Дмитрий Лесной

Писатели за карточным столом

Посвящается памяти Евгения Владимировича Витковского, научного редактора энциклопедии «Игорный Дом», вклад которого в подготовку материала для этой книги неоценим.

Что ни толкуй Вольтер или Декарт,

Мир для меня — колода карт,

Жизнь — банк: рок мечет, я играю.

И правила игры я к людям применяю.

(Лермонтов. Маскарад)

«…На сумрачные лбы поэтов знаменитых,

Которым в пот и кровь обходится игра».

(Бодлер. Игра. Из сборника «Цветы зла»)

Предисловие

Я игрок. Было время — гордился этим, научился хорошо играть в несколько игр: преферанс, деберц, нарды. Доставил, правда, много хлопот и огорчений своим родителям — от отца то и дело слышал: «Вот выгонят тебя из университета с волчьим билетом». Пользовался уважением в игровых кругах — почти за полвека профессиональной игры ни разу не задержал платежей, никому не был должен, не скрывался от долгов.

В зрелом возрасте всё чаще стали одолевать сомнения: на что потратил свой талант и столько времени! Искал моральных оправданий себе и своему ремеслу.

И, кажется, нашёл! Стал собирать игроцкие биографии великих. Обнаружил, что не один я такой, «запутавшийся в сетях порока». Изучал игру как феномен духа. Нашёл замечательных учителей в лице Йохана Хёйзинги («Homo Ludens. Человек играющий»), Дмитрия Сергеевича Лихачёва, Михаила Афанасьевича Булгакова, Варлама Тихоновича Шаламова, Владимира Константиновича Буковского.

Когда-то в поезде Москва — Ленинград мой старший друг и наставник Ролан Быков, которому я рассказывал одну из своих игроцких баек, очень серьёзно сказал:

— Мы с тобой — современники! Мы обязаны оставить свидетельство!

Эти слова до сих пор набатом звучат у меня в голове. Понимаю их как завет и пытаюсь оставить свидетельство о людях и нравах моей эпохи, о подлости человеческой, которой повидал немало, о благородстве и чести, встречающихся за карточным столом тоже отнюдь не редко. Я пишу рассказы об игроках, а дело всей моей жизни — энциклопедия «Игорный дом», над которой работаю и по сей день.

Опыт, конечно, бесценная вещь, но самый ценный материал предоставили мне русские писатели.

…Но мне досталася на часть

Игры губительная страсть.

Страсть к банку! ни любовь свободы,

Ни Феб, ни дружба, ни пиры

Не отвлекли б в минувши годы

Меня от карточной игры —

Задумчивый, всю ночь, до света

Бывал готов я в эти лета

Допрашивать судьбы завет,

Налево ль выпадет валет?

(Пушкин. Евгений Онегин)

В этой книге я попробую собрать свидетельства об игре в карты великих писателей. «В игре да в дороге узнаешь людей». В игре человек обнажает потаённые стороны своей натуры. Заглянем за кулисы.

Державин, Гаврила Романович

(1743–1816) великий русский поэт. Выходец из небогатой дворянской семьи, впоследствии вельможа при дворе Екатерины II, Павла I и Александра I. Державин играл в карты всю свою жизнь, а некоторое время, по молодости и по стечению обстоятельств, добывал средства шулерской игрой. В. Ф. Ходасевич в книге «Державин», опираясь на классическое жизнеописание Державина, сделанное К. Я. Гротом в собранном им же девятитомном Собрании сочинений Державина, подробно описал игроцкую жизнь Державина. Началась она в Валдае:

«В начале 1767 года императрица (Екатерина II — ДЛ.) предприняла вторую поездку в Москву… Державин (в чине каптенармуса лейб-гвардии Преображенского полка — ДЛ.) под началом двух офицеров, братьев Лутовиновых, командирован был на ямскую подставу — надзирать за приготовлением лошадей к приезду двора.

Один Лутовинов был послан в Яжелбицы, другой — в Зимогорье. То были две станции, расположенные вблизи знаменитого Валдая, о котором Радищев писал: „Кто не бывал в Валдаях, кто не знает валдайских баранок и валдайский разрумяненных девок? Всякого проезжающего наглые валдайские и стыд сотрясшие девки останавливают и стараются возжигать в путешественнике любострастие, воспользоваться его щедростью на счёт своего целомудрия“. Разумеется, Лутовиновы проводили всё время в гостеприимном Валдае. Они либо играли в карты с приезжими, либо пьянствовали, иной раз на всю ночь запираясь в кабаке и никого, кроме девок, к себе не пуская. Державин волей или неволей делил забавы начальства. Правда, от вина он воздерживался, но карты мало-помалу его увлекли, он к ним пристрастился».

Обстоятельства, при которых 24-летний Державин в тот же год попал в компанию шулеров, типичны и характерны для всех времён — проигрыш, отчаянное положение, предложение нажить деньги мошенничеством:

«…Прожив лето и осень с родными в Оренбургской губернии, Державин собрался в Петербург: отпуск его кончился. Наконец он тронулся в путь, приняв на себя два поручения: во-первых, довезти брата до Петербурга и там определить его в полк; во-вторых, будучи проездом в Москве, купить у неких господ Таптыковых небольшую, душ в тридцать, деревушку, лежавшую на реке Вятке. На это мать дала ему денег…

Поселился Державин по-родственному, у двоюродного своего брата майора Ивана Яковлевича Блудова… Вместе с Блудовым жил его дальний родственник и закадычный друг, отставной подпоручик Максимов, человек забубённой жизни, друг-приятель не одному Блудову, но и всей Москве, особенно разным сенатским чиновникам. Можно было через него обделывать всевозможные дела, чистые и сомнительные, сомнительные в особенности. Блудов находился под его влиянием. Дом с утра до вечера полон был всякого люда. Картёж и попойки не прекращались. Карты занимали Державина сильно ещё со времени пребывания в Валдае. Теперь, в обществе Блудова и Максимова, он стал иногда поигрывать. Сперва играл робко и понемногу, но потом, разумеется, втянулся.

Новичкам обычно везёт, но с Державиным случилось иначе. С каждой игрой дела его становились труднее, но был он упрям, горяч и не знал поговорки „Играй, да не отыгрывайся“. Лишившись собственных денег, он не бросил игры, а пустил в ход материнские, данные на покупