевизма. Епископ описывает, как, преследуемый союзниками и еврейскими властями после «повешения его начальника Франка в Нюрнберге», Отто долгие месяцы жил в Риме под вымышленным именем, пользуясь помощью «трогательно самоотверженной» группы итальянских монахов. Он «умер у меня на руках, — пишет епископ. — Я до конца его защищал».

А далее следует откровение. Епископ Худал пишет, что перед самой смертью бывший губернатор сказал ему, что его отравили «американские секретные службы». По словам епископа Худала, Отто назвал отравителем безымянного «бывшего немецкого майора, работающего в Риме».

Это полная неожиданность. В записях Шарлотты нет даже намека на отравление, реплика Хорста по этому поводу была спонтанной. Я проверил переписку и записку, переданную Худалом Шарлотте 16 июля, всего через два дня после смерти Отто у него на руках. Там ничего похожего нет. В ответном письме Шарлотты, отправленном тремя днями позже, тоже ничего подобного не говорится. «Вы были с ним в его последний час и помогли ему отойти в мир иной»[689], — пишет Шарлотта и выражает надежду, что вернет прах мужа домой и захоронит на родине. О причинах смерти в письме нет ни слова.

В обоих письмах Хеди Дюпре, адресованных Шарлотте через несколько дней, тоже не идет речи об отравлении. В первом, от 25 июля, упомянута причина смерти, установленная доктором Маркезани: «острая атрофия печени, вызванная внутренним отравлением»[690] — водой или пищей. Если убийство и упоминалось епископом Худалом или еще кем-то, Хеди Дюпре не обмолвилась об том Шарлотте. Во втором письме фрау Дюпре о причинах смерти вообще нет речи.

Я не нашел в бумагах Шарлотты никакого упоминания о том, чтобы она с кем-нибудь обсуждала возможность отравления. В ее бумагах 1949 года намеков на это нет, в свидетельстве о смерти не говорится о насильственной причине, о полицейском расследовании, о вскрытии, которое могло бы породить подозрения.

В месяцы и годы после смерти Отто Шарлотта ни разу не упоминала о каких-либо подозрениях относительно ее причин.

Минули десятилетия, вдова написала целую серию воспоминаний для своих детей — и нигде не упомянула ни отравления, ни насильственной смерти.

Среди всех документов и звукозаписей Шарлотты намек на насильственную смерть прозвучал лишь однажды, через двадцать с лишним лет после смерти епископа Худала и через восемь лет после опубликования его мемуаров, в разговоре с историком Ханс-Якобом Штеле в сентябре 1984 года, за несколько месяцев до ее собственной кончины. На разбор и перевод звукозаписей ушло много времени. Наконец я услышал соответствующее упоминание на пленке № 3. Шарлотта рассказала Штеле, что при встрече с доктором Маркезани на вокзале она высказала пожелание увидеть тело. Врач представил ее епископу, и тот повел ее в морг на кладбище Кампо Верано. Ее поразило увиденное там.

«Он лежал черный, как негр, весь выжженный изнутри, словно головешка», — говорит она Штеле.

«Отравление?» — спрашивает Штеле.

«Отравление», — отвечает Шарлотта[691].

Ее ответ на предположение Штеле тверд и ясен, но не содержит подробностей.

36. Холодная война

«Как вы думаете, Отто Вехтера отравили?»

Я задал этот вопрос профессору Дэвиду Кертцеру[692] в его кабинете в Брауновском университете в Провиденсе, штат Род-Айленд. К профессору, антропологу и историку, знатоку итальянской истории предвоенной, военной и послевоенной поры, меня направил знакомый, прочитавший его книгу о Муссолини и папе Пие XI, получившую Пулитцеровскую премию[693]. Мне был важен контекст: я надеялся больше узнать о политической ситуации в Риме весной 1949 года и лучше понять положение Отто, в том числе грозившие ему опасности и обстоятельства его скоропостижной кончины. Полезно было начать с людей, с которыми он имел дело, и с их связей.

Высокий элегантный профессор шестидесяти с лишним лет был вдумчив и зря слов не тратил. Готовясь к нашей встрече, он связался с римским коллегой, специалистом по немецкой оккупации Италии. Да, подтвердил коллега, история Вехтера была хорошо известна, его признавали «серьезной фигурой»[694].

Профессор Кертцер обрисовал широкими мазками контекст прибытия Отто в Рим. Страна выздоравливала после войны, оставившей глубокие шрамы — в физическом, экономическом и моральном смысле. Италия стремилась преодолеть унижение ventennio, двадцати лет фашизма, начавшихся с приходом к власти Муссолини в 1922 году и завершившихся его свержением 25 июля 1943 года. Далее фактически разразилась гражданская война между сторонниками и противниками фашизма и союза с нацистской Германией[695], началом которого послужило учреждение в сентябре 1943 года Республики Сало. Отто тесно сотрудничал с ней с осени 1944 до 25 апреля 1945 года.

Через четыре года, когда он приехал в Рим, страну тянуло в разные стороны: на запад, к Соединенным Штатам, и на восток, к Советскому Союзу. Две силы вышли из этой войны с некоторым кредитом доверия: с одной стороны, Ватикан во главе с папой Пием XII, причем Ватикан стремился к обновлению и очищению от своего сотрудничества с Муссолини и с фашизмом; с другой — Итальянская коммунистическая партия с ее двумя миллионами членов во главе с Пальмиро Тольятти[696], вернувшимся из изгнания, из Москвы.

Соединенные Штаты и их союзники были обеспокоены возможностью вхождения в правительство коммунистов Тольятти: появилась бы трибуна, с которой Советский Союз мог бы оказывать влияние по ту сторону железного занавеса, в Западной Европе. После общенационального плебисцита, заменившего монархию республикой, была принята новая конституция. На первых после войны выборах в апреле 1948 года победили склонявшиеся вправо христианские демократы, поддерживавшиеся Ватиканом и американцами. Победители получили более широкое большинство, чем ожидалось, однако в некоторых областях и в ряде крупных городов к власти пришли коммунисты. Как объяснил профессор Кертцер, католическая церковь активно влияла на исход выборов, сопротивляясь коммунистам. С верхних эшелонов Ватикана до самого низа, до приходских церквей, Ватикан поддерживал христианских демократов. Выборы в обстановке холодной войны — таков был контекст появления Отто в Риме.

«В Риме 1949 года коммунисты не имели никакого дела с Церковью, — продолжал профессор Кертцер. — Католик и христианский демократ не имел никакого дела с коммунистами или с их организациями». Этим разделением объясняется то, как по-разному откликнулись газеты на смерть Отто и на содействие, оказывавшееся ему епископом Худалом.

Прошлое Отто тоже имело значение. Католик и яростный антикоммунист, он мог рассчитывать на помощь определенной части Ватикана. Как видный нацист, губернатор и офицер СС, близкий к Гиммлеру и сотрудничавший с Республикой Сало, он мог надеяться на помощь бывших фашистов, пусть их партия и была теперь запрещена. Впрочем, открыто щеголять своим нацистским прошлым было нельзя: всего за несколько месяцев до приезда Отто в Рим военный суд города приговорил Герберта Капплера[697], эсэсовца, возглавлявшего тайную полицию и службу безопасности Рима, к пожизненному заключению за его роль в убийстве 335 итальянцев в Ардеатинских пещерах[698]. В исполнении приказа о проведении карательной акции участвовали такие офицеры, как капитан Эрих Прибке[699], тоже отданный под суд, но оправданный. В деле было замешано несколько знакомых Отто, в том числе фельдмаршал Кессельринг[700], получивший соответствующий приказ из Берлина, и обергруппенфюрер СС Карл Вольф. Отто приехал в Рим как раз тогда, когда художник Мирко Базальделла трудился над эскизом ворот мемориала, который вскоре воздвигли в память жертв[701].

Сходя с поезда в Риме, Отто знал, что должен быть настороже. Ему приходилось скрывать свое прошлое, так как Италия стремилась перекраситься в сторонницу союзников, а не нацистской Германии. Даже твердый антикоммунист не мог демонстрировать свою близость к нацистам. Отто приходилось исполнять «очень непростой танец».

Страх перед коммунизмом был решающим фактором, толкавшим Отто к правым, к антикоммунистам, к людям, близким к Церкви. «А таких было множество», — продолжал профессор Кертцер с улыбкой. Например, епископ Худал, известный укрывательством нацистов. С другой стороны, Отто приходилось избегать прямых контактов с фашистами, с ностальгирующими по Республике Сало, включая ядро «Итальянского социального движения»[702] («по сути, ностальгической неофашистской партии», объяснил профессор Кертцер, хотя новая конституция Италии запретила фашизм). «В Риме 1949 года исповедовать фашизм можно было только подпольно».

Вместе с профессором мы снова просмотрели 35 имен в записной книжке Отто на предмет связей с фашистами. Не считая епископов Худала и Бучко, адвоката Беттони и врача Маркезани, большинство имен итальянские, австрийские и немецкие. Попались одно хорватское и одно венгерское — художник Лайош Маркош[703], писавший потом портреты Роберта Кеннеди и Рональда Рейгана. Рядом с адресом Маркоша Отто написал карандашом: «Был в плену у англичан».

Итальянцы в списке Отто значились самые разные. Там было несколько журналистов, в том числе Алессандро Грегорьян, отмеченный Отто как «очень дружелюбный» и как «глава пресс-службы Ватикана». Эцио Мария Грэй[704] был «стопроцентно надежен», «бывший председатель итальянского союза журналистов, хороший оратор, антибольшевик». Другие были связаны с Церковью. Д-р Эггер, прелат из Южного Тироля, оказался полезен «для эмиграции». Монсеньор Драганович[705], хорват, францисканский священник, был связан с римским институтом Сан-Джироламо. Его кардиналом-протектором был Луис Копелло[706], архиепископ Буэнос-Айреса и близкий соратник аргентинского президента Хуана Перона[707], сильно критиковавшего Нюрнбергский трибунал. «Хорват, говорит по-немецки, с ним можно разговаривать совершенно открыто!» — написал Отто о Драгановиче, тесно сотрудничавшем с пронацистским режимом Хорватии. Именно он, как я узнал, помог бежать в Южную Америку Клаусу Барбье[708].

Несколько контактов Отто были определены как симпатизирующие фашистам. Графов Клавио и Пьеро Тальявиа он описывает как «бывших фашистов, хороших людей». Граф Теодорани Фаббри[709], «зять брата дуче», был якобы близок к Ватикану и имел связи с «политиками, в армии, в полиции». Синьорина Елена Виталис была, по оценке Отто, «очень милой неофашисткой?!». В списке из 35 контактов только один назван Отто «антифашистом» — инженер Биаджио Боджиоаннини, служивший офицером в горном корпусе «Альпини», при всем том «достойный и легко поддающийся влиянию».

В списке Отто представлен и дипломатический корпус. Его превосходительство Камилло Джуриати, бывший итальянский дипломат, специализировался на торговле с Индией. С бароном Фолко Алоизи[710], сыном итальянского представителя в Лиге Наций во время Абиссинского кризиса, следовало обращаться «с осторожностью». Шестидесятипятилетняя баронесса София Торан де Кастро, чья мать была родом из Вены, «трогательно добра». Марианна Лайбл[711], «почерковед из Южного Тироля», стала потом актрисой и снималась в фильмах Лукино Висконти и Кинга Видора. Впервые она сыграла в фильме Гезы Радваньи «Безымянные женщины», в эпизоде которого появился сам Отто.

«Поразительный список», — тихо сказал профессор Кертцер. Само перечисление имен подтверждало мнение профессора о кругах, где вращался Отто.

Мы перешли к насильственным смертям, убийствам в послевоенном Риме. «Послевоенному Риму было присуще насилие, — согласился профессор, — но в основном против итальянцев». По всей Италии происходило сведение счетов, счет убитых шел на тысячи, удары наносили главным образом бывшие участники Сопротивления. Австрийцы и нацисты их мишенями обычно не становились. «В Сопротивлении — мифологизированном и преувеличенном — преобладала коммунистическая партия». Еще долго после войны убийства противников-итальянцев из мести оставались визитной карточкой Сопротивления, но в 1949 году они уже были по словам профессора, «весьма необычным» явлением.

Отто, обвиненного в «массовых убийствах», продолжал профессор, страшила опасность обнаружения, поимки и предания суду за участие в нацистских преступлениях. «В Риме хватало людей, особенно левых, стремившихся вывести на чистую воду кого-нибудь вроде Отто».

Главными охотниками за такими, как он, были американцы, но убивать Отто они вряд ли стали бы. «Предположение об организованном ими отряда убийц выглядит нелепым». Это был не их стиль, по крайней мере, в Италии. Найди его американцы, они бы его схватили, бросили в тюрьму, судили. «И повесили бы», — добавил профессор Кертцер. «В 1949 году Рим был полон людей, пытавшихся его поймать, поэтому у него хватало оснований бояться».

Мог ли Отто быть на прицеле у СССР или у итальянских коммунистов? «Не исключено», — был ответ. В 1949-м нацисты еще вызывали «сильный гнев на левом фланге». Поэтому убийство вполне могло произойти.

Мы обратились к немцам в списке Отто. Первым был Карл-Густав Волленвебер, «бывший помощник посла», как записал Отто. Кто-то добавил дату — январь 2000 — и несколько слов: «Отравление произошло 2 июля в его доме». Почерк похож на почерк Хорста.

— Думаете, Отто Вехтера отравили? — спросил меня профессор Кертцер.

У меня еще не сложилось мнение, пока что я переваривал материал. Я изложил то, что было известно о событиях первых выходных июля 1949 года, когда Отто гостил у «доброго старого товарища» на озере Альбано. Судя по слову «товарищ», тот был немецким или австрийским нацистом, но его имени Отто не назвал. Я решил выяснить, у кого он гостил, когда заболел: имя могло помочь с установлением обстоятельств его смерти и ее причин.

Решено было начать с Волленвебера — нового имени.

37. Волленвебер

Добыть сведения о Карле-Густаве Волленвебере, первом в списке Отто, оказалось нетрудно. В бумагах Отто нашелся его адрес — вилла «Сан-Франческо»[712] на Виа деи Монти Париоли во Втором районе Рима. Монументальное здание с прекрасным садом, где Отто побывал 26 мая. Ныне на вилле располагается генеральный совет организации сестер — служительниц Иисуса Милосердного и дом престарелых, где обитают сорок две старушки-католички. На сайте помещен портрет улыбающегося папы Франциска и описание заведения с обстановкой «истинной семьи», где дамы в возрасте будут «чувствовать душевный покой и счастье в последние годы жизни».

Волленвебер, юрист по образованию, поступил на службу в МИД рейха в 1935 году. Работал в Люксембурге и в Берлине, а с 1940 года до конца войны — в Риме, в представительстве рейха в Ватикане. Дорос до второго секретаря, третьего номера в посольстве, при Эрнсте фон Вайцзеккере, которого в апреле 1949 года, когда Отто приехал в Рим, судил в Нюрнберге за преступления против человечества американский военный суд: его обвиняли в депортации в Освенцим французских евреев. Среди адвокатов Вайцзеккера был его сын Рихард, будущий президент ФРГ.

После войны Волленвебер короткое время сотрудничал с британской контрольной комиссией в Берлине, а потом был ненадолго интернирован в лагере союзников на Сицилии. После освобождения поступил на дипломатическую службу ФРГ и служил в Испании, Мексике, Доминиканской Республике и на Мальте. Женился на дочери немецкого дипломата, не принявшего нацизм и подавшего в 1934 году в отставку[713]. У Волленвебера было два пасынка, Михаэль и Йорг.

Волленвебер располагал, видимо, доступом к папе Пию XII — об этом можно судить по ряду донесений о событиях утра 16 октября 1943 года, когда начались облавы на евреев Рима с целью их депортации. Согласно одному из донесений, княгиня Лоренца Пиньятелли[714], жившая на окраине Рима, приняла срочный телефонный звонок: ее приглашали к папе, с которым она была знакома еще в его бытность учителем. Ее просили незамедлительно ехать в Ватикан.

Она попросила Волленвебера отвезти ее с озера Альбано в Рим. Сначала они побывали в еврейском гетто, чтобы взглянуть, что там происходит, а потом отправились в Ватикан, в личную молельню папы Пия XII. По словам княгини, папа звонил при ней германским властям и просил немедленно прекратить аресты и депортацию[715]. Так и произошло, но 1023 евреев все же успели отправить в Освенцим[716]. Из них вернулись назад всего шестнадцать.

В дело был замешан епископ Худал[717]: он написал письмо о дурных последствиях для отношений Ватикана и Третьего рейха в случае, если депортации продолжатся. В его воспоминаниях содержится упоминание о «Dr. W» и предложение назначить его посредником, «чрезвычайным уполномоченным», для улучшения отношений между Третьим рейхом и Ватиканом[718]. Епископ хотел назначения на эту позицию высокопоставленного дипломата вроде него самого, способного напрямую обращаться к папе.

Вот и все, что я узнал о Карле-Густаве Волленвебере. С ним ли провел Отто первый выходной июля, был ли Волленвебер как-то замешан в его гибели? В американских архивах я нашел всего одно упоминание Волленвебера, документ от января 1950 года[719]. В нем он назван «правой рукой» епископа, работавшим после войны над «восстановлением» германского посольства при Святом Престоле, и «любимцем» бывшего немецкого посла Диего фон Бергена, отозванного в феврале 1943 года в Берлин за недостаточное нацистское рвение. В документе ЦРУ прошлое Волленвебера названо «мутным и продажным», но без доказательств; там же высказано предположение, что он пытается снова утвердиться в Риме, «эксплуатируя» влияние некоего высокоумного, но неназванного «князя Церкви».

Если бы это был тот самый «старый товарищ», с кем Отто провел тот июльский выходной, то Волленвебер должен был иметь жену-итальянку и дочь в возрасте четырех недель. Я нашел в Коннектикуте бывшую жену одного из двух пасынков Волленвебера. Та проявила дружелюбие и готовность помочь. По ее словам, она несколько раз встречала Карла-Густава, но речь о войне у них никогда не заходила. «Он был тихим и смирным человеком»[720]; ее бывший муж Михаэль, один из двух его пасынков, не был с ним близок: «Мы с мужем никогда о нем не говорили». Второй пасынок, Йорг, не проявил желания со мной общаться, зато передал кое-какие сведения, оказавшиеся решающими.

«Волленвебер был нашим отчимом, — написал мне Йорг, — с 1953 года, когда за него вышла наша мать»[721]. Он подтвердил другие подробности: что отчим перешел из протестантизма в католичество и был «очень близким другом папы Пия XII». В конце войны Ватикан предоставил убежище ему и еще двум высокопоставленным фигурам из германского посольства; тех интернировали потом в лагеря союзников. Четвертым по значимости сотрудником посольства был Сигизмунд фон Браун, брат Вернера фон Брауна, участника разработки ракет Фау-2, переехавшего впоследствии вместе с другими немецкими учеными в США. Жена Сигизмунда была беременна, поэтому Волленвебер, тогда еще холостой, занял его место в лагере для интернированных в Сицилии.

Даже эти ограниченные сведения — дата женитьбы и отсутствие других детей — ясно доказывают, что не он был тем «старым добрым товарищем», с которым Отто купался в озере Альбано. Гипотеза не подтвердилась, никаких свидетельств о сотрудничестве Волленвебера с американцами не нашлось.

38. Корпус контрразведки

Наличие в американских архивах дела Волленвебера позволяло предположить, что там имеется и другая полезная информация. Ввиду объемности и сложного устройства архивов ЦРУ и других организаций мне потребовался опытный проводник. Я обратился к профессору университета Флориды в Гейнсвилле Норману Годе, много пишущему о контактах американских разведывательных служб и бывших нацистов на основе рассекреченных материалов американской разведки. Особенно внимательно я прочел книгу, в которой он выступил соавтором, о вербовке американцами известных офицеров СС и гестапо, предпочтительно из числа имевших опыт в разведке[722]. Одним таким эсэсовцем был «лионский палач» Клаус Барбье, чьему побегу в Южную Америку помогли деятели Ватикана.

В книге профессора Годы говорится об организационной структуре американской разведки в Западной Европе в то время, когда Отто появился в Риме. Активнее всего тогда действовал Корпус контрразведки американской армии (CIC). В этой связи мне припомнилась одна строчка в воспоминаниях Шарлотты: «За мной день и ночь следил CIC, пытавшийся выйти на моего дорогого мужа Отто»[723]. Других организаций Шарлотта не упоминала.

Корпус контрразведки появился в 1942 году[724], но его зачатки возникли еще в Первую мировую войну. До мая 1945-го он занимался всеми аспектами военной разведки, потом его задачи были расширены и включили поимку нацистов во всей Европе. Так Корпус возглавил денацификацию — усилия по превращению бывших нацистов в добропорядочных граждан. В процессе этой деятельности организация, столкнувшись с угрозой, якобы исходившей от Советского Союза, стала использовать бывших нацистов. Корпус приглядывался к высокопоставленным нацистам, имевшим разведывательный опыт, особенно к эсэсовцам и к прочим, знакомым с коммунистическим недругом. Труд профессора Годы содержит несчетные подробности, в том числе имена людей и названия организаций, фигурирующих в бумагах Отто.

Профессор Года четко называет Корпус организацией, совершавшей ошибки: как известно, он прибегал к услугам нацистов, разыскиваемых за серьезнейшие преступления. Таких, как Герман Хёфле[725], служивший в Кракове в одном из вспомогательных полицейских подразделений Отто и ставший к 1942 году «главнейшим подручным» Одило Глобочника. Как ни зловеща была роль Хёфле и как ни стремилась Польша усадить его на скамью подсудимых за серьезные преступления, совершенные им на ее территории, Корпус использовал его как своего информатора.

Профессору Годе были знакомы имена ряда коллег и знакомых Отто в Риме. Корпус контрразведки тесно сотрудничал с епископом Драгановичем и с генералом Карлом Вольфом, начальником Отто в Италии, который вел переговоры об операции «Санрайз» с Алленом Даллесом, американцем из Управления стратегических служб, будущего ЦРУ. Американцы знали о прошлом Вольфа, но предпочитали закрывать на это глаза; известен был, в частности, документ 1942 года, в котором Вольф выражал «особенную радость» в связи с «перемещением» еврейского населения и с новостью о том, что «вот уже две недели железнодорожный состав каждый день перевозит в Треблинку по 5 тысяч представителей „избранного народа“»[726]. Они постарались убрать имя Вольфа из списка потенциальных «главных военных преступников»[727], которых ждал суд в Нюрнберге, и в дальнейшем ограждали его от судебного преследования.

Исследования профессора Годы представляли немалый интерес. Он доказал, что к 1949 году Корпус, прочие американские спецслужбы и британцы отлично знали, что многие так называемые «беженцы», оказавшиеся в Италии, на самом деле были нацистами или соучастниками нацистских преступлений. Знали они и об их путях бегства, об использовании фальшивых документов, о способах получения проездных документов, о роли Красного Креста и ряда лиц, имевших отношение к Ватикану.

Я узнал, что в 1949 году Корпус контрразведки активно действовал в Риме[728].

Узнал, что заместителем генерала Вольфа по операции «Санрайз» был Ойген Доллман, разыскиваемый итальянцами за участие в убийстве 335 гражданских итальянцев в Ардеатинских пещерах под Римом[729]. В 1947 году американцы всё знали о роли Доллмана, но все же предприняли шаги по его защите от преследования в Италии, а затем помогли ему покинуть Рим.

Узнал, что в апреле 1945 года Вальтер Рауфф, занимавший келью в Винья Пиа до Отто, был пойман и допрошен контрразведкой[730]. Считалось, что он представляет собой огромную «угрозу» и заслуживает «пожизненного заключения», что не помешало ему сбежать.

Узнал, что в Верхней Австрии куратором Корпуса был Томас А. Лусид[731] из 430-го отряда, участник ареста фрау Гиммлер. Из работ Нормана Годы я понял, что Лусид привлек к сотрудничеству Вильгельма Хёттля, нацистского перебежчика, о котором предупреждал Отто Рафельсбергер (он же «Ладурнер»)[732]. Лусид называл Хёттля «прекрасным источником», служившим в разведке нацистов и способным «совершенно точно» оценивать донесения о намерениях СССР. В 1948 году Лусид поручил Хёттлю кураторство над двумя новыми разведывательными сетями Корпуса, доносившими о советском влиянии в Венгрии и в Австрии.

Всех их — Вольфа, Рауффа, Хёттля и Доллмана — объединяло то, что они сотрудничали с Отто в период его службы в Италии с осени 1944 года. Тем не менее, по признанию профессора Годы, раньше он не наталкивался на имя Отто, крупного нациста, полностью ускользнувшего от внимания ищеек. Он вызвался поискать документы о нем в архивах Корпуса контрразведки и ЦРУ: вдруг найдется что-то, позволяющее соединить ряд точек в жизни Отто и элементы, упомянутые, но не объясненные в документах Шарлотты.

Профессор Года обратил мое внимание на один всплывший в 1980 году любопытный документ от мая 1947-го[733]. Его автором был Винсент Ла Виста, чиновник госдепартамента. Документ из сорока одной страницы был помечен грифом «строго секретно». Из него следует, что уже в 1947 году, за два года до появления в Риме Отто, американцы знали о тайных эмигрантских тропах из Италии в Южную Америку. По свидетельству Ла Висты, «крупнейшей организацией, занимавшейся нелегальной переправкой эмигрантов», был Ватикан; в Риме активную роль играл Корпус, а также известные советские агенты.

К докладу Ла Висты прилагался список организаций и отдельных лиц. Первым в списке значился архиепископ Алоиз Худал, находившийся под неусыпным наблюдением американцев, которые точно знали, с кем он встречается и чего добивается. Американцы следили также за «монсеньором Бучко», украинцем, и «падре Байером» — тем самым надушенным клириком, любителем итальянских спортивных автомобилей.

По предположению Ла Висты, американцы могли знать о прибытии в Рим Отто с момента его первой встречи с епископом Худалом. «Возможно, Винсент Ла Виста несколько преувеличил, — сказал профессор Года, — но в целом он прав». Мы с профессором Годой реконструировали ситуацию, как она виделась самому Отто в день его приезда в Рим.

Он боялся, что его арестуют и выдадут Польше, где он будет предан суду и приговорен к смерти. Боялся слежки, как явствует из его переписки с Шарлоттой. Он знал, что за ним будут охотиться американцы и поляки, обвинявшие его в «массовых убийствах», а также, возможно, Советы. Он знал, что Франка, Кальтенбруннера и Зейсс-Инкварта схватили и затем казнили в Нюрнберге. Знал он, вероятно, и о том, что его коллеги по Генерал-губернаторству — Йозеф Бюлер и губернатор Фишер — были переданы американцами польским властям, которые вынесли им смертный приговор и казнили. Но он не знал, что в январе 1949 года польские власти «напали на его след» и что считанные недели назад польский прокурор запросил «инкриминирующие материалы по его преступной деятельности» для намечавшегося преследования.

Отто знал, видимо — и был этим озабочен, — что американская разведка активно работает в Риме и, вероятно, не спускает глаз с Ватикана. Но он вряд ли знал, что в отсутствие у США в Ватикане посла — впервые посла назначили только при администрации Никсона — американцы подбирали лишь крохи информации, полагаясь, говоря словами профессора Годы, на «осведомленных лиц». Не знал Отто также, кто являлся американским осведомителем и кого ему следовало избегать. Впрочем, к епископу Худалу он должен был отнестись с доверием как к известному в немецкой общине Рима человеку и «главному проводнику» беглых нацистов.

При этом Отто вряд ли знал, что к моменту его приезда в Рим политическая ситуация успела измениться, что 1949 год станет поворотным моментом в холодной войне и что Ватикан начнет тесно сотрудничать с американцами. К тому же Польша окончательно перешла в советскую сферу влияния, а значит, американцы будут менее склонны откликнуться на варшавский запрос об экстрадиции. Охота на бывших нацистов выдыхалась. «Не сказать, что в 1949 году Польша перестала интересоваться Вехтером, — объяснил профессор Года, — но интерес проявлялся существенно меньший, чем три года назад».

Из всего этого следовало, что в 1949 году американцы «необязательно стали бы искать Вехтера, во всяком случае, не для передачи его полякам»; но Отто этого, скорее всего, не знал. Он был склонен «верить, что ему грозит арест и кара вплоть до убийства».

Убийство? Возможно, но маловероятно, уточнил профессор Года. Советы порой убивали — профессор напомнил дело Степана Бандеры, вождя украинских националистов, уколотого перед его мюнхенским домом отравленным острием зонтика; это, правда, произошло спустя много лет. Он усомнился в том, что Советы стали бы травить Отто за его дела военных времен; другое дело, если бы они решили, что он «занялся политическими махинациями».

На самом деле Советы предпочитали ловить бывших нацистов, чтобы превращать их в оружие для своей борьбы с западными немцами и с американцами. Профессор Года привел пример офицера СС Фридриха Панцингера, пойманного Советами, но не отданного под суд. Вместо суда его завербовали и заслали на Запад для проникновения в зарождавшуюся разведку Западной Германии, главой которой был бывший генерал вермахта Рейнхардт Гелен[734]. Панцингер не оправдал надежд: он поведал немцам о затее Советов, после чего покончил с собой. Возможно, он был подсадной уткой, размышлял профессор Года, ведь к тому времени Советы уже проникли в разведку Западной Германии при помощи других бывших эсэсовцев.

К моменту приезда Отто в Рим работа Корпуса поменяла направление: два года структура охотилась за нацистами, чтобы отдавать их под суд, а теперь видела в них объекты вербовки. Отто мог бы стать при помощи Корпуса полезным союзником в борьбе с Советами, сотрудником разведки Западной Германии, как это случилось с другими бывшими чинами СС, СД и гестапо. Примером может служить Хёттль[735], привлеченный к сотрудничеству Томасом Лусидом и в дальнейшем пытавшийся работать на Западную Германию. По мнению Годы, Хёттль, «по всей видимости», был также и советским агентом.

Как и профессор Кертцер, Года сомневался, что Отто могли убить американцы: «Мне трудно привести хотя бы один пример убийства американцами бывшего нациста». Американцы разоблачали их или же снабжали проездными документами, но об убийствах он осведомлен не был.

Почему же тогда Отто утверждал, что его отравили американцы, как явствует из воспоминаний Худала? Это было голое предположение, ответил профессор Года. «То, что Вехтер верил в отравление, — продолжил он, — не значит, что его и вправду отравили».

— А то, что епископ написал в мемуарах про слова Отто об отравлении, не значит, что Отто на самом деле это говорил, — подхватил я.

— Вот именно.

Мог ли отравить Вехтера немец, работавший на американцев?

— Это уже интереснее, — сказал профессор Года и выдвинул предположение о возможности еврейского возмездия. Гуляло множество теорий заговора, подпитываемых тем фактом, что среди людей, допрашивавших и преследовавших нацистов, было много евреев.

А как насчет отравления немцем, работавшим на американцев и одновременно, в качестве двойного агента, на Советы?

— Тоже интересный вариант, — сказал профессор Года.

Он уже искал документы об Отто в различных американских архивах. Дела с его фамилией в ЦРУ как будто не было[736], но в Национальном архиве США упоминалась папка, собранная Корпусом контрразведки. Профессор заказал копии. «В папке могло ничего не оказаться, кроме карточки, — рассуждал профессор, — а могло найтись и полное личное дело с подробностями о других упоминавших его источниках. Это могло быть и досье на беглеца, открытое еще в 1946 году. Если же Вехтер был связан с Хёттлем, то могло быть и так, что в досье найдется лишь упоминание о Вехтере, а прочие документы касаются уже самого Хёттля или других». Профессор пообещал переслать мне дело Отто, как только его получит.

Наш пространный разговор побудил Году вернуться к уже доступным ему рассекреченным делам. В нескольких из них шла речь об одном интересном немце, активно действовавшем как раз во время нахождения Отто в Риме. Немца звали Хартман Лаутербахер. Эта фамилия почему-то показалась мне знакомой. Я снова обратился к бумагам Шарлотты.

Лаутербахера нет ни в списке адресов Отто, ни в его дневниках, ни в письмах к Шарлотте и от нее. Зато это имя фигурирует в одной газетной вырезке, из-за чего оно и задержалось в моей памяти. Газета «Унита» сообщала, что некто Лаутербахер присутствовал на первых похоронах Отто на кладбище Кампо Верано. В статье Лаутербахер характеризовался как представитель «сливок СС».

Профессор Года пообещал собрать рассекреченные документы по Лаутербахеру и передать их мне. В них могли оказаться имена или иные подробности, которые мы могли бы сверить с контактами Отто.

39. Лаутербахер

В ожидании досье на Хартмана Лаутербахера я вернулся к бумагам Шарлотты, чтобы проверить, упомянуто ли в них это имя. Я нашел всего одно упоминание — в расшифровке ее записанного на магнитофон разговора с историком Ханс-Якобом Штеле (пленка № 10). Разговор идет на фоне голосов Хорста и его сестры Трауте, всегда готовых броситься на защиту матери. Всего за час они со Штеле затронули всю жизнь Отто: ранние годы, Июльский путч, убийство Дольфуса, бегство из Австрии, Краков, шахматы с Гансом Франком, визит итальянского писателя Курцио Малапарте, Лемберг, Гиммлера, Италию, Буко и Кальтенбруннера.

Шарлотта жаловалась историку на неполноту своих воспоминаний: «В молодости я была так активна, что этот исторический период проспала»[737]. У нее хватало времени только на Отто и на его работу. В беседе был затронут последний проведенный ими вместе период в Больцано.

Он хотел ехать дальше в Рим, поведала Шарлотта Штеле, после того как пожил у женщины, с которой «столкнулся». Имелась в виду Нора.

— Зачем ему понадобилось ехать в Рим?

— Потому что там у него было много знакомых.

— Кто именно? — поинтересовался Штеле.

— В Риме он знал… — Шарлотта умолкла, то ли собираясь с мыслями, то ли забыв, что собиралась сказать. — Сейчас уже не скажу, наверняка это был кто-то, связанный с рейхсюгендфюрером.

Как понял герр Штеле, подразумевался Бальдур фон Ширах, глава гитлерюгенда.

— Лаутербахер? — тут же пожелал уточнить он, вспомнив фамилию заместителя фон Шираха.

— Лаутербахер, — неспешно подтвердила Шарлотта. — Дада, скорее всего, он.

Штеле спросил, от кого исходил совет перебраться в Аргентину. Шарлотта ответила, что не помнит.

— Мы не могли переписываться открыто, поэтому не упоминали в письмах реальных имен. Под конец он гостил у кого-то на озере Альбано, откуда вернулся в Рим смертельно больным, оттого Худал и склонялся к мнению, что его отравили.

— Кто мог отравить Отто? — спросил ее Штеле.

— Не знаю, но это могло быть в письмах. — И тут же спохватилась: — Нет, имен он никогда не называл.

— Как насчет немецкого офицера?

Шарлотта промолчала. Позже разговор вернулся к «убийству», как она это назвала. Она возлагала вину на Советы, знавшие, что Отто был «убежденным антибольшевиком, настоящим противником России».

— Но ведь это не могло послужить причиной его отравления?

— Нет-нет!

Хартман Лаутербахер давал свидетельские показания на Нюрнбергском процессе[738], а в 1984 году опубликовал автобиографию[739]. На основании этих его выступлений вырисовывается живой и красочный портрет воплощенного двуличия.

Британцы арестовали Лаутербахера 30 мая 1945 года и поместили в лагерь Зандбостель близ Бремерфёрде. Он провел там три года с перерывом на дозволенную поездку в Нюрнберг, где добровольно дал показания на процессе Бальдура фон Шираха — своего личного друга и близкого соратника, как он заверил судей.

Он ответил на вопросы о работе, включая зарубежные вояжи. «Я встречался с лидером британских бойскаутов»[740], — показал он, не упомянув посещения Итона в качестве заместителя вожака гитлерюгенда в ноябре 1937 года.

Нюрнбергские показания Хартмана Лаутербахера были уклончивыми. Он говорил судьям, что члены гитлерюгенда носили «национальный костюм», а не военную форму, и не играли никакой роли в антиеврейских акциях. Ежегодник гитлерюгенда он назвал ненадежным источником информации как «неофициальный» документ, пусть и издававшийся «центральным издательством» нацистской партии. Письменные показания под присягой бывшего коллеги о том, что Лаутбахер отдал приказ отравить сотни заключенных тюрьмы в Хамельне «синильной кислотой и стрихнином» или расстрелять, он назвал безосновательными: «Я никогда не отдавал такого приказа».

В автобиографии Лаутербахер тоже обеляет себя. Он описывает свой побег из британского лагеря в феврале 1948 года, лето в Баварии в обществе жены, нелегальный переезд в Италию, жизнь в Больцано, затем поездку в Рим, где он сразу явился к своему давнему другу епископу Алоизу Худалу. Они познакомились, пишет Лаутербахер, в 1934 году в гитлеровском юношеском лагере: посмотрели друг другу в глаза и сразу подружились, да так, что эта дружба длилась до кончины епископа. В Риме епископ ему помогал. Лаутербахер поселился у пожилой итальянской княгини, откуда было «рукой подать» до Кастель-Гандольфо, и не воспользовался возможностью эмигрировать в Аргентину, потому что хотел оставаться вблизи своей семьи. Он работал в экспортной фирме своего брата, получил итальянский вид на жительство и удостоверение личности. Никакая разведывательная деятельность в автобиографии не упоминается.

Несколько иная картина вырисовывается при изучении 28 рассекреченных досье контрразведки и ЦРУ на Хартмана Лаутербахера[741], присланных профессором Годой, сообщившим заодно, что дело Отто Вехтера пропало из архива контрразведки. Дело Лаутербахера относится к периоду с ноября 1948 по начало 1960-х годов и подтверждает, что он прибыл в Рим в 1948 году. Там он «вращался в неонацистских кругах» и активно общался с «друзьями из числа бывших высокопоставленных нацистов». В деле есть и другие подробности. Рост Лаутербахера был 5 футов 7 дюймов[742], он был мужчиной полного телосложения и якобы «активным гомосексуалом» на протяжении всей жизни. По вероисповеданию католик, выучился на аптекаря, был женат, имел троих детей, много пил и курил.

В досье рассказано о его «подпольном» существовании в Риме под вымышленными именами. Американская разведка, не спускавшая с него глаз, докладывала о частых встречах Лаутербахера с архиепископом Худалом (характеризуемым как «националист и антикоммунист») и с бывшими главарями различных итальянских фашистских группировок. Сообщалось, что он отклонил предложение аргентинского посла в Риме отправиться в Южную Америку (при условии, что Лаутербахер поможет перебраться туда другим немцам), описывались прочие виды его деятельности. Он объединял антикоммунистические группы в Германии и в Австрии, помогал создавать «антикоммунистическую информационную сеть с помощью Ватикана в сотрудничестве с архиепископом Худалом» и способствовал «спасению живущих в опасности немцев, переправляя их в Сирию».

В 1949 году Лаутербахер и епископ Худал учредили «Международную антибольшевистскую организацию» при поддержке, по утверждению самого Лаутербахера, властей держав-союзниц. Летом 1949 года он установил контакт с американской контрразведкой и стал передавать информацию о деятельности коммунистической партии и о ее активистах. Его связным был Джозеф Луонго[743], спецагент, живший в Гмундене и работавший на Томаса Лусида. Лаутербахер, как говорили, работал также на итальянскую разведку и имел контакты с «элементами, работавшими на русских».

В деле Лаутербахера были и другие сведения, уже напрямую связанные с Отто. Летом 1949 года 430-е подразделение Корпуса контрразведки узнало о советской «шпионской сети в Италии», состоявшей из немцев. Корпус составил список немцев, действовавших в Риме, куда входили трое знакомых Отто. Одним из них был журналист по фамилии Бауэр, работавший во время войны в Управлении VI СД, а теперь служивший «репортером Австрийского агентства печати в Риме». Второй — Вальтер Рауфф, организатор переправки бывших немецких офицеров в Сирию. Третья — Хеди Дюпре, та самая Пруссачка, которая была, как теперь выяснялось, не просто хорошей знакомой Отто: во время войны она работала секретарем германского военно-морского атташе и сотрудничала с абвером, немецкой военной разведкой. После войны, согласно документу, она стала сотрудничать с итальянскими разведывательными службами.

В 1951 году Лаутербахера интернировали в лагере Фраскетте ди Алатри к югу от Рима. Сбежав оттуда, он вернулся в Рим, где наладил «постоянную связь с Итальянским социальным движением». Он также работал на западногерманскую разведку (BND), но в 1953 году был уволен за «гомосексуальность и по подозрению в работе на Восток». Через десять лет, все еще находясь под американским наблюдением, он был допрошен на американской конспиративной квартире. Не поверив в «рутинную проверку», он и оттуда сбежал, испугавшись, что у американской разведки имеются «иные намерения», и исчез, отправившись, предположительно, в Гану. Проведя несколько лет в Африке и на Ближнем Востоке, он вернулся в Германию, где умер в 1988 году.

Таково американское дело на Хартмана Лаутербахера. Тайная полиция Восточной Германии тоже завела на него дело[744], в котором обнаружились другие вероятные мостики к Отто. Согласно Штази, излюбленным местом встреч Лаутербахера было кафе «Дони» на Виа Венето — улице, часто упоминаемой в дневнике Отто. Благодаря своим прекрасным отношениям с итальянской полицией, на которую Лаутербахер якобы работал «осведомителем», он снабжал «разыскиваемых нацистов» итальянским видом на жительство.

И это еще не все. В делах американского Корпуса контрразведки и Штази перечислены вымышленные имена, которыми Лаутербахер пользовался в Риме летом 1949 года. Среди этих имен бросаются в глаза «Джованни Бауэр» и «Вальтер Детеринг», памятные по дневнику Отто[745].

29 апреля, в день приезда в Рим, Отто должен был встречать некто «Бауэр». Так я узнал, что настоящим именем человека, который должен был ждать его на римском вокзале Термини, было Хартман Лаутербахер; правда, поезд опоздал, и «Бауэр» его не дождался. Следующие два дня Отто его искал.

«Бауэру» посвящены также многочисленные записи в дневнике за май-июнь.

В трех письмах Отто упоминает «Детеринга».

В письме Вальтера Рауффа к Отто упомянут некий «Джованни».

Имя «Джованни» Отто занес в свой дневник и 2 июля 1949 года, когда отправился на озеро Альбано, где заболел.

Хартман Лаутербахер выглядит главным контактом Отто в Риме, хотя это имя не упомянуто ни в одном из его документов, как и среди бумаг Шарлотты. Был ли Лаутербахер тем самым «старым товарищем» Отто, в гости к которому тот отправился 2 июля? Согласно досье Корпуса, Лаутербахер жил неподалеку от озера Альбано.

Однако в досье не говорится, что Лаутербахер был женат на итальянке и имел маленького ребенка. Там он напрямую назван активным гомосексуалистом. Из этого следует, что «бывший товарищ», у которого Отто побывал в первый июльский выходной, все же не был Хартманом Лаутербахером.

Я тщательно изучил каждую страницу в двадцати восьми досье, полученных от профессора Годы, задерживался на каждом имени. Мое внимание привлекло упоминание «бывшего майора СС», с которым был связан Лаутербахер. В посмертных воспоминаниях архиепископа Худала также упомянут некий бывший «майор СС», работавший на американцев: по мнению епископа, отравителем был именно он. «Бывший майор СС» назван в одном из досье источником информации Корпуса на Лаутербахера. Тот винил в своем аресте в 1951 году «бывшего майора СС», считая его «американским шпионом».

В одном из досье названо имя «бывшего майора СС»: это Карл Хасс, служивший во время войны в Риме и в Парме. Он был якобы близок со многими немцами и контактировал с итальянскими неофашистами. Судя по ряду донесений, Хасс находился под защитой итальянской полиции.

Был ли Карл Хасс тем человеком, у которого Отто гостил на озере Альбано, ингредиентом варившегося в Риме густого рагу, в которое тот угодил?

40. Persilschein[746]

«В каком-то смысле я был частицей того мира, в который попал Вехтер».

Меня удивили эти слова моего соседа Дэвида Корнуэлла, более известного как Джон Ле Карре, автор шпионских романов о временах холодной войны[747]. Я обратился к нему с вопросами о мире, описываемом в документах контрразведки, понимая, что писатель неплохо осведомлен об этом предмете.

Все началось с отправленной мной записки, с материалов об Отто и Шарлотте и с пары рассекреченных досье ЦРУ на Лаутербахера. Сосед пригласил меня на чай. Я явился с полдюжиной пирожных, несколькими письмами Отто и фотографиями. Мы сидели в гостиной, солнце освещало разложенные на столике и на диване бумаги. Дэвид подготовился к разговору: запасся карточками и идеями, ответами на мой материал.

Он объяснил свой интерес: в 1949 году он сам проходил воинскую службу в Австрии, в Граце (я этого не знал); молодой второй лейтенант был приписан к службе полевой разведки, следившей за русской зоной. «Мы вербовали мелкую агентуру, мальчишек на мотоциклах, продававших русским часовым порнографические открытки, такого рода вещи, — рассказал он. — Еще нам полагалось охотиться за нацистами, разыскивать по лагерям перемещенных лиц, допрашивать беженцев и прочее. Жалкое занятие — я описал его в „Идеальном шпионе“, полностью вдохновленном теми временами».

Он предложил мне прочесть эту книгу, ведь это было «еще и забавное время». Я так и сделал и нашел в книге такие слова, звучащие из уст главного героя Магнуса Пима: «Разве вы не шпион? А раз так, то, может, вы предпочтете шпионить для нас? Если же вы просто преступник, то тем более в ваших интересах заняться шпионажем, иначе австрийская полиция отправит вас обратно по ту сторону границы»[748].

Нетрудно было представить, как на такие вопросы отвечал бы Отто. Опыт Пима — и Дэвида — совпал с тем, с чем я столкнулся, идя по следу контактов Отто в Риме. Многие проходили через лагеря для военнопленных или для интернированных, часто предъявляя подложные документы. Они подвергались допросам, совершали побеги, их ловили, они снова сбегали. Некоторые оказывались в безопасных местах, прибегнув к незаконным методам, некоторых вербовали, Отто умер.

Меня позабавило предположение, что Дэвид мог допрашивать кого-то из знакомых Отто. Это был тесный мир, претерпевший кардинальные перемены между вторым исчезновением Отто в мае 1945 года и его первым погребением в июле 1949 года. Крупный нацист, разыскиваемый за массовые убийства, всего через четыре года оказался потенциальным союзником борцов с Советами. Как я узнал, в сердце борьбы Востока и Запада оказались тогда Италия и Австрия. Дэвид угодил именно туда.

Поскольку его подразделение видело в опознанном пленнике перспективного агента, возникали неизбежные вопросы. «Это сбивало с толку, — признался он. — Меня воспитали в ненависти к нацизму и ко всему такому, а тут такой крутой поворот, главным врагом оказывается Советский Союз, придешь тут в недоумение!»

Его группа получала поручения не от одной, а от многих организаций. Ключевую роль играла разведка, собиравшая информацию о предполагаемых нацистах. Однако к 1949 году интерес американцев и британцев к преследованию нацистов стал ослабевать, появилась новая цель — использовать наиболее ценных из них, для чего вывезти их из Европы в США или, под прикрытием, в Южную Америку. Американцы знали о «крысиной тропе» и, как подтвердил Дэвид, могли способствовать ее прокладыванию. Он знал о существовании этого пути бегства и назвал цифру: 10 000 бывших нацистов, улизнувших в Южную Америку, часто при помощи Ватикана. «Хватало и продавцов, и покупателей, — сказал он. — Перон в Аргентине говорил: „Добро пожаловать сюда, мы — фашисты, Нюрнбергский процесс — позорище“».

Американцы собирали немецких ученых и бывших агентов нацистской разведки, чтобы усадить их за работу. Генерала Рейнхардта Гелена, офицера разведки, возглавлявшего отдел Fremde Heere Ost («Иностранные армии — Восток») в ставке фюрера («с позорным послужным списком», по утверждению Дэвида) переправили в Вашингтон вместе с разведывательными документами; его допрашивал и пристраивал к делу сам Аллен Даллес, будущий директор ЦРУ. Тот же Аллен Даллес вел переговоры об операции «Санрайз» с начальником Отто генералом Карлом Вольфом. «По иронии судьбы, — продолжал Дэвид, — большинство сотрудников Гелена оказалось мусором, подброшенным Советами: у них лучше получалось проникать в его организацию, чем у него — в их».

Дэвида заинтересовал Отто, ставший крупным нацистом частично в силу своего яростного антикоммунизма. «Случай Вехтера представляет интерес. Если бы он попался мне, я бы первым делом об этом доложил. Его бы допросили. Если бы этим занялись правильные люди, то они угадали бы в нем перспективного „охотника за талантами“, опознали бы убежденного антикоммуниста. Мелкий австрийский аристократ, католик — в самый раз для шпионажа против Советов, для работы на Запад».

Я стал расспрашивать Дэвида о Ватикане.

По его мнению, Ватикан не мог не «клюнуть» на Отто. В 1949 году Ватикан был полезным союзником, «умелым» вербовщиком и экспортером бывших нацистов. «Мы знали в общих чертах о благоволении Ватикана фашизму, о том, что некоторые там помогали вывозным операциям, прокладыванию „крысиных троп“». Конечно, были и другие люди, тянувшие в противоположную сторону.

Им был известен послужной список Отто по Вене, Кракову и Лембергу, не препятствовавший использованию Отто и дальнейшей его эвакуации. Из него получился бы «охотник за талантами», умеющий распознавать бывших нацистов, способных поработать на американцев. Из его прежней политической карьеры следовало, что он пользуется «авторитетом и влиянием в определенной среде». Такой человек мог располагать «собственной полезной картотекой». «То случайное обстоятельство, что он был по совместительству чудовищем, не стало бы помехой», — добавил Дэвид с мрачной усмешкой. «Если бы, присмотревшись, они бы его одобрили, то я бы удивился, если бы его не пристроили к делу». А дальше вырисовывался проторенный путь: «уничтожить, изъять из обращения, припрятать его личное дело или придумать легенду и пропустить его через систему».

У немцев это называлось Persilschein, от названия отбеливающего средства, придающего белью нереальную белизну. «С таким удостоверением ты становился чист». Я вспомнил рекламу «Персила», бросившуюся мне в глаза в одной из ванных комнат Хорста.

— Так и происходило?

— Именно.

— Без возражений?

— Возражения наверняка были, и сильные, но они ничего не дали.

В случае, если кто-нибудь вроде Дэвида, молодой офицер с ограниченными полномочиями, начинал артачиться, отчего возникала опасность огласки, как иногда случалось, пока он служил в Триесте, то ему просто советовали «остыть».

— Я отбывал службу вторым лейтенантом… «Не трать понапрасну время», — говорили мне.

Могли ли применить Persilschein к такой крупной фигуре, как Отто Вехтер?

— Проблема Вехтера заключалась в его высокой позиции. Он совершал ужасные вещи, находясь на виду. Но о правосудии речи не шло.

Дэвида не удивило, что Отто не был задержан, как не удивила и пропажа его досье в CIC.

— Комендантов Треблинки и Собибора успешно переправили в Южную Америку. В их бегстве был замешан епископ Худал, соборовавший Вехтера. Если вы мелкий австрийский аристократ и католик, то Ватикан непременно вас замечает. Это его паства.

Мы заговорили о возможности убийства.

— Сами выбирайте! — предложил Дэвид, имея в виду богатый выбор вероятных убийц: русских, евреев, поляков, американцев. — Лично я, конечно, уверен, что его убили. В целом, прочтя предоставленный вами материал, я бы склонялся в пользу еврейской — опосредованно — операции.

Это умозаключение меня удивило. Ведь я ознакомил моего собеседника далеко не со всем, медицинских заключений он не видел.

— Это не более чем догадка. Но такие убийства были нередки. Должен сказать, что меня это восхищало.

Кто бы мог искать Отто?

— CIC. С целью вербовки, но он был слишком высокопоставленной фигурой, чтобы это сработало. Возможно, его хотели разговорить, узнать про его соратников, про его жуткие делишки. А может, речь шла об аресте и о суде. Все зависело от региона. Разные подразделения относились к этому по-разному.

Отношения между британцами и американцами не были безоблачными.

— Вопрос мог стоять следующим образом: берем его, сажаем в тюрьму, предаем суду? Или он потенциально полезен? Британцы прислушивались к американцам, иногда они возражали, но их возражения отметались.

А Советы? Да, у них были агенты в Риме и вокруг.

— Советские, НКВД, агенты Коминтерна, симпатизирующие, идеологически близкие, управляемые советскими военными. В те дни у них было много поддержки. К тому же за плечами у русских была длинная история убийств, в этом они превосходили западные службы.

Для Советов Отто тоже мог представлять интерес.

— Если он мог быть им полезен, они бы вывезли его в Россию и публично судили за преступления на советской территории. Или завербовали бы и забросили на Запад как агента германской — западной или восточной — разведки.

Примерно о том же самом говорил профессор Года.

Дэвида посетила еще одна мысль: если американцы сделали Отто предложение стать «„охотником за талантами“, вербовщиком людей с нацистским прошлым для работы на них», то трудно представить причину, по которой он не принял бы это предложение. В конце концов он был яростным антикоммунистом, беглецом, жаждущим безопасности.

— По-моему, если бы от американцев поступило такое предложение, он бы за него ухватился.

Помолчав, Дэвид попробовал взглянуть на ситуацию под другим углом.

— Что, если к нему обратились другие люди? Исходя из имеющихся данных, это были, скорее всего, Советы.

В этом случае к Отто мог обратиться немец — двойной агент, работающий и на американцев, и на Советы. Отклонил бы Отто предложение Советов?

— При своих католических убеждениях, вероятно, да, — сказал Дэвид. — Но некоторые соглашались, их увозили в Советский Союз и дарили им новую жизнь, возможно, по новым документам. Не исключено, что так переродился и он: прошлое стерто, он живет под новым именем. В том мире так происходило сплошь и рядом.

Трудно было представить Отто Вехтера спокойно живущим в СССР. Дэвид продолжал размышлять над своей новой гипотезой.

— Беда Вехтера в его высоком положении, он слишком заметен.

Я упомянул досье ЦРУ. Имея к нему доступ, что бы Дэвид стал в нем искать?

— Доказательства намерений Вехтера и Ватикана. Если у него было удостоверение личности, то кто его выдал? Международная организация по делам беженцев? Красный Крест?

— Австрийская ассоциация автомобилистов, — подхватил я. — Или Австрийская ассоциация лыжного спорта.

— Очень мило, — сказал Дэвид с усмешкой. — По мне, он готовился к отъезду и вскоре очутился бы в Аргентине.

По его мнению, в досье следовало искать главное в жизни Отто Вехтера в тот период. Он бы сличил все имена в документах Отто с именами в досье ЦРУ, нашел бы общее, попробовал бы выявить цель из его контактов.

— Был ли он общителен? Какая логика вытекает из всех его встреч? Не сколачивал ли он некую организацию?

Между некоторыми именами в адресной книжке Отто, в его письмах и теми, что фигурируют в делах Корпуса контрразведки и ЦРУ, как будто прослеживается связь. Вырисовывается общая тема — связь с крайними националистами, антикоммунистами, фашистами, людьми, стремившимися продолжить борьбу с СССР.

Это привлекло внимание Дэвида, всю жизнь посвятившего шпионажу эпохи холодной войны. «Безумные осколки германского и австрийского военного сообщества верили, что смогут навязать России войну, подключить американскую военную машину и двинуться на Восток. В британских и американских кругах были деятели, говорившие: „Так и поступим, скрутим голову коммунизму, пока он находится не в лучшей форме“.

Для этого предполагалось привлечь таких людей, как Отто?

— Да, этим должны были заняться такие вот вехтеры. Как ни безумно это звучит, тогда это было в духе времени».

Нашлось бы занятие и другим бывшим нацистам вроде Карла Хасса, не упомянутого ни в одном документе среди бумаг Шарлотты, зато фигурирующего в одном из досье ЦРУ на Хартмана Лаутербахера.

41. Лос-Анджелес

Я собрал весь доступный рассекреченный материал ЦРУ на Карла Хасса. Его оказалось немало, куда больше, чем на Лаутербахера: 128 документов, начиная с 1944-го и захватывая 1960-е годы[749]. Долгое, медленное, захватывающее чтение!

Карл Хасс родился в октябре 1912 года на севере Германии, в Киле. Учился в Берлинском университете, получил степень доктора политических наук. К этому времени он вступил в СС. В первый год нахождения Гитлера в должности канцлера он приступил к работе в штаб-квартире СД в Берлине. Начинал он в отделе печати[750], так называемом Управлении I, потом был переведен в отдел науки, Управление VII; наконец он оказался в Управлении VI — разведывательном. В 1937 году одним из сослуживцев Хасса по СД был Отто Вехтер, хотя я не смог установить, сотрудничали ли они, были ли вообще знакомы. Известно, что они работали в одном и том же здании и ходили по одним и тем же коридорам.

В 1940 году Хасса направили в Голландию работать в СД под руководством Артура Зейсс-Инкварта. В 1943-м он был переведен в Рим. К тому времени он получил звание штурмбаннфюрера СС, примерно соответствующее званию майора. В марте 1944 года, когда немецкие солдаты маршировали по римской Виа Разелла и распевали «Песню Хорста Весселя», он работал с Гербертом Капплером, главой немецкой полиции и службы безопасности в городе, руководя разведкой СС.

В обязанности майора Хасса входила вербовка тайных агентов, которые помогали немцам бороться против партизан и коммунистов. Его «прикрытием» была должность пресс-атташе германского посольства, позволявшая бывать на многих официальных мероприятиях. Летом 1944 года он привлек внимание американцев и британцев[751]; в одном из дел того года лежит фотография майора Хасса, сидящего в обществе полковника Капплера, которого впоследствии осудят за убийства в Ардеатинских пещерах. На фотографии запечатлен крупный мужчина в темном костюме и галстуке, попивающий красное вино.

В одном из досье контрразведки есть его характеристика: примерно 6 футов роста, «крепкого сложения», «брюнет, с коротким, квадратным бледным лицом». Он был «динамичным» и любил представляться итальянцам немецким офицером, «симпатизирующим союзникам». Контрразведка называла его добродушным оригиналом, обладателем хорошего чувства юмора. Он любил выпить и водил «фиат 1100».

Майор Хасс покинул Рим 4 июня 1944 года накануне вступления туда американцев. Он подался в Парму обучать агентов для проникновения на занятую союзниками территорию юга Италии. Он тесно сотрудничал с итальянцами — сторонниками Республики Сало и немецких оккупационных войск. Среди его сослуживцев были генерал Вольф, Вальтер Рауфф, Вильгельм Хёттль и Отто Вехтер.

В апреле 1945 года при приближении американской армии Хасс бежал из Пармы в Больцано. Там 15 июля он женился на Анне Марии Фиорини, в дальнейшем известной под именем Анджела, итальянке, с которой познакомился в Парме. В одном из дел отмечено, что он скрыл свой прежний брак с немкой Ингеборг. Впоследствии появилась новость, что первая жена предприняла шаги по признанию его скончавшимся.

В ноябре 1945 года Корпус контрразведки арестовал Хасса с фальшивыми документами. Американцы передали его британцам, и те допросили его в Милане. В досье легла тогдашняя зернистая нечеткая фотография, с которой затем сняли множество копий. В январе 1946 года майор Хасс совершил побег. Через четыре месяца его поймали в Риме. Он опять сбежал, опять попался. В течение одного года так повторялось пять раз. В июне 1947-го появилось донесение, что он преподает итальянский в католическом учебном заведении для мальчиков в Фермо, городке южнее Рима. Одно дело на 16 страницах озаглавлено «Персональные сведения». Цикл арестов и побегов утомил обе стороны, и был заключен своего рода пакт[752], согласно которому майор Хасс обязался «употребить свои способности и энергию на благо контрразведывательного корпуса». Соглашение было завизировано командиром 430-го подразделения Корпуса Томасом А. Лусидом, человеком, поймавшим фрау Гиммлер и завербовавшим Вильгельма Хёттля.

Майора Хасса переправили в Австрию, а там 11 ноября 1947 года передали Томасу Лусиду, присвоив ему номер 10 / 6369. В штабе контрразведки в Гмундене прошла встреча Хасса, Лусида и Джозефа Луонго. Хасса сочли методичным, склонным к анализу, логичным и последовательным, не уклоняющимся от выполнения порученных заданий. Благодаря 12 годам разведслужбы в СД он имел доступ к «первым семьям» Рима, Роттердама и Берлина и считался способным встроиться в любую группу и обстановку.

Корпус контрразведки принял майора Хасса на службу[753]. Ему поручили новый проект, агентурную сеть под кодовым названием «Лос-Анджелес». Трудясь в Риме, он получал 150 «зеленых долларов» в месяц наличными. Корпус присвоил ему новую фамилию, Джустини, вручил итальянское удостоверение личности, выданное в Триесте на имя «Марио Джустини», хотя он был также известен как «Родольфо Джустини», а по австрийскому паспорту звался Рудольфом Штайнером. Он также располагал документами на имя Ганса Поппа, Карло Феррари и Карло Мантелли. Кодовое имя в контрразведке — Gruesome 201.

Первая оперативная встреча была проведена в мае 1948 года в римском кафе «Милле Лучи», где Хасс и Луонго рассчитывали остаться неузнанными. Примерно тогда в итальянском военном трибунале шел судебный процесс над бывшим коллегой Хасса Гербертом Капплером по обвинению в казнях в Ардеатинских пещерах (в июле Капплеру был вынесен приговор — пожизненное заключение).

Хасс принес на эту встречу список из 13 фамилий. Все это были люди, изъявлявшие желание работать на американцев: фашисты, журналисты, нацисты и один деятель Ватикана; в списке отсутствовал, однако, Вальтер Рауфф, знакомый Хасса, живший тогда в монастыре Винья Пиа. Все тринадцать соглашались снабжать Хасса «сырой информацией» о деятельности Итальянской коммунистической партии, советской и других иностранных разведок, как и другими интересующими Корпус сведениями. Передавать их следовало напрямую Джозефу Луонго.

Ряд имен, сообщенных Хассом Луонго, фигурировал в списке контактов Отто. Вехтер, сам того не ведая, угодил в шпионское гнездо. Несколько его римских знакомых были тайными агентами американцев в рамках проекта «Лос-Анджелес».

Документ контрразведки по этому проекту был рассекречен в 2001 году. Он начал осуществляться 15 декабря 1947 года, после поступления на службу майора Хасса, и действовал четыре года, до 1951-го.

Целью проекта было проникнуть в Итальянскую компартию, вести контрразведывательную деятельность против коммунистической угрозы и отслеживать любую опасную деятельность в Южном Тироле, в том числе «партизанских формирований». Руководил проектом Джозеф Луонго, кличка — Gruesome 4, базировавшийся в Гмундене и отчитывавшийся Томасу А. Лусиду.

«Главным источником» для проекта «Лос-Анджелес» стал «бывший майор СД Карл Хасс». Он считался надежным ввиду «тевтонской выправки» и опыта «главной шестеренки» в Управлении VI СД — разведслужбе СС. Находясь в Риме, Хасс собирал сведения от семи подчиненных ему сотрудников, каждый из которых получал 50 долларов в месяц наличными. Хассу доплачивали на расходы и «ужины с перспективными осведомителями».

У его семи источников было разное прошлое. Двое, Ульдерико Капуто и Альберто Барлетта[754], были сотрудниками итальянской разведки, Секретной службы. Другие пять — «бывшие сотрудники абвера, сановники Ватикана и представители неофашистского подпольного движения „Отряды революционного действия“».

Альберт Гриццар[755], немец, жил в Больцано. Подобно Хассу, он служил в Управлении VI СД, собирал некогда информацию, важную для Третьего рейха.

Пино Ромуальди[756], итальянец, был прежде генеральным секретарем фашистской партии Республики Сало[757]. Контрразведывательный корпус называл его «влиятельным и волевым, идеалистом, чрезвычайно умным, хорошим тактиком». Он оставался агентом даже во время тюремного заключения в Риме.

Али Хуссейн, араб неуточненного гражданства, прежде возглавлял арабское молодежное движение. Он тесно сотрудничал с генералом Роммелем и «разыскивался французами» как немецкий приспешник. Корпус называл его лояльным, находчивым оппортунистом, «по-прежнему глубоко приверженным нацистской философии и доктрине».

Монсеньор Федерико Фиоретти[758], итальянец, был главой пресс-бюро Ватикана. Он напрямую работал с папой Пием XII и считался «хитроумным, тактичным, очаровательным и любезным».

Седьмым агентом, работавшим на Карла Хасса, был епископ Худал. Охарактеризованный контрразведкой как «глава немецких католиков в Италии», Алоиз Худал получал за свои услуги информатора 50 долларов в месяц. Эта договоренность все еще действовала 29 апреля 1949 года, когда он познакомился с Отто (и продолжала действовать по меньшей мере до 1950 года).

Разыскиваемый американцами за «преступления против человечества» и «геноцид», Отто, приехав в Рим, угодил прямиком в руки «служителя Церкви» и тайного американского агента, работавшего на проект «Лос-Анджелес».

42. Хасс

Епископ Худал подчинялся майору Карлу Хассу, главному источнику проекта «Лос-Анджелес». Был ли Хасс тем самым «добрым старым товарищем», с которым Отто провел 2 и 3 июля 1949 года? В досье контрразведки содержится исчерпывающий ответ на этот вопрос.

В одной из папок, за август 1950 года[759], обозначен дом Хасса — вилла «Эмма», квартира за пределами Рима. Уточняется, что она расположена на шоссе Рим — Веллетри, «примерно за 5 км до этого городка, на перекрестке Поджидоро». Поджидоро, или Поджи Д’Оро на озере Неми, находится в нескольких километрах к югу от озера Альбано, откуда Отто, судя по его письму Шарлотте, приехал на автобусе утром в субботу 2 июля.

Судя по данному делу, майор Хасс проживал с женщиной. Она выдавала себя за его жену, но на самом деле была замужем за другим мужчиной, от которого ушла к Хассу. На вилле «Эмма» жил еще один человек — «его ребенок от любовницы».

Любовница и мать именовалась Анна Мария Джустини[760]. Ребенок, девочка Энрика Эрна Джустини[761], родился 18 мая 1949 года. Когда Отто приехал в гости, ребенку было семь недель.

Другие итальянские документы ведут в архив прихода Санта-Мария-ин-Акуиро, где хранится свидетельство о крещении маленькой Энрики[762]. Крещение состоялось 20 июля, через неделю после смерти Отто и через четыре дня после похорон, в церкви Санта-Мария-сопра-Минерва в Риме, рядом с Пантеоном. Отцом в свидетельстве значится Родольфо Джустини — это одно из множества фальшивых имен Хасса, матерью — Анна Мария Фиорини. Крестным отцом был Джозеф Луонго, куратор Хасса в Корпусе контрразведки. Имеется фотография церемонии, зернистая и нечеткая, на ней примерно дюжина присутствующих, включая Хасса и Луонго.

Эти сведения совпадают с теми, которые сообщил Шарлотте Отто в письме, написанном в понедельник после возвращения с озера Альбано, где перечислены первые симптомы заболевания. Упомянув своего «очень старого доброго товарища»[763], женатого на итальянке, он не называет его имени. Товарищ обитал близ Кастель-Гандольфо с маленькой дочкой «всего четырех недель от роду». Отто ошибся на три недели.

Ясно, что именно Карл Хасс был «старым добрым товарищем», пригласившим Отто к себе на озеро Альбано на выходные. Они вместе ели и плавали, потом Отто переночевал у него дома на вилле «Эмма» в Поджи Д’Оро. Днем в воскресенье дома у Хасса у Отто начался жар. Майор Хасс или его любовница Анна Мария приобрели где-то поблизости лекарства.

Я продолжил разбирать материалы контрразведки. В одном документе за 1950 год надежность майора Хасса ставилась под сомнение. Возникло предположение, что он является двойным агентом, работающим и на американцев, и на СССР. В этом документе впервые упомянут Отто; в документе фигурирует любопытная фотография[764].

В нем сообщается, что одним из контактов Карла Хасса является Отто Вехтер. О нем известно, что он проживает в Риме под вымышленной фамилией Рейнхардт, располагает итальянским удостоверением личности, но не имеет вида на жительство. «Готовясь к эмиграции», он «внезапно заболел» в августе 1948 года и умер «через несколько дней». Датировка неверна — вероятно, случайная ошибка при перепечатывании, — как и место смерти, «поликлиника в Риме». Согласно документу контрразведки, причина смерти осталась открытой и «так и не была установлена».

В деле есть другие любопытные подробности. Накануне болезни Отто «сытно поел» дома у Карла Хасса. «По слухам», говорится дальше, Хасс «сделал кое-какие предложения, отклоненные Вехтером».

Контрразведка знала о похоронах Отто и о присутствии на них Хасса. «Также интересно», говорится в документе, что во время похорон Хасс «шутя сказал присутствующим, что это он отравил Вехтера». Неясно, насколько серьезно воспринял эту ремарку неназванный источник информации.

Здесь проясняется несколько моментов.

В 1950 году Корпус знал, что Отто находился в Риме и поддерживал связь с майором Хассом и с епископом Худалом.

Знал, что он пользовался вымышленной фамилией Рейнхардт.

Знал о его гибели, но не ее точную дату, место, причину.

Упомянута возможность отравления Отто.

Корпус знал, что, по слухам, майор Хасс что-то предлагал Отто и получил отказ. Корпус был озабочен тем, что его источник майор Хасс может быть двойным агентом.

Что сталось с майором Хассом?

Через несколько лет после смерти Отто Корпус отказался от услуг Хасса[765]. Причиной этого стало сомнение в его надежности, приведшее к закрытию проекта «Лос-Анджелес».

Произошло это при следующих обстоятельствах. В августе 1950 года Корпусу стало известно, что Хасс перестал работать на другой проект — на «еврея, связанного с IRO», Международной организацией по делам беженцев[766]. Говорили, что там Хассу хорошо платили, целую тысячу долларов в месяц, и разрыв был вызван ссорой с начальником.

Эта информация совпала с другой, тревожной: Корпус узнал, что Хасс может «сотрудничать с Коминформом», советской разведывательной сетью[767]. Говорили, что он связан с советским агентом, разыскиваемым испанскими властями, и его поведение — ряд противоречивых поступков — давало основание для подозрений: с одной стороны, он изобличал как коммунистов людей, известных как твердые антикоммунисты, включая Хартмана Лаутербахера, арестованного по доносу Хасса; с другой стороны, Хасс не разоблачал известных симпатизантов СССР и советских агентов.

Контрразведка отказалась от услуг Карла Хасса. К середине 1950 года тот остался без поддержки, занимался импортом игрушек из Западной Германии и высказывал антиамериканские взгляды. По некоторым сведениям, он надеялся по торговым каналам получить работу на СССР и имел контакты с компанией, связанной с разведкой Восточной Германии.

Хассу разрешили остаться в Италии с условием прекратить всякую разведдеятельность. В конце 1950-х он работал в немецкой Службе военных захоронений и отвечал за воинское кладбище в Мотта-Сант-Анастасия на Сицилии. Он даже пошел по стопам Отто, подрабатывая как статист на киносъемках[768]. В итальянском малобюджетном триллере «Лондон вызывает Северный полюс», где главную роль играл Курт Юргенс, ему дали роль офицера СС из тюремной администрации. Через много лет он сыграл офицера СА в фильме Лукино Висконти «Гибель богов».

Хасс и его итальянская жена Анджела переехали в Швейцарию, поближе к дочери Энрике. Они вели скромное существование пенсионеров, когда весной 1994 года во время поездки в Аргентину их жизнь перевернуло вверх дном интервью, добытое американским тележурналистом Сэмом Дональдсоном. Журналист искал Эриха Прибке, бывшего римского коллегу майора Хасса, якобы покинувшего Италию при помощи отца Драгановича и жившего в Аргентине.

Дональдсон нашел Прибке на улице города Барилоче и подошел к нему, когда тот садился в свою машину[769].

— Зачем вы их расстреляли, они же ничего не сделали! — спросил журналист о мирных итальянцах, убитых в Ардеатинских пещерах.

— Таков был приказ, на войне происходили подобные вещи, — ответил Прибке на камеру.

— Вы просто выполняли приказы?

— Конечно, но лично я никого не расстреливал.

Дональдсон продолжал задавать вопросы, Прибке все сильнее нервничал.

— Вы убивали в пещерах гражданских лиц?

— Нет. Я там был, но это были приказы нашего командования.

— Приказы — не оправдание.

— В то время приказ был приказом.

— И вы его выполняли?

— Я был вынужден его выполнять.

— И гражданские лица умирали?

— Да, гражданские лица умирали, да… но мы не совершали преступления, мы делали то, что нам приказывали.

То же самое мог бы сказать Отто о расстрелах в Бохне. Прибке оборвал короткий разговор.

— Вы не джентльмен, — сказал он Дональдсону, сел в машину и уехал.

Это интервью показали во всем мире. Последовал запрос из Италии об экстрадиции Прибке. Его арестовали, отправили в Рим, где судили за «преступления против человечества». В обмен на гарантию иммунитета от судебного преследования его бывший соратник Карл Хасс, уже разменявший девятый десяток, согласился свидетельствовать в суде. Для этого он приехал из Швейцарии в Рим, но вечером накануне суда передумал и попытался уехать, получил травму и угодил в больницу. Обещание не возбуждать против него дело было отозвано, и ему тоже предъявили обвинение в «преступлениях против человечества» за его роль в расстрелах.

В марте 1998 года апелляционная палата военного суда Рима приговорила Хасса и Прибке к пожизненному заключению за неоправданные и «противозаконные» убийства[770]. Хасс признал, что находился в пещерах, и подтвердил, что лично казнил двоих штатских. Итальянский Верховный кассационный суд рассмотрел апелляцию на приговор, подтвердил его, но сократил срок заключения[771]. Хасса судили за то, что он, «полностью сознавая беспрецедентный преступный характер предстоявших действий», нес ответственность за смерть двоих людей, казненных им, и являлся соучастником расстрела остальных 333 жертв. Он был также виновен в гибели пятерых людей, которых убили, устраняя свидетелей этого злодеяния.

Верховный суд сослался на нюрнбергский прецедент, постановивший, что казнь гражданских лиц на оккупированной территории есть военное преступление и «преступление против человечества», на которые не распространяется срок давности. Приговор Хассу сократили до десяти лет восьми месяцев тюремного заключения. Учитывая его возраст — 85 лет, — ему разрешили отбывать наказание дома в Италии, у озера Альбано, под домашним арестом.

Карл Хасс умер в апреле 2004 года в возрасте 91 года. Эрих Прибке подал апелляцию в Европейский суд по правам человека, проиграл дело и дожил до ста лет[772].

43. 2017, Рим

Весной 2017 года я поделился с Хорстом всем, что сумел выяснить о Хартмане Лаутербахере и Карле Хассе. Он был рад узнать, кем оказался «старый товарищ», с которым его отец провел выходные на озере Альбано, но его удивило, что Хасс был американским агентом и при этом работал на некоего еврея из Международной организации по делам беженцев и был, возможно, еще и двойным агентом, передававшим сведения СССР. Последний пункт стал бонусом.

К этому времени Хорст уже признал, что его отца отравили. Казалось, к этому его привело изучение новых материалов, полученных от меня. В любом случае, он теперь был твердо в этом уверен даже при недостаточности доказательств. В нашу первую встречу в 2012 году и потом в зале «Перселл» в 2014 году он не упоминал отравление. Через три года, когда мы обсуждали возможность поездки в Рим, вероятность уже превратилась в неоспоримый факт. Это позволяло ему видеть в Отто жертву, а не преступника.

Что касается личности отравителя, то, после того как с Волленвебера подозрения были сняты, у Хорста на эту роль стал претендовать Карл Хасс. Хорст поощрял меня глубже раскапывать биографию человека, работавшего в одном здании с его отцом в 1937 году, а потом в Италии в 1945 году. На кого работал Хасс — на американцев, поляков, евреев, Советы, — Хорст пока что не разобрался. Его мало заботило то, что Хасса признали виновным в «преступлениях против человечества» в связи с его участием в показательных казнях, так похожих на действия Отто в Бохне.

Хорст счел хорошей идеей отправиться в Рим, побывать в местах, упомянутых в бумагах Отто, и, может быть, повстречаться с кем-то из его знакомых. Мы могли бы посетить монастырь Винья Пиа, где Отто жил, и больницу Святого Духа, где он умер. Можно было бы съездить на кладбище Кампо Верано, где он был похоронен в первый раз, попробовать попасть в «Анима», где работал епископ Худал, даже увидеть Ардеатинские пещеры. Мы могли бы побывать на озере Альбано, в котором Отто совершил свой последний заплыв. У Хорста были в Риме кое-какие знакомые, с которыми мы могли встретиться. Там жила Ирмгард, дочь Эттингсхаузенов, и отпрыск еще одного друга его родителей, профессор, пожелавший остаться безымянным.

В мае 2017 года мы с Хорстом отправились в Рим. С нами поехали Джеймс Эверест и Джемма Ньюби, готовившая подкаст. Хорст взял с собой за компанию и для безопасности парикмахера Османа.

Ирмгард Эттингсхаузен согласилась на встречу и на интервью с условием, что мы угостим ее хорошим обедом. Я надеялся услышать что-нибудь колоритное, какие-нибудь новые детали о Вехтерах. Ей вот-вот должно было исполниться 80, но она выглядела моложе — яркая длинноволосая брюнетка в облегающих белых брюках и авиаторских очках (она их не снимала, хотя мы устроились на первом этаже, в помещении без окон).

Встреча вышла короткой: Ирмгард сказала, что ничего не помнит; возможно, она просто не пожелала делиться тем, что знала. Ее как будто мало интересовало, чем занимались ее отец и Отто в качестве нацистских адвокатов и какие отношения связывали ее мать Хельгу с Отто после того, как завершилось его пребывание в горах с Буко. Она читала в интернете об Отто, но не доверяла этим сведениям. Воспоминания забрезжили всего раз, когда Хорст достал фото своих родителей, которого я раньше не видел, — снятое у Эттингсхаузенов рядом с тирольской деревушкой Гоинг в 1948 году. «Возможно, этот снимок сделал мой отец, — сказала она. — У него была „лейка“, ему нравилось фотографировать».

На фотографии — Шарлотта и Отто на залитой солнцем траве на фоне Кайзеровских гор. Отто улыбается, обхватив руками колени, на нем широкие брюки и пиджак. Шарлотта смотрит на него любящим взглядом, на ее плечи наброшен традиционный местный жакет. Фотография побудила Ирмгард с теплом вспомнить тетю Лотте: всегда веселая, всегда с подарком. «У меня в ушах по-прежнему звенит ее голос». О смерти Отто она ничего не знала. Нет, она никогда не слышала от Шарлотты предположений, что его отравили. Ее слова разочаровали Хорста. «Может, она и хотела что-то сказать, — попыталась обнадежить его Ирмгард, — но так этого и не сделала».

Я показал Ирмгард стихотворение, сочиненное Отто для Хельги, — трогательное, сердечное, полное глубокого чувства. Это не любовное стихотворение, сказала она с горячностью. «То были поэтические времена, когда такое писали друг другу просто друзья».

Потом мы побывали у профессора, чьи родители знали Отто и Шарлотту; раскрыть свою личность он не пожелал. Он оказался умным, человечным и любопытным, мы поговорили о семье и о дружбе; потом речь зашла о том, из чего исходили его родители, предлагая помощь Отто. То было чувство христианского милосердия, предположил профессор; вероятно, они были не в курсе, чем он занимался во время войны.

Я сказал ему, что у нас есть документы, позволяющие иную интерпретацию. Знает ли он, что делали во время войны его родители?

— Не очень-то, — был ответ.

А хотел бы узнать?

Он долго на меня смотрел, ничего не говоря.

— Нет, — произнес он в конце концов.

Нет, он не хотел этого знать.

После обещанного Ирмгард достойного обеда мы отправились в монастырь Винья Пиа, расположенный в нескольких километрах южнее площади Святого Петра, около изгиба Тибра. Основанная папой Пием IX в середине XIX века для помощи нуждающимся детям организация «Сакра Фамилиа»[773] приобрела в 1920-х годах это здание для проживания 25 мальчиков. При Отто в нем уже жили 150 мальчишек. Сейчас там международная школа.

В сопровождении Рокко Бальдассари, местного священника, участвующего в управлении школой, мы вошли в большой зал под стеклянным потолком, похожий на тюремный корпус, как его описывал Отто. «Здесь часто снимают кино», — сказал священник, преодолевая с нами два пролета каменной лестницы. На верхнем этаже, по периметру здания, располагались тесные кельи. В монашеской келье, где, возможно, обитал Отто, был высокий сводчатый потолок с резьбой и одно высокое узкое окно с прекрасным видом на город. Отто писал, что здесь «невозможно поддерживать чистоту». Старой обстановки в келье уже не было, и нам оставалось только представлять старый стол, источенную червями молитвенную скамеечку и газету, расстеленную на полу.

Мы поднялись на крышу, где Отто делал утреннюю гимнастику перед широким арочным окном «с видом на город и на Кампанью». Мы увидели оттуда Латеранскую базилику, парк рядом с Колизеем, монумент Виктору Эммануилу II, прозванный «пишущей машинкой». Внизу, совсем недалеко, тек Тибр, к нему вел пешеходный тоннель под железнодорожными путями. «Я не устою перед искушением», — писал Отто Шарлотте, рассказывая о месте, облюбованном для купания. В отдалении простиралась Кампанья, там он занимался бегом.

Стоя на крыше, мы слушали крики чаек, над городом пролетали военные самолеты, оставляя красно-бело-зеленые шлейфы в честь Дня Республики и отмены монархии[774]. Семь десятилетий назад Отто было не до парада. «Я сидел в своей келье и видел только самолеты над Римом»[775], — жаловался он Шарлотте.

Вернувшись на нижний этаж, мы уселись в трапезной, где Отто пил по утрам водянистый кофе, а по вечерам — красное вино. Наш провожатый принес старый фолиант «Анналы Винья Пиа» и прочел записи за 1949 год со списком жильцов[776]. Обнаружился полковник Вальтер Рауфф, известный как Альфонсо, с женой и двумя детьми. На странице 651 было черным по белому написано: Отто Вехтер.

Назавтра мы посетили место, где Отто скончался. Поколесив по улицам города, Хорст молча сделал фотографию с моста Виктора Эммануила II, что рядом с замком Святого Ангела. Мы прошли в широкие двери длинного кирпичного здания и очутились во внутреннем дворе, среди колонн и арок, под выцветшими охряными стенами, усеянными табличками, пиктограммами и стрелками, указывающими направление в библиотеку и в аптеку. Это и была больница Святого Духа, построенная в XV веке[777] и запечатленная Боттичелли на картине 1480 года «Искушение Христа» как символ папского дара исцелять недужных. В здешней операционной бывали Микеланджело и Леонардо да Винчи, искавшие вдохновения для изображения человеческого тела[778]. На нас смотрели старинные часы со стрелками в виде туловища саламандры.

Немногочисленные люди вокруг не помешали нам перейти в следующий дворик с фонтаном и со стрелкой на стене, указывавшей на палату Бальиви, где Отто провел последние пять дней жизни. Хорст со вздохом сообщил, что раньше здесь не бывал, и признался, что ничего особенного не ощущает.

— Возможно, будет иначе, когда я увижу палату, где он умер, описанную в письме к моей матери. — Он вспомнил это письмо, проникнутое предчувствием конца. — Поступая в больницу, он знал, что умирает, — продолжал Хорст и предположил, что отец надеялся, что Шарлотта успеет его навестить.

Хорст стал вспоминать свое детство без отца.

— Моя мать была главной фигурой, властной и авторитетной, центром моей жизни. — Он недоумевал, как она не сломалась: — Наверное, ее поддерживала необходимость заботиться о детях? — У Хорста было чувство ответственности за мать. — Ее величайшим желанием было максимально реабилитировать моего отца. Все эти письма и документы укрепляли ее в мысли «Я могу этого добиться».

— Отца я совсем не помню, потому что у нас не было тесных отношений, — сказал он. Старшие трое детей проводили с отцом больше времени, а сам он познакомился с Отто по документам. — Меня очень удивляло, как он все больше учится ценить мою мать… Он был бабником, но видел, как мать всем жертвовала ради него, все для него делала, никогда от него не отворачивалась… — Он помолчал, приходя в себя, и продолжил:

— Его смерть не была неизбежной, он был молод, ему еще не было сорока девяти лет, разве это возраст?

После этого он заговорил о Хассе.

— Почему вы о нем вспомнили?

— Потому что думаю, что это он убил моего отца и неплохо на этом заработал…

Хорст снова умолк, потому что пришло другое воспоминание — о гимназическом экзамене в том же году.

— Летом меня отправили в Швейцарию. Мать отослала всех детей, поэтому я не знал, что произошло с моим отцом.

В день внезапного отъезда матери в Рим Хорст находился далеко от Зальцбурга.

Мы подошли к палате Бальиви. До места, где скончался Отто, оставались считанные метры. Но попасть в просторную палату не получилось: она была закрыта из-за строительных работ.

— Вот это помещение, — сказал я.

— Да, оно самое.

— Вот окна, которые описывал ваш отец.

— Да, да…

Мы сосчитали окна, по семь с каждой стороны — прямоугольные, высокие, широкие.

Я показал Хорсту фотографию палаты в 1950 году.

— Вот как здесь все было, когда здесь лежал ваш отец.

— Да-да-да…

Помолчав, Хорст произнес:

— Большой зал, отличное место, чтобы умереть, среди людей, здесь было столько народу…

Мы дошли до другого конца здания. Хорсту захотелось увидеть дверь, в которую вынесли его умершего отца, но для этого надо было преодолеть металлическую решетку высотой два метра. Хорст медленно перелез через нее, проявив неожиданную для его семидесяти с лишним лет ловкость. То же самое пришлось сделать заботливому Осману. Прибежал вооруженный охранник, решивший, что это преступное вторжение. Ничего особенного, просто желание сына побывать на месте, где много лет назад умер его отец, объяснили мы.

После ухода охранника мы сели на скамью и прочли письмо Шарлотты к Хеди Дюпре.

— Я чувствую близость к матери, — сказал Хорст. — Она пережила худший момент в своей жизни, сидела здесь, не зная, как быть, сломленная.

В предместье Рима мы с Джеймсом и Джеммой побывали в Ардеатинских пещерах. Хорст решил вместо этого почтить память погибших на Виа Разелла, рядом с Квиринальским дворцом. 23 марта 1944 года там подорвали тридцать трех тирольских солдат, маршировавших с «Песней Хорста Весселя» на устах. На стенах домов остались шрамы от взрыва, которые я увидел собственными глазами на следующий год, когда тоже там побывал.

У входа в пещеры, к месту скорби, воздвигнуты бронзовые ворота работы Базальделлы с изогнутыми, искореженными фигурами 333 итальянцев[779]. Среди жертв были представители «всех профессий и социальных слоев римского населения», говорится в информационной брошюре. Двенадцать погибших так и не были опознаны.

Мы прошли по вырезанной в скале узкой тропе длиной более ста метров и попали из света в тень, из тепла в зябкий холод. Глубоко под землей, в пещере, их выводили группами по пять человек, ставили на колени и пускали пулю в затылок. Это заняло целый день, происходящее так травмировало психику палачей, что молодым приходилось укреплять нервы коньяком. Сюда, куда привезли обреченных, явились Капплер, Прибке и тридцатидвухлетний Карл Хасс, чтобы выполнить приказ Гитлера, переданный через фельдмаршала Альберта Кессельринга и генерала Карла Вольфа.

Выйдя из пещеры, я вошел в мемориальное сооружение, где покоятся в расположенных рядами отдельных могилах, носящих номера от 1 до 335, останки всех жертв. На большинстве — фотографии и имена, на многих цветы.

Антонио Пизино[780], 26 лет, командир военной зоны коммунистического движения, арестован в январе 1944 года по подозрению в шпионаже, приговорен к трем годам тюрьмы.

Алессандро Портиери[781], 19 лет, механик, коммунист, арестован за десять дней до казни за хранение оружия.

Этторе Ронкони[782], 46 лет, виноторговец, арестован эсэсовцами и итальянской полицией близ Виа Разелла в день нападения.

Безымянная могила, в ней похоронен ignoto, неизвестный.

И так далее.

Четырнадцать рядов людей, христиан, иудеев и неверующих, все — мужчины, все схвачены после событий на Виа Разелла, никто из них никак не был связан с этим нападением. Снова люди, оказавшиеся в неудачное время в неудачном месте.

44. «Анима»

Наша маленькая группа встретилась на Виколо делла Паче — так называется почти незаметный проулок перед входом в «Анима». Я позвонил в колокольчик, дверь открыла крохотная недоверчивая монахиня. Я сказал, что у меня встреча с доктором Иксом[783], архивистом, она утвердительно кивнула. Тяжелая деревянная дверь медленно отворилась, мы прошли во двор, повторяя путь господ Рауффа, Менгеле, Прибке, Штангля и Хасса. По этим истертым каменным плитам шагал, вероятно, и Отто.

Мы попали в просторное помещение со сводчатым потолком. На одной стене была изображена мадонна с младенцем, у противоположной стены белели две согбенные мраморные статуи. Вошел доктор Икс — высокий, уверенный, радушный.

— Guten Tag, guten Tag, — воодушевленно произнес архивист и повел нас к себе в кабинет по старинной лестнице мимо трапезной, где, по утверждению епископа Худала, никогда не вкушал пищу Отто. Наш путь пролегал по длинному узкому коридору, увешанному портретами ректоров, возглавлявших это учреждение с середины XIX века. Согласно объяснению Икса, «Анима» является одним из старейших колледжей Ватикана с серьезнейшим отношением к учебе. Он напирал на «серьезность», проходя мимо портрета епископа — этот портрет был датирован 1943 годом, когда прелат находился на вершине власти. Пять десятилетий преосвященный ходил по этому коридору, пока его не изгнало отсюда дело Вехтера.

— Долгое, славное деятельное ректорство, — заявил Икс.

У епископа были «многообразные способности», а портрет строго официален: черная сутана, красная шапочка, большой крест, кольцо, книга, герб. Ecclesiae et nationi — я узнал эти слова, они красовались на записке, которую он вручил Шарлотте, — «Ради Церкви и народа».

— Некрупного сложения, — продолжил Икс, — худощавый, невысокий, скорее даже низкорослый.

Синие глаза, густые брови, очки без оправы, седовласый, суровый.

Другие ректоры взирали на живописцев, но епископ Худал, в отличие от них, смотрел вдаль.

— Он был склонен к раздумьям, полон идей о Европе, Австрии и Церкви, — сказал Икс.

Хватило нескольких минут разговора, чтобы понять: Икс не просто «стойкий защитник» покойного ректора. С языка архивиста легко слетали такие определения, как «веселый», «упорный», «всеми любимый», не соответствовавшие впечатлению от строгого портрета. Интеллектуал, отважный человек, продолжал он мягко, но убедительно. Самоотверженно прятал самых разных людей: итальянского карабинера, беглого австрийца, двух новозеландцев, австралийца, которому помогало Сопротивление. А еще евреев и левых, добавил архивист, ибо Ватикан был «гнездом антинацизма». Имен и подробностей Икс не привел, назвав только мотив: «Я священнослужитель и обязан оказать помощь любому, это мой долг», — таков был девиз епископа.

Мы дошли до средневековой части «Анимы» и оказались в красивой палате XVII века, производящей волшебное впечатление: старинные книги вдоль выцветших красных стен, три окна, мозаичный пол, деревянные балки под потолком, фреска, архивные ящики. Сидевшая за широким столом дама следила за нами совиным взглядом. В этой комнате хранились следы деятельности епископа и его связи с Вехтером.

Архив епископа включал книги, официальные документы, частную переписку, материалы по нацистам, коммунистам, капиталистам. Он был настоящим ватиканским «экспертом»: консультировал Ватикан по вопросам трех идеологий и угроз, которые они представляли для Церкви.

В углу комнаты с красными стенами висел внушительный сертификат в рамке. Врученная епископу в 1934 году вместе с медалью, эта бумага свидетельствовала о его участии в переговорах о конкордате между Ватиканом и нацистами[784]. Над этим проектом Худал трудился вместе с кардиналом Пачелли, государственным секретарем, ставшим впоследствии папой Пием XII, и с вице-канцлером Гитлера Францем фон Папеном[785].

— Медаль вместе с сертификатом — большая редкость, — с гордостью прошептал Икс.

Не был ли епископ поборником примирения нацистов и Ватикана?

— Был, — подтвердил Икс, — но только до 1938 года, когда его позиция изменилась. Он перешел на другую сторону и повел организационную работу против идеологии национал-социализма.

Это утверждение не очень-то соответствовало тому факту, что в апреле 1938 года епископ безуспешно пытался организовать голосование за аншлюс. Я, впрочем, промолчал.

— Как насчет его помощи в последующие годы большому числу нацистов? — осведомился я как можно нейтральнее.

— Вы сказали «большому числу?» Скольким именно? — запросил уточнения Икс.

Я назвал Франца Штангля, коменданта Треблинки. Но Иксу потребовалась цифра:

— Пятерым, десятерым, пятнадцати, двум сотням?

Тема требовала точности, уклончивость не проходила. Хорст кивал, поддерживая Икса. Никто не мешал действиям епископа или Драгановича, стал объяснять архивист. К ним терпимо относились те, кто за ними следил, — американцы.

— Но, — торопливо добавил он, — в этой теме я не разбираюсь.

Версия событий в исполнении Икса выглядела незамысловатой. Американцы и британцы точно знали, чем занят епископ, и сознательно закрывали на это глаза. Это позволяет предположить, что они поддерживали его деятельность. И более того:

— Американцы проложили всю «крысиную тропу», они одобряли поступки епископа. — Но и этого показалось недостаточно. — «Крысиная тропа» была американской идеей, так они подбирали лучших людей для совместной работы.

При этом, быстро оговорился он, чтобы навести ясность, епископ не знал, что стал марионеткой, инструментом американцев. Он просто помогал первому встречному, не задавая вопросов, — ни до войны, ни во время, ни после.

— Он даже ходатайствовал об освобождении итальянского коммуниста, арестованного после нападения на Виа Разелла! — воскликнул Икс.

Знал ли епископ, кем на самом деле являются те, кому он помогает? О некоторых, согласился Икс, вроде Эриха Прибке, наверное, знал, но как он мог знать о других, что кто-то был массовым убийцей?

— Это вопрос… — протянул архивист. — О большинстве не знал и не мог знать. Так или иначе, среди получивших от него помощь таких было менее одного процента. — Икс предложил аналогию с нашим временем: — Это как поток иммигрантов, хлынувший ныне в Европу: не все — террористы, но в группу вполне может затесаться террорист.

Архивист был безусловным сторонником епископа — достойного человека, действовавшего разумно и предлагавшего помощь, не задавая вопросов.

Всегда ли разумно помогать нацисту, разыскиваемому за его преступления?

— Такое тоже возможно, — ответил мой собеседник, — хотя для священника это трудный вопрос. Появись у дверей «Анимы» Сталин, епископ и ему помог бы. Все мы совершаем ошибки; не суди — и сам не будешь судим.

Максимум, что допустил архивист, — это возможность «некоторой наивности» епископа.

— Осуждают католическую церковь и папу Пия XII, а козлом отпущения становится Худал.

Мы перешли к делу Отто Вехтера. Я показал Иксу его письмо Шарлотте от 30 апреля 1949 года, где говорится о первой встрече со «служителем Церкви» — поначалу сдержанным, но ставшим «весьма позитивным», когда узнал имя Отто. Икс согласился, что епископ Худал знал в общих чертах, кто такой Отто.

— Но настоящий вопрос — что он знал в тот момент об Отто фон Вехтере.

Ответ на этот вопрос неизвестен, заключил Икс с улыбкой.

Что касается рассказа о смерти Отто в посмертно изданных мемуарах епископа, нельзя не признать, что история была тщательно отредактирована. Осторожный епископ ясно указал, что намек на отравление товарищем-немцем, работавшим на американцев, — это «версия Вехтера». Не зная в точности причину смерти, епископ постарался дистанцироваться от такой версии.

Зачем тогда он оставил этот намек в своей книге? Судя по всему, епископ ничего не сказал об отравлении Шарлотте, приехавшей в Рим, когда не прошло и двух дней после этих откровений на смертном одре. Шарлотта, похоже, узнала о версии отравления только после издания воспоминаний епископа Худала в 1976 году, через 13 лет после кончины самого епископа.

Икс был озадачен. Это странно, признал он. Конечно, то, что епископ написал эти слова, еще не значит, что их произнес сам Отто. Возможно, у него имелись свои, неведомые нам причины написать это. Не знал архивист и того, когда это предположение прокралось в текст. Он располагал оригиналом рукописи и предложил заглянуть в него.

Я поделился с ним тем, что знал о «немецком товарище», у которого гостил Отто, — Карле Хассе. Как многие в Италии, Икс знал это имя.

Я поведал ему о проекте «Лос-Анджелес», запущенном американской контрразведкой при помощи Хасса. Архивист был искренне изумлен.

Епископ работал на Хасса и американцев, объяснил я. Он был агентом и на протяжении четырех лет получал за это 50 долларов наличными в месяц.

Если Икса это удивило, то он быстро оправился и сумел не показать удивления, сказав всего лишь:

— Это не противоречит моей теории, а доказывает, что Худал был американской марионеткой.

Настала моя очередь удивляться.

— Знал ли епископ Худал, что работает на американцев? — задал архивист риторический вопрос и сам на него ответил: — Я так не думаю.

Икс сам себе противоречил, однако не терял при этом хладнокровия. Под давлением он вынужден был признать, что не представляет в точности, что епископ знал, а чего нет.

Три факта не вызывали сомнений. Епископ Худал помогал нацистам бежать в Южную Америку. Он помогал Отто. Он был платным агентом американцев.

Интерпретация фактов вызывала сомнения. Это тем более побуждало заглянуть в личные бумаги епископа, которые мог нам показать Икс.

Он принес и поставил на длинный стол несколько коробок. Я предполагал, что бумаги епископа разобраны и просеяны так же, как бумаги Отто и Шарлотты, и наиболее проблематичные свидетельства удалены. Я не осмелился задать вопрос, но впоследствии узнал из статьи самого Икса, что «некоторые материалы исчезли»[786].

Мы с Хорстом сели разбирать сотни бумаг.

Икс погрузился в содержимое одной из коробок — там хранился черновик неопубликованной статьи о епископе, помогавшем беженцам, но ставшем жертвой мифа.

— «Крысиная тропа» была чужим изобретением, — сделал вывод Икс, — Церковь использовалась американцами.

Мы нашли рабочий дневник епископа, где ежедневно фиксировались рождения, браки и смерти. Отто похоронили на кладбище Кампо Верано 16 июля 1949 года; говорили, что погребальную службу служил епископ Худал, поэтому мы проверили дату. Месса, папское благословение — но никакого упоминания о похоронах в тот день, будь то Вехтера или Рейнхардта.

— В этой книге нет тех похорон, — объяснил Икс. — Та запись в архиве, но недоступна.

В газете «Аванти», ежедневном органе Социалистической партии Италии, обнаружилась статья об Отто под названием «Лембергский мясник»[787]. Другой заголовок гласил, что Отто провел три года в «Анима»; рядом с заголовком было написано красным карандашом altra bugia, «еще одна ложь», перевел Икс. Эти слова написал сам епископ.

Он реагировал на статьи?

— Всегда.

Письмо от жены Хартмана Лаутербахера (декабрь 1948 года) с благодарностью епископу за присланные гостинцы. Письмо Ганса Лаутербахера от апреля 1950 года, после ареста брата, с выражением надежды, что епископ сможет поспособствовать его освобождению. Письмо епископа Лаутербахеру с вопросами об этом деле.

Письмо епископа Худала генералу Карлу Вольфу.

Листовка гитлерюгенда 1930-х годов с призывом к юным католикам вступать в эту организацию. Икс объяснил, что епископ «интересовался» гитлерюгендом. Ничего предосудительного, просто сбор материалов, чтобы уведомить Ватикан, что нацисты вербуют молодежь. Я не сдержал усмешку, чем разозлил Икса.

— Ничего смешного!

Газетная вырезка, статья Симона Визенталя от 9 сентября 1949 года с пересказом сообщений итальянских газет о помощи, оказанной епископом Вехтеру. Это подтверждало интерес Визенталя к данному сюжету и интерес епископа к Визенталю.

Статья в «Аванти» от 21 апреля 1961 года о начале суда над Адольфом Эйхманом в Иерусалиме с заголовком: «Мясник Леополиса был отравлен и испустил дух на руках у монсеньора Худала»[788]. Статья иллюстрировалась фотографией епископа — портретом, висевшим в коридоре «Анима»; здесь же говорилось, что он отрицал помощь Эйхману.

— Коммунистическая газетенка, — веско и уверенно молвил Икс, после чего процитировал вслух: «В тени „Анима“ нашли убежище многие нацистские мясники».

— Это правда, не так ли?

— Если через «Анима» прошли три тысячи людей, пятеро из которых оказались мясниками, то это «некоторые», а не «многие».

Несколько писем из Южной Америки от отправителей с немецкими фамилиями, покинувших Европу.

— Он был связан с ними, потому что помог им там оказаться, настоящие нацисты ускользали сами.

Письмо из министерства юстиции (Рио-де-Жанейро, Бразилия). Я вспомнил сцену из кинокартины «Марафонец», где Лоуренс Оливье рвет зубы в сцене пытки[789]. Потом я понял, что спутал этот фильм с другим, «Мальчики из Бразилии».

Письмо от декабря 1948 года из Нюрнберга от сына Франца фон Папена, сотрудничавшего с епископом в переговорах о заключении Reichskonkordat, конкордата между нацистами и Ватиканом, за это достижение Худал и получил грамоту с медалью. На Нюрнбергском процессе фон Папена полностью оправдали, но впоследствии ему вынес приговор западногерманский суд. «Моему отцу уже семьдесят лет, после четырех лет в заключении он очень болен»[790], — писал фон Папен-младший. В следующем году фон Папен был освобожден по апелляции, после чего прожил еще двадцать лет.

Записка от журналиста Франца Иеронима Ридля, помогавшего Отто перейти через Доломиты. Он выражает епископу признательность за проповедь «по делу Вехтера», произнесенную в сентябре 1949 года: «От всего сердца вас благодарю»[791].

Многие бумаги касались Отто.

Фотография Шарлотты Вехтер. «Моя мать!» — радостно воскликнул Хорст.

Письмо Шарлотты от 19 июля 1949 года, через три дня после похорон: «Прежде всего позвольте от всего сердца поблагодарить Ваше Превосходительство…»[792]

Хорст начал читать это письмо вслух, но прервался.

— Дальше не могу.

— Не можете читать? — спросил его Икс.

— Нет, не могу. Попробую в другой раз. — Но, не сумев остановиться, Хорст продолжил чтение про себя, потом перешел на шепот, становившийся все громче: «Моя душа разбита… вечно благодарная вам, Лотте Вехтер».

— Для меня это тяжело, — объяснил Хорст и по-немецки попросил разрешения сфотографировать письмо.

Вот и оригинал епископской рукописи: несколько сот страниц машинописного текста с немногочисленными дополнениями от руки[793]. Дата — 1953 год. Добавил ли епископ предположение об отравлении в конце жизни, или оно присутствовало в оригинале? Мы просматривали страницы, пока не нашли раздел, где он писал об Отто «у него на руках», о вероятности отравления, о «товарище». То же самое, что было опубликовано спустя годы, когда Худал давно уже лежал в могиле. Как представляется, он написал эти слова через четыре года после гибели Отто, когда еще поддерживал связь с Шарлоттой, но, очевидно, ничего ей об этом не сказал.

— Жизнь — непростая штука, она не бывает только белой или только черной, — сказал Икс, недоумевая, почему епископ так и не поделился своими подозрениями. — Епископ Худал — не серая фигура в истории, — продолжил он тихо. — Он — темно-белая фигура. Он спасал кое-кого во время войны, потом настал другой период в его жизни, когда он помог спасти некоторых «мясников», прошедших через «Аниму». Скорее всего, он не знал, что они были «мясниками», — добавил он с ноткой оптимизма. — Скорее всего, его подставили, превратили в часть игры, выходивший далеко за пределы его кругозора.

Визит близился к концу. Мы поблагодарили доктора Икса и откланялись. Выйдя из «Анимы», мы увидели витрину магазинчика, торговавшего игрушечными солдатиками и прочими фигурками. Наше внимание привлек кое-какой товар, напоминание о былых и о непрошедших временах.

45. Кафе «Дони»

В своем интересе к «крысиной тропе» я был неоригинален и многое позаимствовал из чужих изысканий. После «Анимы» я встретился с профессором Геральдом Штайнахером, австрийским ученым, преподающим ныне в Небраске, с которым поддерживал связь. Он много писал о «крысиной тропе»[794], а в то время оказался вместе с женой в Риме.

Мы встретились и выпили по рюмочке в кафе «Дони» на Виа Венето; Хорста с нами не было. Это заведение упоминал в своих письмах Отто, о нем говорилось во многих досье контрразведки. Здесь Отто встречался с Хеди Дюпре и с Хартманом Лаутербахером. После ремонта это кафе стало бледной тенью своего славного, полного событий прошлого.

Профессор Штайнахер глубоко интересовался беглыми нацистами; именно так называется его книга, возникшая из детского увлечения автора. Он вырос рядом с местом, где располагался концентрационный лагерь, но никто в его семье не желал поддерживать разговоры об этом месте и о его прошлом. Молчание породило любопытство, Штайнахер принялся копать и вышел на роль Ватикана в период нацизма. Он написал диссертацию, диссертация превратилась в книгу — изучение «крысиной тропы» под разными углами зрения. Он разобрался во многих подробностях, от точек проникновения беглецов в Италию до существовавших в Южном Тироле сетей взаимопомощи и до ключевых участников этой истории в Ватикане. Движущей силой всего этого был страх коммунизма, побудивший охотников за нацистами превратиться в вербовщиков и создать причудливый альянс из клириков, шпионов, фашистов и американцев.

Епископ Худал был центральным персонажем, ядром, от которого тянулись многочисленные лучи. В указателе к книге профессора Штайнахера сотни фамилий, но чаще всего там встречается епископ Худал. Несмотря на австрийские корни, епископ вовсе не обладал великодушием доктора Икса; по мнению профессора Штайнахера, епископ был немецким националистом, симпатизировал нацистам и вдохновлялся «христианским антисемитизмом». Он отвергал мысль, что епископ помогал всем подряд («если и так, то об этом не хватает документов»), и находил массу доказательств того, что епископ прекрасно знал, кому помогает, знал, что за некоторыми из его подопечных охотятся с целью предать их суду за чудовищные преступления. Епископ Худал препятствовал правосудию, делал вывод профессор Штайнахер. Суть была не в христианском милосердии, он не был настолько простодушен или наивен: он отлично знал, кем был Отто и что совершил.

В книге профессора Отто удостоился краткого упоминания. Открытие, что епископ прятал Отто, стало решающей причиной утраты им должности ректора в «Анима»[795]. Появляется в книге и Карл Хасс — в качестве более прописанного персонажа, посредника между американцами и Ватиканом, при помощи которого десятки партайгеноссен сбежали в Южную Америку. Профессор Штайнахер все знал о связях между Хассом и Худалом, Луонго, Лусидом и Корпусом контррразведки, совместно образовавших «невидимый фронт» холодной войны, альянс во имя сохранения «христианской Европы» и Италии в роли хребта католического мира: это они хотели сберечь любой ценой.

При этом профессору Штайнахеру не была близка версия отравления Отто, хотя ему запомнился тот короткий отрывок в конце воспоминаний епископа. «Я не увидел в нем смысла», — отметил он, когда впервые ознакомился с этим отрывком. Он показался ему чрезвычайно странным, он не мог вспомнить, чтобы хоть кого-то еще на «крысиной тропе» убрали таким способом.

Ему, как и мне, было любопытно, почему епископ написал эти слова еще в 1953 году, но вроде бы не поделился своими мыслями с Шарлоттой. Возможно, Отто действительно об этом обмолвился, предположил профессор. Или не обмолвился, и епископ сам все придумал. Но зачем?

Так мы ломали голову, сидя в баре на Виа Венето. Геральд решил, что набрел на объяснение, и даже предложил целую «теорию», как он это назвал. Дело Вехтера создало епископу немалые трудности, из-за него он подвергся нападкам и внутри Ватикана, и извне. Ему пришлось обороняться, оправдывать свою помощь Отто и остальным, включая Штангля и Прибке. Ради оправдания неплохо было показать, что Вехтер был в целом приличным человеком, хорошим католиком, оказавшимся в опасности и нуждавшимся в защите. Преступника полезно было превратить в жертву.

— Не лучший ли способ «создать жертву» — предположить отравление? — сказал профессор. Такой образ — всемогущие американцы, охотящиеся на злосчастного одиночку, помог бы епископу Худалу оправдать свои поступки, предстать священником, предложившим христианскую помощь жалкой жертве, преследуемой безжалостным врагом. Он также мог утверждать, что способствовал возвращению Вехтера в Церковь, тому примирению, за которое ратовал в своих текстах еще в 30-х годах…

Геральд прервался и посмотрел на меня.

— Все равно это загадка, — закончил он. — Странность, сбивающая с толку.

Я поведал ему, что нам удалось выяснить относительно личности предполагаемого отравителя, о выходных на озере Альбано со «старым товарищем», его женой и ребенком, о проекте «Лос-Анджелес» и о Корпусе контрразведки. Карл Хасс вполне мог быть двойным агентом, работающим на СССР. Я показал профессору документ Корпуса, согласно которому Карл Хасс присутствовал на похоронах Отто на кладбище Кампо Верано и шутил прямо там, что это он его отравил. Записано черным по белому.

— Карл Хасс… — Геральд несколько раз повторил это имя. — Любопытный персонаж.

Тем не менее ему было трудно себе представить, зачем Хассу было травить Отто, в чем мог бы состоять его мотив. Зачем агенту контрразведки травить прячущегося в Риме военного преступника, если он одновременно работает с другими такими же, состоящими на зарплате у Корпуса? Профессор отнесся к этому скептически.

Версию, что Хасс мог совершить отравление, действуя как двойной агент по заданию СССР, я проверил в разговоре с ведущим экспертом по СССР и нацистам. «Я никогда не слышал об отрядах советских убийц, ликвидирующих видных нацистов»[796], — сказал мне доктор Антон Вейсс-Вендт. За годы изучения судов над военными преступниками в СССР и материалов КГБ он ни разу не сталкивался со свидетельствами того, что Советский Союз стремился убивать беглых нацистских главарей, — потому, без сомнения, что на подконтрольной ему территории оставались сотни тысяч предполагаемых коллаборационистов.

Вечером того же дня мы ужинали вместе с Хорстом и Османом. Ужин не задался: Хорсту не понравились идеи профессора Штайнахера. С его точки зрения, австрийцу Геральду не подобало называть его отца военным преступником и тем более отрицать предположение о его отравлении.

Хорст еще раньше загрузил книгу профессора в свой Киндл и не одобрил ее содержание.

— Я прочел написанное вами о моем отце и отношусь к этому по-другому, — сообщил он. — В книге есть ошибки, — раздраженно продолжил Хорст. — Например, мой отец не был штурмбаннфюрером.

— У него было более высокое звание? — догадался Геральд.

Да, подтвердил Хорст, и к тому же его членство в СС было только «почетным». Отто руководил гражданской властью, остальное было не его делом, все преступления совершали СС и Кацман.

— Теорию, что мой отец был преступником, я принять не могу.

— Тогда почему он скрывался? — спокойно спросил Геральд. — Почему пытался покинуть Европу?

— Потому что он был врагом Советов, — ответил Отто. — Сталин все сделал бы, чтобы его убить.

Скепсис Геральда был непоколебим.

— Сколько бывших нацистских специалистов разведки убили Советы? — спросил он.

— Мой отец был ключевой фигурой в отношениях между Востоком и Западом, — ответил Хорст. — Он стал мишенью ввиду своей важности.

Не располагая иными доказательствами, Хорст напомнил Геральду об убийстве в Лемберге в 1943 году заместителя отца, Бауэра, советским агентом, переодетым в немца.

Вероятность того, что его отец стал бы работать на американцев, Хорст тоже отмел, назвав это «бесчестьем»: Отто никогда не согласился бы на сотрудничество с бывшим врагом. Если Хасс действительно пытался его вербовать, как вытекает из одного из документов контрразведки, то только для службы Советам. Такой была, по крайней мере, логика Хорста. Отто отверг посулы, чем обрек себя на смерть. Так объяснял это Хорст под влиянием, мне кажется, наших разговоров и моих поисков.

За ужином у Геральда и Хорста не обошлось без пререканий.

— Ваш отец вышел из католической церкви, — сказал Геральд. — Он объявил себя gottglӓubig.

— Никогда он не выходил из католической церкви, — напряженно возразил Хорст.

— Заявление о gottglӓubig содержалось в личном деле члена СС[797], — вмешался я.

— Научились бы различать между формой и содержанием, — ответил Хорст. — Он мог объявить себя gottglӓubig, но не покидать Церковь.

Я предложил показать ему документ.

— Пусть так, но последние слова Отто выражали сожаление о его неладах с католической церковью.

Геральд решил, что с него хватит, и дал понять, что хочет свернуть беседу.

— Мой отец был подлинной крупной фигурой, а не каким-то эсэсовцем, палящим во все подряд и убивающим людей, — не унимался Хорст.

Геральд не удержался от резкого ответа:

— Ваш отец хотя бы раз после войны выражал в письмах или иным способом сожаление о случившемся, об убийстве миллионов людей режимом, которому он служил на высокой должности?

Тихий уважительный Джеймс Эверест выбрал именно этот момент, чтобы вмешаться.

— Я прочел все до одного письма Отто Шарлотте и ее ему за весь 1949 год: в них нет ни единого упоминания Холокоста.

— Содержалось ли хоть какое-то сожаление в каком-то из ваших материалов? — поинтересовался у Хорста кто-то еще.

Хорст был уверен, что сожаление высказывала Шарлотта:

— Она жалела, что заняла дом в Целль-ам-Зее.

И все?

— К концу жизни она стала верующей и, конечно, сожалела, как сожалею я.

46. Озеро Альбано

Проведя два дня в Риме, мы поехали на озеро Альбано — заполненный водой кратер давно потухшего вулкана. До того места, где Отто в последний раз в жизни искупался в компании Карла Хасса, — меньше часа езды на такси.

Нашей целью было узнать что-то об Энрике, дочери Хасса и его сожительницы-итальянки. Энрика родилась в мае 1949 года и теперь должна была приближаться к семидесяти годам. Но я не нашел почти никаких ее следов, не считая статьи в итальянской газете в октябре 2013 года — интервью с человеком, который ее знал[798]. Священник Марко Шротт рассказал, как после смерти Карла Хасса в 2004 году он согласился провести погребальную службу, потому что знал Энрику с детства. «Мы вместе ходили в школу; я похоронил отца моей давней знакомой, потому что больше было некому».

Мы нашли Марко Шротта и пообщались с ним по телефону. Он оказался дружелюбным и открытым человеком, но с грустью сообщил, что Энрика ненадолго пережила своего отца. Если я окажусь неподалеку от озера Альбано, он охотно со мной встретится. И вот мы сидим на террасе ресторана теплым июньским днем, наслаждаясь видом на озеро.

Марко источал энергию, тепло, юмор и скромность. Голубые глаза, седые волосы, около 70 лет. Он прожил в этих краях почти всю жизнь и хорошо их знал. Когда ему было два года, родители переехали сюда с севера Италии, из Мерано. У них был маленький отель, «Вилла Швейцария», с баром, рестораном и танцами по выходным. Он учился в местной школе, потом стал священником, служил сначала в Италии, потом несколько лет в Сьерра-Леоне. Там он узнал на собственном опыте ужасы военного конфликта. Теперь он служил под Римом, окормлял вместе с коллегой три небольших прихода. «Он очень пожилой священник, — сказал он о своем коллеге с усталой улыбкой. — Работа приносит нам большое удовлетворение».

С Энрикой Джустини он познакомился еще в школе, десятилетним мальчиком. Они подружились, а потом соседствовали: ее родители Карл и Анджела (раньше известная как Анна Мария), носившие фамилию Джустини, переехали на Виа дель Паскорало в Кастель-Гандольфо. Марко жил в доме 8, Энрика — в доме 12. Он не знал в точности, где жила семья Хасса раньше, в 1949 году: скорее всего, недалеко от озера, возможно, в Поджи Д’Оро.

Он часто бывал у Энрики дома. Ему нравилась ее мать Анджела, простая дружелюбная женщина, стряпавшая, ухаживавшая за садом, ведшая обыкновенную благопристойную жизнь. «Возможно, так они скрывали какое-то тайное занятие своей семьи», — предположил Марко, улыбнувшись. Энрика любила Карла, своего отца — успешного человека при деньгах, с высокопоставленными знакомствами. Но он был совсем другой, не похож на Анджелу. «Он был очень недружелюбным», — так высказался о нем Марко. Ему запомнился Хасс, сидящий в кресле с газетой, «как статуя, египетская мумия»; он был крайне неразговорчив. Марко чувствовал его желание отдалиться, «спрятаться». Он не смог вспомнить ни одного разговора с Хассом за все свои детские годы.

Тогда, в детстве, он ничего не знал о прошлом Хасса, о его тайной жизни. Лишь позже он узнал о его нацистских годах, о последующей работе на разведки разных стран. «Он был членом общины, имел обыкновенный дом, вел обычную жизнь, старался никого не беспокоить». Дом был полон самых обыкновенных картинок, никаких портретов Гитлера и Муссолини, только цветы и горы. Марко засмеялся. «В один прекрасный день я читаю, что итальянское правительство дало ему пенсию! — Громкий смех. Человеку, обвиненному в „преступлениях против человечества“ за убийство итальянцев, итальянское государство платит пенсию! Мир сошел с ума».

В школе Энрика носила фамилию Джустини, а не Хасс. Когда она просила у отца объяснений, тот отвечал, что имеет несколько фамилий на выбор. Марко считал, что в детстве Энрика ничего не знала об отцовском прошлом, но по-детски чутко улавливала некие трудности. Это ее мучило. «Она хорошо училась в школе, любила сочинять стихи, но все больше о смерти».

Арест отца и суд в 1998 году стали кризисным временем в жизни Энрики. «Она заплатила высокую цену», — грустно сказал Марко. Подруга его детства страдала от излишне пристального внимания и так и не смогла от этого оправиться. Ее неизменно поддерживал любящий муж, помогавший с адвокатами и очень старавшийся спасти тестя от тюрьмы. Хасса осудили за «преступления против человечества», за его роль в расстрелах в Ардеатинских пещерах. Для семьи стало облегчением, когда ему позволили отбывать срок дома, близ озера Альбано, «покойно прожить остаток жизни», — с иронией заключил Марко. Энрика беспокоилась о здоровье отца и часто приезжала к нему из Швейцарии. «Она была очень хорошей дочерью, — сказал Марко. — Она знала о прошлом, но мы — другое поколение».

Сам Марко испытывал противоречивые чувства. В принципе, он одобрил суд над Карлом Хассом, сочтя это положительным явлением, торжеством правосудия: «Хорошо, что выплыла правда, что совершивший страшное преступление был вынужден сознаться в содеянном». С другой стороны, пострадала подруга его детства; он с нежностью говорил об Энрике, об их общении в то время. «Она просила меня попытаться вернуть ее отца к вере, сделать католиком». В детстве Хасс был крещен в лютеранстве, объяснил Марко, поэтому однажды он пришел к Хассу домой, чтобы проверить, сознает ли тот свою ответственность и что происходит в его душе.

— Он осознавал содеянное, — рассказал Марко. — Он ясно высказался о том периоде: «Я хотел показать своему начальству, что я настоящий, хороший нацист, воин, хотел подавать хороший пример, поэтому убил в Ардеатинских пещерах двоих». Он хотел показать, что способен четко выполнить приказ.

Признавал ли Хасс свою персональную ответственность за содеянное?

Марко задумался.

— Он старался, хотел добраться до правды, но, наверное, ему мешала нацистская идеология.

— Он так и остался нацистом?

— Без сомнения, — ответил Марко. — Они все по-прежнему нацисты.

— Вы продолжили разговор?

— Нет, это было невозможно.

После того разговора Марко предложил Хассу помолиться с ним, и Хасс принял предложение.

— Наверное, ему понравилось, он получил удовольствие от молитвы, обрел человеческое достоинство, это важно.

Но Марко не был уверен, что Хасс искренне верил в ценность молитвы.

Хасс умер в 2004 году, через шесть лет после приговора. Местный епископ попросил Марко похоронить его как друга семьи, к тому же священник знал немецкий. Похороны вышли непростыми: по одну сторону находились коммунисты («готовые швыряться камнями»), по другую — фашисты («готовые приветствовать нацистского героя»). Тот факт, что похороны проходили на кладбище в Кастель-Гандольфо, где у римского папы летняя резиденция, лишь осложнял дело.

Марко без колебаний согласился выполнить просьбу епископа ради Энрики, своей подруги. Похороны проходили в условиях строгой секретности, «на кладбище Кастель-Гандольфо нас никто не видел». Через десять лет, в 2013 году, когда умер Эрих Прибке, шуму было больше: Ватикан запретил хоронить его в католической церкви в Риме и поблизости.

— Похороны по обряду оказались невозможны, — сказал Марко. — До сих пор никто не знает, где погребен Эрих Прибке.

Я рассказал Марко все, что знал о Хассе и о проекте «Лос-Анджелес», показал ему некоторые документы. Он был удивлен: кажется, он понятия не имел, что отец его подруги работал на американцев.

— Обращаться с врагами как с друзьями? Это ошибка. Сегодня американцы повторяют ее с Саудовской Аравией.

Вместе мы прочли документы контрразведки с именами источников Хасса.

— Капуто? Старый фашист. Альберт Гриццар? Фашист, прошедший обработку. Али Хуссейн? Мама миа!..

Монсеньор Фиоретти, Ватикан? Марко не удивило, что крупная ватиканская фигура могла оказаться американским агентом:

— Даже среди церковников есть такие, кто думает, что лучше сместиться вправо или влево.

Епископ Худал? Это имя было ему незнакомо, это был не его мир.

— Я служил миссионером в Африке. Однажды видел папу Пия XII, но давно, в 1955 году, в семилетнем возрасте. Я не поддерживаю отношений с Ватиканом и не знаком с епископами, — добавил он.

Имя Отто Вехтер было ему тоже незнакомо. Он ничего не знал ни о нем, ни о его гибели после купания с Карлом Хассом в озере Альбано.

— Я был слишком мал, чтобы знать о таких вещах.

Предположение об отравлении его удивило, он усомнился, что в этом мог быть замешан Хасс.

— Он не был серийным убийцей, — сказал Марко. — Он не из тех, кто убивает по своей инициативе.

Он помолчал, поразмыслил — и отчасти передумал.

— Что ж, может быть… — протянул он. — При некоторых обстоятельствах Хасс мог бы и убить. По идеологическим причинам или если бы ему приказали… Уверен, получив такой приказ, он бы ему последовал. Он принадлежал к поколению, обученному повиновению, верил в преимущества повиновения для человечества.

— Слабый человек?

— Человек без собственного направления, — ответил Марко без колебания. — Человек, всегда готовый действовать в интересах других.

Хорст, слушая Марко, раскраснелся и внезапно перебил его. Здесь, где купался его отец, он уже не мог сдерживаться:

— Карл Хасс был мерзкой крысой, убийцей моего отца!

Марко удивился, но сохранил хладнокровие. Хорст стал развивать свою версию:

— Хасс работал на Сталина, на СССР. Мой отец был человеком чести, это были его враги.

— Я признателен вам и вашему отцу за то, что вы такие славные люди, — сказал Марко. Было очевидно, что он никогда не слышал об Отто Вехтере, но Хорста его слова воспламенили.

— Как звали вашего отца? — спросил Марко.

— Отто.

Хорст показал ему фотографию Отто и Шарлотты на фоне гор, снятую в 1948 году.

— Они выглядят чудесной парой, — сказал Марко именно то, что хотел услышать Хорст приятным июньским утром в городке под Римом.

Мы решили пообедать в местном рыбном ресторане. Марко рассказал нам о своей семье, о двух своих братьях: Викторе, старше его на полтора года, 1946 года рождения, и Серджио, на пять лет моложе. За едой он выложил:

— Карл Хасс был членом моей семьи.

Это было неожиданностью, ничто такого не предвещало. Видя, как мы изумились, он продолжил:

— Мой брат Виктор женился на Энрике, дочери Хасса. — Час от часу не легче! — Это был длительный счастливый брак, — продолжил он. — Они жили в Женеве, там Виктор и остался после смерти Энрики (она скончалась от панкреатита вскоре после отца). У них один ребенок, сын, работающий в кофейной компании там же, в Женеве.

— Как Джордж Клуни, — продолжил рассказ о племяннике гордый дядюшка.

В каких отношениях он был с дедом, Карлом Хассом?

Марко с улыбкой пожал плечами.

— Он — само спокойствие, настоящий немногословный швейцарец.

— Его фамилия тоже Шротт? — осведомился я, предполагая, что дядя и племянник носят одну и ту же фамилию.

Сначала Марко не ответил, потом, подумав, сказал:

— Нет, он не Шротт, он Уильямс.

Мы молчали, ничего не понимая.

— Да, мой брат — не Виктор Шротт, а Виктор Уильямс. Моя мать родила ребенка во время войны…

Хорст кашлянул.

— Значит, девичья фамилия вашей матери была Уильямс?

— Нет, фон Хейкинг. Уильямсом был отец моего брата.

— Валлиец?

— Нет, американец.

Разговор продолжился, мы пытались разобраться в семейных связях.

— На самом деле все еще сложнее, — сказал Марко, добрый, мягкий, сдержанный священник.

На самом деле фамилия отца его брата была не Уильямс. Эту фамилию они изобрели сами, так как у их матери был роман с американцем, хорошо известным в Больцано, где они жили. Она забеременела и решила оставить ребенка. Американец попросил не записывать ребенка под его фамилией, чтобы избежать скандала. Так возник «Уильямс».

— Кем был настоящий Уильямс?

— Британским солдатом, он погиб на войне.

— Так значит, ваш брат не Виктор Шротт и даже не Виктор Уильямс?

— Верно.

— Кем был его отец?

— Американцем, хорошо известным человеком. Политиком или чем-то в этом роде, — сказал Марко.

Я продолжал любопытствовать. Поколебавшись, Марко все же медленно ответил:

— Т-о-м-а-з-о Л-у-с-и-т-о. — Он выговорил имя по буквам. — Примерно так.

Томазо Лусито?

— Томас Лусид? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Вам знакомо это имя? — пришел черед Марко удивиться.

Я утвердительно кивнул и рассказал ему все, что знал. Томас Лусид работал в Корпусе контрразведки, был командиром отряда 430, охотившегося за Отто и за другими нацистами, включая Хасса. Лусид создал и возглавил проект «Лос-Анджелес». Это он допрашивал Карла Хасса, нанял его, а потом, в 1947 году, превратил в главный источник информации.

Томас Лусид, офицер американской разведки, стал куратором Карла Хасса, бывшего офицера разведки СС, превращенного в американского агента.

Марко переваривал услышанное, соображая, что из всего этого следует, Хорст тоже. Как и я.

Сын Томаса Лусида женился на дочери Карла Хасса!

Куратор и агент, офицер контррзаведки и бывший нацист, связанные браком своих детей…

— Занятное положение у вашего племянника! — сказал я Марко, усиленно шевеля мозгами. — У него два дедушки. Один был крупным нацистом, потом стал тайным агентом американцев, позже был осужден за «преступления против человечества» итальянским судом за казни в Ардеатинских пещерах. А второй дед был американским куратором первого.

— То есть один дедушка курировал другого?

— Вот именно.

Выводы напрашивались сами собой. Я набросал схему, как часто поступаю, когда надо распутать клубок семейных связей: мне проще понять факты, если изобразить их графически.

В июле 1949 года беглец Отто Вехтер принимает приглашение Карла Хасса погостить у него на озере Альбано. Хасс в то время жил с Анджелой, недавно родившей от него девочку Энрику.

В июле 1949 года Хасс тайно работает на американцев, отчитываясь перед Томасом Лусидом, офицером Корпуса контрразведки — организации, разыскивающей Вехтера. На то, что Отто мог быть осведомлен о связи Хасса с американцами, ничто не указывает. Незадолго до этого он сообщал в письме Шарлотте, что некоторые из его немецких соратников теперь работают в Риме на американцев и что таких приходится избегать.

Это наводит на два предположения. Либо американцы знали, что Вехтер в Риме, от Хасса, который должен был сообщить им об этом как главный источник проекта «Лос-Анджелес». Либо американцы об этом не знали, потому что Хасс это скрыл.

Отсюда вопрос: если Хасс не донес американцам, что поддерживает связь с Вехтером, то почему?

47. Эксгумация

События в Риме навели Хорста на мысль эксгумировать отцовские останки. Он предъявил важный документ[799]. Я видел его раньше среди бумаг Шарлотты: две машинописные страницы, копия из дела Отто Вехтера, найденного в римском архиве. Происхождение документа было Хорсту неведомо. Это был не оригинал, а копия оригинала, датированного 14 июля 1949 года и озаглавленного: «История болезни, больница Святого Духа».

«9 июля 1949 года поступил пациент по фамилии Рейнхардт». Имя больного кто-то небрежно вписал от руки: «Альфред», предположительно расшифровали мы.

Дальше следовали противоречивые личные данные. На первой странице говорилось, что пациент холост, на второй — что он «женат, отец пятерых детей».

«По словам больного, с 1 июля он не может есть; 2 июля у него поднялась температура, 7 июля появились признаки желтухи. Высокий сахар, клиническое обследование выявило патологическое состояние печени — острую печеночную атрофию (icterus gravis)».

Далее в документе говорится: «После наступления уремии больной умер 14 июля».

Дата смерти отличается от названной епископом Худалом — 13 июля. Я объяснил это кончиной Отто поздним вечером. Далее в документе сказано:

«В тот же день (следуя стандартной процедуре больницы в случае кончины пациента) проводится вскрытие. Оно выявляет подозрение на болезнь Вейля (Leptospirosis ictero haemorragica)»[800].

Хорст диагноза не принял. Он остался при убеждении, что отца убили, пусть, как он теперь считал, и не американцы. Он грешил на советских агентов или на Симона Визенталя, знаменитого охотника за нацистами, имевшего, по его мнению, личные счеты к его отцу.

Двухстраничный машинописный документ уже не мог переубедить Хорста. Мемуары епископа Худала породили новые версии. К такому же результату привела беседа Шарлотты с Ханс-Якобом Штеле, о которой Хорст не знал, пока я его не просветил. «Когда я прибыла в Рим, он был мертв, лежал черный, как негр», — сообщила его мать историку.

— Трупы не чернеют за считанные часы, — заявил мне Хорст. — С чего бы ему почернеть после смерти?

После поездки в Рим он сообщил, что подумывает об извлечении останков отца из могилы для исследования.

— Если мы произведем эксгумацию тела моего отца, то станет ясно, был ли там яд, — сказал он с неофитской убежденностью.

Я был скептически настроен насчет результатов новой эксгумации. Отто похоронили в 1949 году, эксгумировали через десять лет, затем останки пролежали несколько лет в саду Шарлотты в Зальцбурге, далее были в четвертый раз захоронены в Фибербрунне, на тамошнем кладбище, в 1974 году. После смерти Шарлотты, в 1985 году, останки снова переместили.

Тем не менее Хорст предпринял шаги, чтобы выяснить, осуществимо ли это теперь. Он связался со специалистом по эксгумациям в тирольском Санкт-Иоганне, и тот навел справки[801]. Оказалось, что эксгумировать останки можно, но есть сомнения, найдутся ли они. Записей о первоначальном захоронении Отто в 1974 году не обнаружилось, а могила, в которой он покоится ныне, была «заглублена» в 1985-м, при погребении Шарлотты, а в 1993-м, в рамках общей реконструкции кладбища, могилу передвинули на 20 см. Из всего этого следовало, что «нельзя точно ответить, будут ли обнаружены при эксгумации останки г-на Отто Вехтера». В случае обнаружения пришлось бы провести анализ ДНК, а затем — токсикологический анализ. На все вместе потребовалось бы 5–8 тысяч евро.

Хорста этот отчет отрезвил, и он решил, что сначала стоит получить больше информации. «Не могли бы вы найти эксперта?» — обратился он ко мне. Я не был склонен помогать, но примерно в то время я очутился за ужином в Лондоне рядом с директором Королевского Общества, научной академии, основанной в XVII веке. За десертом разговор зашел об истории Отто, и постепенно мы перешли к теме изучения человеческих останков. Директор предложил мне связаться с членом Королевского Общества дамой Сью Блэк[802], профессором анатомии и судебно-медицинской антропологии университета Данди. Профессор Блэк занималась «преступлениями против человечества» и «геноцидом» в бывшей Югославии, Сьерра-Леоне, Ираке и многих других местах и имела богатый опыт эксгумаций. Я позвонил ей, и мы дважды побеседовали при участии ее коллеги профессора Ниам Ник Даеид[803], директора университетского судебно-медицинского центра.

Они попросили меня прислать им имеющийся у меня материал. Я передал им двухстраничный документ из больницы, различные медицинские бюллетени и описания симптомов, которыми Отто делился в своих письмах Шарлотте.

В ходе беседы с профессорами Блэк и Даеид я больше узнал о человеческом организме с точки зрения патологоанатома. Они спрашивали о состоянии останков Отто, о том, каким был первоначальный гроб, саван и одежда, в которой его похоронили в первый раз, в 1949 году. Я мало что мог им сообщить. Как я объяснил, его уже один раз эксгумировали, из могилы в Риме. Много лет останки хранились в ящике в саду Шарлотты, потом попали в другой дом, потом были погребены на кладбище деревни Фибербрунн в Тироле. Если мои собеседники были удивлены моим рассказом, они этого не показали.

Сохранились лишь кости? Я не знал.

Были ли там волосы, ногти? Я и этого не знал.

Поднимали ли первый гроб, помещали ли его в другой? Вынимали ли и перекладывали ли куда-либо останки Отто? Что стало с первым погребальным саваном? Мне приходилось раз за разом пожимать плечами.

Они объяснили, зачем обо всем этом спрашивают. Многие факторы в совокупности влияют на состояние тела после погребения. Имеет значение глубина захоронения, свойства почвы, ее кислотность, уровень грунтовых вод, активность мелких грызунов и насекомых. Волосы лучше сохраняются при высоких температурах, если влажность невысока. Деревянная основа первоначального гроба, предметы облачения, погребальный саван могут предоставить искомые ответы, ибо в них могли впитаться физиологические жидкости с доступным для измерения содержанием яда.

Сью показала мне график. «По мере разложения тела и тканей тело оказывается в „супе“ жидкостей, если они не уходят из могилы. Они немного кислые, поэтому разъедают мягкие ткани. Останки представляют собой скелет, кости, покрытые бурой пленкой. Представьте, что скелет обмазан шоколадом, если это поможет вам дорисовать картину. Физиологические жидкости проникают в дно гроба, в облачение и в саван, если он есть».

Следовательно, требовалось больше сведений о содержимом гроба Отто Вехтера при втором захоронении. По словам Хорста, он никогда не заглядывал в ящик с останками в саду матери. Сью сказала, что не готова на основании такой информации гадать о причине смерти. Здесь требовался квалифицированный медик, каким она не была: «Мы не можем высказываться о причине смерти, тем более при предположении о лептоспирозе, болезни Вейля».

Не была она и экспертом по ядам. Здесь требовался токсиколог. Как она объяснила, некоторые яды проявляются в тканях тела, но если единственная наличная ткань — костная, то возможности получения внятного результата ограничены. Дело в том, что в клетках костей, в отличие от волос и ногтей, очень замедлен процесс сменяемости клеток. Поэтому кость вряд ли впитала бы яд из желудочно-кишечного тракта за короткий период между его применением — скажем, за обедом с Карлом Хассом в субботу 2 июля — и моментом смерти спустя 11 дней. «В костях клетки не обновляются так быстро, за неполные две недели».

Ключевым фактором было время. Если применялся яд, то каким способом — однократно или многократно, в течение недель или месяцев перед смертью? «Был ли Вехтер уже болен, а затем отравлен?» — спросила профессор Блэк. Не менее важно, сколько времени прошло между моментом смерти и анализом останков: чем больше времени, тем меньше шанс, что удастся определить яд. Семьдесят лет — это долго, предупредила Сью. Дополнительно осложняло ситуацию перемещение останков и их хранение при неизвестных условиях.

Отравление ядом в течение длительного времени, скажем, нескольких месяцев, повысило бы шансы идентификации, но в зависимости от типа яда. Не все яды проникают в кость, в волосы, в ногти. «Некоторые буквально проходят сквозь всю систему, не оставляя следов». Яд, примененный за пару недель до смерти, вряд ли можно будет назвать. «Не скажу, что это совершенно невозможно, но сомнительно. Другое дело — многомесячное отравление, но опять-таки, все зависит от яда».

Сью объяснила, почему одних только костей Отто вряд ли будет достаточно. Кости делятся на два основных типа: «слоновая кость» и «ломкие». «Слоновая кость» похожа на клавиши фортепьяно: она плотная, как наша бедренная или берцовая, как кость предплечья. Полная сменяемость клеток в ней растягивается на 15 лет, «поэтому выделить яд из такой плотной кости нельзя, если отравление произошло всего за две недели до смерти».

Ломкая кость имеет ячеистую структуру. Это как пчелиные соты, сказала Сью, или как внутренность хрустящего шоколадного шарика. «Назначение такой структуры — перераспределение тяжести тела, и она более хрупкая». Именно такие кости могут ломаться при падении. Из-за более ускоренной сменяемости клеток в них — полное обновление за пять лет — яд входит в них быстрее, чем в плотные кости. Тем не менее, как сказала Сью, «очень-очень маловероятно, чтобы в ячеистой кости можно было определить яд, примененный всего за неделю-две до смерти».

Если яд применили раньше, то вероятность выделить его выше, так как он успел бы распределиться по активной поверхности всего скелета, не задержавшись в отдельной кости, на отдельном участке. Клиническое состояние может проявляться и в костях, продолжила она, но «ввиду медленной сменяемости клеток в кости такое состояние должно быть длительным, хроническим». По мнению Сью, кости Отто вряд ли дали бы ответ, особенно в случае одноразового отравления незадолго до смерти. Если небольшое количество яда использовалось длительное время, месяцы или годы, то что-то можно было бы найти, но и это под сомнением.

Больше пользы было бы от волос и ногтей Отто. «Там химическая информация откладывается постоянно, по мере роста тканей, даже за период в две недели». Но и тогда информация оказалась бы весьма ограниченной.

Сколько волос или ногтей нужно для внятного анализа? Ниам ответила, что с этим вопросом надо обращаться к токсикологу. Ее дело — сбор образцов для дальнейшего анализа специалистом. Если бы она искала в ногтевой ткани конкретный химический элемент, то ей потребовался бы весь ноготь, потому что в случае смерти вскоре после отравления ее бы интересовала продолжающая расти часть ногтя. «Если речь о волосах, то нужны кусочки ближе к скальпу по той же самой причине: там откладываются химические вещества».

Хорошая новость состояла в том, что ей не потребовалось бы десять ногтей или целый клок волос. Хватило бы светлого полукружья из основания ногтя, «там и отложился бы яд».

«Если Отто Вехтера убил яд, — подытожила Сью, — примененный одноразово за пару недель до смерти, то единственный шанс — это волосы или ногти, если они сохранились». Кость мало что добавила бы, предупредила она.

Сью сочла важным поставить до начала эксгумации еще один вопрос. В деле задействованы две стороны: сам покойный и те, к кому его эксгумация имеет непосредственное отношение, в особенности семья. По мнению некоторых, акт эксгумации нарушает покой останков и не должен производиться без достаточных оснований. Для тех, кого это затрагивает — друзей, родни, — существует ряд важных факторов и вопросов. Нужно ли заключение, и если да, то кому? Идет ли речь о разрешении некой загадки, которое приведет к привлечению кого-то к ответственности? Позволит ли эксгумация завершить что-то? Хотел бы этого сам эксгумируемый? Следует ли учесть, что одна эксгумация уже имела место десятилетия назад?

Я пообещал задать все эти вопросы Хорсту.

Сью и Ниам дали ясно понять, что не примут участия в каком-либо исследовании или эксгумации, пока не будут выполнены все юридические требования. Им нужно знать, что эксгумация проводится по достаточным и законным причинам и что родные покойного согласятся с ее результатом, каким бы он ни оказался.

— В связи с этим я хотела бы сперва узнать о судебно-медицинском значении эксгумации, для кого и в каких целях она будет произведена, — сказала Сью. — Ведь будут юридические последствия.

Ее предварительный вывод был ясным:

— В случае тифа или лептоспироза остатки скелета вряд ли позволят диагностировать то или другое как причину смерти Отто Вехтера. Ввиду описанных вами фактов будет крайне трудно, а то и вовсе невозможно подтвердить такой диагноз или факт отравления только по остаткам скелета.

Поэтому она предложила мне поискать специалиста по болезням печени.

48. Лусид

Пока я раздумывал о шансах получить полезный результат от эксгумации Отто, Марко Шротт переваривал известие о родстве своего единоутробного брата с Томасом Лусидом. Он предложил познакомить меня с Виктором Уильямсом, сыном Томаса Лусида, женившимся на Энрике и ставшим зятем Карла Хасса.

Я поехал в Женеву знакомиться с Виктором. Он — химиктехнолог, выпускник Римского университета с докторской степенью, большую часть жизни проработавший в компании «Дюпон». Ныне он на пенсии; он пригласил меня в чистую уютную квартиру, в которой прожил много лет с Энрикой. Мы сидели вдвоем на широком белом диване в гостиной; на низком кофейном столике перед нами стояла ваза с красными и белыми цветами, одна красная свеча, два больших стакана с водой и пепельница, которой он пользовался в течение разговора. На нем был удобный темный свитер, сам он оказался невысоким бородатым крепышом с седой шевелюрой. Живые внимательные глаза смотрели из-под очков без оправы. Этот человек явно следил за своим внешним видом. Он внимательно слушал меня, не пропуская деталей, тщательно подбирал слова в ответ. Он показался мне похожим на итальянского писателя Примо Леви. Мне понравился этот человек.

Он поделился со мной своей историей. С Энрикой Джустини он познакомился еще семилетним, в школе; она была на три года моложе его. Это случилось в 1953 году близ озера Альбано через четыре года после приезда и смерти Отто. Его отчим Фалко Шротт имел бар и ресторан с дансингом, неподалеку оттуда жила семья Хасса. Обе семьи были немецкоговорящими, поэтому дети оказались в одной компании. «Мы вместе росли, плавали в озере, танцевали». Энрика обручилась с другом Виктора, но в 19 лет, в 1966 году, он признался ей в любви. Через восемь лет они поженились, еще через пять лет, в 1979 году, родился их единственный ребенок, сын.

Анджела и Карл Хассы стали его тещей и тестем. Анджела была из хорошей семьи, из Пармы. Карл — крупный, рослый, сильный, совсем не теплый, не дружелюбный. «У него была странная манера показывать свое одобрение, он был немногословным, — продолжал Виктор, заботясь о четкости своего объяснения. — С ним было нелегко, он был довольно замкнутым, никогда не рассказывал о своем прошлом». Но любил выпить и порой после нескольких рюмок кое-что все же рассказывал. Однажды — Виктор не мог вспомнить, когда именно, — он узнал о прошлом своего тестя, бывшего майора СС. Но без подробностей и, конечно, без упоминаний зверств.

Виктор знал своего тестя больше сорока лет к тому моменту, когда больше узнал о его прошлом. (У него имелась фотография Карла и Анджелы с дочерью Энрикой, снятая в начале 50-х, до того как он с ними познакомился.) Вся история всплыла только в 1995 году после ареста в Аргентине Эриха Прибке и его экстрадиции в Италию за «преступления против человечества» — участие в казнях в Ардеатинских пещерах. О тех чудовищных событиях знала вся Италия. Для семьи это было страшно, ужасные были времена, вспоминал Виктор.

Накануне своей первой беседы с итальянским военным прокурором, залечивая в больнице травмы, полученные при попытке бегства с целью уклониться от дачи показаний, Хасс признался Энрике и Виктору в своем участии в тех событиях.

— Он сказал: «Я должен кое-что вам рассказать перед выступлением в суде. Я был в Ардеатинских пещерах и убил одного человека».

Раньше Карл Хасс — патриарх, отец и тесть — отрицал всякое участие в преступлениях.

— Нас обоих это потрясло. — Виктор помолчал, закурил. — Особенно, как вы понимаете, Энрику.

Все дальнейшее сильно на нее повлияло: шум в прессе, публичный процесс, обвинение, приговор, домашний арест на озере Альбано. У нее произошел нервный срыв, Виктор за нее переживал: ее травила пресса.

Он встал и поманил меня за раздвижные стеклянные двери.

— Я боялся, как бы она не прыгнула с балкона, отсюда. — Мы стояли на балконе, где он, Энрика и Карл однажды сидели и пили граппу с журналистом «Мессаджеро». — Карл выпил несколько рюмок, у него развязался язык…

Последние годы жизни отца стали для Энрики тяжелым испытанием.

— Это были ужасные годы, потому что он так и остался закрытым.

Отец и дочь любили друг друга, но он не умел проявлять приязнь. Анджела поддерживала мужа, как поддерживали друг друга Энрика и Виктор: адвоката они оплачивали все вместе.

Виктор узнал о послевоенной деятельности Карла, включая его работу на американскую и на итальянскую разведки — об этом писала пресса. Но он ничего не слышал о проекте «Лос-Анджелес», пока об этом не рассказал ему я, сидя на широком белом диване в женевской квартире спустя десятилетия после создания, а потом роспуска этой сети. Имя Джозефа Луонго было ему смутно знакомо.

— Что-то такое припоминаю… — сказал Виктор о втором кураторе Хасса в контрразведке, крестном отце Энрики.

Знал ли он имя того, кто стоял за Луонго? Нет, не знал.

— Над ним стоял командир 430-го отряда Корпуса контрразведки, — сказал я. — Его звали Томас Лусид. — Я произнес эти слова медленно. Виктор долго смотрел мне в глаза, бесстрастный и все понимающий, а потом тихо сказал: — Что ж…

Он узнал это имя и сразу понял, что я знаю, что Томас Лусид — его отец, но не сказал ни этого, ни чего-либо еще. Молчание затянулось. До него стало доходить, в чем заключались отношения между Томасом Лусидом и отцом его жены, Карлом Хассом.

В конце концов я нарушил молчание.

— У Томаса Лусида был внебрачный сын, женившийся на дочери Карла Хасса…

— Да.

— Поразительно!

— Еще бы.

— Это правда?

— Правда. — Виктор помолчал. — Понимаю, какое это странное совпадение, если только это можно назвать совпадением.

И он засмеялся. Мы ухватились за подробности, пришедшие Виктору в голову в этот момент. Его отец был не просто американским шпионом, а тем самым американским шпионом, который завербовал человека, ставшего тестем Виктора, и управлял им.

— Поразительно, что у вашего сына два дедушки: дедушка номер один был американцем…

— …и куратором дедушки номер два, — подхватил Виктор и усмехнулся.

Ему захотелось продолжить:

— Мне было четырнадцать лет, когда я узнал, кто на самом деле мой родной отец.

Он задал своей матери вопрос, почему записан в школьных документах Уильямсом, а не Шроттом, как его брат Марко. Шарлотта рассказала, что сидела в апреле 1945 года в тюрьме в Больцано за антифашистскую деятельность. Ее выпустили, когда американцы освободили город. Так как она говорила по-английски и по-французски, американский военный Томас Лусид взял ее к себе в секретари. Жена Лусида Маргарет, сокращенно Пегги, жила в Америке. Роман Томаса Лусида и Шарлотты фон Хейкинг продолжался несколько месяцев, до сентября 1945 года. Шарлотта успела забеременеть.

— Мать сказала мне: «Я хотела, чтобы у меня родился ты».

Видимо, вопрос, оставлять ли ребенка, вызвал разногласия. Она не прервала беременность, на чем настаивал Лусид, и в марте 1946 года родился Виктор. После рождения ребенка Томас Лусид несколько месяцев давал какие-то деньги, а потом исчез из их жизни. Виктор никогда его не видел и не получал от него известий. Со временем ему захотелось больше узнать об отце, особенно после смерти Хасса в 2004 году. Он даже попытался сменить фамилию Уильямс на девичью фамилию матери фон Хейкинг. Джон Томас Уильямс, солдат союзных войск из Ирландии, якобы подорвался на мине, когда ехал через Апеннины на мотоцикле. Согласно собранным Виктором доказательствам, никакого Джона Томаса Уильямса никогда не существовало. Это подтверждалось регистрационными данными из Ирландии. Итальянская коммуна, где произошло несчастье, сообщила, что не располагает данными о гибели человека с этим именем. Тем не менее власти в Милане отказались менять фамилию Виктора, объяснив отказ недостатком оснований.

Много лет он пытался узнать хоть что-то о Томасе Лусиде. Он выудил из интернета кое-какие сведения: ирландские корни, прибытие семьи в Америку из Ирландии морем в 1879 году. В мае 1985 года в «Вашингтон Пост» появился некролог с краткими сведениями о службе Лусида в разведке — ЦРУ, организация Гелена, Вьетнам — и о его семье[804]. Он был женат на Маргарет, у них родилось шестеро детей — три сына и три дочери. О седьмом ребенке Лусида — на самом деле, его первенце — в некрологе не было ни слова.

Второй сын Лусида, первый ребенок Маргарет, родился летом 1947 года, через год после Виктора.

— Он живет в Альбукерке, штат Нью-Мексико, — сказал я Виктору.

— О!.. — Виктор не поддерживал связей ни с кем из семьи Лусида. — Мне это неинтересно.

Как он считал, они ничего не знали о нем, не знали даже о его существовании. Его мать написала Лусиду в 1963 году, прося финансовой помощи, чтобы Виктор мог поступить в университет.

— Она говорила мне, что ответа не получила.

Однажды он видел фотографию Лусида — отца, имевшего некоторое сходство с сыном. Я показал ему другое фото, 1961 года, когда Лусид служил во Вьетнаме по линии ЦРУ. У Лусида и у сына Виктора были одинаково густые брови.

— Со своим сыном я был открыт и откровенен. Я все ему рассказывал, у него было право все знать.

Виктор не скрывал эту историю даже от соседей. Чего его сын не знал, это того, что оба его деда были шпионами и что один из них, американец, курировал другого, немца.

— Этого он не знал, потому что этого не знал я сам.

Знал ли Карл Хасс, что биологическим отцом его зятя был его бывший куратор?

— Знал. Однажды он мне сказал: «Я знал твоего отца». Это было все, деталей не последовало. Хасс ничего не добавил о сущности своих отношений с биологическим отцом Виктора, не сказал, что в свое время на него работал, а Виктор ни о чем не спрашивал.

— Карл сказал только, что одно время находился в тренировочном лагере в Австрии, там же был этот Томас Лусид. Он не говорил, что Лусид был его боссом.

Виктор узнал, что Хасс работал на американцев, но ему было неизвестно, что тот через Луонго отчитывался перед Лусидом.

— Наверное, я должен был об этом догадаться, ведь Лусид был в том лагере главным. Но я так и не понял, что он был его прямым начальником.

Я дал Виктору американские архивные документы по проекту «Лос-Анджелес». Его удивили подробности, особенно точный анализ характера Карла, человека, всегда в точности выполнявшего полученный приказ.

— Хорошее описание!

Имена людей, с которыми работал Карл, вызвали у него удивление.

— Пино Ромуальди, о-ля-ля! — воскликнул он, увидев имя известного фашистского политика, представлявшего в Европейском парламенте «Итальянское социальное движение» (MSI), вице-председателя группы Европейских правых.

— Боже, какое известное имя!

Еще сильнее Виктора удивило предположение, что в 1951 году американцы порвали с Хассом из опасения, что он — двойной агент, работающий на СССР.

— Это что-то новенькое, — сказал он, недоверчиво качая головой. — Быть того не может!

Ему захотелось что-нибудь узнать о выходном дне, проведенном его тестем с Отто Вехтером на озере Альбано в июле 1949 года. Я упомянул воспоминания епископа Худала, написавшего, что Отто умер у него на руках, и предположившего, что его отравил неназванный майор СС — будущий, как мы теперь знаем, тесть Виктора. Я показал ему досье ЦРУ от 1950 года, где говорится о присутствии Карла Хасса на похоронах Вехтера и о слухе, будто он пошутил там, что отравил покойного.

— Господи! — воскликнул Виктор.

Мог ли Хасс, его тесть, сделать такое? Виктор, как и его единоутробный брат Марко, был склонен думать, что нет, не мог.

— В 1949 году он активно сотрудничал с американцами, зачем бы он стал так рисковать? Он не выносил коммунистов, на дух их не переваривал.

— Вы это знали?

— Твердо знал. Я бы очень, очень удивился, если бы это оказалось правдой. Чтобы настолько умный человек рискнул всем ради ликвидации одного-единственного знакомого? Не верю. Да и как бы он это сделал? Как бы он его отравил?

Я показал ему письмо Отто Шарлотте, написанное после посещения Хасса, Анджелы и Энрики на озере Альбано. Виктор припомнил, что Хасс жил где-то между Дженцано и Веллетри, в вилле на Виа Аппиа, деля ее с другой немецкой семьей. Туда, на озеро, Отто мог приехать на трамвае или на автобусе из Поджи Д’Оро, что подле озера Неми. Виктор не бывал в этом доме, но приблизительно знал его местоположение.

— Энрика выросла там с двумя дочерьми Дома.

Дом — фамилия главы той соседской немецкой семьи.

Виктор принес из своего кабинета несколько фотографий, одна из которых была вставлена в деревянную рамку.

Две матери, три девочки. Анджела с дочерью Энрикой, фрау Дом с дочерями Сибилой и Кристиной в Поджи д’Оро. Сибила уже умерла, а с Кристиной, жившей под Римом, Виктор разговаривал несколько дней назад: она звонила и справлялась о его здоровье.

— У меня рак, — объяснил Виктор.

Он обещал спросить ее о доме в Поджи Д’Оро — вилле, где Отто сытно отобедал в последний раз в жизни.

Я сказал Виктору, что собираюсь навестить в Альбукерке Томаса Лусида-младшего, его единокровного брата, и спросил, интересно ли ему выяснить, знают ли дети Лусида о его существовании. Он усомнился, что они о нем знают.

— Он уронил бы себя перед женой, испортил бы образ католической семьи.

Томас Лусид мог бы поддерживать с ним связь, но решил этого не делать.

— Он так решил. Откровенно говоря, мне все равно. Но если бы сейчас передо мной возник Томас Лусид, я бы сильно разозлился. Я бы сказал ему прямо, где он напортачил в своей жизни. Знакомиться с его сыновьями мне неинтересно.

Мы поговорили о Totenkopfring Хасса — кольце с черепом, подарке Генриха Гиммлера, товарища Отто, одном из главных символов СС. Кольцо Карла Хасса оказалось у Луонго. Спустя много лет тот передал его музею ЦРУ в Вашингтоне, где оно и находится сейчас[805].

Мы подивились чудесам жизни, странным, неожиданным пересечениям, наследию поступков, совершенных давным-давно.

Нельзя было не удивляться и тому, что Отто Вехтер, преследуемый американцами, дружил в Риме с бывшим эсэсовским партайгеноссе, работавшим на американцев и при этом бывшим, возможно, двойным агентом…

49. 2018, Альбукерке

Через несколько недель после встречи с Виктором я отправился в Нью-Мексико, в кухню одноэтажного домика на чистенькой пригородной улице. На кухонном столе в Альбукерке были разложены документы и фотографии из другой эпохи. Дом и бумаги принадлежали единокровному брату Виктора, но я не знал, в курсе ли он существования такого родича.

Когда я впервые встретился с Хорстом много лет назад, мне в голову не приходило, что однажды я окажусь в Альбукерке и буду пить там чай с сыном американского агента, чья организация вела охоту на Отто Вехтера, но одновременно с этим раскинула шпионскую сеть, которая могла бы вовлечь его в работу на нее.

Кухня и бумаги принадлежали Томасу Лусиду-младшему, второму ребенку Томаса А. Лусида, командира 430-го отряда CIC. Я увидел его имя в газетной статье и раздобыл номер его телефона в Альбукерке. Я оставил ему сообщение, он быстро перезвонил. Да, он с радостью встретится со мной и обсудит работу своего отца в пору войны.

Том-младший оказался доброжелательным, с лучистым теплым взглядом, седой, как и Виктор Уильямс. Я не сказал ему об этом сходстве ни при встрече в аэропорту, ни за обедом — мы ели острые тахос. Потом мы пили кофе в ресторане сети «Твистерс», который использовался как съемочная площадка «Братьев-цыплят» в сериале «Во все тяжкие»[806], одном из моих любимых. Там я тоже об этом умолчал — и по простой причине: не знал, знает ли Томас-младший о первом ребенке своего отца, оставшемся в Италии, и вправе ли я сообщать ему такие новости.

Томас-младший родился в 1947 году в Австрии, в Гмундене, где базировался 430-й отряд Корпуса контрразведки. Там работал его отец, там он допросил и завербовал майора Хасса в качестве главного источника проекта «Лос-Анджелес» за несколько недель до рождения своего второго сына, первенца своей жены; обо всем этом я умолчал.

В 17 лет Том-младший завербовался в армию, служил в США и на Тайване, потом поступил в университет Мэриленда, в его немецкий филиал. Ко времени его выпуска в 1972 году отец ушел в отставку и страдал болезнью Паркинсона. Томмладший стал школьным учителем в Эль-Пасо, Техас, куда переехали его родители, потом перебрался в Альбукерке. Он женился на Мишель Липпман, чей отец Бруно бежал из Вены после аншлюса, когда Отто и его соратники обрушились на евреев. Том-младший 32 года прослужил в Национальной гвардии и в армейском резерве. После теракта 11 сентября его услуги снова понадобились: он стал инструктором в училище сил особого назначения армии США.

Том с любовью вспоминал своих родителей.

— Мой отец был душой компании, — рассказал он. — Приветливый, с огромным чувством юмора, справедливый и надежный босс, всеми любимый.

Коллега по ЦРУ вспоминал его отца как «преданного делу профессионального офицера, контактного, любителя вечеринок, ирландского католика с прекрасным тенором и с привлекательной женой-ирландкой, успешно поддерживавшей его общительный образ жизни».

Том вспомнил, как его отец пел в Мюнхене на Октоберфесте и смешивал старомодные коктейли — бурбон или канадский виски, немного воды, ликер «Ангостура», пара ломтиков фруктов… При этом он мало знал об отцовской работе до переезда в Сайгон, когда мать сказала ему, что «папа работает в ЦРУ». Ему запомнилось плавание через Атлантику на океанском лайнере, где они встретили иранского шаха[807], поблагодарившего Лусида за роль ЦРУ в поддержке его власти в 1953 году, когда они «избавились от увлекшегося левизной премьера». У Томамладшего сохранилась открытка с автографом шаха.

Семья путешествовала по Италии, побывала в деревушке Мондрагоне между Неаполем и Римом. Одна итальянская семья вспомнила молодого лейтенанта Томаса Лусида, освободителя. Как он узнал, в сентябре 1946 года его родители встречались в Риме с папой Пием XII. «Папа предрек твое рождение, — говорила сыну Пегги. — Он сказал мне: „У тебя будет сын“». Пегги было невдомек, что у ее мужа сын уже есть. Том родился через 9 месяцев.

Его отец родился в Нью-Джерси, в семье католиков-ирландцев. После университета вступил в армию, служил в контрразведке. В 1943 году женился на Маргарет Гордон, американке с шотландским корнями, называвшей себя Пегги.

— Наверное, до брака у него были и другие подружки, — сказал Том, — но в дальнейшем они, похоже, были верны друг другу.

Томаса-старшего командировали в Северную Африку и в Италию в подразделение контрразведки в составе 88-й пехотной дивизии. Эта дивизия первой вступила в Рим 5 июня 1944 года. Карлу Хассу пришлось тогда бежать в Парму.

Конец войны Лусид встретил в Северной Италии. Там он арестовал жену и дочь Генриха Гиммлера, о чем было сообщено в «Джерси Джорнал»[808] («Местный солдат помог опознать фрау Гиммлер»): арест произошел в уютном горном шале в 15 милях к югу от Больцано.

Томас-старший захватил из дома Гиммлеров несколько сувениров, перешедших его сыну. Тот показал мне черно-белую фотографию девочки-подростка — дочери Гиммлера Гудрун («если честно, — написал его отец на обороте, — фото ей ужасно льстит»). Забрал он и две рождественские открытки от Адольфа Гитлера с поздравлениями Гиммлерам, от 1937 и 1943 года, подпись Гитлера темными чернилами[809].

В 1946 году Томас-старший был назначен командиром 430-го отряда, расквартированного в Линце. Задачей подразделения была контрразведка, поиск видных нацистов, их допросы.

— Потом главной стала не помощь правосудию, а добыча информации об СССР.

Летом 1946 года в Европу приехала Пегги. У Тома осталась фотография.

— Это мама на вокзале в июле 1946 года, — сказал он. — Встреча после трехлетней разлуки.

Фотография полна солнечного света и счастья. Томас А. Лусид держит букет цветов, Пегги сияет, не зная, что у мужа родился сын на стороне.

В 1947 года Томас А. Лусид завербовал Карла Хасса. Потом Лусид перешел на службу в ЦРУ, и семья отправилась во Вьетнам. Он рос в чинах. Сын показал мне еще одну фотографию: Томас А. Лусид с президентом Линдоном Б. Джонсоном на приеме. Он назвал мне других людей на фотографии: вот Аллен Даллес, вот Ричард Хелмс, вот Эдгар Гувер[810], вот охотник за «кротами» Джеймс Джизус Энглтон. Это говорилось небрежным тоном. Его отец на фотографии сидел во главе стола.

Том-младший имел общее представление о работе своего отца, но без подробностей. Он хорошо запомнил Джозефа Луонго, помогавшего его отцу в роли переводчика; они крепко подружились.

— Весельчак, дружелюбный, с виду настоящий итальянец, говорил как американский итальянец, отца обожал.

Ни о проекте «Лос-Анджелес», ни о Карле Хассе он не слыхал, а вот имя Эрих Прибке показалось ему смутно знакомым.

— Отец участвовал в допросе Хасса? Хасс работал на американцев? Это еще не значит, что он и вправду на них работал. Может, Отто Вехтер просто сказал, что он на них работал.

Я объяснил, что Хасс мог попытаться завербовать Отто для проекта «Лос-Анджелес». Тому-младшему захотелось узнать больше, и я описал ему все в общих чертах. Когда я закончил, он сказал:

— Значит, если бы Вехтера завербовали, он имел шанс выжить.

Я упомянул версию Хорста об отравлении Отто Карлом Хассом.

— Травить — это не в американском стиле, — сказал Том. — Другое дело — застрелить.

Я сказал о подозрении, что Хасс мог быть двойным агентом.

— О!.. — Его посетила другая мысль. — Думаю, отец участвовал в аресте Карла Вольфа[811].

Вольфа арестовали в день его рождения, 13 мая 1945 года. Томас забрал церемониальный кинжал Вольфа, который впоследствии подарил сыну; а тот потом отдал кинжал своему будущему шурину в обмен на марки.

За несколько часов, проведенные с ним, я так ничего и не сказал о первенце Томаса-старшего. И вот настал подходящий момент. Я напомнил Тому-младшему про его мейл с вопросом, не намерен ли я поделиться каким-то значительным открытием.

— У вас случайно не припасена бомба? — спросил он. — Вдруг вы раскопали, что «крысиная тропа» — детище моего отца?

Его отец упоминал «крысиную тропу». В 1980-х, после поимки Клауса Барбье в Боливии и его экстрадиции для суда во Францию, эта тема приобрела политическую остроту. Из Лэнгли, штаб-квартиры ЦРУ, пришло письмо, появились желающие взять у Лусида интервью. Том-младший показал мне это письмо, в нем Лусида просили о сотрудничестве и предлагали рассказать все, что он знает[812].

— Возможно, он сожалел о каких-то своих поступках, — предположил Том.

Через несколько лет Генеральный контролер США опубликовал разоблачительный доклад о вербовке нацистов и об усилиях по содействию их бегству в Южную Америку[813]. Главное было сказано неназванным офицером разведки — возможно, начальником Томаса: «Запад ведет отчаянную борьбу с востоком, с СССР, поэтому мы подберем любого, кто поможет нам их победить, неважно, каков его послужной список нациста»[814].

— Могу я говорить открыто? — спросил я. К нам уже присоединились младший брат Тома, Барни, и его жена. Первым на мой вопрос отреагировал Барни.

— Да, конечно, — сказал он.

— Безусловно, — поддержал его Том.

— О чем угодно?

— О чем угодно, — разрешил Том.

Я поведал им историю Виктора Уильямса из Женевы и повторил слова Марко: «Фамилия отца была не Уильямс, это был Томазо Лусито».

Молчание. Потом Том ахнул:

— Вау!

Снова молчание.

— Если это правда, то у меня есть брат, — сказал Томмладший.

— Единокровный брат, — поправил его Барни.

— Неважно.

— Вау! Вот это новость, всем новостям новость… — пробормотал Барни.

Посыпались вопросы. Знает ли Виктор, кто его отец? Какой он, Виктор? Что именно произошло в 1945 году? Их отец был вдали от дома, ему было одиноко, он нанял секретарем итальянку Шарлотту фон Хейкинг, у них случилась связь, она забеременела…

Том перебил меня, обращаясь к брату:

— Помнишь, я годами повторял, что знаю кое-что, семейный секрет, но раскрыть его не могу, потому что…

Как объяснил Том-младший, на склоне лет их отец поделился своей историей с их братом Биллом, глубоко верующим человеком, как и их отец, настоящим рыцарем Колумба[815].

— Отец со всей искренностью, со стыдом и состраданием поведал Биллу про своего сына в Италии и сказал, что Джо Луонго обо всем знает.

Томас-старший не раскрыл своему сыну Биллу подробностей и попросил не рассказывать о его признании другим членам семьи, чтобы поберечь Пегги. Через несколько лет, после смерти отца, Билл тоже захворал и рассказал то, что знал, Тому-младшему. «Никому не говори», — попросил его брат. Том исполнил его просьбу. Билл пытался вытянуть подробности из Джо Луонго, но тот оказался неразговорчив. «Жаль, что ваш отец сознался вам, это была его тайна», — сказал Луонго Биллу. Попытки Тома-младшего найти Джо Луонго ни к чему не привели.

— Где живет Виктор? — спросил Барни.

— У нас есть брат, — сказал Том.

Когда я связался с Томом, тот решил, что я хочу что-то рассказать. «Добавит ли это что-то к тому, что я уже знаю?» — гадал он. Он считал, что его отец отправлял сыну деньги, и теперь, узнав, что это не так, огорчился.

Братья попросили показать им фотографию Виктора.

— Похож на Тома! — сказал Барни.

— Взгляни на его нос, нос как нос, не то что мой пятачок, — возразил Том. — А голова?..

— Волос побольше, — сказал Барни. Сходство было заметно всем.

— Будь я проклят! — простонал Том. — Отец с чужой женщиной в Италии…

Я показал им фотографию Карла Хасса.

— Какой злюка! — фыркнул Том.

Настал черед фотографии Отто Вехтера в эсэсовской форме.

— Этот не лучше, — буркнул Том.

Постепенно они начинали видеть точки пересечения. Лусид. Хасс. Вехтер.

Том-младший, Виктор, Хорст.

— Пегги знала? — спросил Барни.

— Ровным счетом ничего, — заверил его Том.

Мы провели вечер с Мишель, бывшей женой Тома, вкусно нас накормившей. Ей тоже захотелось подробностей о Хассе и Вехтере, людях, причинивших столько боли ее отцу и его семье, вынужденным бежать из Вены после аншлюса.

— Все могло бы сложиться по-другому, — сказал Том.

Под вино все стали делиться своими мыслями. Томмладший понял, насколько ему повезло.

— Мой отец всего лишь спал с секретаршей! — вскричал он. — Другие отцы перебили сотни тысяч людей или расстреляли 335 итальянцев.

— Если бы Томас Лусид не нанял Карла Хасса, тот не пригласил бы на обед Отто Вехтера, Отто не заболел бы и чего доброго добрался бы до Южной Америки…

— И Хорст стал бы аргентинцем, — добавил я.

50. Визенталь

Хорст сосредоточился на Карле Хассе, но не забывал и о другом человеке, вызывавшем у него сильное негодование за то, что был, по его мнению, как-то замешан в истории с гибелью его отца.

«Симон Визенталь ненавидел моего отца до самой своей кончины», — неоднократно говорил он мне. Шарлотта, продолжал он, собирала вырезки о деятельности Визенталя. В глазах Хорста Визенталь, легендарный охотник за нацистами, мог наряду с Карлом Хассом и с СССР претендовать на звание главного подозреваемого в преждевременной смерти его отца.

Хорст верил, что Визенталь жаждал смерти Отто, потому что считал его виновным в смерти своей матери, попавшей в гетто Лемберга. «Он описывал, как мой отец сажал его мать в поезд, шедший в Белжец, — объяснял Хорст. — Это совершенно не так, потому что в день, о котором он говорит, 15 августа 1942 года, моего отца не было в Лемберге. Он спутал его с Кацманом из СС, потому что они носили одинаковую форму».

Хорст ссылался на отрывок из воспоминаний Визенталя, изданных в 1967 году[816]. Там описана жизнь автора в Лемберге, в том числе в гетто в 1942 году. Визенталь опознал Отто Вехтера как одного из двоих «главных виновных» в убийстве евреев Галиции; вторым был Фридрих Кацман[817]. Фигура Отто занимает центральное место в главе с бесхитростным названием «Галицийские убийцы». В ней Визенталь повествует, как в конце 1950-х он пытался помочь немецкому обвинителю в Лембергском процессе в Штутгарте над пятнадцатью обвиняемыми в зверствах в Яновском лагере и в других окрестностях Лемберга. Геноцид был «официальным делом», заявил судья на процессе. «По сравнению с Вехтером», — пишет Визенталь, — все пятнадцать обвиняемых на Лембергском процессе были «мелкой рыбешкой».

Визенталь стремился привлечь Отто и Кацмана к ответственности, но оба были уже мертвы. «Я видел его в начале 1942 года в гетто Львова, — пишет об Отто Визенталь. — 15 августа 1942 года он лично руководил отправкой 4000 стариков из гетто на вокзал. Среди них была моя мать»[818].

Эти слова злили Хорста, он часто к ним возвращался. «Моего отца не было в Лемберге 15 августа, — твердил он. — Он был в Кракове, у Генерал-губернатора Ганса Франка, на партийном собрании». Я нашел фотографию Отто и Франка в тот день в Кракове в Вавельском замке, так что в этой подробности Хорст не ошибался.

Я проверил, что именно написано у Визенталя. Текст можно понимать по-разному, как чаще всего и бывает. Он утверждает, что видел Отто в гетто «в начале 1942 года», а не в конкретный день. О 15 августа, единственной четко названной дате, он лишь пишет, что Отто «лично» отвечал за облаву, прошедшую в гетто Лемберга в тот день. Визенталь не говорит о непосредственном присутствии Отто на облаве, хотя текст можно толковать, конечно, и так. Как губернатор Галиции, отвечавший в целом за проведение облав, он в некотором смысле нес ответственность и за какие-то частности, если не за все сразу. Слово «лично» можно понимать по-разному: и как присутствие в гетто, и как вину согласно теории уголовного права об ответственности командира.

Хорст не мог не обратить внимание на очевидные ошибки в тексте Визенталя. Тот пишет:

Вехтер скрылся после войны при помощи ODESSA и получил убежище в церковном колледже в Риме, у словацкого священника, не знавшего, с кем имеет дело. Его бегство было хорошо спланировано, он даже вывез из Баварии свои архивы. В 1949 году он заболел и находился при смерти. Он сказал некоторым людям в Риме, кто он такой, просил устроить ему встречу с женой, жившей под именем Лотты Поль в лагере беженцев неподалеку. Его причастил епископ Алоиз Худал, австриец, ректор Немецкой католической церкви в Риме, после чего он скончался. Был похоронен в Риме. Позднее австрийский аристократ, иногда оказывавший мне помощь, просил епископа Худала предоставить документы Вехтера, но получил отказ[819].

Это отличалось от известных мне прежде фактов. Ничто не указывало на то, что стараниям Отто избежать правосудия помогала организация ODESSA[820], предположительно содействовавшая бегству нацистов из Европы, хотя Джон Ле Карре говорил мне, что такая организация, по его мнению, могла существовать. Отто не укрывали священники-словаки. При нем в Риме не было архива. Шарлотта не пользовалась псевдонимом Лотте Поль и не жила в лагере беженцев под Римом. В 1967 году останки Отто уже не покоилось в Риме: их перевезли в Зальцбург, в сад Шарлотты при вилле «Вартенберг».

Я обратился в Институт Симона Визенталя в Вене с запросом о хранящихся у них документах об Отто. Просьба была удовлетворена, я получил несколько папок материалов по Отто.

Там была копия дела Отто из Берлинского центра документации, которым я уже располагал. В двух пространных показаниях, данных под присягой в январе 1960 и в июне 1961 года для немецких обвинителей на Лембергском процессе, Визенталь описывал свою жизнь в Лемберге во время войны и перечислял известные ему преступления[821]. Он называл имена и делился соображениями о роли Отто Вехтера.

В папке, надписанной от руки «Местонахождение архива Вехтера», находилось несколько писем[822]. Первое, от руки, датированное 16 июня 1961 года, пришло от некоего Теодора Фабера, считавшего, что епископ Худал может располагать сведениями о Вехтере. Визенталь передал эту информацию немецкому обвинителю на Лембергском процессе. Несколько месяцев ничего не происходило, затем в марте 1962 года центральный офис Министерства юстиции ФРГ сообщил Визенталю, что епископ был опрошен и отрицал, что располагает какими-либо сведениями об архиве Вехтера. Епископ Худал утверждал, что «впервые увидел Вехтера после того, как его отравили и положили в больницу в Риме, где он находился при смерти» (ложь), и что его как ректора Немецкой церкви попросили причастить Отто. Обвинитель писал в заключении: «Не вижу возможности дальнейшего расследования, так как эта информация свидетельствует, что д-ра Вехтера больше нет в живых». Дело Вехтера закрыли.

Последний документ из досье Визенталя был получен в 1987 году: это было письмо от итальянского писателя, просившего прислать ему фотографию Отто Вехтера.

Через несколько недель из архива Визенталя в Вене пришли новые документы. Один оказался особенно интересным: десять машинописных страниц на немецком языке, без даты, по форме похожие на письменные показания под присягой[823]. Подписаны они были Розой Штефенсон, жительницей 14-го округа Вены. Ее брат Карл, как я узнал, был писателем и издателем.

Фрейлейн Штефенсон работала секретарем в администрации Отто, сначала в Кракове, потом в Лемберге. «Я забыла имена, названия улиц и населенных пунктов из-за шока, вызванного всей этой непрерывной цепью страха и ужаса». У нее были фотографии, но их похитили при ее возвращении в Вену.

Она приехала в Краков в августе 1940 года, чтобы работать машинисткой в экономическом отделе. Она собиралась отработать в Генерал-губернаторстве год, а проработала целых четыре. «Д-р Вехтер был губернатором, — написала она, — тот самый Вехтер, устроивший свержение Дольфуса». Мужа Шарлотты и отца Хорста она описывает следующим образом:

Почти мальчишеское лицо д-ра Вехтера резко контрастировало с его глазами и речью. Хотя говорил он спокойно и негромко, голос у него был стальной, как и глаза. Известно было, что его слово — закон. Он работал фанатично и того же требовал от других, был чрезвычайно целеустремленным. У него был колоссальный организаторский талант, его руководство было крайне жестким. Он точно знал, чего хочет.

Отто был одним из «людей власти», тех, под чьим руководством она служила, кто «работал вместе на протяжении всей трагедии евреев». Да, написала она, «никто из этих господ не пачкал собственных рук, они „только“ приказывали».

Однажды она наблюдала, как «некто оберберайхсляйтер Студентковский» обращался к группе молодых ребят, членов гитлерюгенда. «Мы здесь не для того, чтобы думать самостоятельно! — орал он. — За нас думает фюрер, мы только выполняем его приказы. Даже если мы иногда считаем, что что-то неверно, несправедливо — все равно мы обязаны это делать!» Ему одобрительно внимали. «При этом находился д-р Вехтер», — пишет она.

В 1941 году Розу Штефенсон перевели в Лемберг. Ситуация там была гнетущей — «дикая неразбериха», беспорядок, антисанитария. В тот момент губернатором был Ляш. По ее словам, благодаря ему до февраля 1942 года, когда вместо него назначили Отто, там не было создано гетто, хотя «распоряжения о его строительстве отдавались неоднократно». Зато преемник Ляша имел репутацию успешного строителя и опорожнителя гетто.

«Потом в должность вступил д-р Вехтер. Построили гетто, начались преследования, правила ужесточились». Предпринимались суровые меры, шли рейды по подвалам, вскрывались полы. По всем квартирам охотились за евреями и за теми, кто им помогал. «Когда д-р Вехтер понял, что его приказы выполняются не полностью, он обратился за помощью. Нагрянул Гиммлер, прозванный „кровожадным“, воплощение жестокости. Достаточно было один раз посмотреть ему в глаза, чтобы понять, какой он гнусный, какой бесчувственный. Он как робот безжалостно осуществлял свою задачу».

Роза Штефенсон наблюдала последовавшую за этим волну убийств и записала некоторые запомнившиеся ей подробности.

Как-то в субботу я хотела покинуть город, чтобы спрятаться от всего этого. Я ехала на велосипеде куда глаза глядят. У моста я увидела скопление людей и слезла с велосипеда, пропуская их. <…> Недели потом я не могла забыть их запавшие глаза, полные безнадежности, ужаса, отчаяния! Это были евреи. Неподалеку был Клопаров (кажется, так называлась станция перед Лембергом, со складами). Большую часть вагонов там отцепляли. В них находились депортированные; герметически задраенные двери открывали, тела умерших от голода и удушья выбрасывали. Вместо них грузили других, и вагоны отгоняли в сторону. Уже началось удушение газом. В маленькое отверстие просовывали трубку, по ней поступал газ. <…>

Все знали, что происходит. «Все они знали, все они». Некоторые, возможно, сами не делали этого, но передавали команды вниз, «исполнителям, на которых потом была взвалена вся вина».

Роза Штефенсон покинула Лемберг в 1944 году. Причиной стала информация, что у нее обнаружился то ли дед-еврей, то ли бабка-еврейка.

Визенталь умер в 2005 году.

Я сделал все возможное, чтобы выяснить, был ли Визенталь, как считал Хорст, причастен к убийству из мести одного или нескольких нацистов. Но ничего не нашел, хотя Джон Ле Карре высказывал уверенность в существовании отрядов еврейских мстителей, участвовавших в выборочных убийствах. Он называл книги и примеры, в частности, пресловутую попытку отравить городской водопровод, которым пользовался миллион людей. Он вспоминал красавца-великана, бывшего сотрудника Би-Би-Си, рассказывавшего, что якобы принадлежал к группе евреев-убийц, орудовавшей в Латинской Америке. «Чаще всего мы их вешали», — хвастался он Ле Карре.

«Никто точно не знает, сколько бывших нацистов получили таким способом по заслугам», — сказал мне Ле Карре. «При всей склонности Визенталя к фантазиям и похвальбе», сам он не считал, что прославленный охотник за нацистами был замешан в убийствах.

«Я встретился с Визенталем всего раз, — добавил он, — в 1962 году в Вене». Визенталь походил на государственного мужа: восседал за огромным столом, картинно заваленном кучей папок. «Настоящий тайный агент сидел бы за пустым столом». «Почему вы живете в Вене, в сердце антисемитизма?» — задал ему вопрос Ле Карре. Передавая ответ Визенталя, Ле Карре перешел на приятный среднеевропейский акцент, напомнивший мне о моем дедушке.

«Если изучаешь заразу, — сказал ему Визенталь, — то изволь жить в клоаке».

51. Печень

Университетский коллега познакомил меня с профессором Массимо Пинцани[824], одним из ведущих мировых экспертов по человеческой печени и ее болезням. Он возглавляет Институт здоровья печени и органов пищеварения Университетского Колледжа Лондона при больнице «Ройял Фри», что совсем рядом с Хампстед Хит, где я живу. Значит, я годами прохаживался под окнами его кабинета.

Профессор Пинцани оказался полным и коренастым, похожим на итальянского мастифа, в хорошем синем костюме, с доброжелательным взглядом из-под густых бровей. Перед встречей он попросил передать ему материал о состоянии здоровья Отто за июль 1949 года. Я послал ему две страницы «истории болезни», письма Отто Шарлотте после проявления болезни, краткое заключение доктора Маркезани и два письма Шарлотте от Хеди Дюпре.

Профессор Пинцани, как подобает настоящему ученому, действовал тщательно и методично. Как он объяснил, исходить можно только из того, что известно. Предположения его не интересовали, хотя он был не прочь поболтать и рассказать анекдот-другой. Мы прочли в хронологическом порядке письма Отто.

В понедельник 4 июля 1949 года Отто написал Шарлотте, что у него температура 41 или 42 градуса. «На тот момент это могло быть чем угодно, — веско произнес профессор. — Хотя бы вирусная инфекция, не обязательно связанная с едой или с купанием».

Температура поднималась и падала, Отто рвало, он принимал хинин. Дело было не в подозрении на малярию, объяснил профессор Пинцани, просто в то время аспирин не был так легкодоступен, как ныне. Хинин был традиционным способом снижения температуры.

Во вторник 5 июля Отто почувствовал такую слабость, что едва мог добраться до туалета. «Ему становится хуже», — определил профессор. В среду 6 июля, на четвертый день, врачи гадают: может, тиф, может, что-то «желудочное». Впервые появляется упоминание желтухи. «Врач, наблюдающий симптомы Вехтера, сосредоточивается на том, что обычно для тогдашнего Рима, отсюда разговор про тиф». В городе проблемы с канализацией, засилье крыс. Профессор Пинцани, итальянец, хорошо об этом осведомлен. Слово «желудочное» истолковать нелегко: это нерасшифрованное прилагательное может подразумевать любой диагноз, включая пищевое отравление.

Что до желтухи, то врачи имели в виду, видимо, желтизну лица больного. Это могло быть симптомом одного из двух состояний. Первое — острая инфекция, «сосудистый гемолиз», когда отравление воздействует на красные кровяные тельца, что ведет к резкому росту гемоглобина, перерабатываемого печенью сначала в биливердин, затем в билирубин. Печень выбрасывает билирубин в желчь, попадающую в кишечник.

Вторая возможность, продолжил профессор, — повреждение печени, неспособной справиться с этой «новой нагрузкой». Но без биохимических анализов нельзя понять, была ли повреждена печень. «Если в крови есть связанный билирубин, значит, он попал в желчь из-за повреждения печени». Современный анализ показал бы ферменты печени — в случае ее повреждения очень высокие.

Профессор Пинцани напомнил мне, что варианты лечения в Италии 1949 году сильно отличались от теперешних. Пенициллин только начал появляться и был доступен, наверное, для американских военных, но никак не для Отто, «как и не для обычного европейца».

Я спросил о вероятности применения яда, но профессор Пинцани не клюнул на наживку. Его метод исключал поспешные выводы. Но он все равно не выдержал: «Если честно, на отравление ядом это не похоже», — сказал он.

Он привел причины. В письмах Отто говорилось о высокой температуре, указывающей на сильную иммунную реакцию на инфекцию. «От яда можно пожелтеть и умереть, но при этом необязательно температурить. Токсин не возбуждает иммунную систему, поднимающую температуру тела».

Мог ли яд вызвать такие симптомы? Профессор перечислил три варианта: мышьяк, цианид, банальный крысиный яд. Последний — мощный антикоагулянт, попадающий после поедания приманки в кровь крысы и вызывающий внутреннее кровотечение. По его мнению, у Вехтера его не было. «Возможно, он и следовал „крысиной тропой“, но крысиным ядом его не травили, — скаламбурил профессор. — На мой взгляд, у него была сильная инфекция».

Он был спортивным человеком, плавал в Тибре, ежедневно делал гимнастику на крыше монастыря Винья Пиа. «Высокая температура не противоречит спортивности и крепкому здоровью. Наоборот, это положительный признак: здоровый организм активно борется, чтобы избавиться от бактерий или паразитов». Буко Ратман описывал Отто как спортивного и здорового мужчину. «Эти микроорганизмы не переносят температуру выше 37 градусов, при лихорадке они зажариваются».

Мы обратились к другим документам.

В письме доктора Маркезани говорилось о высокой температуре и о возможности кишечной инфекции. Значит, мог предполагаться тиф.

В письме фрау Дюпре говорится о возможности инфекции, «может быть, печеночной». «Печень названа из-за желтухи, хотя желтуха бывает и при множественном отказе органов».

Состояние Отто продолжало ухудшаться, и ему все же начали давать пенициллин и декстрозу, чтобы он набрался сил. Сам он почти не ел. В среду 13 июля, в последние часы, он уже смог поздороваться с фрау Дюпре. «Становится гораздо, гораздо лучше».

Но это была иллюзия: позже в тот же вечер он скончался. Больница Святого Духа подготовила документ о «желтушечной атрофии печени» и об icterus gravis («острой желтухе»), указывающей на лептоспироз, больше известный как «болезнь Вейля», названная так в честь Адольфа Вейля, немецкого врача-еврея, который первым описало это заболевание в своей статье 1866 года (спустя год Вейль полностью потерял голос из-за туберкулеза гортани).

В заключении больницы Святого Духа также говорится о высоком содержании сахара у Отто. «Значит, у него отказала поджелудочная железа», — объяснил профессор Пинцани. Из-за инфекции он потерял бета-клетки и сразу стал диабетиком. Это не значит, что у него был клинический диабет.

Читая документ больницы, профессор размышлял вслух. По его мнению, возможностей инфекции было три.

Тиф. Это вряд ли — из-за отсутствия симптомов, помимо желтухи.

Скоротечный гепатит А, заражение которым произошло при купании в Тибре или в озере Альбано. Это профессор тоже отмел, так как описанная в письмах клиническая картина слишком сложна и не сводится к простому отказу печени. По какой-то причине отказала также поджелудочная железа. «Вероятно, он умер от отказа легких, от сердечно-сосудистой катастрофы, вызвавшей остановку сердца».

Третья возможность — болезнь Вейля, лептоспироз: «Вот этому ничто не противоречит». Лечащие врачи пришли к тому же заключению. Значит, в больнице Святого Духа знали об этой болезни. В то время она вовсе не была в Италии редкостью. В 90 процентах случаев она не достигала острой стадии и походила на сильный грипп, но в 10 процентах случаев течение принимало серьезный оборот и могло завершиться смертью, особенно если больной оказывался не защищен от потенциального множественного отказа внутренних органов.

Болезнь Вейля вызывается контактом с загрязненной водой. Это может быть речная или озерная вода, в которую попала моча больной крысы или собаки. Животное может служить переносчиком, не заболевая само. Отто легко мог заразиться, плавая в реке или в озере. Он мог проглотить немного воды, вода могла плеснуть ему на слизистую оболочку глаз. У него могла быть открытая рана, хватило бы банального пореза при бритье. Это достаточно, чтобы заболеть. Заражение болезнью Вейля — дело случая.

Профессор Пинцани провел небольшое собственное исследование. В интернете масса материалов об опасности купания и даже гребли на Тибре. Он упомянул знаменитый гребной клуб «Чирколо Каноттьери Рома»[825], располагающийся на Тибре. «Меня несколько раз туда приглашали, — рассказал он с широкой улыбкой. — Это не то место, куда ходят в шлепанцах и где едят пиццу». В клубе состоят актеры, парламентарии, другие знаменитости, там есть плавательный бассейн, но вода для него, забираемая из Тибра, проходит фильтрацию и очистку.

В озере Альбано вода стоячая, а река и того хуже. «Представьте, сколько крыс могло быть в римской канализации в 1949 году!»

Он заговорил об еще одном факторе. Шарлотта назвала тело умершего мужа «черным, как у негра», когда увидела его в морге кладбища Кампо Верано. Одна из особенностей лептоспироза — «внутрисосудистая коагуляция», вид подкожного кровотечения. Перед смертью у больного возникают гематомы, потом при окислении гемоглобина кожа темнеет. «От подкожного кровотечения тело кажется черным, это происходит в дни, предшествующие смерти, и является признаком скорого конца».

Именно это могло произойти с Отто Вехтером перед смертью, сказал профессор Пинцани. Летняя жара могла ускорить процесс, так как распространение кровотечений ускорялось из-за открытых кровеносных сосудов. Это поэтапный процесс. «Если оказываешься в таком положении, когда поражены внутренние органы, ты заживо разлагаешься, тебе крышка. Ты умираешь черным, — добавил он, — так как кровотечения происходят во всем организме, делая его черным».

Были бы симптомы теми же при отравлении ядом?

Это должно было быть очень мастерское отравление, сказал профессор Пинцани. «Полагаю, отравитель не стал бы подливать культуру Leptospira japonica Вехтеру в кофе. Он поступил бы проще. С другой стороны, вокруг было много сумасшедших, так что могло произойти всякое… Но если бы я руководил шпионской сетью и задумал убить Вехтера, мне не пришел бы в голову лептоспироз».

«Так или иначе, — продолжил он, — если Вехтер нацистский преступник, то волочите его в Нюрнберг, на виселицу… Зачем травить? Лучше поймать, публично судить, показать, что вы отловили нацистского преступника».

Профессор Пинцани был вполне уверен в своих умозаключениях. Имея кости и современную криминалистическую технологию, можно получить больше информации. Можно найти ДНК или РНК бактерий. Обнаружили же ДНК и генетические болезни в костях египтян, живших три тысячи лет назад! В отличие от Сью Блэк, он считал, что в костях, оставшихся с 1949 года, что-то еще можно найти.

«Если делать ставки, то я бы поставил на то, что у него был лептоспироз, это наиболее вероятный клинический диагноз». С мнением римских врачей это тоже совпадает. «Я сильно сомневаюсь, что ему в суп добавили культуру Leptospira». Само по себе это осуществимо, но нужна бактериологическая лаборатория для получения культуры высокой концентрации, которую нужно еще проглотить не слишком горячей. «Понятия не имею, сколько бы ее потребовалось и какой она была бы на вкус».

Разговор подошел к концу.

«Меня заворожила вся эта история, — признался профессор Пинцани. — Я же итальянец».

Отравление Отто — невероятная версия. Он умер, потому что любил плавать. Хорста ждало разочарование.

52. 2018, Хагенберг

Я вернулся в Хагенберг, чтобы закончить серию подкастов. Мне хотелось поделиться с Хорстом материалами о Карле Хассе, результатами своей поездки в Альбукерке, встречи с семьей Лусида и недавнего научного ликбеза. Видимо, снова извлекать тело его отца из могилы не имело смысла. Но мне хотелось обсудить с Хорстом кое-что еще: в любом крупном массиве документов непременно что-то пропустишь; в данном случае это было письмо, попавшее в подборку по случайности. Это записка, короткий мейл Хорста его племяннику Отто, отправленный за несколько лет до нашего знакомства.

Замок был в приличном состоянии. Дарио, племянник из Палермо, сын Лизл — тот самый, которому полагалось принять останки Отто, увезенные с кладбища Кампо Верано через десять лет после погребения, — приехал с Сицилии и привел его в порядок. Большой зал был выметен, окна отремонтированы и отполированы, посередине встал большой стол, накрытый белой скатертью и сервированный на четверых. За обедом произошел разговор.

Хорст признал, что эксгумация — дело хлопотное и ненадежное. «Благодарю вас за неустанные старания выяснить правду об убийстве моего отца», — написал он в своем ответе на отчет эксперта[826]. К сожалению, у него не оказалось прав на отцовскую могилу, так как не он платил за ее содержание. Эту заботу взяла на себя племянница, унаследовавшая от своей матери, сестры Хорста Трауте, сельский дом Шарлотты в Фибербрунне. Хорст просил ее о разрешении на эксгумацию, но не получил «никакого ответа». Оставалось разве что «убедить бургомистра Фибербрунна в значимости моего отца и постигшей его участи».

Научные выкладки профессоров Блэк и Пинцани оставили Хорста равнодушным: к мнению, что причиной смерти Отто стал лептоспироз, он отнесся скептически. Его больше привлекала мысль о намеренном отравлении.

— Не понимаю, почему Визенталь так ненавидел моего отца, — повторил он, хотя как будто уже не считал отравителем именно знаменитого охотника за нацистами. Он согласился с тем, что яд не принадлежал к излюбленному арсеналу американцев.

В результате исключения остались только СССР и Карл Хасс, как первый подозреваемый в сотрудничестве с Советами.

— Он знал, что советские убьют его за пособничество украинцам и сильный антикоммунизм, — гнул свое Хорст. — Думаю, Карл Хасс предложил моему отцу работать на американцев.

С таким предложением у Отто не возникло бы проблем, полагал Хорст теперь, в отличие от того, что утверждал раньше.

Мы вернулись к действиям его отца и к сравнению публичной казни пятидесяти поляков в Бохне в декабре 1939 года и казней в Ардеатинских пещерах в марте 1944 года, за которые Хасса обвинили в «преступлениях против человечества». Это разные вещи, возразил Хорст:

— Казнь в Бохне была карательной акцией, к таким прибегает любая армия. Решение убить их принял не мой отец, а какой-то судья из гестапо.

— Он присутствовал при казни, — возразил я и сообщил о своем желании отыскать якобы существующий альбом с фотографиями.

— Он должен был там присутствовать как представитель краковской власти, — ответил Хорст и процитировал письмо Отто Шарлотте: — «Завтра мне придется публично расстрелять 50 поляков». Не «я рад их убить» или «хочу их убить»: он пишет, что ему приходится это делать. Из немецкого текста это совершенно ясно.

А как насчет приказа Отто о создании в Кракове гетто и перемещении туда евреев?

Хорст согласился, что это была суровая акция, достойная сожаления. Тем не менее само по себе создание гетто еще не говорит о будущей участи переселяемых туда евреев.

— Никто не знал, что за этим последует, это еще не было убийством. — И он вспомнил, что дед Шарлотты Август фон Шейндлер, возможно, был евреем, из-за чего мать Хорста так и не получила Ariernachweis, свидетельство об арийском происхождении.

Разговор вышел резким, разногласия были непримиримы, однако Хорст все еще ценил наши отношения, считая меня незашоренным человеком.

— Я надеялся, что вы в состоянии передумывать, меняться, — сказал он. — В наших отношениях имеется некоторый прогресс. — Ему хотелось быть позитивным. — Я рад, что вас по-прежнему занимает вся эта история, это вызывает у меня хорошее чувство. Но я хочу высказаться ясно: документальный фильм мне не понравился, потому что в нем мой отец выставлен преступником.

Что до подкаста, то Хорст надеялся, что в нем не будет клише о нацистах, что он побудит слушателей к самостоятельному мышлению, к пониманию причин, по которым Отто стал нацистом, расскажет о великой любви между его родителями. Мир должен знать об этом. Наверное, сказал он, Отто и Шарлотта были бы рады видеть нас двоих за работой со всеми этими документами. В конце концов Шарлотта посвятила последние годы жизни стараниям убедить журналистов и остальных людей взяться за эти материалы.

— Именно для этого она сохранила документы.

Программа Би-Би-Си ее порадовала бы, сказал Хорст, она ведь любила Англию; вероятно, он забыл о письме Шарлотты на австрийское радио с жалобой на одну из передач об Отто.

— Она хотела сохранить все это, объяснить детям и внукам, показать все как есть, как все было в действительности.

«Как все было в ее действительности», — мог бы поправить я Хорста.

Действительность Шарлотты запечатлена на пленке, записанной ею к 28-й годовщине смерти мужа и преподнесенной в подарок детям. «Отто был чувствительным, веселым, воплощением жизненного оптимизма», — говорит она им.

Ему всегда нравилось делать то, что он считал правильным. Он болел оттого, что должен был — как солдат, как губернатор, как чиновник высокого ранга, ответственный за страну, Польшу — делать вещи, которых делать не хотел. До самого конца он отказывался от компромисса со своей совестью, но порой просто не мог сделать того, что считал правильным[827].

Ее мысль обширнее, продолжает она. «В каждом есть светлая и темная сторона. Солнце в сердце наряду с глубокой, беспросветной тьмой. Нам следует видеть в каждом только хорошее». Это было близко Хорсту, напоминало об уверенности его матери, что «людей ни за что не убедить, что ты не замышлял никакого зла».

Тем не менее остальная семья выражала все больше недовольства этими усилиями Хорста.

— Я могу их понять, — сказал он и стал вспоминать ссору своего племянника Отто с Шарлоттой из-за ковра, который бабка привезла из Лемберга в Австрию под конец войны.

В этой связи я и заговорил о документе, который привез с собой; раньше он находился среди бумаг Шарлотты. Это был короткий мейл Хорста племяннику Отто от 4 декабря 2007 года. Раньше я не обращал на него внимания то ли потому, что он слишком современный, то ли из-за немецкого языка и потому, что сам текст отпечатан, а я привык искать старые рукописные документы. Порой мы не видим того, что находится буквально под самым носом.

Я дал копию Хорсту, и он сразу узнал текст.

— Да, это написал я, — сказал он.

— Liebe N. O.! — начал он читать вслух. — Дорогой племянник Отто! — Он держал листок близко к глазам, читая сначала про себя, потом громко, по-немецки.

Дорогой N. О.!

Прилагаю два письма твоего деда, которые хочу сравнить с календарем Гиммлера на среду. Они изобличают его сильнее, чем все известные мне документы. Ничего не поделаешь, он все знал, все соблюдал и в принципе соглашался.

Грустный O. H.[828]

O. H. — это Onkel Horst, грустный дядя Хорст.

Оба приложенные письма, отправленные Отто Шарлотте в августе 1942 года, были мне знакомы. Первое было написано 16 августа в Кракове. Хорст подчеркнул в нем строчки про то, что после отъезда Шарлотты у Отто «в Лемберге было много дел»[829], включая «отправку рабочих в трудовые лагеря рейха (уже 250 тысяч из дистрикта!) и текущие крупные еврейские операции (Judenaktionen)». Отто завершил это письмо словами: «С Гитлером — все или ничего».

Второе письмо Отто отправил через четыре дня, в нем он сообщал о визите в Лемберг Гиммлера. Визит прошел хорошо, писал он, настолько хорошо, что ему «почти стыдно» от многих хороших слов, сказанных о нем рейхсфюрером. «Все было очень мило, по-дружески»[830].

Тогда, в 2007 году, Хорст хорошо улавливал смысл написанного его отцом: Отто все знал, все соблюдал, со всем соглашался. По прошествии десятилетия стало ощущаться неудобство, напряжение между написанным Хорстом тогда и тем глянцем, который Хорст старался навести на те же события в разговорах со мной, когда объяснял отцовские действия.

Надо отдать Хорсту должное: он глубоко копал, проявляя при этом ловкость и умение быстро находить объяснения.

— Сегодня я бы так уже не сказал. — При первом прочтении письма отца шокировали Хорста, ведь Отто хвалился в них своими прекрасными отношениями с Гиммлером. Но с тех пор он провел работу над собой. — Сегодня все выглядит иначе, потому что я узнал много нового. — Он имел в виду новые материалы, в свете которых его отец не выглядел таким уж виноватым. Однако документы оставляют след, и откреститься от них бывает трудно. — Да, он виноват, его использовали, он действовал исходя из… — Хорсту не хватило слов.

— Я бы не сказал, что мой отец — убийца 800 000 евреев или что-то в этом роде. Нет, не сказал бы. Я не согласен с Визенталем. — Он вернулся к привычной формуле, требованиям сыновьего долга. — Моя обязанность перед родителями — находить хорошее.

Мне тут же вспомнились сетования Шарлотты Мелитте Видеман[831]. «Не хочу, чтобы мои дети считали его военным преступником, убийцей сотен евреев, такое никогда не было в его власти, он этого не продвигал, но и не мог предотвратить, — сказала она журналистке. — Отто отказывался посещать еврейские лагеря в Польше, потому что, по его словам, не мог ничем помочь, а раз не мог, раз у него были связаны руки, то зачем было смотреть на то, в чем он не видел позитива?» По предположению Шарлотты, он не желал знать того, что его не касалось. Она тоже постаралась добавить глянца: «Человек не станет смотреть, когда знает, что людей пытают и убивают».

Хорст мог бы уничтожить эти документы еще в 2007 году, когда впервые их увидел, но не сделал этого. Мог бы оставить их у себя, но вместо этого поделился ими с племянником Отто, а потом со мной, хотя, быть может, ненамеренно.

В некотором смысле Хорст был открытым человеком и расплачивался за это. Я молчал, мне было нечего добавить. Документы и пленки говорили сами за себя — и тогда, и сейчас.

Хорст перешел к другой теме — к пройденному нами пути.

— Путешествие что надо, — сказал он. Он должен был его проделать и теперь испытывал благодарность. Это помогло реставрации замка, помогло ему самому более открыто общаться с людьми, быть честным. — Те, кто говорит «ну, ты был нацистом в детстве и теперь пишешь об этом», не упрекают меня и не утверждают, что я хочу что-то скрыть…

Эпилог

Существует явление, которое называют «навязчивая идея». Идея эта может быть совершенно пустячной, и человек, одержимый ею, может быть здоров во всех других отношениях.

Артур Конан Дойл. Шесть Наполеонов, 1903

Рим, 13 июля 2019 года

Подкаст прозвучал осенью после визита в Хагенберг. Его транслировали на протяжении месяца, по два отрывка в неделю. Реакция на него получилась активной и часто неожиданной.

Из Орегона прислала свои воспоминания о «Баронессе» студентка, учившаяся в школе на вилле «Вартенберг» в 1960-х годах. Она запомнила Шарлотту суровой и бескомпромиссной женщиной, выставлявшей себя доброй католичкой, ничего не знавшей о нацистах[832]. Англичанин, побывавший в Зальцбурге в начале 1980-х — впоследствии он стал сценаристом, — сочинил даже пьесу о «тетушке Лотте» под названием «Нераскаявшаяся»[833].

Петр Шарков, сын экономки в краковском доме Вехтеров (он старше Хорста на несколько лет) прислал воспоминания про то, как Отто возвращался домой по вечерам. Мальчишке нравилось стоять рядом с часовыми и, как они, щелкать каблуками. Он прислал фотографию: Шарлотта, Отто, новорожденный Хорст.

Внук британского военного прислал отрывки из дневника деда и фотографию с подписью на обороте: «Тело генерала СС, покончившего с собой»[834]. На фото лежит на земле накрытый простыней Одило Глобочник. В документах полка, где служил дед, говорилось, что Одило «принял синильную кислоту на отрезке в 150 ярдов между двором замка (Патернион) и тюрьмой».

Некая женщина описала возвращение своего отца в Ганновер через 25 лет после бегства оттуда в 1934 году[835]. Он помнил вид из школьного окна и большой рекламный щит на фронтоне здания напротив и удивился, что реклама осталась на прежнем месте: Persil bleibt Persil («Персил всегда Персил»). «Он испугал меня, и мы тотчас покинули Ганновер».

Фальшивые документы Отто наталкивали на дополнительное расследование. Почему бы не связаться с Красным Крестом и не проверить, выдавали ли документы Альфреду (Альфредо?) Рейнхардту? Я так и сделал и узнал, что Красный Крест выдал такой проездной документ в 1947 году[836]. Там была та же дата рождения, информация о семейном положении и подпись, как на удостоверении личности, которым пользовался Отто в Риме. Этот Рейнхардт, как я узнал, был членом нацистской партии в Вене в 1932 году, а после Июльского путча бежал в Мюнхен. Став инженером, он участвовал в строительстве Kehlsteinhaus, «Орлиного гнезда», в Берхтесгадене близ убежища Гитлера в Оберзальцберге, где настоящий Рейнхардт служил заместителем Мартина Бормана. В 1947 году он бежал в Аргентину, в Сальту, где прожил до своей кончины в 1998 году.

Несколько врачей написали о причине смерти Отто. Один предложил рассмотреть вариант гербицида «паракват». Но нет, симптомы были бы иными, к тому же «паракват» начали применять спустя много лет после смерти Отто. Другой сравнил симптомы с последствиями отравления распространенным в Италии грибом бледная поганка, Amanita phalloides. Я связался с экспертом в Германии, и тот объяснил, что такому отравлению не свойственен быстрый подъем температуры. «Болезнь Вехтера была определенно вызвана инфекцией», — заключил эксперт и присоединился к версии профессора Пинцани о лептоспирозе, назвав смерть больного «мучительной»[837]. Он добавил свое личное соображение: «Никогда не понимал, зачем священники Ватикана укрывали этих людей».

Том Лусид написал из Альбукерке: «Все время думаю о своем единокровном брате». Он справлялся о здоровье Виктора Уильямса, выражал надежду, что они могли бы установить контакт, и спрашивал, нет ли у меня фото Шарлотты фон Хейкинг, матери Виктора.

Хорст дал о себе знать после шестой части подкаста. Он жаловался, что характер Отто изображен в программе неверно, что его отец «вовсе не хотел убивать поляков и евреев». Он снова написал после последней части — оптимистично, хоть и не очень радостно. В проекте возобладали, дескать, чужие предрассудки, в нем не отражена реальность двойной администрации в Польше под немецкой оккупацией: гражданского управления гуманиста Отто и зверств убийц из СС. При этом, соглашался он, неплохо было бы поговорить напоследок, устранить недопонимание. Это выглядело разумным, к тому же у меня появился новый материал, которым я хотел с ним поделиться.

На пороге осени я вернулся в Хагенберг — уже в восьмой раз. Через пару недель Хорст должен был отметить свое восьмидесятилетие. На новом веб-сайте к нему в замок приглашались «знатоки древней мифологии». Он и его племянник Дарио предлагали питание, ночлег и ванную — ту самую, со старой жестяной рекламой «Персила».

Разговаривали мы, как всегда, в комнате Хорста на втором этаже: портрет Йозефа над кроватью, рядом с другими фотографиями, Отто в эсэсовской форме, из-за его спины выглядывает Зейсс-Инкварт, тут же грустный портрет Шарлотты. Изменений было немного, хотя я заметил отсутствие гравюр с видами Кракова. «Я все отдал», — объяснил Хорст.

Времена настали нелегкие. Недавно скончалась невестка Хорста, вдова его брата Отто. У нее дома хранилась моя статья, вырезанная из австрийской газеты[838] и порванная на клочки. Племянник не советовал Хорсту разговаривать со мной. Хорста называли ein Sargnagler — тем, кто забивает гвоздь в гроб. На похоронах невестки Хорст столкнулся с отчуждением, но остался тверд. «Ничего нельзя скрыть, у событий собственная динамика, все в конце концов выплывает наружу».

Он сожалел о расхождении толкований, но не о нашем общении, даже в подкасте. «Вы помогли мне подтвердить ценность истории моих родителей!» Его взгляды остались прежними, как и мои. Его даже стали тверже: он продолжал настаивать, что Отто не участвовал в нацистских зверствах. Теперь Хорст сосредоточился на замке — проекте, «практически спонсируемом моим отцом», чьи старания «делать что-то позитивное» он как сын продолжал.

Я привез в Хагенберг кое-какие фотографии, которых не нашлось среди бумаг Шарлотты. «Уверен, она изъяла некоторые письма, а также, наверное, фотографии», — предупредил Хорст. Например, исчезла фотография Хорста Штютцена, молодого солдата, в которого она в свое время влюбилась. Обращало на себя внимание отсутствие фотографий с Гитлером, хотя раньше они попадались. «У отца не было прямого доступа к Гитлеру, он не был к нему близок», — сказал Хорст, хотя припомнил одну раннюю фотографию, тоже теперь исчезнувшую.

Я показал ему большую фотографию, сделанную в 1931 году Генрихом Хоффманом, — группу школы фюреров. Хорст заинтересовано ее рассматривал и быстро узнал на ней своего отца. «Раньше я ее не видел», — сказал он тоскливо. Вторая фотография была сделана через три года, уже в Германии, незадолго до Июльского путча: на ней Отто стоит между Фрауенфельдом и Гитлером. «Возможно, это он, но вряд ли», — вздохнул Хорст.

Хочет ли он увидеть фотографии казней в Бохне? Я объяснил, что после длительных поисков сумел раскопать комплект в одном варшавском архиве, но это слишком грустное зрелище. Да, ответил он, хочу. Я показал ему три снимка. На первом цепочка молодых мужчин в поле, у всех испуганные лица. Это поляки, пригнанные из Бохни, одни держат руки за головой, другие у лица, третьи за спиной. Некоторые плачут, один упал в снег.

На втором снимке запечатлен момент казни, солдаты с винтовками, дым. Некоторые жертвы уже лежат на земле, другие стоят спиной к палачам, опустив головы. Солдаты выполняют приказ, на заднем плане офицеры в шинелях, один, высокий и черный, отбрасывает на снег тень, видна блестящая пряжка. «Думаю, это Отто», — сказал я.

После расстрела вокруг убитых собрались офицеры в фуражках с загнутым верхом. На одном черная шинель с меховым воротником, у другого в руке мундштук, третий тревожно смотрит в объектив — то ли вопросительно, то ли со страхом. Отто стоит в центре — вожак без тени эмоций, положение рук свидетельствует о безразличии, ноги расставлены, на решительном лице властное выражение. «Завтра мне придется публично расстрелять 50 поляков», — написал он Шарлотте. И вот он стоит в длинной шинели из черной кожи с солнечным бликом по всей длине, сверкает пряжка на ремне, дело сделано.

Хорст молчал. Какое-то время он не находил слов, потом тихо произнес:

— Это точно эсэсовская шинель. — Молчание. — Да, он там был. — Молчание. — Зейсс-Инкварт, наверное, тоже. — И снова молчание.

Вызвал ли этот снимок какое-то особенное чувство?

— Я бы сказал… Моя мать где-то сказала, что мой отец был сильно против расстрела… он не соглашался… был сильно против расстрела Geiseln… заложников… Да, об этом расстреле говорилось на Нюрнбергском процессе… И я, конечно… Как губернатор он, конечно… Не думаю, что ему это сильно нравилось…

Пришел Осман, чтобы подстричь Хорста. С уже подстриженным, причесанным Хорстом мы повели беседу о корнях антисемитизма его родителей, о других его родственниках, о его дочери Магдалене. «Моя мать ее любила, — сказал он, — но их отношениям помешал ее переход в ислам и брак с Галибом». Недавно она стала проявлять некоторую враждебность к Отто, что встревожило Хорста: «У нее нет к нему уважения после всех моих стараний».

Что касается причины смерти Отто, то Хорст остался при мнении, что его отравил Карл Хасс. В связи с этим я вспомнил о еще одном документе, всплывшем уже после трансляции подкаста[839]. Норману Годе пришлось вернуться в Национальный архив США, чтобы еще раз поискать там это пропавшее дело Вехтера. Он наткнулся всего на один документ, пропущенный при прежних поисках, запросил его, получил и передал мне. Документ не требовал объяснений, поэтому Норман ничего и не стал объяснять.

Письмо из двух абзацев было отпечатано на бланке 430-го отряда Корпуса контрразведки и подписано Томасом Лусидом, виден штамп «Лос-Анджелес». В графе «тема» значится: «ИТАЛИЯ — генерал СС ВЕХТЕР», дата — 17 мая 1949 года, через три недели после приезда Отто в Рим.

В письме излагается информация, переданная контрразведке «источником 10 / 6369». Имеется в виду Хасс, получивший информацию от «высокопоставленной фигуры в Ватикане, заинтересованной в проживающих в Италии немецких беженцах». Эта фигура — епископ Худал, получивший информацию «в конце апреля 1949 года». Отто встретился с епископом, «служителем церкви», 30 апреля, напомнил я Хорсту.

Информация, переданная епископом Худалом Карлу Хассу, уложилась во второй абзац письма:

Бывший генерал СС ВЕХТЕР, одно время бывший в войну губернатором Польши (КРАКОВ), как сообщают, проживает в Риме. У ВЕХТЕРА паспорт Международного Красного Креста на имя РЕЙНХАРДТ, Карл. ВЕХТЕР, он же РЕЙНХАРДТ, предположительно связался с сотрудником итальянской разведки и предложил свои услуги итальянцам. Согласно донесениям, ВЕХТЕР утверждал, что сколотил партизанские отряды в горных районах Австрии и Германии, способные в нужный момент начать партизанскую войну против коммунистических войск.

Хорст задумался над этими словами, перечитал письмо. Оно подтверждало результаты многолетних расследований — связь между Хассом, Лусидом, Худалом и Вехтером. Оно почти не оставляло сомнений, что епископ Худал незамедлительно донес о приезде Отто, а это значит, что американцы знали о его нахождении в Риме с момента приезда. Они знали даже его вымышленное имя — фамилию Рейнхардт. Ясно, что почти три месяца американцы не пытались задержать человека, обвиняемого в массовых убийствах. Ясно и то, что страх Отто перед американцами был напрасным. Они все время знали, где он находится.

Хорст ничего не сказал и никак не отреагировал на то, что Отто предлагал свои услуги итальянцам. Ему захотелось подвести итог.

«С вами и с моим отцом все более или менее завершено», — вот и все, что он сказал, причем довольно резко. У него был более крупный проект — реставрация замка, этому он и хотел себя посвятить и наделся на мою помощь.

На следующее утро мы завтракали рано. Готовясь к отъезду, я заметил маленькую цветную фотографию, раньше висевшую на стене в холле замка. На ней были запечатлены в 70-х годах шестеро детей Шарлотты и Отто, стоящие в ряд: слева направо это Линде, Хайде, Хорст, Трауте, Лизлотта и Отто. Одни еще живы, другие уже нет. Вместе они произвели на свет 23 внука и внучки Шарлотты и Отто, но лишь одна из них всех пожелала всерьез иметь дело со мной. Хорсту я этого не сказал.

Я сказал ему о другом: о том, что продвигаюсь через Австрию по следам его родителей. Это была правда. Но я умолчал, что в путешествии меня будут сопровождать Магдалена и ее муж. Умолчал потому, что дочь собиралась сама сказать об этом отцу, когда будет готова.

Путешествие с Магдаленой стало самым неожиданным следствием подкаста. Мы встречались дважды: сначала в зале «Перселл» пять лет назад, потом, через несколько месяцев, в Музее истории искусств в Вене, где вместе стояли перед «Битвой Масленицы и Поста» Брейгеля. Всего через несколько часов после трансляции завершающей части подкаста она впервые написала мне, хорошо продумав свое электронное письмо. Тему письма она обозначила как «Подкаст „Крысиная тропа“, мой отец Хорст, мои дед и бабушка».

«Я пишу вам в уверенности, что вы не скажете об этом моему отцу», написала Магдалена (позже она позволила мне воспроизвести нашу переписку). Она недавно вышла замуж и пыталась постичь семейное прошлое. Она неоднократно обращалась к психологам, некоторые ей помогли. «Я пришла к выводу, что мои дедушка и бабушка очень хорошо знали, что делали, и никогда об этом не сожалели».

«Для меня семейное наследие было и остается грузом, от которого я медленно освобождаюсь, — продолжала она. — Зная, что не виновата сама, я все еще ощущаю, в отличие от остальной своей семьи, семейную вину». Как и Хорст, она прослушала все части «Крысиной тропы». «Хочу вам сказать, что мне очень нравится, как это сделано. Я счастлива, что вы честно изобразили мою семью».

Позже в тот же день мы разговаривали по телефону. Ей хотелось увидеть материалы по подкасту, письма и звукозаписи — раньше она не знала об их существовании. Она предложила встретиться. Через пару недель мы встретились неподалеку от Хофбурга, где находился «Немецкий клуб» и где начинался Июльский путч; здесь, на Хельденплац, Шарлотта и Отто стояли рядом с Гитлером, здесь находился рабочий кабинет Отто. В здании мы вместе с Магдаленой и ее мужем Галибом спустились по широкой мраморной лестнице, внизу которой ее бабушка и дедушка договорились, что Отто вступит в должность статс-секретаря и войдет в новое нацистское правительство. То был ключевой момент, решение, изменившее жизнь их обоих, их детей и внуков. Короткий решающий момент, имевший длительное, трудное продолжение.

Мы поехали вместе в дом, приобретенный Шарлоттой, на холме в Клостернойбург Вейдлинге на окраине Вены. Дом находился в плачевном состоянии, зато вид остался по-прежнему прекрасным; обои в доме были такими старыми и выцветшими, как будто их клеила еще сама Шарлотта. На виллу «Мендл», стоящую посреди обширного сада, мы глазели через забор. По словам Магдалены, все же Хорст вернул не все: у него остался фарфоровый сервиз с этой виллы, который сохранила Шарлотта. Позже я предложу Хорсту вернуть и его, и он скажет, что так и сделает, если я сумею найти наследников владельцев. Я сумел.

Через полгода после посещения виллы «Мендл» я уехал из замка Хорста на вторую встречу с Магдаленой, в этот раз — в городке Мариапфарр в горном австрийском районе Лунгау. Там Отто встретился с Буко. Я миновал указатели поворотов на Мюрццушлаг и другие места со знакомыми именами, Райнгут и Ваграйн, Флахау и Малльнитц, где тайно встречались Шарлотта и Отто. Магдалена и Галиб ждали меня за большими деревянными дверями старинной церкви. Мы полюбовались фресками XVII века[840], узнали, что здесь Франц Грубер сочинил «Тихую ночь», и молча постояли у памятника жертвам двух войн, где не упомянуты зверства гестапо против местного населения. За обедом Магдалена напомнила, что она не только австрийка, но и новозеландка: она родилась там, когда туда приплыла «Регентаг», яхта Хундертвассера. «Художник стал моим крестным отцом», — сообщила она и восхитилась премьер-министром Новой Зеландии за ее слова и действия после недавнего нападения на мечеть в Крайстчерче, при котором погиб 51 молящийся.

В долине мы устремились к горам Высокий Тауэрн, по которым три года скитались Отто и Буко. Проехали через Санкт-Йохан-им-Понгау, где снова соединились ее дед и бабка, через Бад-Гаштейн с его уютными отелями, поднялись туда, откуда Шарлотта начала восхождение к Хагенер Хютте. Редкие туристы на тропе косились на Магдалену. «Такова жизнь мусульманки в Австрии, — сказала она, подразумевая свой хиджаб. — Представляете, что подумал бы мой дед?»

Оттуда был всего час на машине до Тумерсбаха, до дома, отнятого Вехтерами в апреле 1940 года у губернатора Рерля при содействии Эрнста Кальтенбруннера. Из этого средних размеров дома открывался чудесный вид на озеро Целлер. Пока мы стояли, любуясь резной фигурой Христа с датой «1931», к нам приблизился сосед.

«Мой дед был нацистом, он забрал этот дом во время войны», — сказала ему Магдалена с удивительной откровенностью. Дом по сей день принадлежит семье Рерлей, сообщил сосед и добавил, что ничего не знает о вехтеровской интерлюдии[841].

Мы остановились у замка Прилау, который Йозеф Вехтер хотел купить после Первой мировой войны. Ныне в нем шикарный отель с рестораном, собственность семьи Порше. На вебсайте рассказана история замка, но не говорится, что в нем проживал когда-то скульптор Йозеф Торак, с которым Шарлотта посещала птичий заказник.

В Целль-ам-Зее мы переночевали в отеле на склоне горы Шмиттенхёхе, рядом со станцией канатной дороги и с домом, где семья жила после Тумерсбаха, давно снесенным. За ужином мы разговорились с двумя парами из Израиля, удивленно взиравшими из-за соседнего столика на австрийскую мусульманку, которая сообщила им, что ее дедушка построил краковское гетто.

На следующее утро мы проделали часовой путь до Фибербрунна. Там мы посетили дом Шарлотты на горе, тоже с отменным видом, постояли под балконом ее комнаты. На нем были вырезаны ее инициалы — CHvW. Магдалена рассказала мне о своем решении сменить веру — акте бегства из тесных объятий «очень католической семьи». Мы попытались представить тот момент в январе 1974 года, когда останки Отто перевезли из этого дома с чудесными видами на ближнее кладбище Фибербрунна, где мы тоже потом побывали, чтобы молча постоять над пятым, последним, местом упокоения останков Отто. На надгробии было написано: Freiherr Otto and Freifrau Charlotte.

Нашей последней остановкой стал Зальцбург. На Риденбургер-штрассе я полюбовался вывеской Hauß Wartenberg, 1686–1954; ныне там захламленный отель. На его веб-сайте говорится, что это «необычное и традиционное» заведение, что, видимо, верно. Я зашел туда один и не увидел гостей, только молодого человека в носках — служащего, давшего мне визитку. Уходя через сад, где когда-то жили ученики тетушки Лотте, я гадал, где она хранила мужнины останки, тайком увезенные с кладбища Кампо Верано.

На Антон-Халл-штрассе, 2, где находился первый дом Шарлотты в городе, вместо «хижины» вырос современный двухэтажный дом середины прошлого века с круглым балконом и белыми розами. Здесь Магдалена рассказала мне о члене семьи, психоаналитике и неврологе, лечившем ее и Жаклин, а также трех дочерей Вехтеров. Позже, когда я обратился к нему по предложению Магдалены, он высказал предположение, что Шарлотта страдала биполярным расстройством. Он назвал это генетическим заболеванием, которое может передаваться из поколения в поколение.

В центре Зальцбурга туристы роились вокруг Государственного театра, дожидаясь начала мюзикла «Звуки музыки» Роджерса и Хаммерстайна. Мы поели неподалеку, на веранде итальянского ресторана, беседуя о семье и наследии, о памяти и молчании, о том, как приличные люди из хороших семей, с хорошим образованием умудрялись становиться участниками ужасных дел или закрывать на них глаза.

«История деда и бабки повлияла на всех кузенов», — сказала Магдалена. Я вспомнил разговор, состоявшийся несколько лет назад, с женой одного из ее кузенов, оказавшейся по совпадению моей студенткой. Она улучила момент, когда рядом не было ее мужа, чтобы спросить: «Вы можете сделать так, чтобы ваш документальный фильм никогда не показали в Австрии?» Я удивился, она уточнила: «Чтобы защитить нашего ребенка».

Магдалена спрашивала меня про книгу, которую я пишу, про фотографии к ней. Можно ей их увидеть? Я не возражал, но предостерег, что некоторые из них ее удручат. Она сказала, что хочет увидеть все три фотографии, сделанные в Бохне, — те, что я показывал Хорсту. Мы стали вглядываться в лица жертв — молодых людей и совсем мальчишек. Это вызвало шок и сильную реакцию, которую трудно было ожидать от такой незлобивой женщины.

Расставаясь, мы согласились, что это путешествие было важным для нас обоих. Магдалена и Галиб вернулись в Вену. Я заночевал в Зальцбурге после посещения дома-музея Стефана Цвейга рядом с магазином «Ланц», торговавшим, как встарь, такими любимыми Отто льняными рубашками.

Следующим утром ко мне присоединилась моя дочь: мы собрались вдвоем перевалить пешком через Доломитовые Альпы, пройдя по той же тропе, которой воспользовался, наверное, Отто. Задержавшись в Берхтесгадене, мы подивились на инженерный шедевр Альфреда Рейнхардта — лифт на вершину горы, к «Орлиному гнезду». «Зачем Вехтер назвался именем человека, сбежавшего в Аргентину?» — удивилась моя дочь. Я не знал, что ответить. Убежище Гитлера превращено ныне в туристическую достопримечательность, где мало что отсылает к мрачному прошлому — и это тоже удивило мою дочь.

Ранним утром мы отправились в долину Этцталь, мимо «мерцающих огоньков» Зёльдена — последнего, что видел в Австрии Отто. Впереди нас ждала деревня Вент. Сотрудница туристического бюро заверила нас, что тропа через Доломиты открыта для пеших туристов, и мы исполнились преждевременного оптимизма. На первом отрезке пути длиной в 8 км вверх по долине реки, помеченном красно-белыми штрихами на камнях, мы любовались водопадами и горными козлами. На стене горной хижины кто-то оставил инициалы и приписал год: 1949. Первую остановку мы сделали в «Мартин-Хютте», на высоте 2500 м, где выпили сока бузины и съели пиццу.

Второй отрезок, длиной всего в 4 км, привел нас на высоту 3000 м. После сильных апрельских снегопадов и самого холодного за долгие годы мая мы увязли по колено в снегу. Идти было так трудно, что мы не стали отклоняться в сторону и не побывали у ледника, где были откопаны останки человека, погибшего пять тысяч лет назад[842]. Тропа шла круто вверх, а снег был так глубок, что порой я был вынужден останавливаться через каждые сто метров; дочери, превосходящей отца решимостью и силой, приходилось тянуть меня за собой. Невозможно представить себе этот переход в феврале, на лыжах, да еще ночью, как это осуществил Отто.

С верхней точки, Симилаунхютте, мы оглянулись на Австрию и устремились в Италию. На спуске снег сменился сначала камнями, потом пастбищными лугами и бурной речкой с ледяной водой. Благодаря дочери мы снова не сошли с тропы и нашли способ переправиться. До городка Вернаго мы добрались обессиленные. Там нас ждало несколько сообщений.

Одно было от Хорста: он спешил сообщить мне, что фотографии из Бохни не являются уликами против его отца. Он прислал мне фотографию фарфорового сервиза с виллы «Мендл». Он уже пытался его вернуть, объяснял он, но жители виллы не пожелали с ним общаться.

Было также сообщение от одного испанского знакомого, автора документальных романов, как он их называет, которые мне очень нравятся. Езжайте дальше, в Рим, призывал он, потому что он договорился о допуске нас в палату Бальиви — помещение в больнице Святого Духа, где умер Отто и где я еще не бывал.

Назавтра мы с дочерью добрались до Больцано. Вокзал и башня с часами выглядели примерно так же, как при расставании Отто и Шарлотты на краю длинной платформы. В Вероне моя дочь сошла с поезда, а я доехал до римского вокзала Термини и провел в Риме и на озере Альбано несколько дней.

В Поджи Д’Оро я опять не смог найти виллу «Эмма».

В Ватикане я побывал в Тайных архивах и увидел опечатанные, еще не опубликованные бумаги Пия XII, потом постоял в саду Тевтонского института перед внушительной могилой епископа Худала. На ее надгробье выгравировано Der Friede Sei Mit Dir, «Да пребудет с тобой мир».

На участке 38 кладбища Кампо Верано я обнаружил наконец место первого захоронения Отто. Положив на землю некоторые из его документов и фотографий, я смотрел, как их медленно уносит ветром.

В замке Святого Ангела в излучине Тибра я перечел открытку, отправленную Шарлоттой Отто из Рима в 1929 году, через несколько дней после их знакомства. Любопытно, что в ней описано место его смерти, которая наступит спустя два десятилетия.

Мой друг, испанский писатель, пожелал сопровождать меня в больницу Святого Духа. Чем был вызван его интерес? Мы сидели среди многочисленных посетителей Ватикана. «Важнее понять палача, чем жертву», — ответил он. Удачная, а главное, верная фраза.

До больницы было рукой подать. Мы прошли по раскаленным узким улочкам до Виа деи Пенитенцьери, до ворот больницы Святого Духа. Внутри нас встретила историк искусства, трудившаяся в больничной библиотеке, и отвела в палату Бальиви, оказавшуюся гораздо просторнее и внушительнее, чем мы представляли. Палата, находившаяся на завершающей стадии реставрации, была ошеломительно пустой. Стоя между двумя помещениями, не сразу удается сообразить, что фото 1950 года, с которого начинается эта книга, было сделано не в палате Бальиви, как я ошибочно полагал, а в соседней палате Ланчизи.

Здесь, посредине обширного ренессансного пространства, рядом с маленькой часовней с алтарем Палладио, можно было представить себе больного на девятой койке, преувеличенно опасавшегося, что за ним охотятся. Мы разглядывали предметы, окружавшие Отто в последние дни его жизни: красные кирпичи пола, забранные сеткой балки на потолке, надписи с изречениями пап, окна, множество дверей, свет и тени.

На дальней стене, отделявшей палату от вод Тибра, высоко над запертой деревянной дверью, я разглядел ряд поблекших фресок XV века. Их сюжет относится к истории больницы, куда триста лет назад стали приносить найденышей. Жестокие кровавые сцены на фресках стали для меня неожиданностью. На одной изображалось убийство ребенка. Здесь же были расчищенные при реставрации цитаты из Библии, из книги Исайи, закрашенные задолго до поступления в палату Отто. Он видел фрески, но не слова.

«Луки их сразят юношей и не пощадят плода чрева; глаз их не сжалится над детьми»[843].

На севере, в Вене, дитя, пересекшее со мной Австрию, вернулось домой. Улучив момент, она решилась написать несколько слов и поместить их на своей страничке в социальной сети. Увидев эту запись, отец попросил ее удалить, но дочь ответила, что не может исполнить его желание.

«Мой дед был массовым убийцей», — написала Магдалена.

Благодарности

Эта книга — плод коллективных усилий. Более восьми лет мне везло: я сотрудничал со множеством замечательных людей и учреждений, перед всеми ними я в долгу, всем в высшей степени признателен. В ряде случаев содействие было значительным и продолжительным; бывали и неформальные, небольшие вклады: кто-то что-то припоминал, порой даже отдельное слово. Всем я выражаю свою глубокую благодарность и предупреждаю, что затесавшиеся в текст ошибки и упущения — сугубо моя ответственность.

Я бы не проделал этот путь без активной и увлеченной поддержки Хорста фон Вехтера на протяжении многих лет, за что я ему особенно признателен. Мы не всегда достигали согласия, весьма по-разному толковали многие факты, но Хорст всегда оставался открытым и искренним, а это редкое качество. Я также выражаю благодарность его покойной жене Жаклин и дочери Магдалене, личности вдохновляющей отваги и силы духа, а также ее великодушному и мудрому супругу Герноту Галибу Штанфелю. Осман Туран (парикмахер и телохранитель Хорста) и племянник Дарио уделяли нам много времени, кормили, были щедры на советы. Другие члены семьи Вехтеров, с которыми я связывался, делились ценными соображениями, и, какими бы ни были наши разногласия по поводу этой работы, проливающей свет на прошлое, я глубоко уважаю их взгляды и убеждения. Моему дорогому другу Никласу Франку, ненароком давшему старт всему этому предприятию, познакомив меня с Хорстом, замечательной Ханнелоре и невероятной Франческе я шлю горячий привет.

Катализатором этого проекта стали беседы с Лиз Джоби, моим бывшим редактором и другом по «Файненшл Таймс», заказавшей при поддержке Кэролайн Дэниэл обширную статью о Хорсте. В той первой поездке и в дальнейшем мне очень помогли зоркий глаз Джилл Эдельштейн и наблюдательность Каллена Мерфи, работающего ныне в журнале «Атлантик».

Путешествие получилось извилистым и увлекательным. Неожиданные идеи породил документальный фильм «Мое нацистское наследство» и подсказки Дэвида Эванса, Аманды Пози, Финолы Двайерр, Ника Фрейзера и Дэвида Чэрепа. Затем появился подкаст «Крысиная тропа», давший новый материал (Спасибо, Хью Левинсон и Мохит Бакайя из Би-Би-Си! И вам спасибо, блестящий продюсер Джемма Ньюби, Джоэл Ловелл, Стивен Фрай и Лора Линни, Сандрина Трейнер («Франс-Кюльтюр»), а также Катрин Финч, Секу Кейта и Тамсин Дэвис — за музыку, пробуждающую воображение). Беа Хемминг, мой бывший редактор в «Виденфельд», ныне работающая в «Джонатан Кейп», первой предложила превратить подкаст в книгу, которая поможет копнуть глубже, — и оказалась права.

Что касается научной стороны книги, тут я в огромном долгу перед недавно ушедшей замечательной и незаменимой Лизой Джардин, моей коллегой по Лондонскому университету, и перед ее партнером Джоном Хээром, оказывавшим нам ценную поддержку. Я очень много почерпнул из работ двух усердных, поистине выдающихся исследователей доктора Джеймса Эвереста и Ли Мейн-Лингст, моей юридической консультантки, внесших колоссальный вклад, расшифровывая аудиозаписи, комментируя, переводя и осмысляя — всегда с юмором, мудро и исключительно профессионально.

Нам помогала непревзойденная группа преданных делу научных ассистентов, в основном из Лондонского университета: Фелиситас Бензицер, Грег Гробовзек, Ханнес Джобстл, Бенедикт Лукас, Джулия Радашкевич, Беатрис Руссо, Риккардо Савона Сименс, Бастиан Стейвер и Верен Илдиц, а также Ребекка Лейнен (Оксфорд). Мои коллеги по Лондонскому университету во главе с моими прежним и нынешним деканами, профессорами Питом Икхутом и Хейзел Дженн, а также профессор Ричард Мурхед в качестве научного руководителя, Луис Монтерос Вивойя и мои коллеги, специалисты по международному праву, неустанно оказывали поддержку этому нестандартному для юридического факультета проекту.

В процессе работы я встретил многих замечательных людей, не жалевших своего времени, щедрых на идеи и подсказки. Выражаю особенную благодарность профессору Норману Годе (университет Флориды), профессору Дэвиду Кертцеру (Брауновский университет), профессору Массимо Пинцани («Ройял Фри») и профессору Джеральду Штейнакеру (университет Небраски). Брониславе (Нюсе) Хоровиц (Краков) и ее брату Рышарду Хоровицу, а также Майклу Кацу, поделившемуся воспоминаниями о пережитом; Буко Ратману и его дочери; Герте Эттингсхаузен; Томасу Лусиду и его брату Барни; Дэвиду Корнуэллу; римскому другу, пожелавшему сохранить анонимность; доктору Йохану Иксу (Институт «Анима»); даме Сью Блэк и доктору Ниам Ник Даейд (университет Данди); Памеле Патнем Смит; Фрилингу Тувиа; Стефани Васке; Марко Шротту и его брату Виктору Уильямсу.

Мне бескорыстно помогали многочисленные писатели, ученые, библиотекари, архивисты и музейные работники по всему миру. Приношу особенную благодарность Харольду Стокхаммеру, невероятному адвокату и историку / детективу из Инсбрука, по собственной инициативе связавшемуся со мной и остававшемуся рядом до завершения работы, а также Марио Тедескини Лалли в Риме, замечательному и великодушному коллеге.

Аргентинец Уки Гоньи поделился соображениями о конечной точке «крысиной тропы».

В Австрии помощь пришла от Симона Адлера, от Герхарда Баумгартнера, моего старого друга по университету и по «Клетке для чудаков» в Кембридже, ныне — директора Архива австрийского Сопротивления (Dokumentationsarchiv des ósterreichischen Widerstandes); от Рене Бинерта (Институт изучения Холокоста имени Визенталя в Вене); Барбары Хаберман (Музей зимнего спорта в Мюрццушлаге); Андреаса Хубера и Линды Эркер (Университет Вены — о «Немецком клубе»); от Ральфа Яника (Университет Вены); от сотрудника похоронного бюро Клауса Облина; от доктора Астрид Рейзингер Корачини (Университет Вены); от Керстин фон Линген (Университет Вены).

Я благодарен профессору Астрид фон Бузекист (Франция), коллеге и необыкновенной переводчице, поделившейся со мной замечательными идеями.

В Германии моими помощниками стали доктор Андреас Эйхмюллер (Документальный центр истории национал-социализма, Мюнхен); Ганс-Христиан Яш (Мемориальный центр Ванзейской конференции); Дитер Поль; мой чудесный бывший редактор Нина Шиллем.

В Италии — Манфреди Беттони; Массимо Кочча; Джерардо Хосе Фуэйо Брос (посольство Испании при Святом Престоле) с женой; Лутц Клинкхаммер (Германский инсторический институт в Риме); Энн Пичи, Мауро Канали; Сандро Портелли; Патриция Риччи (больница Святого Духа); епископ Пол Тай.

В Польше — доктор Агнешка Бенчик-Мисала (Институт международных отношений Варшавского университета); Диана Блонска (Национальный музей, Краков); Божена Кравчик (Архив Варшавы); Ольга Лясковская (Институт национальной памяти); Магдалена Огурек; Жанна Слонёвская; мой давний друг и коллега доктор Адам Редзик, профессор Варшавского университета; Яцек Сошиньский (Институт истории науки).

По теме России — Нэнси Адлер, Алла Шевелкина и Антон Вейсс-Вендт из Норвежского центра изучения Холокоста и религиозных меньшинств.

В Украине — мои испытанные друзья Софья Дьяк (Центр истории города, Львов) и Иван Городицкий (Украинский католический университет).

В Великобритании — Кейт Лаури (о Хёттле), мой школьный учитель Лоренс Импи и Эдди Рейнольдс (переводы).

В США я особенно признателен архивисту Анатолю Штеку (Мемориальный музей Холокоста США) и коллегам Анне Дворкин и Алине Скибинска, отыскавшим редкие документы в одном из польских архивов; Эли Розенбауму и Дэвиду Ричу (министерство юстиции США); Эрику ван Слэндеру (Национальное управление архивов и документации).

По медицинским темам меня консультировали доктор Эллистер Вейл (Больницы Сэндуэлла и Западного Бирмингема); доктор Колин Борланд, Кевин Мур (Университетский колледж Лондона) и профессор доктор Томас Цилкер (Мюнхенский технический университет).

По истории Красного Креста — Наоми Кремаско Рольник и Дебора Меттро, а также Фания Хан в архиве Международного комитета Красного Креста.

Доктор Джонатан Склар консультировал меня в области психоанализа; Лоран Наури — о музыке; Вики Тейлор, Скотт Эдмондс (International Mapping) и Алекс Тейт («Нешнл Джеографик») подготовили, как всегда, замечательные карты; Дэниэл Александер давал со сдержанной улыбкой юридические советы.

Неожиданные люди присылали воспоминания о вилле «Вартенберг» и на другие темы. Это Марк Баллантайн, Джон Беддингтон, Дебора Мишел, Питер, Мелани, Крис и Эрин Вестендорфы и семья Шарковых, а также Сью Спрингер.

Ряд друзей и коллег заслуживают особого упоминания. Адриана Фабра, бесценный друг нашей семьи, присоединилась ко мне в роли увлеченного сыщика и спутницы в Риме и в Поджи Д’Оро, где мы искали-искали и в конце концов нашли. В глубинах Девона Луиза Рэндс, с которой я работаю больше трех десятилетий, расшифровывала мой почерк, тщательно перепечатывала, не отказывала ни в какой помощи. Абигейл Эшер внимательно проверяла нюансы, особенно касательно итальянского языка.

Мне повезло с чудесной командой литературных агентов, возглавляемой в Лондоне безукоризненной Джорджией Гарретт из «Роджерс, Кольридж и Уайт» (назову также ее коллег Лоренса Лалюйо и Стивена Эдвардса); в Нью-Йорке это Мелани Джексон, божественно терпеливая и невероятно внимательная. Рейчел Холройд из «Казаротто» — непревзойденная советчица, а Софи-Мари Нил — ее незаменимая помощница.

Повезло мне и с самыми лучшими редакторами: Дженни Лорд из «Уэйденфельд и Николсон» проявила ум и проницательность, о каких автор может только мечтать; Виктория Уилсон из «Альфред Кнопф» продолжила работу, начатую с книгой «Восточно-западная улица», и я бесконечно обязан за ее руководство и безупречную стратегию. Выражаю также признательность Элен Монсакр во Франции («Альбан Мишель»), Сильвии Сесе и Джейн Пильгрем в Испании («Анаграма»), Тане Хоммен в Германии («Фишер») и Луиджи Бриоски в Италии («Гуанда»).

Я благодарен всей своей семье за поддержку и за пищу, особенно дорогому моему брату Марку — лучшего родича и вообразить себе трудно; тете Анни из Парижа, занимавшейся трудными поисками в Тироле; тете Ите в Девоне; и моим бесконечно терпеливым родителям Аллану и Рут.

Других неоценимых членов моей команды я благодарю за передвижение со мной (неспешное) за пределы Львова. Катю, перешедшую ради меня через горы по колено в снегу, — никогда не забуду этот переход. Лару, всегда напоминавшую мне о проблемах идентичности и сложности человеческих отношений. Лео, помещающего мое чувство истории в более понятный контекст. Наконец — в первую очередь и всегда — Наталью, без которой ничего этого не было бы, — за блеск, юмор, находчивость, любовь и старания не допускать отрыва от земной тверди.

Источники

Эта книга основана на обширном массиве различных источников, включая архивы, книги, статьи, новостные сообщения и интервью (последние обозначены в тексте).

Архивы

Письма, дневники и прочие бумаги Отто и Шарлотты фон Вехтер находятся у их сына Хорста фон Вехтера, давшего разрешение на то, чтобы оригиналы были с 2015 года доступны в цифровом виде как часть собрания Мемориального музея Холокоста США (USHMM) («Archiv Horst von Wӓchter», Accession Number 2014.103, RG Number: RG-17.049).

Значительная часть этих материалов была скопирована и переведена на английский язык под руководством доктора Джеймса Эвереста при личном содействии Ли Мейн-Клингст. Материалы (USHMM) сгруппированы в 11 массивов: 1. Переписка, 1944–1945 гг.; 2. Письма и открытки, 1929–1949 гг.; 3. Фотоальбомы, 1920–1938 гг.; 4. Фотографии из Лемберга (Львов, Украина); 5. Различные фотографии занятий спортом в Закопане (Польша) и фотографии Варшавского гетто; 6. Различные записки и переписка, 1948–1949 гг.; 7. Негативы, 1937–1965 гг.; 8. Личные документы, 1901–1961 гг.; 9. Дневники, 1923–1984 гг.; 10. Пленки со звукозаписью разговоров Шарлотты фон Вехтер с друзьями и сотрудниками Отто фон Вехтера, 1976–1986 гг.; 11. Газеты и вырезки из газет, 1949–1961 гг.

Сверх того Хорст фон Вехтер предоставил мне 480 страниц дополнительных материалов, еще не поступивших в архивы USHMM.

К другим архивам, к материалам которых я обращался, принадлежат:

Австрия:

Dokumentationsarchiv des Ӧsterreichischen Widerstandes Vienna, DӦW (Архив австрийского Сопротивления);

Wiener Wiesenthal Institut fur Holocaust-Studien (Архив Симона Визенталя в Венском институте изучения Холокоста им. С. Визенталя, VWI);

Ӧsterreichisches Staatsarchiv (ӦSTA, Австрийский государственный архив);

Suedtiroler Landesarchiv (Государственный архив Южного Тироля);

Wiener Stadt und Landesarchiv (Венский городской и государственный архив).

Германия:

Bundesarchiv («BArch», Германские федеральные архивы);

Institut fur Zeitgeschichte (IfZ) (Институт современной истории, Мюнхен).

Израиль:

Архив «Яд ва-Шем», в т. ч. Центральная база данных по именам жертв Шоа.

Италия:

Archivio Centrale dello Stato (Центральный государственный архив), Рим;

Santa Maria dell’Anima; приход Санта-Мария-ин-Акуиро, Рим.

Польша:

Instytut Pamiecii Narodowej (IPN, Институт национальной памяти);

Archiwum Główne Akt Dawnych (Центральный архив исторических записей в Варшаве).

Украина:

Государственный архив Львовской области.

США:

Мемориальный музей Холокоста;

Управление национальных архивов и записей;

Министерство юстиции.

Великобритания:

Национальные архивы.

Интернет:

www.jewishgen.org.

Источники конкретных сведений указаны в примечаниях. Среди множества источников некоторые заслуживают особого упоминания, поскольку они открывают самостоятельный путь исследования для интересующихся читателей.

О жизни в Вене: Carl E. Schorske, Fin-de-Siècle Vienna: Politics and Culture. Alfred Knopf, 1979.

По теме бегства нацистов через Италию и Ватикан я часто обращался к книгам Gerald Steinacher, Nazis on the Run. OUP, 2011 и Uki Goñi, The Real Odessa: How Peròn Brought the Nazi War Criminals to Argentina. Granta, 2002.

Об изменении отношения США к предполагаемым нацистским преступникам — три статьи Нормана Годы: Norman Goda «The Nazi Peddler», «Tracking the Red Orchestra», «Manhunts» в сборнике Richard Breitman and others. U. S. Intelligence and the Nazis. CUP, 2005; а также Kerstin von Lingen. Allen Dulles, the OSS, and Nazi War Criminals. CUP, 2013.

Об отношениях между Ватиканом и итальянским государством до 1939 года: David Kertzer. The Pope and Mussolini. OUP, 2014.

О расстреле в Ардеатинских пещерах: блестящий устный рассказ Алессандро Портелли The Order Has Been Carried Out: History, Memory and Meaning of a Nazi Massacre in Rome. Palgrave Macmillan, 2003; Giacomo Debenedetti. October 16, 1943. University of Notre Dame Press, 2001, с предисловием Альберто Моравиа.

О жизни под нацистской оккупацией в Кракове и Лемберге: Tadeusz Pankiewicz. The Krakow Ghetto Pharmacy. USHMM, 1988; David Kahane. Lvov Ghetto Diary. University of Massachusetts Press, 1990.

О психологии нацистского коменданта: Gitta Sereny. Into That Darkness. André Deutsch, 1974.

Личные мемуары, содержащие проницательные наблюдения и умозаключения:

Allen Dulles. The Secret Surrender. Harper & Row, 1966;

Simon Wiesenthal. The Murderers Among Us. McGraw-Hill, 1967;

Joy Adamson. The Searching Spirit. Harcourt Brace Jovanovich, 1979;

Simon Wiesenthal. Justice Not Vengeance. Weidenfeld & Nicolson, 1989;

Herta Reich. Zwei Tage Zeit — Die Flucht einer Mӥrzzuschlager Jӥdin 1938–1944. Clio, 1998;

James Milano and Patrick Brogan. Soldiers, Spies and the Rat Line. Brassey’s, 2001;

Phyllis McDuff. A Story Dreamt Long Ago. Bantam, 2003;

Martin Pollack. The Dead Man in the Bunker: Discovering My Father. Faber & Faber, 2006;

Aleksander B. Skotnicki. Bronisława (Niusia) Horowitz-Karakulska. Stradomskie Centrum Dialogu, 2012.

Исторические труды, к которым я обращался, включают:

Steven Beller. A Concise History of Austria. CUP, 2006;

Kurt Bauer. Hitlers Zweiter Putsch — Dollfuss, die Nazis und der 25 Juli 1934. Residenz Verlag, 2014;

Evan Burr Bukey. Hitler’s Austria. University of North Carolina Press, 2000;

Christopher Duggan. A Concise History of Italy. CUP, 2nd edn, 2014;

Hans-Christian Jasch and Christoph Kreutzmuller (eds.). The Participants: The Men of the Wannsee Conference. Berghahn, 2018;

Robert Katz. Death in Rome. Jonathan Cape, 1967 (легло в основу фильма «Бойня в Риме»);

Peter Longerich. Heinrich Himmler. OUP, 2011;

Marta Markova. Auf Knopfdruck: Vienna Postwar Flair. LIT Verlag, 2018;

Johannes Sachslehner. Hitlers Mann im Vatikan: Bischof Alois Hudal. Molden Verlag, 2019;

Michael Salter. Nazi War Crimes, US Intelligence and Selective Prosecution at Nuremberg. Routledge, 2007;

Adrian Weale. The SS: A New History. Little Brown, 2010;

Martin Winstone. The Dark Heart of Hitler’s Europe. I. B. Tauris. 2015.

Наконец, период, которым я занимался, талантливо, подробно и красочно изображен во многих романах:

Курцио Малапарте. Капут, 1944;

Альберто Моравиа. Римлянка, 1949;

Herbert Zand. The Last Sortie (Letzte Ausfahrt). Rupert Hart-Davis, 1955;

Эльза Моранте. История, 1974;

Томас Кенелли. Ковчег Шиндлера, 1982;

Вольфганг Кёппен. Смерть в Риме, 1954;

Грэм Грин. Третий, 1949.

Фотографии

№ Стр. Описание

1. 15 Палата Ланчизи, Больница Святого Духа, 1950

2. 25 Шарлотта и Отто на горнолыжном курорте, Австрия, 1930

3. 32 Отто, купание на озере Целль, ок. 1944

4. 33 Хорст с братьями и сестрами, Лемберг, 1943

5. 37 Отто с родителями и сестрами, 1901

6. 38 Отто, ок. 1908

7. 40 Студенческий билет Отто, Венский университет, 1919

8. 44 Шарлотта с родителями, братьями и сестрами, ок. 1914

9. 46 «Племенная книга» Шарлотты, 1925

10. 50 Запись в дневнике Шарлотты, суббота, 6 апреля 1929

11. 53 Фирменный бланк Шарлотты, 1932

12. 56 Мюнхенская школа фюреров с Адольфом Гитлером, 30 августа 1931

13. 62 Хорст Вехтер, Хагенберг, 2013

14. 72 Отто с Гитлером, Берлин, 1934

15. 76 Рисунок Отто, Берлин, 1934

16. 80 Шарлотта и Отто в горах, ок. 1936

17. 82 Отто, официальный портрет, Берлин, 1937

18. 85 Отто, личная фотография, 1938

19. 96 Хорст с Шарлоттой, Отто и Трауте, вокзал в Целль-ам-Зее, 1944

20. 101 Портрет Отто в газете «Фёлькишер Беобахтер», 1938

21. 103 Снимок Шарлотты на «Съезде Великой Германии», Нюрнберг, 1938

22. 105 Вид из кабинета Отто, Хофбург, Вена, 1938

23. 107 Слева: профессор Йозеф Хупка (Венский университет)

24. 107 Профессор Штефан Брасслофф (Венский университет)

25. 113 Приказ о ношении звезды Давида евреями в Кракове, ноябрь 1939

26. 117 Шарлотта на горнолыжном курорте в Австрии, 1940

27. 118 План дома в Кракове, нарисованный Шарлоттой, 1940

28. 123 Стена Краковского гетто, 1941

29. 132 Отто со школьниками, Лемберг, 1942

30. 135 Портрет Шарлотты, 1942

31. 139 Рисунок Шарлотты из письма от 4 сентября 1942

32. 141 «Польша обвиняет», «Нью-Йорк Таймс» от 17 октября 1942

33. 155 Мужчины показывают друг другу фотографии Отто, чествование дивизии ваффен-СС «Галиция», ок. Брод (Украина), 2014

34. 162 В лодке на озере Целль, 1944

35. 169 Имперская военная школа плавания, почтовая карточка, Триест, 1914

36. 177 Три человека в горах, рисунок Отто, 1946

37. 191 «Местный солдат помогает опознать фрау Гиммлер», газета «Джерси Джорнал» от 16 мая 1946

38. 197 Членский билет «Свободной Австрии», выданный Отто, 1946

39. 198 Хагенер Хютте, почтовая карточка, 1950

40. 208 Буркхард (Буко) Ратман, 1943

41. 209 Фотография Гитлера в доме Буко Ратмана, январь 2017

42. 213 Отто с семьей, Австрия, лето 1948

43. 218 Отто с Ридлем, в окрестностях Больцано, 1949

44. 220 Железнодорожный вокзал Больцано, ок. 1950

45. 223 Дело Отто Вехтера, Центральная комиссия по расследованию военных преступлений в Польше, 1949

46. 230 Итальянское удостоверение личности Отто, выданное на имя Альфредо Рейнхарда, 1949

47. 232 Монастырь Винья Пиа, XIX век

48. 248 Юлия Потоцкая «Дворец Потоцких», 1830-е

49. 249 Святой Георгий и змей, резьба по дереву

50. 255 Кадр из фильма «Женщины без имени», 1949

51. 262 «Слабительный лимонад Роже», реклама, 1940-е

52. 265 Фирменный бланк доктора Маркезани, Рим, июль 1949

53. 268 Последнее письмо Отто, Рим, 6 июля 1949

54. 269 Запрос о выдаче лица, подлежащего суду за военное преступление от 28 сентября 1946 года относительно Вехтера, д-ра Густава

55. 271 Кладбище Кампо Верано, участок 38, 2018

56. 273 Записка Алоиза Худала, 16 июля 1949

57. 275 Могила Отто на Кампо Верано, 1950-е

58. 289 «Умер Отто Вехтер», газета «Нью-Йорк Таймс», 2 сентября 1949

59. 290 Карикатура на епископа Худала, газета «Унита», 4 сентября 1949

60. 293 Обложка журнала «Анима Штиммен», 1951

61. 296 Дневник Отто, 29 апреля 1949

62. 314 Письмо Корпуса контрразведки, 5 сентября 1950

63. 324 Портрет Хартмана Лаутербахера, открытка, ок. 1938

64. 332 Реклама «Персила», 1950-е

65. 339 Карл Хасс, 1946

66. 344 Крестины Энрики (Хасс) Джустини, июль 1949 (архив прихода Санта-Мария-ин-Акуиро, Рим)

67. 354 Указатель к палате Бальиви, больница Святого Духа, июнь 2017

68. 358 Портрет епископа Худала, 1940-е

69. 366 Игрушечные солдатики, витрина магазина в Риме, июнь 2017

70. 374 «Вилла Швейцария», Кастель-Гандольфо, открытка, 1950-е

71. 381 Вехтер, Лусид и Хасс. Схема, нарисованная автором, 2018

72. 392 Хасс, Анджела и Энрика, озеро Альбано, ок. 1952

73. 396 Томас Лусид, 1962

74. 404 Томас и Пегги Лусид, 1946

75. 428 Хорст и Отто, ок. 1942

76. 431 Женщина и дитя, фреска в больнице Святого Духа (фрагмент)

77. 434 Новорожденный Хорст с Шарлоттой, Отто, братом и сестрами, Вена, 1939

78. 437 Бохня, фото № 1, мужчины, выстроенные в поле, 18.12.1939

79. 437 Бохня, фото № 2, момент казни, 18.12.1939

80. 438 Бохня, фото № 3, Отто с офицерами, 18.12.1939

81. 442 Обои на втором этаже дома по адресу Анценгруберштрассе, 5, в Клостернойбурге, под Веной, 2018

82. 488 Палата Бальиви, больница Святого Духа, 2019

ИСТОЧНИКИ И РАЗРЕШЕНИЯ

(указан номер фотографии)

Jill Edelstein: 13

Eunice D. Howe: 77

Ian Sayer Archive: 12, 53

IPN: 46, 79–81

Thomas Lucid: 37, 73, 74

NARA: 62, 65

New York Times: 32, 58

Erwin Peterseil: 14

Burkhardt Rathmann: 41

Philippe Sands: 36, 40, 42, 45, 48, 52, 55, 64, 67, 69–71, 81–82, 109, 159, 237, 263

Santo Spirito Hospital: 1

Scharkow family: 78

Mario Tedeschini: 51, 66

United States Holocaust Memorial Museum: 28, 45

University of Vienna: 23, 24

Horst Wächter: 2–11, 15–23, 26–28, 30–32, 35, 37, 39, 43, 47, 49–50, 54, 56–7, 59–61, 67, 76

Viktor Williams: 73

International Mapping, карты на cc. 1–4, с. 23, 195, 217, 242

Примечания

1

Б. Nachlass, Abschnitt 1. P. 66.

2

Примечания автора, отмеченные цифрами, см. на стр. 461.

3

Там же.

4

П., Хеди Дюпре к ШВ, 25.07.1949. C. 7.

5

Там же. С. 8–9.

6

Там же. С. 9.

7

Там же. С. 1.

8

Там же. С. 10.

9

Леонард Коэн. Take This Waltz (1988).

10

Хорст Вессель, род. 9 окт. 1907, Билефельд, Германия; ум. 14 янв. 1930, Берлин. Штурмфюрер СА. Сочинил «Песню Хорста Весселя», ставшую после его убийства — якобы членом компартии Германии — официальным гимном НСДАП, частью национального гимна Германии (1933–1945 гг.).

11

Артур Зейсс-Инкварт, род. 2 июля 1892, Штаннерн, Моравия; ум. 16 окт. 1946, Нюрнберг, Германия. Рейхскомиссар Нидерландов, 1940–1945.

12

Йозеф Геббельс, род. 29 окт. 1897, Райдт, Германия; ум. 1 мая 1945, Берлин. Рейхсминистр пропаганды, 1933–1945.

13

Имеется в виду глава гитлерюгенда Бальдур Бенедикт фон Ширах, род. 9 мая 1907, Берлин; ум. 8 авг. 1974, Крёф-ан-дер-Мозель, Германия. Рейхсюгендфюрер, 1931–1940, гауляйтер Вены, 1940–1945.

14

П., ШВ к ОВ, 30.10.1944.

15

Фридрих Штовассер (Фриденсрайх Хундертвассер), род. 15 декабря 1928, Вена; умер 19 фев. 2000 на борту лайнера Queen Elizabeth II близ Брисбена, Австралия. Живописец, архитектор, защитник природы.

16

Самая ранняя фотография семьи, сделана в KuK Hof-Atelier Fritz Knozer.

17

Carl E. Schorske. Fin-de-Siècle Vienna: Politics and Culture. Alfred Knopf, 1979.

18

Richard Lein. Pflichterfüllung oder Hochverrat? Die tschechischen Soldaten Österreich-Ungarns im Ersten Weltkrieg. LIT Verlag, 2011. Pp. 279–281.

19

Военный орден Марии-Терезии был наивысшей воинской наградой Австрийской империи; Die Dekorierung der Theresienritter (1918); ЙВ можно увидеть на https://europeanfilmgateway.eu/de/detail/Die%20Dekorierung%20der%20Theresienritter/ofm::933c8187a0b58e80e6260cd76e933e90 (на 4′40″) (дата обращения 23.05.2022).

20

Steven Beller. A Concise History of Austria. CUP, 2006. P. 208 ff; Schorske. Fin-de-Siècle Vienna.

21

Филипп Сэндс. Восточно-западная улица: происхождение терминов «геноцид» и «преступление против человечества» (2020).

22

Ганс Кельзен, род. 11 окт. 1891, Прага; ум. 19 апр. 1973, Беркли, США. Австрийский юрист, правовед, политический философ, профессор.

23

Antonino Scalone, «Alexander Hold von Ferneck», in Enrico Pattaro, Corrado Roversi (eds.). A Treatise of Legal Philosophy and General Jurisprudence. Vol. 12. Sptinger, 2016. P. 129.

24

Штефан Брасслофф, род. 18 июня 1875, Вена; ум. 25 февр. 1943, Терезиенштадт. Специалист по римскому праву.

25

Йозеф Хупка, род 22 фев. 1875, Вена; ум. 23 апр. 1944, Терезиенштадт. Профессор коммерческого права.

26

Wiener Ruderverein Donauhort, 1867–2017.

27

Linda Erker, Andreas Huber, Klaus Taschwer. Deutscher Klub: Austro-Nazis in der Hofburg. Czernin, 2019.

28

Antisemitenbund, «Антисемитская Лига», 1918–1938, австрийское движение, основанное Антоном Ержабеком, распущено после аншлюса.

29

Bruce Pauley. From Prejudice to Persecution: A History of Austrian Anti-Semitism. University of North Carolina Press, 1992. P. 82.

30

П., Разное, Abschnitt 1. P. 11.

31

Deutsche Nationalsozialistische Arbeiterpartei (DNSAP) (Немецкая национал-социалистическая рабочая партия), образована в 1918 г., запрещена канцлером Энгельбертом Дольфусом в 1933 г., стала частью нацистской партии Германии после аншлюса.

32

П., Разное, Abschnitt 1. P. 28: Amtszeugnis, Präsidium des Oberlandesgerichts in Wien (14.12.1925).

33

В 1998 г. Земерингская ж/д объявлена объектом всемирного наследия ЮНЕСКО: https://whc.unesco.org/en/list/785 (дата обращения: 23.05.2022).

34

Helmut Brenner. Im Schatten des Phönix: Höhen und Tiefen eines dominierenden Industriebetriebes und deren Auswirkungen auf die Region. Weishaupt Verlag, 1993.

35

Industriebahnen, Waldbahnen, Touristikbahnen, Landwirtschaftsbahnen usw. P. 7.

36

Rolf Steininger et al. Austria in the Twentieth Century (Studies in Austrian and Central European History and Culture). Transaction Publishers, 2002. P. 88.

37

Margaret MacMillan. Peacemakers: The Paris Peace Conference of 1919 and Its Attempt to End War. John Murray, 2001.

38

Швейцарский мастер шоколадных дел Даниэл Петер стал торговать этой маркой в 1887 г.

39

Роберт Браунинг. Саул (Men and Women), 1855.

40

August Scheindler. Ilias: Text aus der Überlieferunghergestellt und mit Vorrede von August Scheindler. Wien: Österreichischer Bundesverlag, 1925. См. также: https://www.biographien.ac.at/oebl/oebl_S/Scheindler_August_1851_1931.xml (дата обращения 23.05.2022).

41

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 53.

42

Дн., ШВ, 1923–1926, 26.09.1925.

43

Andrew Lycett. The Life and Times of Sir Arthur Conan Doyle. Free Press, 2007. P. 436; Anna Lee. Memoir of a Career on General Hospital and in Film. McFarland & Company, Inc., 2007. P. 43.

44

Джейн Аделаида Ро (Ида) Фоли (урожденная Дойл), род. 16 марта 1875; ум. 1 июля 1937, преподавательница Челтенхэмского женского колледжа в 1901–1915 гг., затем директор Грэнвилл Хаус, Истбурн.

45

Дн., ШВ, 1923–1926: 20.10.1925; 22.10.1925; 28.12.1925; 29.12.1925; 04.01.1926; 05.01.1926; 06.01.1926; 11.01.1926.

46

3–12 мая 1926 г. шла Всеобщая стачка (забастовка), объявленная Всеобщим советом Конгресса профсоюзов в знак солидарности с 1,2 млн шахтеров; забастовки солидарности были запрещены в 1927 г. Законом о трудовых конфликтах: https://www.bbc.co.uk/news/uk-13828537 (дата обращения: 23.05.2022).

47

Мари (Мицци) Фишер (урожденная Гетройер), род. 21 дек. 1912; ум. 9 авг. 1944 в лагере Штуттгоф: Wolfgang Scheffler und Diana Schulle. Buch der Erinnerung — Die ins Baltikum deportierten deutschen, österreichischen und tschechoslowakischen Juden. K. G. Saur, 2003. P. 476.

48

Дн., ШВ, 1923–1926, 27.07.1926.

49

Первоначально, когда женщинам нельзя было учиться в училищах искусств, эта академия называлась Kunstschule für Frauen und Mädchen (Школа искусств для женщин и девушек). Modeschule Wien im Schloss Hetzendorf (Венская школы моды в замке Хетцендорф), основанная в 1946 г., считается ее продолжательницей.

50

Йозеф Хоффман, род. 15 дек. 1870, Бртниц, Моравия; ум. 7 мая 1986, Вена. Архитектор и дизайнер, основал в 1903 вместе с Коломаном Мозером «Венские Мастерские».

51

Херма Сабо, род. 22 февр. 1902, Вена; ум. 7 мая 1986, Роттенманн, Австрия, чемпион Олимпиады.

52

Восп., ШВ, Meine Liebesjahre 1929. С. 8–9, 12.

53

Fischerhütte («Рыбацкая избушка») — обустроенный привал для лыжников на высоте 2049 м.

54

Восп, ШВ, Meine Liebesjahre 1929. С. 16.

55

Там же. С. 17.

56

Там же. С. 20–23.

57

Позже Виктор женился на Фридерике Гесснер, бежавшей из нацистской Австрии, разведшейся с ним, вышедшей замуж за англичанина — егеря в Кении, ставшей Джой Адамсон и написавшей книгу «Рожденная свободной» о львице Эльзе; Джой Адамсон погибла в 1980 г.

58

Восп., ШВ, Meine Liebesjahre 1929. С. 37.

59

Там же. С. 40–42.

60

Там же. С. 47.

61

Там же. С. 51.

62

Там же. С. 64–67.

63

Там же. С. 69.

64

Ганс Фишбёк, род. 24 янв. 1905, Герас, Австрия; ум. 3 июля 1967, Марбург, Германия. Рейхсминистр Нидерландов, 1940–1945.

65

Имеется у автора, в оригинале: ‘Durch Kampf & Liebe dem Sturme trotz an’s Ziel!’

66

BArch R 9361-II/1173907; Waechter, Lotte — Personenbezogene Unterlagen der NSDAP/Parteikorrespondenz.

67

BArch, R 9361-III/561695; Waechter, Otto — Personenbezogene Unterlagen der SS und SA.

68

Эп, Андреас Хубер к ФС, 23.12.2018.

69

Франц Иероним Ридль, род. 2 апр. 1906, Вена; ум. 2 апр. 1994, Лана, Италия. Журналист.

70

Эрнст Кальтенбруннер, род. 4 окт. 1913, Рид-им-Инккрейс, Австрия; ум. 16 окт. 1946, Нюрнберг. Начальник Главного управления безопасности рейха, 1943–1945.

71

Ганс Блашке, род. 1 апр. 1896, Вена; ум. 25 окт. 1971, Зальцбург. Бургомистр Вены, 1943–1945.

72

Heinz Fischer. Einer im Vordergrund: Taras Borodajkewycz. Europa Verlag, 1966. P. 104.

73

Paul Hoser, ‘Sturmabteilung (SA), 1921–1923/1925–1945’, Historisches Lexikon Bayerns, 14.11.2007: https://www.historisches-lexikon-bayerns.de/Lexikon/Sturmabteilung_(SA),_1921-1923/1925-1945 (дата обращения: 23.05.2022).

74

П., ОВ к ШБ, 17.08.1931 г.

75

Fritz Erler, ‘Adolf Hitler in SA uniform’ (30.08.1931), German Art Gallery: http://www.germanartgallery.eu/m/Webshop/0/product/info/Fritz_Erler,_Adolf_Hitler&id=44 (дата обращения: 23.05.2022).

76

Дн., ШБ, 1931, 1.09.1931; дн., ШБ, 1931, 13.09.1931.

77

П., ШБ к ОВ, 10.09.1931.

78

П., ШБ к ОВ, 29.09.1931.

79

П., ШБ к ОВ, 24.10.1931.

80

Calico Printers Association — британская текстильная компании, основанная в 1899 г. и включающая 46 текстильных производств и 13 торговых заведений.

81

П., ШБ к ОВ, 24.10.1931.

82

П., ШБ к ОВ, 28.10.1931; п., ШБ к ОВ, 7.11.1931.

83

П., ШБ к ОВ, 4.11.1931.

84

Восп., ШВ, Meine Liebesjahre 1929. С. 85.

85

Доктор Георг фон Эттингсхаузен, род. 16 сент. 1896, Баден, Австрия; ум. 1958. Председатель коллегии адвокатов Вены, Нижней Австрии и Бургенланда; юридический советник генерального консульства Венгрии в Вене.

86

Лотар Рюбельт, род. 8 апр. 1901, Вена; ум. 4 авг. 1990, Рейфнитц, Австрия. Спортивный и газетный фотограф.

87

Revisionsschrift der klagenden Partei (Eingereicht von Otto Gustav Wächter beim Landesgerichts für Z. R. S. Wien, G. Z.16 CG 552/31), 14.04.1932, адрес в Интернете: http://www.kraus.wienbibliothek.at/content/revisionsschrift-der-klagendenpartei-eingereicht-von-otto-gustav-waechter-beim (дата обращения: 23.05.2022).

88

Adrian Weale. The SS: A New History. Hachette Digital, 2010.

89

Peter Melichar. Otto Ender 1875–1960. Böhlau Verlag, 2018. P. 161–162.

90

Дублин, 22–26 июня 1932 г., на 1500-ю годовщину прибытия в Ирландию святого Патрика. Заключительный коллективный молебен в Феникс-парке стал одним из крупнейших евхаристических собраний в XX веке.

91

Восп., ШВ, Meine Liebesjahre 1929. C. 113.

92

Там же. С. 102.

93

Thomas Jorda, ‘Horst Wächter — Sagen, wie es ist’, Nön, 13 December https://www.noen.at/niederoesterreich/gesellschaft/adel-verpflichtet/sagen-wie-es-ist-4901171.

94

Гермеса Трисмегиста отождествляют с греческим богом Гермесом и египетским богом Тотом, он считается автором священных текстов герметизма, повлиявшего на западную эзотерическую традицию.

95

Michael James Melnyk. The History of the Galician Division of the Waffen SS — On the Eastern Front, April 1943 to July 1944 (Vol. I), and Stalin’s Nemesis (Vol. II). Fonthill Media, 2016.

96

Andrey Kurkov. Ukraine Diaries. Harvill Secker, 2014; ‘Ukraine’s revolution: Making sense of a year of chaos’, BBC News, 21 November 2014: https://www.bbc.co.uk/news/world-europe-30131108.

97

П. Эрвина Аксера ХВ, 09.09.2006.

98

Эп, ХВ к ФС, 26.02.2013.

99

Людвиг Лозакер, род. 29 июля 1906, Маннгейм, Германия; ум. 23 июля 1990, Гейдельберг. Вице-губернатор дистрикта Краков, 1943–1945, глава администрации Генерал-губернаторства в те же годы; Ludwig Losacker, ‘Von der Schwierigkeit, ein Deutscher zu sein — Erinnerungen an das besetzte Polen — Schilderung der Erlebnisse als Angehöriger der deutschen Verwaltung im besetzten Polen’(не публиковалось), отрывки, имеется у автора.

100

Thomas Sandkuehler, ‘ArbeitsgemeinschaftHolocaust’, Die Zeit, 27 окт. 1995: https://www.zeit.de/1995/44/Arbeitsgemeinschaft_Holocaust (дата обращения: 23.05.2022).

101

Фридрих (Фриц) Кацман, род. 6 мая 1906, Бохум, Германия; ум. 19 сент. 1957, Дармштадт, Германия. Руководитель СС и полиции в дистрикте Галиция, 1941–1945.

102

Записка, 13 февр. 1942, приложение — записка о «переселении евреев», 9 янв. 1942 г.; приказ «О трудоустройстве евреев», 13 марта 1942 г.; п., Гиммлер Штукарту, 25.08.1942, имеется у автора.

103

«Мой отец, хороший нацист», «Файненшл Таймс», 3 мая 2013: https://www.ft.com/content/7d6214f2-b2be-11e2-8540-00144feabdc0 (дата обращения: 23.05.2022).

104

Эп, ХВ к ФС, 26.02.2013.

105

Эп, ХВ к ФС, 5.05.2013.

106

William L. Shirer. The Rise and Fall of the Third Reich: A History of Nazi Germany. Secker & Warburg, 1960; Thomas Childers. The Third Reich: A History of Nazi Germany. Simon & Schuster, 2018.

107

Andreas Predikaka, ‘Ferdinand Pawlikowski — Ein Realpolitiker der Zwischenkriegszeit?’, диссертация, университет Вены, янв. 2013, с. 87–88: http://othes.univie.ac.at/26100/1/2013-01-30_9210170.pdf (дата обращения: 23.05.2022). Павликовский, выражавший в 1931 г. несогласие с национал-социализмом (там же, с. 84), цитировал часть послания на пастырской конференции военного пастората в Вене в ноябре 1932 г. (с. 88).

108

Восп., ШВ, Meine Liebesjahre 1929, С. 112; пл., ШВ и ХЯШ, кассета 3, сторона 1, 28.09.1984.

109

П., ШВ к ОВ, 30.01.1945.

110

Steininger et al. Austria in the Twentieth Centur. P. 139.

111

Der Abend, 04.08.1933, p. 2, см.: https://anno.onb.ac.at/cgi-content/anno?aid=abd&datum=19330804&seite=2&zoom=43 (дата обращения: 23.05.2022).

112

Рудольф Вейденхаммер, род. 1 мая 1890, Вильгельмсхавен, Германия; ум. 1972 г. Немецкий промышленник.

113

On file with the author. Das Kleine Blatt, 19.11.1933. P. 8.

114

Дн., ШВ, 1934, 10.05.1934.

115

П., ШВ к ОВ, 1.12.1933.

116

Теодор Хабихт, род. 4 апр. 1898, Висбаден, Германия; ум. 31 янв. 1944, Невель, Россия. Бургомистр Виттена, 1937–1938, бургомистр Кобленца с 1939 г.

117

Герхардт Кёпке, род. 1873; ум. 1953. С 1923 г. глава департамента Западной и Южной Европы, 1935 г. отправлен на пенсию.

118

Dokument868-D,‘Aufzeichnungübermündlichen Berichtdes Österreichischen Baron Wächter im Auswärtigen Amt Berlin’, 31.05.1934, имеется у автора.

119

Erwin Peterseil. Der Weg in den FASCHISMUS — Österreich 1933–1938. Antifa-Info, 2003. P. 42; https://www.atheisten-info.at/downloads/WEG.pdf (дата обращения: 23.05.2022).

120

Ф. Гласс, род. 14 дек. 1910, Лемберг; ум. 21 февр. 1943, Днепродзержинск, СССР. Один из главарей Июльского путча.

121

Philip Scheriau, Mediale Reaktionen auf den Juliputsch 1934 in In- und Ausland, диссертация, университет Вены, 2014, p.11: http://othes.univie.ac.at/32646/1/2014-04-07_0808067.pdf (дата обращения: 23.05.2022); цит. по: Gerhard Jagschitz. Der Putsch. Die Nationalsozialisten 1934 in Österreich. Styria, 1976. P. 80 ff.

122

Kurt Bauer. Hitlers Zweiter Putsch — Dollfuss, die Nazis und der 25. Juli 1934. Residenz Verlag, 2014.

123

Howard M. Sachar. The Assassination of Europe, 1918–1942: A Political History. University of Toronto Press, 2015. P. 212; Bauer. Hitlers Zweiter Putsch — Dollfuß, die Nazis und der 25. Juli 1934.

124

Sachar, Assassination of Europe. P. 214.

125

Ibid. P. 212.

126

Элен Берта Амалия (Лени) Рифеншталь, род. 22 авг. 1902, Берлин; ум. 8 сент. 2003, Пёкинг, Германия. Немецкий режиссер, продюсер, актриса. «Белое безумие» (Der weiße Rausch) — фильм о горнолыжниках (1921).

127

Пл., ШВ и ХЯШ, кассета 3, сторона 1, 28.09.1983.

128

Пл., ШВ и Лола Мацек, кассета 1, сторона 1, 19.12.1976.

129

Пл., ШВ и ХЯШ, кассета 3, сторона 1, 28.09.1983.

130

Peter Broucek. Ein General im Zwielicht: Die Erinnerungen Edmund Glaises von Horstenau. Vol. 76. Bohlau, 1998. P. 458.

131

Артур Корнхубер, род. 22 июня 1901; ум. 24 марта 1993. Журналист.

132

BArch, R 9361-III/561695: Dienstlaufbahn.

133

П., ОВ к ШВ, 28.09.1934.

134

Курт Алоиз Йозеф Иоганн Шушниг, род. 14 дек. 1897, Рива дель Гарда, Австро-Венгрия; ум. 18 нояб. 1977, Муттерс, Австрия. Канцлер Австрии, 1934–1938.

135

Gunter Bischof, Anton Pelinka and Alexander Lassner (eds.). The Dollfuss/ Schuschnigg Era in Austria — A Reassessment. Transaction Publishers, 2003.

136

Geoffrey Moorhouse, ‘Hitler’s eyrie: a visit to Berchtesgaden’, Guardian, 21.02.1970: https://www.theguardian.com/world/2017/feb/21/hitler-eyrie-berchtesgaden-nazi-1970 (дата обращения: 23.05.2022).

137

‘Das Geheimnis der Putschautos vom 25 Juli’, Illustrierte Kronen Zeitung, 02.02.1935, p. 9; http://anno.onb.ac.at/cgi-content/anno?aid=krz&datum=19350202&query=%22Gustav+Wächter%22&ref=anno-search&seite=9 (дата обращения: 23.05.2022).

138

Amy Newman. The Nuremberg Laws: Institutionalized Anti-Semitism. Lucent Books, 1999.

139

Дн., ШВ, 1936, 13.02.1936.

140

Gabriele Volsansky. Pakt auf Zeit: das Deutschesterreichische Juli-Abkommen 1936. Böhlau, 2011. P. 83 ff.

141

Эдмунд Глайзе-Хорстенау, род. 27 февр. 1882, Браунау-ам-Инн, Австрия; ум. 20 июля 1946, военный лагерь Лангвассер под Нюрнбергом. Вице-канцлер Австрии, 1938 г., федеральный министр внутр. дел, 1936–1938. См. также: Peter Broucek. Ein General im Zwielicht: Die Erinnerungen Edmund Glaises von Horstenau. Böhlau Verlag, 1983. Band (Vol.) 2. P. 445.

142

Die zwei Wiener Illegale Nazis — Dr Otto Wächter und Rudolf Pavlu (Haifa: Inst. of Documentation in Israel for the Investigation of Nazi War Crimes, 2002). ОВ группенфюреру СС Альфреду Роденбюхеру (11.10.1936); группенфюрер СС А. Роденбюхер рейхсфюреру СС Г. Гиммлеру (15.10.1936); эп, ЛМК к ФС, 17.12.2018.

143

Там же, заявление штандартенфюрера СС Йозефа Фицтума (21.09.1936).

144

Восп., ШВ, 1932–1945, с. 12–13.

145

Schutzstaffel (SS) — формирование телохранителей Гитлера, позже — военизированное подразделение. Sicherheitsdienst (SD) — служба разведки и безопасности СС, направленная на сбор разведданных по обнаружению и нейтрализации оппозиции внутри нацистской партии и вне ее. Geheime Staatspolizei (гестапо) — тайная государственная полиция по борьбе с оппозицией, сестринская организация СД. СД и гестапо были подразделениями СС.

146

Weale. The SS: A New History. BArch, R9361-III/561695; Personenbezogene Unterlagen der SS und SA — Otto Wächter. Personalbericht & Beurteilung, без даты.

147

Рейнхардт Тристан Ойген Гейдрих, род. 7 марта 1904, Галле (Саксония), Германия; ум. 4 июня 1942, Прага. Начальник Главного управления имперской безопасности, 1939–1942. Заместитель имперского протектора Богемии и Моравии, 1941–1942.

148

Генрих Луитпольд Гиммлер, род. 7 окт. 1900, Мюнхен; ум. 23 мая 1945, Люнебург, Германия. Рейхсфюрер СС, 1929–1945, начальник германской полиции, 1936–1945.

149

В Федеральном архиве Берлина: BArch, R58/7074, Zeichnung mit Signen durch Mitarbeiter des SD-Hauptamts, Signenverzeichnis, 1.1.1937; Stabsbefehl Nr. 3/37 vom 15 Jan. 1937.

150

Гауптшарфюрер СС Адольф Эйхман: Отто Адольф Эйхман, род. 19 марта 1906. Золитнген, Германия; ум. 1 июня 1962, Рамла, Израиль. Оберштурмбаннфюрер СС.

151

Унтершарфюрер СС Карл Хасс: род. 5 окт. 1912, Эльмшенхаген, Германия; ум. 21 апр. 2004, Кастель-Гандольфо, Италия. Штурмбаннфюрер СС.

152

Восп., ШВ, Lebensgeschichte 1932–1945. C. 13.

153

BArch, R 9361-III/561695; Personenbezogene Unterlagen der SS und SA — Otto Wächter. OW an die Personalkanzlei RFSS, 15.04.1937.

154

Richard Steigmann-Gall. The Holy Reich — Nazi Conceptions of Christianity, 1919–1945. CUP, 2003. P. 218 ff.

155

Рудольф Павлу, род. 15 июля 1902, Вена; ум. 1949, Рёмлингховен, Германия. Бургомистр Кракова, 1941–1943.

156

BArch, R 9361-III/561695; Personenbezogene Unterlagen der SS und SA — Otto Wächter. Personalbericht, 16.02.1935.

157

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 17.

158

Kurt von Schuschnigg. Austrian Requiem. Victor Gollancz Ltd, 1947. P. 47.

159

Череп и кости — эмблема СС.

160

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 19.

161

Eric Vuillard. L’ordre du jour. Actes Sud, 2017.

162

Von Schuschnigg. Austrian Requiem. P. 44–55.

163

Bruno Simma and Hans-Peter Folz. Restitution und Entschädigung im Völkerrecht; Die Verpflichtungen der Republik Österreich nach 1945 im Lichte ihrer außenpolitischen Praxis. Boehlau, 2004. P. 200.

164

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 22.

165

Там же. С. 19.

166

Там же. С. 19–21.

167

Там же. С. 21.

168

Там же. С. 22–29.

169

Пл., ШВ и ЛП, Кассета 1, сторона 2, без даты.

170

Восп., ШВ, Lebensgeschichte 1932–1945. C. 29.

171

«Немецкий клуб» (нем. Deutsche Klub) (1908–1939) был основан в Вене в рамках широкого немецкого националистического движения, многие его члены были вовлечены в Июльский путч 1934 г. и в аншлюс 1938 г.

172

Одило Глобочник, род. 21 апр. 1904, Триест, Австро-Венгрия; ум. 31 мая 1945, Патернион, Австрия. Гауляйтер Вены, 1931–1939, начальник полиции Люблина, 1939–1943.

173

Predikaka. Ferdinand Pawlikowski. P. 84.

174

Йозеф Бюркель, род. 30 марта 1985, Лингенфельд, Германия; ум. 28 сент. 1944, Нойштад ан дер Вейнштрассе, Германия. Депутат рейхстага, 1930–1944, гауляйтер Вены, 1939–1940.

175

Alexandra-Eileen Wenck, Gabriele Anderl, Dirk Rupnow. Die Zentralstelle für jüdische Auswanderung als Beraubungsinstitution. Oldenbourg, 2004.

176

Сэндс. Восточно-западная улица C. 30.

177

Der Staatskommissar beim Reichsstatthalter in Österreich, Völkischer Beobachter — Berliner Ausgabe, 23.03.1938.

178

«В Австрии нацисты бросили в тюрьмы 1742 человек; по мнению общественности, задержано в пять раз больше». New York Times, 23.03.1938: https://www.nytimes.com/1938/03/23/archives/nazis-list-1742-jailed-in-austria-public-believes-that-total-in.html?searchResultPosition=1 (дата обращения: 23.05.2022).

179

‘Stifter des Neuen Reiches’, Neue Freie Presse, 09.04.1938: http://anno.onb.ac.at/cgi-content/anno?aid=nfp&datum=19380409&seite=1&zoom=33 (дата обращения: 23.05.2022).

180

Дн., ШВ, 1938, 9.04.1938.

181

Карл Реннер, род. 14 дека. 1870, Унтертанновиц, Моравия; ум. 31 дек. 1950, Вена. Канцлер Австрии, 1918–1920, 1945. Президент Австрии, 1945–1950.

182

Oskar Veselsky. Bischof und Klerus der Diözese Seckau unter nationalsozialistischer Herrschaft. Dbv-Verlag, 1981. P. 308 f.

183

Записи рейхсфюрера СС и начальника немецкой полиции, NARA, RG 242, Microfilm Publication T175, Roll 32. Himmler to Standartenführer Dr Wächter, 09.06.1938.

184

Об аресте Кальтенбруннера и его состоянии в Нюрнберге см.: https://www.cia.gov/library/center-for-the-study-of-intelligence/kent-csi/vol4no2/html/v04i2a07p_0001.htm.

185

Герман Нойбахер, род. 24 июня 1893, Фелс, Австрия; ум. 1 июля 1960, Вена. Бургомистр Вены, 1938–1940.

186

Норберт Гюрке, род. 14 марта 1904, Грац, Австро-Венгрия; ум. 29 июня 1941, Вена. Профессор международного права, 1936–1939, автор Der Einfluß jüdischer Theoretiker auf die deutsche Völkerrechtslehre («Влияние еврейских теорий на немецкую практику международного права»).

187

П, ШВ к ОВ, 29.07.1938.

188

Дн., ШВ, 1938, 31.07.1938.

189

Andrey Kurkov. Ukraine Diaries: Dispatches from Kiev. Harvill Secker, 2014. P. 108.

190

Guy Walters, ‘Haunted by the sins of their Nazi fathers’, Daily Telegraph, 18 February 2014.

191

«Польша обвиняет десятерых в 400 000 смертях; они возглавляют список из 3000 военных преступников, которые предстанут перед судом после установления мира». New York Times, 17 окт. 1942: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1942/10/17/85600360.pdf (дата обращения 23.05.2022).

192

Георг Липперт, род. 27 янв. 1908, Вена; ум. 14 окт. 1992, Вена. Австрийский архитектор.

193

Пекарня «Анкерброт» основана в 1891 г. Фрицем и Генрихом Мендлами.

194

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 31.

195

Phyllis McDuff. A Story Dreamt Long Ago. Bantam, 2003. P. 191.

196

Ibid.

197

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 32.

198

Max Domarus. Hitler: Speeches and Proclamations. Vol. II, 1935–1938. Bolchazy-Carducci Publishers, 1997. P. 1150 f.

199

Судеты были приграничной областью Чехословакии, населенной судетскими немцами; они оказались жителями новой страны, Чехословакии, после крушения Австро-Венгерской империи. После аншлюса Гитлер провозгласил себя защитником судетских немцев, стремившихся к автономии. После переговоров между Гитлером, британским премьер-министром Чемберленом и французским премьер-министром Деладье Судеты были переданы Германскому рейху; дн., ШВ, 1938, 23.09.1938.

200

W. E. Yates. Theatre in Vienna: A Critical History, 1776–1995. CUP, 1996. P. 224.

201

Alan E. Steinweis. Kristallnacht 1938. HUP, 2009.

202

Дн., ШВ, 1938, 9–10.11.1938.

203

Восп., ШВ, Meine Kinderjahre. C. 63.

204

RGBl I 1938, Nr. 87, p. 607 ff — Verordnung zur Neuordnung des östereichischen Berufsbeamtentums (31.05.1938).

205

Виктор Крафт, род. 4 июля 1880, Вена; ум. 3 янв. 1975 Вена. Снова получил разрешение преподавать и работать в библиотеке в 1945 г.: https://gedenkbuch.univie.ac.at/index.php?id=435&no_cache=1&L=2&no_cache=1&person_single_id=33353 (дата обращения: 23.05.2022).

206

Michael Dippelreiter, ‘Beamtenentlassungen in den höchsten Dienstklassen nach der nationalsozialistischen Machtübernahme 1938/39’, Teil 1, Wien 1946, 77.

207

Фридрих Вильгельм Кёниг, род. 1 июля 1897, Адлеркостелец, Богемия; ум. 5 февар. 1972, Вена. Лектор-историк: https://gedenkbuch.univie.ac.at/index.php?id=435&no_cache=1&L=2&no_cache=1&person_single_id=33313 (дата обращения: 23.05.2022).

208

ÖSta/AdR, BKA, BBV, Der Staatskommissar beim Reichsstatthalter, Otto Wächter an König, 05.06.1939.

209

Michael Dippelreiter, ‘Beamtenentlassungen in den höchsten Dienstklassen nach der nationalsozialistischen Machtübernahme 1938/39’, Teil 1, Wien 1946, 77.

210

Peter Broucek. Ein General im Zwielicht: Die Erinnerungen des Edmund Glaises von Horstenau — Band 2: Minister im Ständestaat und General im OKW. Böhlau, 2005. P. 279 (фон Хорстенау докладывал, что Вехтер «превосходит свою репутацию», и сообщал, что видел документы, где «Вехтер обуздывал желания некоторых членов партии», с. 333).

211

Роберт Винтерштейн, род. 26 июня 1974 г., Гитшин, Богемия; ум. 13 апр. 1940, концлагерь Бухенвальд. Генеральный поверенный, 1932–1935, министр юстиции Австрии, 1935–1936.

212

Werner Winterstein. Anmerkung: Prominent — Die Geschichte der Familie Winterstein 1867–1945. Böhlau, 2008. P. 121.

213

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 33.

214

Пл., ШВ и Лотар Рюбельт, кассета 1, сторона 2, восп. ШВ, 1932–1945. C. 33.

215

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 33.

216

«„Ключ мира в руках врагов“, говорят нацисты», New York Times, 1 May 1939: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1939/05/01/113344548.pdf (дата обращения: 23.05.2022).

217

Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный Германским рейхом и Советским Союзом 23 августа 1939 г. в Москве, по которому стороны обязывались не воевать друг с другом и не вступать в союз с врагами друг друга. Односторонне нарушен 22 июня 1941 г. рейхом, начавшим операцию «Барбаросса» — вторжение в СССР.

218

«Первые изображения немецкого вторжения и бомбардировок Польши», New York Times, 2 September 1939: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1939/09/02/93952902.pdf (дата обращения: 23.05.2022).

219

Ганс Михаэль Франк, род. 23 мая 1900, Карлсруэ, Германия; ум. 16 окт. 1946, Нюрнберг. Генерал-губернатор Польши, 1939–1945; Сэндс. Восточнозападная улица, с. 216 f.

220

Martyn Housden. Hans Frank: Lebensraum and the Holocaust. Palgrave Macmillan, 2003; Dieter Schenk. Hans Frank: Hitlers Kronjurist und Generalgouverneur. Fischer, 2006; Karl Baedeker. Das Generalgouvernement: Reisehandbuch. Karl Baedeker, 1943.

221

ОВ к ШВ и Биография. C. 18, предоставлена ХВ, находится у автора.

222

Восп., ШВ, 1938–1942 I. C. 11.

223

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 34–35.

224

Paul R. Bartrop and Eve E. Grimm. Perpetrating the Holocaust: Leaders, Enablers and Collaborators. ABCCLIO, 2019. P. 301.

225

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 43.

226

Пл., ШВ и ЭФ, бывший гауптштурмфюрер СС, кассета 8, сторона 2, 24.11.1976.

227

Jodłowa 13, 30–251 Kraków, Польша. Ныне известна как Пшегожальский замок, построенный в 1920-х гг. польским архитектором Адольфом Шишко-Богушем под свою семейную резиденцию. Рейх забрал виллу и расширил ее для семьи Вехтеров, «Замок Вартенберг». До 2018 г. там располагался Институт Европы и Центр изучения Холокоста Ягеллонского университета, сейчас — ресторан и гостиница. http://www.uziyada.pl/.

228

Восп., ШВ, 1932–1945, с. 45.

229

Кшешовице (при немецкой оккупации в 1941–1945 гг. — Крессендорф) — город под Краковом. Тамошний дворец Потоцких служил под названием Haus Kressendorf резиденцией семьи Франков.

230

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 46.

231

Там же. С. 47–49.

232

С 1633 г. императорский склеп в церкви капуцинов — место последнего упокоения членов дома Габсбургов.

233

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 54–55.

234

David M. Crowe. Oskar Schindler: The Untold Account of His Life, Wartime Activities, and the True Story Behind the List. Basic Books, 2004. P. 141.

235

Doron Rabinovici. Eichmann’s Jews, trans. Nick Somers. Polity Press, 2011.

236

Ф.-В. Крюгер, род. 8 мая 1894, Страсбург; ум. 10 мая 1945, Гундертсхаузен, Австрия. Начальник СС и полиции в Генерал-губернаторстве, 1939–1943.

237

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 56.

238

Там же. С. 57.

239

Sonderaktion Krakau — кодовое название операции нацистов против преподавателей и ученых Краковского университета.

240

Протоколы Нюрнбергского процесса, т. 12, 23 апр. 1946, утреннее заседание, с. 106: https://avalon.law.yale.edu/imt/04-23-46.asp (дата обращения: 23.05.2022).

241

Crowe. Oskar Schindler. P. 144.

242

Anordnung — Kennzeichnung der Juden im Distrikt Krakau (18.11.1939).

243

Вальтер Функ, род. 18 авг. 1890, Вост. Пруссия; ум. 31 мая 1960, Дюссельдорф, Германия. Рейхсминистр экономики, 1938–1945.

244

«Венер Бильд» (с. 21) сообщала 10 янв. 1940 о гастролях оркестра под руководством дирижера Ганса Кнаппертсбуха; см. также Fritz Trümpi. The Repertoire of the Vienna Philharmonic in the Nazi Era: http://wphdata.blob.core.windows.net/documents/Documents/pdf/NS/ns_truem_05_repertoire_en_v01a.pdf (дата обращения: 23.05.2022).

245

П., ОВ к ШВ, 17.12.1939.

246

Instytut Pamięci Narodowej (Институт национальной памяти), альбом фотографий, сделанных в Бохне 18 дек. 1939, заказ BUWa-I-541–277/18, имеется у автора.

247

Broucek. Ein General im Zwielicht. P. 445.

248

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 38–39.

249

Герти фон Хофманншталь купил замок в 1932 г.; во время Второй мировой войны семья лишилась своей собственности, которую приобрел Йозеф Торак. После войны она была возвращена семье Хофманншталь. В 1987 г. семья Порше купила замок и открыла в нем гостиницу.

250

Йозеф Торак, род. 7 февр. 1889, Вена; ум. 25 февр. 1952, Хартманнсберг, Германия. Скульптор.

251

Д-р Франц Рерль, род. 4 дек. 1890, Зальцбург; ум. 23 янв. 1947, Зальцбург. Губернатор Зальцбурга, 1922–1938.

252

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 43.

253

Там же. С. 43–44.

254

Восп., ОВ, Tagebuchblätter Aufenthalt im Sowjetgebiet vom 29.4. bis 2.5.1940 (04.05.1940) (посещение советской территории 29 апр. — 2 мая 1940).

255

Antony Beevor. The Second World War. Weidenfeld & Nicolson, 2012. Дн, ШВ, 1940: 15.05.1940; 18.05.1940; 19.05.1940; 23.06.1940.

256

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 44–45.

257

Там же. С. 40.

258

П., ОВ к ШВ, 13.11.1940.

259

BArch, R 9361-III/561695; Waechter, Otto — Personenbezogene Unterlagen der SS und SA. OW an den Reichsführer SS; Betrifft: Dortiges Schreiben vom 18.III.1940, ZK-ECK/0, 01.04.1940.

260

25 нояб. 1940: http://www.holocaustresearchproject.org/ghettos/krakow/krakow.html (дата обращения: 23.05.2022).

261

Krakauer Zeitung, 3 March 1941. См. также: Dieter Schenk. Krakauer Burg: die Machtzentrale des Generalgouverneurs Hans Frank, 1939–1945. Christoph Links Verlag, 2010. P.144; Crowe. Oskar Schindler. P. 144–145.

262

Crowe. Oskar Schindler. P. 145.

263

Ibid. P. 146.

264

Ibid.

265

Curzio Malaparte. Journal Secret (1941–1944). Quai Voltaire, 2019. P. 45.

266

Curzio Malaparte. Kaputt. NYRB, 2005. P. 97, 100, 103, 182–183.

267

Corriere della Sera, 22 марта 1942, p. 3; также 17 и 22 февр. 1942.

268

Дн., ШВ, 1941, 2.04.1941.

269

Сесилия Галлерани, 1473–1536, возлюбленная герцога Милана, известная как героиня картины Леонардо да Винчи «Дама с горностаем» (1489).

270

Дворец Потоцких построили для Альфреда II Потоцкого, губернатора Галиции в 1875–1883 гг.

271

Бронислава Хоровиц, род. 22 апр. 1930, Краков, Польша, заключенная номер 76307.

272

Hans-Christian Jasch and Christoph Kreutzmüller (eds.). The Participants: The Men of the Wannsee Conference. Berghahn, 2018.

273

VWI-SWA Galizien 1_Augenzeugenbe-richt_Galizien 3729–7, Rosa Stephenson.

274

Амон Леопольд Гёт, род. 11 дек. 1908, Вена; ум. 13 сент. 1946, Краков. Комендант концлагеря Плашув, 1943–1944.

275

Оскар Шиндлер, род. 28 апр. 1908, Цвиттау, Германия; ум. 9 окт. 1974, Хильдесхайм, Германия. Промышленник.

276

KZ-Außenlager Brünnlitz, 1944–1945. Там находилось фиктивное военное предприятие Оскара Шиндлера, предназначенное для защиты евреев из числа его работников от отправки в концлагеря.

277

П., правительство Кракова Отто Шреммеру, 21.04.1941.

278

П., ОВ к ЙВ, 22.04.1941.

279

David Stahel. Operation Barbarossa and Germany’s Defeat in the East. CUP, 2009.

280

Карл Ляш, род. 29 дек. 1904, Кассель, Германия; ум. 1 июня 1942, Бреслау или Аушвиц. Губернатор дистрикта Радом, 1939–1941, губернатор дистрикта Галиция, 1941–1942.

281

Дн., ШВ, 1941, 30.05.1941.

282

Дн., ШВ, 1941, 7.06.1941.

283

П., ШВ к ОВ, 1941, без даты.

284

П., ШВ к ОВ, 1941, 15.10.1941.

285

Дн., ШВ, 1941, 15.11.1941.

286

Элли Ней, род. 27 сент. 1882, Дюссельдорф, Германия; ум. 31 марта 1968, Тутцинг, Германия. Пианистка.

287

Дн., ШВ, 1941, 22.11.1941.

288

BArch, NS 19/806. Wächter Differenzen mit dem höheren SS- und Polizeiführer Ost, Krüger.

289

Bogdan Musial. Deutsche Zivilverwaltungund Judenverfolgungim Generalgouvernement. Harrassowitz Verlag, 1999. P. 196.

290

Белжец, ключевые даты: https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/belzec-key-dates.

291

Процесс главных военных преступников в Международном военном трибунале, т. 22 — 1 окт. 1946 (Нюрнберг, 1947), с. 542: https://avalon.law.yale.edu/imt/10-01-46.asp (дата обращения: 23.05.2022).

292

П., ОВ Гансу Франку, 20.12.1941.

293

Йозеф Бюлер, род. 16 февр. 1904; ум. 21 авг. 1948. Статс-секретарь и заместитель губернатора Генерал-губернаторства, 1939–1945.

294

Протоколы доступны на веб-сайте Мемориального центра Ванзейской конференции: https://www.ghwk.de/de/konferenz/protokoll-und-dokumente (дата обращения: 23.05.2022).

295

Сэндс. Восточно-западная улица. C. 220.

296

‘Dr Waechter Gouverneur von Galizien’, 24.01.1942, имеется у автора.

297

Пл., ШВ с ЭФ, кассета 8, сторона 1, часть 1, 24.11.1976.

298

Сэндс. Восточно-западная улица. C. xvii, 68–69.

299

‘Anordnung über den Arbeitseinsatz von Juden’ (приказ о трудовом вкладе евреев), 13.03.1942, имеется у автора.

300

Сегодня это улица Ивана Франко, https://www.lvivcenter.org/en/streets/Leuthenstrasse/ (дата обращения 23.05.2022).

301

Восп., ШВ, 1938–1942 I. C. 28.

302

П., ОВ к ЙВ, 12.02.1942.

303

Эгон Амброс Хёллер, род. 16 июля 1907, Критцендорф, Австро-Венгрия; ум. 9 авг. 1991, Кройт, Германия. Штадтгауптман Лемберга, 1942–1944.

304

Отто Бауэр, род. 1 апр. 1888, Равенсбург, Германия; ум. 9 февр. 1944, Лемберг. Abteilungsleiter Innere Verwaltung [Отдел внутреннего управления], 1941–1944.

305

Теобальд Тир, род. 12 апр. 1897, Штутгарт; ум. 12 июля 1949, Краков. Бригаденфюрер СС, полицейский чин, 1942–1945.

306

Эрих Кох, род. 19 июня 1896, Эберфельд, Германия; ум. 12 нояб. 1986, Барчево, Польша. Гауляйтер Восточной Пруссии, 1928–1945.

307

Андрей Шептицкий, род. 29 июля 1865, Прилбичи, Австрийская империя; ум. 1 нояб. 1944, Львов, Украина. Митрополит Галицкий и архиепископ Львовский — предстоятель украинской греко-католической церкви, 1901–1944.

308

Das Reich (1940–1945) — немецкая газета, основана министром пропаганды Йозефом Геббельсом.

309

П., ОВ к ШВ, 20.04.1942.

310

Peter Longerich. Heinrich Himmler. OUP, 2011. P. 570.

311

П., ОВ к ШВ, 5.06.1942; п., ШВ к ОВ, 8.06.1942.

312

Дн., ШВ, 1942, 1.02.1942.

313

Дн., ШВ, 1942, 4.03.1942.

314

Дн., ШВ, 1942, 6.03.1942.

315

Дн., ШВ, 1942, 7.05.1942.

316

Дн., ШВ, 1942, 21.06.1942.

317

Сэндс. Восточно-западная улица. С. 233–234.

318

Там же. С. 259–260.

319

Дн., ШВ, 1942, 23.09.1942.

320

П., ШВ к ОВ, 15.06.1942.

321

Лемберг, 8.08.1942.

322

Сэндс. Восточно-западная улица. С. 239–241.

323

Заметки о совещании 6 августа 1942 г., «Переселение евреев», присутствовали Лозакер, Кацман, Бауэр, Гереис, имеется у автора.

324

П., ОВ к ШВ, 16.08.1942.

325

П., ОВ к ШВ, 20.08.1942.

326

П., ОВ к ШВ, 20.08.1942.

327

Мартин Борман, род. 17 июня 1900, Хальберштадт, Германия; ум. 2 мая 1945, Берлин, Германия. Начальник канцелярии нацистской партии, 1941–1945.

328

Abschrift, Beauftragter des Reichsleiters M. Bormann (13.09.1942).

329

П., ШВ к ОВ, 23.08.1942.

330

‘Karajan: Fast wäre er ein Zeller geworden’, Salzburger Nachrichten, 23.08.2017: https://www.pressreader.com/austria/salzburger-nachrichten/20170823/282282435421614 (дата обращения: 23.05.2022).

331

П., ШВ к ОВ, 23.08.1942.

332

П., ШВ к ОВ, 27.08.1942.

333

П., ОВ к ШВ, 29.08.1942.

334

П., ОВ к ШВ, 10.09.1942.

335

П., ШВ к ОВ, 15.08.1942.

336

BArch, R 9361-III/561695; Waechter, Otto — Personenbezogene Unterlagen der SS und SA. Der Reichsführer SS Einschreiben an SS-Brigadeführer Gouverneur Dr. Wächter, 19.01.1943.

337

Карл Фридрих Отто Вольф, род. 13 мая 1900, Дармштадт; ум. 15 июля 1984, Розенхайм, Германия. Командир СС и полиции в Италии, 1943–1945.

338

New York Times, 17 окт. 1942.

339

Dieter Pohl, ‘Ivan Kalymon, the Ukrainian Auxiliary Police, and the Nazi Anti-Jewish Policy in L’viv, 1941–1944’, Report for the Office of Special Investigations, US Department of Justice, 31 May 2005; Dieter Pohl. Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien 1941–1944, 2nd edn. Oldenbourg, 1997.

340

Anordnung über den Arbeitseinsatz von Juden, 13.03.1942, Drohobyz, имеется у автора.

341

П., Майрон Тейлор кардиналу Мальоне, 26.09.1942, NARA, имеется у автора.

342

Der SS u. Polizeiführer im Distrikt Galizien, Lösung der Judenfrage in Galizien, 20.06.1943: http://nuremberg.law.harvard.edu/documents/4404-cover-letter-to-ss?q=katzmann#p.1 (на англ. языке) (дата обращения: 23.05.2022).

343

Olesya Khromeychuk. Undetermined Ukrainians: Post-war narratives of the Waffen SS ‘Galicia’ Division. Peter Lang, 2013. P. 3.

344

Эп, ХЯШ к ФС, 12.09.2018.

345

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 66.

346

Geoffrey Roberts. Victory at Stalingrad. Routledge, 2013. Дн., ШВ, 1943, 03.02.1943.

347

Восп., ШВ, 1932–1945.

348

Дн., ШВ, 7.03.1943.

349

Дн, ШВ, 1943, 5.05.1943.

350

Christopher Duggan. A Concise History of Italy. CUP, 2nd edn, 2014.

351

Дн, ШВ, 1943, 08.1943.

352

Дн., ШВ, 1943, 28.09.1943; 23.09.1943; 30.09.1943.

353

Пл., ШВ и ЭФ, кассета 2, сторона 2, 24.11.1976. См. также ‘Law Report of Trials of War Criminals’, The United Nations War Crimes Commission, Volume VII, 1948, p. 3 — Trial of Haupsturmführer Amon Leopold Goeth; available at: https://www.loc.gov/rr/frd/Military_Law/pdf/Law-Reports_Vol-7.pdf (дата обращения: 23.05.2022).

354

Танковый бой между силами Красной Армии и немцами в районе между украинскими городами Броды, Дубно и Луцк (1944 г.).

355

Сэндс. Восточно-западная улица. С. 13.

356

«Свобода» — украинская националистическая партия, основанная в 1995 г., считается антисемитской.

357

Замок в Подгорцах, примерно в 80 км от Львова, построен в 1635–1640 гг. как резиденция коронного гетмана Станислава Конецпольского.

358

Michael James Melnyk. The History of the Galician Division of the Waffen-SS, Volume I: On the Eastern Front, April 1943 to July 1944. Fonthill Media, 2016 P. 156.

359

П., ОВ к ЙВ, 1.03.1944.

360

Яновский концентрационный лагерь, Львов, сент. 1942 — нояб. 1943. Через лагерь прошло примерно 100 тыс. чел., из них примерно 40 тыс. были убиты.

361

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 70–71.

362

Alessandro Portelli. The Order Has Been Carried Out. Palgrave Macmillan, 2003; Robert Katz. Death in Rome. Jonathan Cape, 1967 (послужило материалом для фильма «Убийство в Риме»).

363

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 72.

364

Дн., ШВ, 1944, 17.04.1944.

365

BArch, R 9361-III/561695; Waechter, Otto — Personenbezogene Unterlagen der SS und SA. Dr. Otto G Wächter an den Reichsführer-SS und Chef der Deutschen Polizei, 03.06.1944.

366

Edward Kennedy, ‘Nazis Wreck Areain Frontof Rome’, New-York Times, 04.06.1944: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1944/06/04/85157507.pdf (дата обращения: 23.05.2022); Milton Bracker, ‘Road to Rome Hard Fought Yet Crowded with Civilians’, New York Times, 05.06.1944: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1944/06/05/86725571.pdf (дата обращения: 23.05.2022); Herbert L. Matthews, ‘«Conquerors» Goal Reached by Allies’, New York Times, 05.06.1944: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1944/06/05/86725572.pdf (дата обращения: 23.05.2022).

367

П., ШВ к ОВ, 4.07.1944.

368

Hans Royce. 20. Juli 1944. Berto Verlag, 1961. P. 180–1; Дн., ШВ, 1944, 20.07.1944; 21.07.1944.

369

Das Diensttagebuch des deutschen Generalgouverneurs in Polen. Deutsche Verlags-Anstalt, 1984. 26 July 1944. P. 890.

370

П., ОВ к ШВ, 27.07.1944.

371

Восп., ШВ, 1932–1945. С.74.

372

Fernschreiben des SS-Reichsführer an Gouverneur SS-Gruppenführer Wächter, 01.08.1944, имеется у автора.

373

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 75.

374

Мелитта Видеман, род. 2 апр. 1900, Санкт-Петербург, Россия; ум. 13 сент. 1980, Мюнхен. Журналист, издатель Die Aktion, 1939–1944.

375

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 76–77.

376

П., ОВ к ШВ, 20.08.1944.

377

П., ШВ к ОВ, 26.08.1944.

378

Телеграмма Гиммлера к ОВ, 13.10.1944, имеется у автора.

379

Восп., ШВ, 1932–1945.

380

П., ОВ к ШВ, 20.09.1944.

381

П., ОВ к ШВ, 20.09.1944.

382

Телеграмма к ОВ, 2.09.1944, имеется у автора.

383

П., ОВ к ОВ-мл, 26.08.1944; п., ОВ к ШВ, 10.09.1944. Глобочник перевел большинство своих подчиненных, работавших с ним в Aktion Reinhardt в Генерал-губернаторстве, в Триест, где они сформировали Abteilung R, занимавшийся облавами на евреев и партизан: Stefano di Giusto and Tommaso Chiussi. Globočnik’s Men in Italy, 1943–45: Abteilung R and the SS-Wachmannschaften of the Operationszone Adriatisches Küstenland. Atglen, PA., Schiffer, 2017.

384

BArch, R/70/Italien/3 — Tagebuch des Führungsstabes.

385

П., ОВ к ШВ, 17.11.1944; п., ОВ к ШВ, 25.11.1944.

386

П., ШВ Бригитте Франк, 17.11.1944.

387

П., ОВ Хелле Яспер-Лейт, 16.12.1944.

388

Weihnachtsrede des Gruppenführers Dr. Wächter bei der A. O. der NSDAP Ortsgruppe Fasano, 17.12.1944, имеется у автора.

389

П., ШВ к ОВ, 9.12.1944.

390

П., ШВ к ОВ, 6.01.1945; п., ОВ к ШВ, 10.01.1945.

391

П., ШВ к ОВ, 6.01.1945.

392

П., ОВ к ШВ, 8.02.1945.

393

П., ШВ к ОВ, 14.01.1945.

394

П., ОВ к ШВ, 14.01.1945; п., ОВ к ШВ, 19.01.1945; п., ОВ к ШВ, 23.01.1945.

395

П., ОВ к ШВ, 15.01.1945.

396

П., ШВ к ОВ, 24.01.1945.

397

П., ШВ к ОВ, 26.01.1945.

398

П., ШВ к ОВ, 30.01.1945.

399

П., ОВ к ШВ, 31.01.1945.

400

П., ШВ к ОВ, 17.02.1945.

401

П., ОВ к ШВ, 11.02.1945.

402

П., ОВ к ШВ, 9.02.1945.

403

П., ОВ к ШВ, 8.02.1945.

404

П., ОВ к ШВ, 17.02.1945.

405

П., ОВ к ШВ, 10.02.1945.

406

Карл Германн Франк, род. 24 янв. 1898, Богемия; ум. 22 мая 1946, Прага. Рейхсминистр Богемии и Моравии, 1942–1945.

407

Готтлоб Христиан Бергер, род. 16 июля 1896, Герштеттен, Германия; ум. 5 янв. 1975, Штутгарт. Начальник Главной канцелярии СС, 1940–1945.

408

Телеграмма Бергера Гиммлеру, 28 янв. 1945, имеется у автора.

409

Телеграмма Гиммлера Вольфу, 30 янв. 1945, имеется у автора.

410

Русская освободительная армия (она же армия Власова), действовавшая в 1944–1945 гг., состояла из русских перебежчиков, бывших советских военнопленных и русских добровольцев, вступивших в немецкую армию.

411

П., ОВ к ШВ, 28.01.1945.

412

П., ОВ к ШВ, 24.03.1945.

413

Павло Шандрук, род. 28 февр.1889 на Волыни; ум. 15 февр. 1975, Нью-Джерси, США. Глава Украинского национального комитета, командующий УНА, 1945.

414

Ялтинская конференция 4–11 февр. 1945 г. глав США, Великобритании и СССР, определившая будущее послевоенной Европы.

415

П., ОВ к ШВ, 19.03.1945.

416

Украинская национальная армия (УНА), созданная в марте 1945 г. для объединения украинских сил, сражавшихся с Советской Армией, организация, подотчетная Украинскому национальному комитету (УНК), основанному в марте 1945 г. в качестве единственного представителя Украины.

417

Фриц Фрейтаг, род. 28 апр. 1894, Алленштейн, Восточная Пруссия; ум. 10 мая 1945, Грац, Австрия. Командир дивизии СС «Галиция».

418

Khromeychuk. Undetermined Ukrainians. P. 19.

419

Michael Melnyk. The History of the Galician Division of the Waffen SS, Vol. II: Stalin’s Nemesis. Fonthill Media, 2016.

420

Kerstin von Lingen. Allen Dulles, the OSS, and Nazi War Criminals: The Dynamics of Selective Prosecution. CUP, 2013.

421

BArch R 70/Italien/3 — Tagebuch des Führungsstabes (Дневник начальника штаба, примерно 28 апреля 1945); EM, JE to PS, 08.04.19.

422

Свидетельство о браке, личное и политическое завещания, см. https://catalog.archives.gov/id/6883511 (дата обращения: 24.05.2022).

423

Карл Дёниц, род. 16 сент. 1891, Грюнау, Германия; ум. 24 дек. 1980, Аумюле, Германия. Командующий ВМФ, 1945–1945, военный министр и президент Германского рейха, 1943.

424

‘The End of Hitler’, New York Times, 2 May 1945: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1945/05/02/313695522.pdf (дата обращения: 24.05.2022).

425

Pavlo Shandruk. Arms of Valor. R. Speller, 1959. P. 273. О нахождении Отто в Тимау см. Pier Arrigo Carnier, ‘Storia della Chiesa di «Christo Re» — Timau’, in Asou Greats, No. 51, April 2006, 11–14: https://diazilla.com/doc/937330/numero-51-apr.-2006 (дата обращения: 24.05.2022); см. также ‘Storia di una Donazione Tedesca, Verifi catasi Durante la Ritirata in Carnia, 2 Maggio 1945’ (23 August 2013): http://pierarrigocarnierstoricoegiornalista.blogspot.com/2013/08/storia-di-una-donazione-tedesca.html (источники: д-р Франц Храдецки, гаупштурмфюрер СС, отряд Ваффен-СС «Адриа», Триест, и Эрнст Лерх, штурмбаннфюрер СС и бывший штабсфюрер при Одило Глобочнике в Люблине и позже в Триесте. Дата обращения: 24.05.2022).

426

Shandruk. Arms of Valor. P. 277–80.

427

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 93.

428

Там же. С. 94.

429

Beller. Concise History of Austria. P. 245 f.

430

Восп., ШВ, Geburtsbuch. С. 174.

431

Восп., ШВ, 1932–1945.

432

Stephen Ambrose. Band of Brothers. Simon & Schuster, 1992. P. 274.

433

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 98.

434

Там же. С. 100–102.

435

Там же. С. 103.

436

Там же. С. 104–105.

437

Восп., ШВ, 1942–1945 II. С. 32–33; восп., ШВ, 1945–1947 III. С. 5–6.

438

Kerstin von Lingen. Kesselringès Last Battle. War Crimes Trials and Cold War Politics, 1945–1960. Univ. Press of Kansas, 2009.

439

П., Ф. Остейм к ШВ, 1948.

440

Shandruk. Arms of Valor. Гл. 29.

441

Pat Padua, ‘What Our Fathers Did: A Nazi Legacy brings up a diffi cult conversation’, WashingtonPost,12 November 2015: https://www.washingtonpost.com/goingoutguide/movies/what-our-fathersdid-a-nazi-legacy-brings-up-a-difficult-conversation/2015/11/12/e2484c4e-84ab-11e5-a7ca-6ab6ec20f839_story.html?utm_term=.dec177429fdb (дата обращения: 24.05.2022).

442

Peter Bradshaw, ‘My Nazi Legacy review — the poison of the past lives on’, Guardian, 19 November 2015: https://www.theguardian.com/film/2015/nov/19/my-nazi-legacy-review-the-poison-of-the-past-lives-on (дата обращения: 24.05.2022).

443

Leba Hertz, ‘Two sons of Nazi fathers take two views’, SF GATE, 12 November 2015: https://www.sfgate.com/movies/article/Two-sons-take-two-views-of-their-Nazi-fathers-6625367.php (дата обращения: 24.05.2022).

444

Deborah Ross, ‘What’s it like to have a Nazi for a father?’, Spectator, 21 November 2015: https://www.spectator.co.uk/2015/11/whats-it-like-to-have-a-nazi-for-a-father/ (дата обращения: 24.05.2022).

445

Justin Chang, ‘Film Review: What Our Fathers Did: My Nazi Legacy’, Variety, 10 November 2015: https://variety.com/2015/film/reviews/what-our-fathers-did-review-a-nazi-legacy-1201637890/ (дата обращения: 24.05.2022).

446

Ken Jaworowski, ‘Review: What Our Fathers Did: My Nazi Legacy’, New York Times, 5 November 2015: https://www.nytimes.com/2015/11/06/movies/review-what-our-fathers-did-a-nazi-legacy.html (дата обращения: 25.05.2022).

447

Lizzie Crocker, ‘Forgiving my Nazi Father: A Horrific Past Made Present’, Daily Beast, 17 April 2015: https://www.thedailybeast.com/forgiving-my-nazi-father-a-horrific-past-made-present (дата обращения: 25.05.2022); Teo Bugbee, ‘What It’s Like Growing Up With a Nazi’, Daily Beast, 8 November 2015: https://www.thedailybeast.com/what-its-like-growing-up-with-a-nazi (дата обращения: 25.05.2022).

448

Эп, Керстин фон Линген к ФС, 23.05.2019.

449

Восп., ШВ, 1938–1942 I. С. 2.

450

Пл., ШВ и Мелитта Видеман, Кассета 2, сторона 2, 02.04.1972.

451

Lisa Jardine. Temptation in the Archives: Essays in Golden Age Dutch Culture. UCL Press, 2015. P. 1–17.

452

Beller. Concise History of Austria. P. 247 ff.

453

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 109, 113.

454

Predikaka. Ferdinand Pawlikowski. P. 91.

455

S3.1030 ZE Отто и Шарлотта Вехтер; военная комендатура — Австрия, регистр собственности, см. www.fold3.com/image/306459764; ‘Ratskammerbeschluss, Wiener Zeitung, 29 December 1946: on file.

456

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 127–128.

457

Там же. С. 129–136.

458

Восп., ШВ, 1938–1942 I. С. 5–7.

459

Beiligendes Schreiben an Landeshauptmann Machold, 150/Vw/R/Md, 04.09.1945. Имеется у автора.

460

London Information of the Austrain Socialists in Great Britain, 15 December 1945, pp.7–8.

461

‘Österreich klagt an!’, Oberösterreichische Nachrichten, 4 December 1945: http://anno.onb.ac.at/cgi-content/anno?aid=oon&datum=19451204&seite=1&zoom=33& (дата обращения: 25.05.2022).

462

David Lester. Suicide and the Holocaust. Nova Science, 2005. P. 11.

463

Nicolas Patin. Krüger: un Bourreau Ordinaire. Fayard, 2017. P. 207. См. также: Lester. Suicide and the Holocaust. P. 11.

464

James MacDonald, ‘Arch Criminal Dies’, New York Times, 25 May 1945: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1945/05/25/88233713.pdf (дата обращения: 25.05.2022); ‘Frau Himmler Calm at News of Husband’, New York Times, 13 July 1945: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1945/07/13/94856204.pdf (дата обращения: 25.05.2022).

465

‘Local Soldier Helps Locate Frau Himmler’, Jersey Journal, 16.05.1945.

466

Сэндс. Восточно-западная улица. С. 209, 284–285, 331.

467

‘The Last Days of Ernst Kaltenbrunner’: https://www.cia.gov/library/center-for-the-study-of-intelligence/kent-csi/vol4no2/html/v04i2a07p_0001.htm.

468

‘Canadians Arrest Nazi Trojan Horse’, New York Times, 9 May 1945: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1945/05/09/88225382.pdf (дата обращения: 25.05.2022).

469

Telford Taylor. The Anatomy of the Nuremberg Trials: A Personal Memoir. Knopf, 1992.

470

‘Sketches of the 11 Nazi Leaders Who Paid With Their Lives at Nuremberg for War Crimes’, New York Times, 16.10.1946: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1946/10/16/107146522.pdf (дата обращения: 25.05.2022).

471

Thomas Darnstädt, ‘Der Zweite Weltkrieg: Ein Glücksfall der Geschichte’, Der Spiegel, 04.04.2005: https://www.spiegel.de/spiegel/print/d-39916258.html (дата обращения: 25.05.2022).

472

‘NaziHanged in Poland; Buehler Convicted in Killing 2 Million, Vast Deportation’, New York Times, 23.08.1948: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1948/08/23/96597127.pdf (дата обращения: 25.05.2022).

473

Bernd-A. Rusinek. Der Fall Greifeld, Karlsruhe — Wissenschaftsmanagement und NS-Vergangenheit. KIT — Scientific Publishing, 2019. P. 311.

474

USHMM, Hans Fischböck Papers, Clippings 1966–7: https://collections.ushmm.org/search/catalog/irn652282#?rsc=187553&cv=2&xywh=-1015%2C0%2C4567%2C3195&c=0&m=0&s=0 (дата обращения: 25.05.2022).

475

Thomas Sandkühler. ‘Endlösung’ in Galizien. Der Judenmord in Ostpolen und die Rettungsinitiativen von Berthold Beitz 1941–1944. Dietz, 1996. P. 426 ff.

476

Ronen Bergman. Rise and Kill First: The Secret History of Israel’s Targeted Assassinations. Random House, 2018; also Ian Black, ‘Rise and Kill First: The Secret History of Israel’s Targeted Assassinations — review’, Guardian, 22 July 2018: https://www.theguardian.com/books/2018/jul/22/rise-kill-first-secret-history-israel-targeted-assassinations-ronen-bergman-review-mossad (дата обращения: 25.05.2022).

477

Sanye Romeike, ‘Transitional Justice in Germany after 1945 and after 1990’, International Nuremberg Academy Principles, Occasional paper No. 1, 2016, pp. 19–22.

478

Gabriel N. Finder and Alexander V. Prusin. Justice Behind the Iron Curtain: Nazis on Trial in Communist Poland. University of Toronto Press, 2018.

479

Michael Salter. Nazi War Crimes, US Intelligence and Selective Prosecution at Nuremberg. Rout ledge, 2007.

480

Winston Churchill. Sinews of Peace, 5 March 1946: https://winstonchurchill.org/resources/speeches/1946-1963-elder-statesman/the-sinews-of-peace/ (дата обращения: 25.05.2022).

481

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 153.

482

Frederick Taylor. Exorcising Hitler: The Occupation and Denazifi cation of Germany. Bloomsbury Press, 2011; Perry Biddiscombe. The Denazification of Germany 1945–1948. The History Press, 2006.

483

John Agnew and J. Nicholas Entrikin (eds.). The Marshall Plan Today — Model and Metaphor. Routledge, 2004.

484

П., Фриц Остхейм к ШВ, 1945.

485

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 106–107.

486

Восп., ШВ, 1945–1947, III. С. 106–107.

487

Б., ОВ, Identitätskarten. C. 1–2.

488

Документы ОВ, 3.1. C. 2, имеется у автора.

489

Б., ОВ, Identitätskarten. С. 3–4.

490

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 141.

491

ОВ, без даты, под названием «Мрачная история», имеется у автора.

492

П., ОВ к ШВ, без даты; б., Nachlass, Abschnitt 1.

493

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 131.

494

Лукас Ханзель также упоминается в Восп., ШВ, 1945–1947, III. С. 14.

495

Go ering Yields to 7th Army’, New York Times, 10.05.1945: https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1945/05/10/313716012.pdf (дата обращения: 25.05.2022).

496

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 146.

497

О военном прошлом см. Sergio Corbatti and Marco Nava. Karstjäger: Du SS-Karstwehr-Bataillon á la 24. Waffen-Gebirgs-Division der SS. Heimdal, 2009, особенно с. 391.

498

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 107, 140.

499

24-я горная дивизия ваффен-СС «Карстъегер» — горнопехотная дивизия, действовавшая в 1944–1945 гг., главной ее задачей была борьба с партизанами на плато Карст, а также на границах Австрии, Италии и Югославии; создана Одило Глобочником.

500

Интервью Буко, 4.01.2017, имеется у автора.

501

Фриц Вехтлер, род. 7 янв. 1891, Трибес, Германия; ум. 19 апр. 1945, Вальдмюнхен, Германия. Гауляйтер Байройта, 1935–1945.

502

Интервью Буко.

503

Интервью Буко.

504

Интервью Буко.

505

Интервью Буко.

506

Интервью Буко.

507

Интервью Буко.

508

Интервью Буко.

509

Corbatti and Nava. Karstjäger. Heimdal, 2009. Буркхардт Ратман фигурирует на коллективных фотографиях: сс. 17, 18, 21, 27, 135, 162, 164, 165, 275: больше информации на с. 391.

510

Atlante delle Stargi Naziste e Fasciste in Italia, подготовлена Двухсторонней германо-итальянской комиссией, учрежденной в 2009 г.: http://www.straginazifasciste.it/?page_id=297&ricerca=33&lang=en (дата обращения: 25.05.2022).

511

Der Goldene Deutsche Märchenschatz. ADAC Verlag, 2004.

512

Восп., ШВ, 1932–1935. С. 150; восп., ШВ, 1947–1949. С.14, 25–26.

513

Восп., ШВ, 1947–1949. С. 18.

514

Barbara Sauer and Ilse Reiter-Zatloukal. Advokaten 1938. Das Schicksal der in Österreich verfolgten jüdischen Rechtsanwälte und Rechtsanwältinnen. MANZ, 2010. Из адвокатской коллегии Вены исключили от 1775 до 1834 евреев: https://www.erinnern.at/themen/e_bibliothek/miscellen/barbara-sauer-ilse-reiter-zatloukal-advokaten-1938-das-schicksal-der-in-den-jahren-1938-bis-1945-verfolgten-osterreichischen-rechtsanwaltinnen-und-rechtsanwalte (дата обращения: 25.05.2022).

515

П., ОВ к Хельге Эттингсхаузен, Рождество 1948.

516

Гостиница «Золотой олень» существует с 1564 г., ныне — пятизвездочный отель.

517

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 151–152.

518

Альберт Шнец, род. 30 авг. 1911, Абстмюнд, Германия; ум. 26 апр. 2007, Бонн. Офицер германской армии.

519

Пл., кассеты ШВ и ХЯШ, № 3, сторона 2, 28.09.1984.

520

Там же.

521

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 154.

522

П., ОВ к ШВ, 12.02.1949.

523

П., ОВ к ШВ, 18.02.1949.

524

П., ОВ к ШВ, 20.03.1949.

525

Элеонора (Нора) Обераух фон Хёсслин, род. 27 нояб. 1905; дата смерти неизвестна.

526

П., ОВ Рихарду Вокшу, 18.03.1949.

527

Франц Иероним Ридль, журналист.

528

П., ОВ к ШВ, 24.03.1949.

529

П., ОВ к ШВ, 24.03.1949; п., ОВ к ШВ, 29.03.1949.

530

См. Renate Brenn-Rammlmair. Stadtbaumeister Gustav Nolte: der Heimatstil in Bozen. Bozen: Verl.-Anst. Athesia, 2007.

531

П., ШВ к Рихарду Вокшу, 21.04.1949; восп., ШВ, 1932–1945. С. 158–159.

532

Архивное дело называлось «Расследование против д-ра ОТТО ВЕХТЕРА Густава, гауляйтера дистрикта Краков, затем дистрикта Галиция, обвиняемого в отдаче приказов о массовых казнях и акциях, направленных против еврейского народа», дело № 176, 41 страница, IPN (Институт национальной памяти, Варшава), протоколы следствия и документы Комиссии по расследованию нацистских преступлений в Польше (так называемые протоколы B.d.); USHMM (RG-15.155M); имеется у автора.

533

Günther W. Gellermann. … und lauschten für Hitler — Geheime Reichssache: die Abhörzentralen des Dritten Reiches. Bernard & Graefe, 1991.

534

Письмо в польское посольство в Праге, 13.12.1945, в деле 176, документ 10.

535

Письмо МИД Польши в Центральную комиссию по расследованию военных преступлений, 11.10.1949, дело № 176, док. 21.

536

Профессор Тадеуш Задерецкий, автор книги «Львов под свастикой» — уничтожение еврейской общины глазами польского писателя («Яд ваШем», 2018).

537

Dieter Schenk. Hans Frank: Hitlers Kronjurist und Generalgouverneur. S. Fischer, 2006.

538

Эп, Дитер Шенк к ХВ, август 2014.

539

18 июня 1948 г. состоялись выборы первого послевоенного парламента республики, им предшествовал референдум об отмене монархии. На выборах 1948 г. победила христианско-демократическая партия (поддерживаемая Ватиканом и США) и народно-демократический фронт в составе Итальянской компартии и Итальянской соцпартии. Христианские демократы образовали коалицию с либералами, республиканцами и социалдемократами, хотя христианским демократам принадлежало абсолютное большинство в обеих палатах.

540

П., ОВ Вальтеру Ладурнеру, 6.05.1949; П., ов к шв, 30.04.1949.

541

П., ОВ к ШВ, 4.05.1949.

542

П., ОВ к ШВ, 20.06.1949; п., Хейди Дюпре к ШВ, 25.07.1949.

543

Виа Филиппо Таяни, 50, Рим: http://www.arvaliastoria.it/public/post/istituto-vigna-pia-444.asp (дата обращения: 25.05.2022). О годах сразу после войны история умалчивает.

544

П., ОВ к ШВ, 5.05.1949.

545

П., ОВ к ШВ, 22.05.1949.

546

П., ОВ к ШВ, 5.05.1949.

547

П., ШВ к ОВ, 9.05.1949.

548

П., ОВ к ШВ, 22.05.1949.

549

П., ОВ к ШВ, 5.05.1949.

550

П., ОВ к ШВ, 29.06.1949; п., ОВ к ШВ, 12.05.1949.

551

Вальтер Рауфф, род. 19 июня 1906, Кётен, Германия; ум. 14 мая 1984, Сантьяго-де-Чили. Офицер СС.

552

П., Вальтер Рауфф к ОВ, 25.05.1949.

553

Kevin Freeman, ‘Wiesenthal Center Releases Documents Which Link Rauff to Important Figures in the Catholic Church in Italy’, JTA — Daily News Bulletin, 10.05.1984: http://pdfs.jta.org/1984/1984–05–10_089.pdf?_ga=2.161615551.2063636335.1564532125-115840253.1564532105 (дата обращения: 25.05.2022).

554

Klaus Wiegrefe, ‘SS Colonel Walter Rauff — West German Intelligence Protected Fugitive Nazi’, Spiegel Online, 27.09.2011: https://www.spiegel.de/international/germany/ss-colonel-walter-rauff-west-german-intelligence-protected-fugitivenazi-a-788348.html (дата обращения: 25.05.2022).

555

П., ОВ к ШВ, 22.05.1949.

556

П., ОВ Вальтеру Ладурнеру, 6.05.1949; п., ОВ к ШВ, 29.06.1949.

557

Дихлордифенил трихлорметилметан (ДДТ) был разработан в 1939 г. как инсектицид; впоследствии был запрещен во многих странах из-за вреда для окружающей среды.

558

П., ШВ к ОВ, 7.05.1949; п., ШВ к ОВ, 26.05.1949.

559

П., ОВ Норе Обераух фон Хёсслин, 6.05.1949; п., ОВ к ШВ, 12.05.1949; п., ШВ к ОВ, 21.05.1949; ОВ к ШВ, 27.05.1949.

560

Йозеф Алоиз Крипс, род. 8 апр. 1902, Вена; ум. 13 окт. 1974, Женева. Дирижер.

561

«Эгмонт» (1788) — пьеса Гёте, считающаяся политическим манифестом: главный герой, граф Эгмонт, голландский воин, противостоит испанскому герцогу, защищая свободу родины, и позже приговаривается к смерти.

562

П., ОВ к ШВ, 16.05.1949.

563

Сын «Лейта» Манфред, с которым я встретился в Музее истории искусства в Вене 31 октября 2015 г., был директором сокровищницы музея: эп, ХВ к ФС, 27.03.17.

564

Salzburger Nachrichten — ежедневная газета, созданная в июне 1945 г. оккупационной армией США. Neue Front — Zeitung der Unabhängigen — газета, созданная в 1945 г. VdU (предшественником FPÖ), с 1973 г. называется Neue Freie Zeitung.

565

Baedeker’s Rome and Central Italy (16th edition), 1930.

566

П., ОВ к ШВ, 22.05.1949.

567

П., ШВ к ОВ, 28.05.1949; п., ШВ к ОВ, 12.06.1949.

568

П., ОВ к ШВ, 4.06.1949.

569

П., ОВ Герберту Гюнделю, 8.05.1949; п., ОВ к ШВ, 16.04.1949; п., Франц Иероним Ридль к ОВ, 15.05.1949; п., ОВ к ШВ, 27.05.1949.

570

П., ОВ Герберту Гюнделю, 8.05.1949.

571

П., ОВ к ШВ, 5.05.1949.

572

Международный комитет Красного Креста выдает экстренные проездные документы в результате гуманитарных кризисов и войн, чтобы их получатели могли искать убежище или возвращаться домой. Выданные в отсутствие официальных удостоверений личности, они обычно действительны только для перемещения в одну сторону. После Второй мировой войны многие нацисты для получения таких документов выдавали себя за беженцев: https://www.icrc.org/en/doc/resources/documents/article/other/57jpu5.htm (дата обращения: 25.05.2022).

573

Embarcó libre — документы, выдававшиеся для въезда в ряд стран Южной Америки; упомянуты в п. ОВ Вальтеру Ладурнеру, 10.05.1949 и в п. Сепп Брейтенбергер к ОВ, 31.05.1949.

574

П., ОВ к Вальтеру Ладурнеру, 10.05.1949.

575

П., ОВ к Вальтеру Ладурнеру 10.05.1949.

576

П., В. Ладурнер к ОВ, 12.05.1949.

577

П., Сепп Брейтенбергер к ОВ, 31.05.1949.

578

Картина Питера Брейгеля Старшего (1525–1569) «Битва Масленицы и Поста» (1559); Ганс Шварценски «Битва Масленицы и Поста» Bulletin of the Museum of Fine Arts, Vol. 49, No. 275 (February 1951), pp. 2–11.

579

Статья куратора Дианы Блоньской «O Muzeum Narodowym w Krakowie w czasie drugiej wojny światowej» (Klio. Czasopismo poświęcone dziejom Polski i powszechnym, t. 28 (1)/2014), pp. 85–128: http://apcz.umk.pl/czasopisma/index.php/KLIO/article/view/KLIO.2014.005 (дата обращения: 25.05.2022).

580

Каетан (Кай) Мюльман, род. 26 июня 1898, Уттендорф, Австро-Венгрия; ум. 2 авг. 1958, Мюнхен. Специальный представитель по охране и сохранности произведений искусства на занятых восточных территориях (Sonderbeauftragter für den Schutz und die Sicherung von Kunstwerken in den besetzten Ostgebieten) 1939–1943.

581

Феликс Копера, род. 12 мая 1871, Краков; ум. 27 марта 1952, Краков. Профессор Ягеллонского университета в 1910–1950 гг.; директор Национального музея в 1901–1950 гг.

582

П., Феликс Копера о польской комиссии по военным преступлениям, 9.12.1946, имеется у автора.

583

Восп., ШВ, 1932–1945. С. 72.

584

Uki Goñi, ‘Son of Nazi governor returns art stolen from Poland during second world war’, Guardian, 26.02.2017: https://www.theguardian.com/artanddesign/2017/feb/26/nazi-art-stolen-poland-returned-horst-waechter (дата обращения: 25.05.2022).

585

Henry Foy, ‘Nazi claims spur fight between Vienna and Kraków over Bruegel’, Financial Times, 21.10. 2015: https://www.ft.com/content/d1eaf34e-7810–11e5–933d-efcdc3c11c89 (дата обращения: 25.05.2022).

586

Фейт Штосс (1450–1533). Немецкий скульптор.

587

Verband der Unabhängigen (VdU) — Союз независимых, австрийская партия немецких националистов (1949–1955), предшественница FPÖ.

588

Thomas Riegler, ‘Wie der US-Geheimdienst Ex-Nazis anheuerte und so die FPÖ-Gründung förderte’, Profil, 4 дек. 2013: https://www.profil.at/oesterreich/history/wie-us-geheimdienst-ex-nazis-fpoe-gruendung-370249 (дата обращения: 25.05.2022).

589

Австрийская партия свободы, Freiheitliche Partei Österreichs (FPÖ), консервативная правая партия, основана в 1956 г., в конце 2017 г. вошла в правящую коалицию, просуществовавшую до мая 2019 г.

590

Фирма Lanz Trachten, основана в 1922 г., производила дорогую традиционную одежду в Австрии и на юге Германии под маркой Trachten: http://www.lanztrachten.at/lt/geschichte/ (дата обращения: 25.05.2022).

591

П., ШВ к ОВ, 12.06.1949; п., ШВ к ОВ, 13.06.1949.

592

П., ОВ к ШВ, 18.06.1949.

593

П., ОВ к ШВ, 4.06.1949.

594

П., Хеди Дюпре к ШВ, 25.07.1949.

595

П., ОВ к ШВ, 9.06.1949.

596

La Forza del Destino (1950), по опере Джузеппе Верди.

597

Donne Senza Nome («Безымянные женщины», 1950), итальянский фильм, действие которого разворачивается в лагере для перемещенных лиц в конце Второй мировой войны. Режиссер Геза Радваньи, род. 26 сент. 1907, Кашау, Австро-Венгрия; ум. 27 нояб. 1986, Будапешт.

598

Алоиз (Луис) Франц Тренкер, род. 4 окт. 1892, Санкт-Ульрих-ин-Грёден, Австро-Венгрия; ум. 12 апр. 1990, Больцано, Италия. Кинорежиссер, архитектор, спортсмен.

599

П., ОВ к ШВ, 29.06.1949; п., ОВ к ШВ, 9.06.1949; п., ШВ к ОВ, 4.07.1949.

600

П., ОВ к ШВ, 4.06.1949.

601

П., ШВ к ОВ, 24.06.1949.

602

П., ОВ к ШВ, 16.06.1949.

603

П., Вальтер Ладурнер к ОВ, 23.06.1949.

604

Показания Вильгельма Хёттля в протоколах Нюрнбергского процесса, т.3, 14.12.1945, утреннее заседание: https://avalon.law.yale.edu/imt/12-14-45.asp (дата обращения: 25.05.2022).

605

П., ОВ к ШВ, 29.06.1949; п., ОВ к ШВ, 18.06.1949.

606

П., Антон Хёллер к ОВ, 15.06.1949.

607

П., ОВ к ШВ, 29.06.1949; п., ОВ к ШВ, 20.06.1949.

608

П., ОВ Лотару Рюбельту, 30.06.1949.

609

Руджеро Вазари, род. 6 февр. 1898, Мессина, Италия; ум. 1968, Мессина. Драматург и поэт.

610

Il Tempo, 2 июля 1949, имеется у автора.

611

The Story of J. I. Joe (1945), американский военный фильм, история американского пехотинца глазами лауреата Пулитцеровской премии корреспондента Эрни Пайла. Der Prozeß («Процесс», 1948) австрийский фильм о «кровавом навете» на основе событий, произошедших в 1880-е в австрийской деревне.

612

П., ОВ к ШВ, 4.07.1949.

613

П., ОВ к ШВ, 4.07.1949.

614

Limonade purgative de Rogé, очистительное (слабительное) средство, в состав которого входит цитрат магния, изобретено в 1838 г. фармацевтом Роже-Делабарром; см. Armand Trousseau et H. Pidoux. Traité de thérapeutique et de matière médicale. Vol. 1. Bechet Jeune, 1858.

615

П., Трауте Вехтер к ОВ, 4.07.1949; п., ШВ к ОВ, 4.07.1949.

616

П., ОВ к ШВ, 4.07.1949; п., ОВ к ШВ, 5.07.1949.

617

П., ОВ к ШВ, 6.07.1949.

618

Пенициллин, открытие которого в 1928 г. приписывают шотландскому ученому Александру Флемингу, стали применять для лечения бактериальных инфекций в 1942 г.

619

Вилли Маркезани, род. 12 нояб. 1896, Триест; дата смерти неизвестна. Врач.

620

П., ОВ к ШВ, 6.07.1949.

621

Больница Святого Духа, старейшая больница в Европе; Sivigliano and Luisa Alloisi. Santo Spirito in Saxia. Istituto nazionale di studi romani, 2002.

622

П., ШВ к ОВ, 10.07.1949.

623

П., ШВ к ОВ, 10.07.1949.

624

П., ШВ к ОВ, 11.07.1949.

625

П., ШВ к ОВ, 12.07.1949.

626

П., Вилли Маркезани к ШВ, 12.07.1949.

627

П., ШВ к ОВ, 13.07.1949.

628

Пл., ШВ и ХЯШ, кассета 3, сторона 2, 28.09.1984.

629

Отель «Виктория»: https://www.hotelvictoriaroma.com/en/ (дата обращения: 25.05.2022).

630

Алоиз Худал, род. 31 мая 1885, Грац; ум. 13 мая 1963, Рим. Ректор Санта-Мария-дель-Анима, 1923–1952; имеется у автора.

631

П., Теодор Кёрнер к ШВ, 11.11.1949. С 1951 по 1957 г. Кёрнер был президентом Австрии.

632

П., Ганс Фишбёк к ШВ, 11.06.1956 (из Буэнос-Айреса); п. Ганс Фишбёк к ШВ, 22.12.1964 (из Эссена).

633

‘Lebt de Juliputschist Wächter noch?’, Arbeiter Zeitung, 6 March 1951, p. 4.

634

Пл., ШВ и ХЯШ, кассета 3, сторона 1, 28.09.1984.

635

Archivio centrale dello Stato (ACS), Ministero dell’Interno (MI), Direzione Generale di Pubblica sicurezza (DGPS), Divisione Affari riservati (AARR), Categorie permanenti, Ctg. O, Stranieri pericolosi per la sicurezza delle istituzioni, fascicoli personali 1949–1965, Busta 108, Fascicolo ‘Wächter Otto Gustav fu Josef’.

636

Эп, Рикардо Савона Сименс к ДЭ, 3.07.2017.

637

‘Interpol sucht eine Leiche — die Spur führt nach Berlin’, Berliner Zeitung, 27.04.1961.

638

‘I Nazisti Sono Fra Noi — Waechter «Boia» Di Leopoli veramente sepolto a Testaccio?’, Avanti, 08.04.1961. См.: https://avanti.senato.it/js/pdfjs-dist/web/viewer.html?file=/files/reader.php?f%3DAvantiIII/AVANTI_ROMA/1961/1961_4-5-6/1961_4_8_84_Edizione-romana.pdf (дата обращения: 25.05.2022).

639

Пл., ШВ. Похороны, Кассета 12, сторона 1, 4.01.1974.

640

USHMM, Archiv Horst von Wächter 1901–1965 (Accession Number 2014.103; RG Number: RG-17.049).

641

П., Джон Беддингтон к ФС, 8.09.2017, Дневник Ш. Беддингон, 09.01.1961.

642

Проф. д-р Джангалеццо Беттони; ум. в ноябре 2008 г. http://studiobettoni.org (дата обращения: 25.05.2022).

643

Иван Бучко, род. 1 окт. 1891, село Германив, Австро-Венгрия; ум. 21 сент. 1974, Рим. Апостольский визитатор украинцев в Западной Европе, 1945–1971.

644

Д-р Пуччо Пуччи, род. 12 апр. 1904, Флоренция; ум. 1985, Флоренция. Адвокат и спортсмен.

645

«Черные бригады», Corpo Ausiliario delle Squadre d’azione di Camicie nere, итальянская военизированная организация, действовала в Республике Сало в 1944–1945 гг.

646

Richard Breitman and Norman J. W. Goda. Hitler’s Shadow: Nazi War Criminals, U. S. Intelligence, and the Cold War. United States, National Archives and Records Administration, 2010. P. 77.

647

Christopher Simpson. Blowback: America’s Recruitment of Nazis and its Destructive Impact on our Domestic and Foreign Policy. Weidenfeld & Nicolson, 1988. Chapter 13.

648

Эп, Манфреди Беттони к ФС, 20.04.2017.

649

Klaus Wiegrefe, ‘Files Uncovered: Nazi Veterans Created Illegal Army’, Der Spiegel, 14 May 2014: http://www.spiegel.de/international/germany/wehrmacht-veterans-created-a-secretarmy-in-west-germany-a-969015.html (дата обращения: 25.05.2022).

650

‘Si Tratta Dell’Attentatore di Dollfussi — Contrastanti ipotesi sul passato di Otto Wächter’, Il Quotidiano, 03.09.1949. Имеется у автора.

651

‘Otto Waechter Dies; Former Nazi Official Planned Assassination of Dollfuss’, New York Times, 02.09.1949: https://www.nytimes.com/1949/09/02/archives/otto-waechter-dies-former-nazi-official-planned-assassination-of.html?searchResultPosition=3 (дата обращения: 25.05.2022).

652

‘L’assassino di Dollfüss viveva nascosto nell’Istituto Cattolico Teutonico’, L’Unità, 03.09.1949.

653

‘Contrastanti ipotesi sul passato di Otto Wächter’, Il Quotidiano, 03.09.1949.

654

‘Il Caso Waechter’, Il Paese, 03.09.1949.

655

‘I trascorsi di mons. Hudal protettore del nazista Waechter’, L’Unità, 06.09.1949.

656

Там же.

657

‘Il partito nazista ricostituito negli istituti religiosi teutonici’, L’Unità, 04.09.1949.

658

‘Wächter aveva documenti regolari al nome die Reinhard’, Il Giornale D’Italia, 06.09.1949.

659

Aristide Raimondi, ‘Come Viveva a Roma Il Capo Degli Assassini di Dollfuss — «Quo vadis, Germany?» ultima fatica di Otto Wächter’, Il Gazzettino, 12.09.1949.

660

Там же.

661

Хартман Лаутербахер, род. 24 мая 1909, Ройтте, Австрия; ум. 12 апр. 1998, Зеебрук, Германия. Гауляйтер Южного Ганновера-Брауншвейга, 1940–1945, комиссар обороны рейха, 1942–1945.

662

Саверио Полито, род. 1881; ум. 12 мая 1959. Начальник полиции Рима.

663

Archivio centrale dello Stato (ACS), Ministero dell’Interno (MI), Direzione Generale di Pubblica sicurezza (DGPS), Divisione Affari riservati (AARR), Categorie permanenti, Ctg. O, Stranieri pericolosi per la sicurezza delle istituzioni, fascicoli personali 1949–1965, Busta 108, Fascicolo ‘Wächter Otto Gustav fu Josef’. Запись от 2 сент. 1949.

664

Archivio centrale dello Stato (ACS), там же.

665

Archivio centrale dello Stato (ACS), там же.

666

‘Die katholische Caritas in einer Zeitenwende — Predigt, gehalten am 11. September 1949 in der Deutschen Nationalkirche der Anima zu Rom’, Anima Stimmen, Vol. IV, March 1951, pp. 25–30, имеется у автора.

667

Там же, с. 25–29.

668

Эп, Марио Тедесчини к ФС, 28.02.2019.

669

Die Grundlagen des Nationalsozialismus: Alois Hudal, Die Grundlagen des Nationalsozialismus. Eine ideengeschichtliche Untersuchung. Johannes Günther Verlag, 1937.

670

Anna Pawlikowska, ‘Watykański agent III Rzeszy’, 14 October 2010: https://www.znak.org.pl/?lang1=pl&page1=people&subpage1=people00&infopassid1=333&scrt1=sn (дата обращения: 25.05.2022).

671

Pontificia Commissione di Assistenza, создана в апреле 1944 г. папой Пием XII для предоставления во время и после войны помощи в удовлетворении базовых потребностей и в получении удостоверений.

672

Карл Йоханнес (Карло) Байер, род. 13 февр. 1915, Оборники, Польша; ум. 16 янв. 1977, Рим. Генеральный секретарь Caritas Internationalis, 1951–1970.

673

Gitta Sereny. Into That Darkness: From Mercy Killing to Mass Murder, a study of Franz Stangl, the commandant of Treblinka. André Deutsch, 1974.

674

Сэндс. Восточно-западная улица. C. 42.

675

Sereny. Into That Darkness. P. 11–12.

676

Симон Визенталь: род. 31 дек. 1908, Бучач, Галиция; ум. 20 сент. 2005, Вена. Охотник за нацистами.

677

Йозеф Менгеле, род. 16 марта 1911, Гюнцбург, Германия; ум. 7 февр. 1979, Бертиога, Бразилия. Врач в нацистском концлагере Аушвиц, 1943–1945.

678

Gitta Sereny. Into That Darkness. P. 315.

679

Guy Walters. Hunting Evil. Bantam Press, 2009. P. 246.

680

Gerald Steinacher. Nazis on the Run. OUP, 2011. P. 128.

681

‘I Nazisti Sono Fra Noi — Il «boia» di Leopoli avvelenato spirò fra le braccia di mons. Hudal’, Avanti, 21.04.1961, p. 2.

682

‘I Nazisti Sono Fra Noi’, Avanti, 21.04.1961.

683

Якоб Вейнбахер, род. 20 дек. 1901, Вена; ум. 15 июня 1985, Вена. Ректор Санта-Мария-дель-Анима 1952–1961.

684

James Carroll. Constantine’s Sword. Houghton Mifflin, 2002. P. 505, 512, цит. кардинала Фаулхабера.

685

Alois C. Hudal. Römische Tagebücher. Lebensbeichte eines alten Bischofs. Leopold Stocker Verlag, 1976.

686

Hansjakob Stehle, ‘Des «braunen Bischofs» Abschied’, Die Zeit, 24 дек. 1976:.

687

Rolf Hochhuth. Der Stellvertreter. Ein christliches Trauerspiel («Наместник», христианская трагедия) (1963).

688

Hudal. Römische Tagebücher. P. 262–3, 298.

689

П., ШВ Алоизу Худалу, 19.07.1949.

690

П., Хеди Дюпре к ШВ, 25.07.1949.

691

Пл., ШВ и ХЯШ, кассета 3, сторона 1, 28.09.1984.

692

Дэвид Кертцер, род. 1948, профессор антропологии и итальянских исследований Брауновского университета, США.

693

David Kertzer. The Pope and Mussolini: The Secret History of Pius XI and the Rise of Fascism in Europe. OUP, 2014.

694

Разговор с д-ром Лутцем Клинкхаммером, Немецкий институт Рима; Lutz Klinkhammer. Zwischen Bündnis und Besatzung — Das nationalsozialistische Deutschland und die Republik von Salò 1943–1945. Niemeyer, 1993. P. 94. В этой книге Вехтер упомянут трижды, в период между летом 1944 и началом 1945 г., когда он служил у генерала Вольфа вместе с Глобочником.

695

Duggan. Concise History of Italy.

696

Пальмиро Тольятти, род. 26 марта 1893 г., Генуя; ум. 21 авг. 1964, Ялта, Крым. Основатель и лидер Итальянской компартии, 1927–1964.

697

Герберт Капплер, род. 29 сент. 1907, Штутгарт; ум. 9 февр. 1978, Зольтау, Германия. Начальник немецкой полиции в оккупированном Риме, 1943–1945.

698

Felix Nikolaus Bohr, ‘Flucht aus Rom. Das spektakuläre Ende des «Falles Kappler» im August 1977’, Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte 60 (IFZ, 2012), pp. 111–41: (дата обращения: 25.05.2022).

699

Эрих Прибке, род. 29 июля 1934, Хеннигсдорф, Германия; ум. 11 окт. 2011, Рим. Офицер СС.

700

Кессельринг, Альберт, род. 30 апр. 1885, Марктштефт, Германия; ум. 16 июля 1960, Бад Наухейм, Германия. Фельдмаршал люфтваффе.

701

‘Jewish Museum of Rome Displays Mirko Basaldella Sketch for Holocaust Remembrance Day’, Getty Images: https://www.gettyimages.com/photos/jewish-museum-of-rome-displays-mirko-basaldella-sketch-for-holocaust-remembrance-day?assettype=image&sort=mostpopular&phrase=Jewish%20Museum%20of%20Rome%20Displays%20Mirko%20Basaldella%20Sketch%20for%20Holocaust%20Remembrance%20Day&license=rf%2Crm (дата обращения: 25.05.2022). М. Базальделла, род. 28 сент. 1910, Удине, Италия; ум. 24 нояб. 1969, Кембридж, Массачусетс. Живописец.

702

Movimento Sociale Italiano, MSI, неофашистская партия, основана в 1946 г. сторонниками Бенито Муссолини, распущена в 1995 г. Ее наследник — Национальный Альянс (AN), влившийся в «Народ Свободы» Сильвио Берлускони, позже распущенный.

703

Лайош Маркош, род. 1917, Тыргу-Муреш, Венгрия; ум. 1993, Хьюстон, США. Живописец.

704

Эцио Мария Грэй, род. 9 окт. 1885, Новара, Италия; ум. 8 дек. 1969, Рим. Фашистский политик, журналист, издатель журнала Il Pensiero di Benito Mussolini.

705

Крунослав Степан Драганович, род 30 окт. 1903, Матицы, Австро-Венгрия; ум. 3 июня 1983, Сараево, Югославия. Католический священник, член организации хорватских фашистов («усташи»).

706

Сантьяго Луис Копело, род. 7 янв. 1880, Буэнос-Айрес; ум. 9 февр. 1967, Рим. Архиепископ Буэнос-Айреса, 1932–1959.

707

Хуан Перон, род. 8 окт. 1895, Буэнос-Айрес, ум; 1 июля 1974, там же. Президент Аргентины, 1946–1955 и 1973–1974.

708

Николаус (Клаус) Барбье, род. 25 окт. 1913, Годесберг, Пруссия; ум. 25 сент. 1991, Лион, Франция. Офицер СС и гестапо.

709

Джованни (Ванни) Поццо Теодорани Фаббри, род. 1916; ум. 1964. Журналист и политик.

710

Барон Фолко Алоизи, род. 1905, Париж; дата смерти неизвестна.

711

Марианна Лайбл, род. 24 апр. 1898, Мерано, Италия; ум. 5 июня 1988, Рим. Актриса.

712

Villa Francesco: Виа Монти Париоли, 64, Рим.

713

Рудольф Надолни, род. 12 июля 1873, Гросс Штюрлак (Стерлавки-Велке), Германская империя; ум. 18 мая 1953, Дюссельдорф. Дипломат.

714

Robert Katz. The Battle for Rome. Simon & Schuster, 2003. P. 103.

715

Там же. Fr Dennis McManus, ‘A Brief Note on the Significance of the «Graham Archives»’ (дата обращения: 25.05.2022).

716

Giacomo Debenedetti, October 16, 1943, с предисловием Альберто Моравиа. University of Notre Dame Press, 2001.

717

Michael Phayer. Pius XII, The Holocaust, and the Cold War. Indiana University Press, 2008. P. 76.

718

Hudal. Römische Tagebücher. P. 261.

719

CIA, ‘Forwarded Italian-Slanted report on Eugene Dollmann’, 8 February 1950, p. 7.

720

Эп, Памела Патнем-Смит к ЛМК, 4.01.2017.

721

Эп, там же.

722

Norman Goda et al. U. S. Intelligence and the Nazis. CUP, 2005.

723

Восп., ШВ, 1932–1945. C. 131.

724

CIC Center, ‘History and Mission of the Counter Intelligence Corps in World War II’: (дата обращения: 25.05.2022).

725

Герман Юлиус Хёффле, род. 19 июня 1911, Зальцбург; ум. 21 авг. 1962, Вена. Заместитель Одило Глобочника во время Aktion Reinhardt, 1940–1945; Goda et al. U. S. Intelligence and the Nazis. P. 450–452.

726

Michael V. Korda, ‘Beginning the Cold War’, NYRB, 29 December 1966: (дата обращения: 25.05.2022).

727

Kerstin von Lingen. Allen Dulles, the ISS, and Nazi War Criminals: the Dynamics of Selected Prosecution. Cambridge, 2013. P. 155–198, 287–294.

728

Goda et al., U. S. Intelligence and the Nazis. P. 456.

729

Ibid. P. 317–336.

730

Ibid. P. 153.

731

Томас А. Лусид, род. 1917; ум. 1985.

732

Goda et al. U. S. Intelligence and the Nazis. P. 274. См. также CIA, ‘Net Project — Mount Vernon’ and CIA, ‘Net Project — Montgomery’.

733

CIA, ‘Illegal Emigration Movements In and Through Italy’, 15.05.1947.

734

Рейнхардт Гелен, род. 3 апр. 1902, Эрфурт, Германия; ум. 8 июня 1979, Штарнберг, Германия. Генерал-майор, 1944–1945. Глава разведслужбы ФРГ, 1956–1968. Goda et al. U. S. Intelligence and the Nazis. P. 307–8.

735

О Хёттле см. ‘The Nazi Peddler: Willhelm Höttl and Allied Intelligence’, см. Goda et al. U. S. Intelligence and the Nazis. P. 265–92.

736

Эп, Норман Года к ФС, 1.02.2017.

737

Пл., ШВ и ХЯШ, кассета 3, сторона 2, 28.09.1983.

738

Протоколы Нюрнбергского процесса, т. 14, 139-й день, 27.05.1946: (дата обращения: 25.05.2022).

739

Hartmann Lauterbacher, Erlebt und mitgestaltet. Kronzeuge einer Epoche 1923–1945: zu neuen Ufern nach Kriegsende (Preussisch Oldendorf: K. W. Schütz, 1984).

740

‘Nazis at Eton’, The Times, 9 March 2010, письмо Гая Уолтерса: (дата обращения: 25.05.2022).

741

NARA, IRR Personal Name File Hartmann Lauterbacher, XE008169WJ.

742

Там же.

743

Джозеф Луонго, род. 3 мая 1916, Нью-Хейвен, США; дата смерти неизвестна. CIC и военная разведка армии США.

744

Stefanie Waske. Bundeszentrale für die Unterlagen der Staatssicherheit der DDR (Stasi), AV 2/83 часть 1 из 2, с. 155.

745

CIA, ‘Germans in Italy’, 24.08.1950.

746

Persilschein — немецкая идиома, аналогичная «карт-бланш», держатель которой может заниматься своими делами, невзирая на сомнительную нравственность. Происходит от стирального порошка «Персил», приобретает новый смысл после Второй мировой войны при проводившейся союзниками денацификации.

747

Дэвид Джон Мур Корнуэлл (Джон Ле Карре), род. 19 окт. 1931, Пул, Англия; ум. 12 дек. 2020, Труро, Англия. Британский автор шпионских романов.

748

John le Carré. A Perfect Spy. Hodder & Stoughton. 1986.

749

CIA, ‘HASS Karl, aka «Carlo» 0006’, 28.08.1950.

750

Michael Wildt. Generation des Unbedingten: das Führungskorps des Reichssicherheitshauptamtes. Hamburger Edition, 2003.

751

UK National Archives, WO 204/12798.

752

Goda et al. U. S. Intelligence and the Nazis. P. 274.

753

CIA, ‘Net Project — Los Angeles’ and CIA, ‘HASS Karl, aka «Carlo» 0006’, 28.08.1950.

754

Ufficio Affari Riservati (UAR, Секретный отдел) после войны был превращен в подразделение министерства внутренних дел, наблюдавшее за деятельностью иностранцев на итальянской территории; У. Капуто, начальник Отдела, 1959–1961; А. Барлетта, род. в Неаполе, начальник Отдела, 1948–1958.

755

Иная информация об А. Гриццаре отсутствует.

756

Джузеппе (Пино) Ромуальди, род. 24 июля 1913, Предаппио, Италия; ум. 21 мая 1988, Рим. Политик.

757

Repubblica Sociale Italiana, Salò — марионеточное государство Германии под руководством Бенито Муссолини в фашисткой Италии, существовало с 1943 г. до капитуляции Германии в мае 1945 г. CIC, ‘Net Project — Los Angeles’, pp. 2, 6, 7, 10, 21.

758

Иная информация о нем отсутствует.

759

CIA, ‘HASS Karl, aka «Carlo» 0006’, 28.08.1950.

760

Анна Мария Фиорини, род. 1 мая 1914, Парма; дата смерти неизвестна (могла также носить имя Беренджере Джильоли), род. 25 апр. 1914). 15 июля 1945 г. вышла замуж за Карла Хасса.

761

Э. Э. Уильямс (урожденная Джустини), род. 18 мая 1949; дата смерти неизвестна.

762

Свидетельство о крещении Энрики: имеется у автора.

763

П., ОВ к ШВ, 4.07.1949.

764

CIA, ‘HASS Karl, aka «Carlo» 0006’, 28.08.1950.

765

1 января 1953 г. (CIA Karl Hass, 0002, 0038).

766

Международная организация помощи беженцам (IRO) — межправительственная структура, созданная в 1946 г. в связи с появлением после Второй мировой войны большого количества беженцев; заменена Управлением Верховного комиссара ООН по делам беженцев (UNHCR).

767

Коммунистическое информационное бюро основано в 1947 г. как официальный форум международного коммунистического движения.

768

Londra Chiami Polo Nord («Дом интриги», 1956), итальянский военно-шпионский фильм: нацисты посылают фальшивые радиосигналы, чтобы обмануть британскую разведку; La caduta degli dei («Проклятые», 1969) — о состоятельной семье немецких промышленников, связанной с нацистской партией.

769

‘Nazi Capt. Erich Priebke: An Order Was an Order’, ABC News, 5 May 1994, at 05:48: (дата обращения: 25.05.2022).

770

Sentenza della Corte Militare die Appello di Roma, in data 07.03.1998: (дата обращения: 25.05.2022).

771

Sentenza della Corte Suprema di Cassazione, in data 16.11.1998: https://www.difesa.it/Giustizia_Militare/rassegna/Processi/Priebke/Pagine/12Sentenza161198.aspx (дата обращения: 25.05.2022); http://www.internationalcrimesdatabase.org/Case/1104/Hassand-Priebke/ (дата обращения: 25.05.2022).

772

Erich Priebke v. Italy (dec.), no. 48799/99, 5 апр. 2001.

773

http://www.arvaliastoria.it/public/post/istituto-vigna-pia-444.asp (дата обращения: 25.05.2022).

774

День Республики, Festa della Repubblica, отмечается 2 июня в честь официальной отмены монархии после референдума 1946 г.

775

П., ОВ к ШВ, 5.05.1949; п., ОВ к ШВ, 22.05.1949; п., ОВ к ШВ, 4.06.1949.

776

Фотография соответствующей страницы имеется у автора.

777

Carla Keyvanian. Hospitals and Urbanism in Rome, 1200–1500. Brill, 2016. P. 349.

778

Garabed Eknoyan, ‘Michelangelo: Art, anatomy, and the kidney’, Kidney International, Vol. 57, Issue 3, March 2000, pp. 1190–1201: https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0085253815468516 (дата обращения: 26.05.2022).

779

Mausoleo Fosse Ardeatine расположен на окраине Рима, где 24 марта 1944 г. состоялась карательная акция — расстрел 335 человек в качестве мести за нападение партизан на немецких солдат на Виа Разелла 23 марта 1944 г.

780

Антонио Пизино, род. 26 мая 1917, Малье, Италия; ум. 24 марта 1944 г. Был арестован по обвинению в шпионаже.

781

Алессандро Портиери, род. 17 июля 1924, Рим; ум. 24 марта 1944. Арестован ранее за хранение оружия.

782

Этторе Ронкони, род. 23 сент. 1897, Рим; ум. 24 марта 1944. Схвачен в ходе облавы.

783

Йохан Икс, род. 5 июля 1962, Вилрейк, Бельгия. Заведующий Историческим архивом, отдел II — внешние сношения гос. секретариата, с 2010 г.

784

Договор о Reichskonkordat между нацистской Германией и Ватиканом был подписан 20 июля 1933 г. Эудженио Пачелли (в дальнейшем Пий XII) и Францем Папеном для гарантии прав римско-католической церкви в Германии.

785

Франц фон Папен, род. 29 окт. 1879, Верль, Германия; ум. 2 мая 1969, Засбах, Германия. Канцлер Германии, 1932, вице-канцлер, 1933–1934.

786

Johan Ickx, ‘The Roman «non possumus» and the Attitude of Bishop Alois Hudal towards the National Socialist Ideological Aberrations’, fn 2, см. Lieve Gevers and Jan Bank (eds.). Religion under Siege — Volume I: The Roman Catholic Church in Occupied Europe (1939–1950). Peeters Publishers, 2007.

787

‘I Nazisti Sono Fra Noi — Il «boia» di Leopoli avvelenato spirò fra le braccia di mons. Hudal’, Avanti, 21.04.1961.

788

Там же.

789

«Марафонец» (1976) — фильм по роману Уильяма Голдинга с Л. Оливье в роли нацистского военного преступника, скрывающегося в Южной Америке, за которую он получил «Оскара» как лучший исполнитель роли второго плана. «Мальчики из Бразилии» (1978) — фильм по роману Айры Левина с участием Л. Оливье в роли охотника за нацистами, преследующего д-ра Й. Менгеле.

790

П., Франц фон Папен-младший Алоизу Худалу, 12.12.1948.

791

П., Франц Иероним Ридль Алоизу Худалу, 2.10.1949.

792

П., ШВ Алоизу Худалу, 19.07.1949.

793

Alois Hudal. Römische Tagebücher (рукопись, 1953); отрывки имеются у автора.

794

Steinacher. Nazis on the Run.

795

Там же, с. 127.

796

Эп, Антон Вейсс-Вендт к ФС, 14.02.2019.

797

BArch, R 9361-III/561695; Waechter, Otto — Personenbezogene Unterlagen der SS und SA: Otto von Wächter an die Personalkanzlei RFSS, 15.04.1937.

798

‘Così depistai tutti ai funerali di Hass’, Il Tempo, 20.10.2013:.

799

Имеется у автора.

800

Лептоспироз — инфекция, передаваемая животными, обычно грызунами, через воду или почву, содержащую их мочу.

801

П., Хельмут Треффер к ХВ, 28.02.2017.

802

Сьюзан Маргарет Блэк, род. 7 мая 1961, Инвернесс, Шотландия. Судебный антрополог.

803

Ниам Ник Даеид: ученая, судмедэксперт.

804

‘Obituaries — Thomas A. Lucid’, Washington Post, 28.05.1985, имеется у автора.

805

Kevin Ruffner, ‘World War II Artifacts Donated to Exhibit Centre’, in Centre for the Study of Intelligence Bulletin, Spring 1999, Issue No. 9, см.: (дата обращения 26.05.2022).

806

Breaking Bad (2008–2013), американский телесериал, главный герой которого, вузовский преподаватель химии Уолтер Уайт, узнавший, что у него рак, изготовляет и сбывает метамфетамин.

807

Мохаммед Реза Пехлеви, род. 26 окт. 1919, Тегеран; ум. 27 июля 1980, Каир. Шах Ирана, 1941–1979.

808

‘Local soldier helps locate Frau Himmler’, Jersey Journal, 16.05.1945.

809

Берлин, декабрь 1937, имеется у автора.

810

Аллен Уэлш Даллес, род. 7 апр. 1893, Уотенртаун, США; ум. 29 янв. 1969, Вашингтон. Директор ЦРУ, 1953–1961; Ричард МакГаррах Хелмс, род. 30 марта 1913, Сент-Дэвидс, США; ум. 23 окт. 2002, Вашингтон, директор ЦРУ, 1966–1973; Джон Эдгар Гувер, род. 1 янв. 1895, Вашингтон; ум. 2 мая 1972, Вашингтон. Директор ФБР, 1924–1972.

811

Kerstin von Lingen. SS und Secret Service: «Verschwörung des Schweigens»: die Akte Karl Wolff. Schöningh, 2010. Chapter 1, fn. 14.

812

П., Чарльз А. Бриггс Томасу Л. Лусиду, 30.08.1983, имеется у автора.

813

‘Nazis and Axis Collaborators Were Used to Further U. S. Anti-Communist Objectives in Europe’, 28 June 1985: https://www.cia.gov/readingroom/docs/CIA-RDP87M01152R000300410001-8.pdf (дата обращения: 26.05.2022).

814

Там же, с. 24.

815

Организация названа в честь Христофора Колумба, основана в Коннектикуте в 1882 г. для помощи рабочему классу и общинам католиков-иммигрантов в США; в настоящее время насчитывает примерно 2 млн членов.

816

Simon Wiesenthal. The Murderers Among Us. McGraw-Hill, 1967.

817

Wendy Lower. Diary of Samuel Golfard and the Holocaust in Galicia. AltaMira, 2011. P. 119, citing to: R. W. Kempner, ‘«Genocide as Official Business»: The Judgment in the Lemberg Trial’, Aufbau (New York), 10 May 1968, p. 7. Перевод с немецкого.

818

Wiesenthal. The Murderers Among Us. P. 236.

819

Там же. С. 236–237.

820

Uki Goñi. The Real Odessa: How Perón Brought the Nazi War Criminals to Argentina. Granta, 2002; John Cornwell. Hitler’s Pope. Viking, 1999. P. 267.

821

VWI-SWA, Ritschek Viktor, Zeugenaussage Wiesenthal 7249.

822

VWI-SWA, Waechter Otto, Korresp Verbleib Archiv 8193.

823

VWI-SWA, Galizien_1_Augenzeugenbericht_Galizien3729, Rosa Stephenson.

824

Директор Института здоровья печени и органов пищеварения Университетского Колледжа Лондона с 2012 г.

825

Римский гребной клуб, основан в 1919 г.

826

Эп, ХВ Клаусу Облину, 5.05.2018.

827

Пл., ШВ, 12.07.1977 (пл. 10).

828

Эп, ХВ к ОВ-мл., 4.12.2007.

829

П., ОВ к ШВ, 16.08.1942.

830

П., ОВ к ШВ, 20.08.1942.

831

Пл., ШВ и Мелитта Видеман, кассета 2, сторона 2, 2.04.1977.

832

Эп, Сью Спрингер к ФС, 12.11.2018.

833

Simon van der Borgh. Unrepentant (пьеса), 2018.

834

Эп, Чарли Барн к ФС, 13.11.2018; военный дневник 34-го гусарского полка, 32 мая 1945 г. («Человек, заподозренный в том, что он — Глобочник, выдал себя легким движением головы, когда майор Ремси выкрикнул на плацу его имя»; дневник подполковника Энтони Барна, 30 мая 1945 г.; см. Anthony Barne, Churchill’s Colonel (Pen and Sword Books, 2019).

835

Эп, Дебора Майкл к ФС, 15.10.2018 (цитирует слова своего отца Фрэнка Майкла). См. также Ernst Klee. Persilscheine und falsche Pässe — Wie die Kirchen den Nazis halfen. Fischer, 1991.

836

Информация, полученная от Харалда Штокхаммера; Florian Beierl. Hitlers Berg. Verlag Beierl, 2004. P. 47, 260. Через посредника был установлен контакт с Петером Рейнхардтом, сыном Альфреда Рейнхардта, давшим понять, что в свои 83 года он знать не знает имени «Вехтер» и ничего не желает о нем слышать.

837

Эп, проф. д-р Томас Цилкер к ФС, 23.04.2019, 25.04.2019.

838

Gabriel Rath, ‘Ich rieche die Gefahr’, Die Presse, 08.12.2018: https://www.diepresse.com/5543143/ich-rieche-die-gefahr (дата обращения: 26.05.2022).

839

Italy-SS General Waechter, NARA, XA205194.

840

Klaus Heitzmann, ‘Aspekte der Kriegs- und Frühen Nachkriegsgeschichte im Lungau um 1945’, Salzburg, Geschichte und Politik, 1999, Vol 2/3, p. 13: http://www.lechner-forschungsgesellschaft.at/files/zeitschrift/1999_2_3A.pdf (дата обращения: 26.05.2022).

841

Как явствует из местного земельного кадастра, Вехтеры владели этой собственностью с 18 апр. 1940 до 19 апр. 1948 г., затем она была передана Комитету по реституции и далее дочерям губернатора Рерля после смерти их отца 21 июня 1948 г.; имеется у автора.

842

Этци — ледяная мумия, см. Brenda Fowler. Iceman: Uncovering the Life and Times of a Prehistoric Man found in an Alpine Glacier. University of Chicago Press. 2001.

843

Erika Longmuir. Imagining Childhood. Yale, 2006. P. 44; см. также Diana Bullen Presciutti, ‘Dead Infants, Cruel Mothers, and Heroic Popes: The Visual Rhetoric of Foundling Care at the Hospital of Santo Spirito, Rome’, Renaissance Quarterly, Vol. 64, 2011, pp. 752–99.

Content

Филипп Сэндс
КРЫСИНАЯ ТРОПА
Любовь, ложь и правосудие по следу беглого нациста

К читателю

Действующие лица

Пролог

Часть I. Любовь

1. 2012, Хагенберг

2. 1901, Отто

3. 1908, Шарлотта

4. 1929, Вена

5. 2013, Хагенберг

6. 1933, Вена

7. 1934, Берлин

Часть II. Власть

8. 1938, Вена

9. 2014, Лондон

10. 1938, Вена

11. 1939, Краков

12. Бронислава

13. 1941, Краков

14. 1942, Лемберг

15. Майкл

16. 1943, Лемберг

17. 2014, Львов

18. 1944, Лемберг

19. 1944, Больцано

20. 1945, Тумерсбах

Часть III. В бегах

21. 2015, Нью-Йорк

22. 1945, Хагенер Хютте

23. Буко

24. 1948, Зальцбург

25. 1949, Больцано

26. 2016, Варшава

27. Май 1949, Винья Пиа

28. Искусство

29. Июнь 1949, Рим

30. Июль 1949, больница Святого Духа

Часть IV. Смерть

31. Пять погребений О. В

32. 2016, Хагенберг

33. Завещание

34. Сентябрь 1949

35. Епископ

36. Холодная война

37. Волленвебер

38. Корпус контрразведки

39. Лаутербахер

40. Persilschein

41. Лос-Анджелес

42. Хасс

43. 2017, Рим

44. «Анима»

45. Кафе «Дони»

46. Озеро Альбано

47. Эксгумация

48. Лусид

49. 2018, Альбукерке

50. Визенталь

51. Печень

52. 2018, Хагенберг

Эпилог

Благодарности

Источники

Фотографии

Примечания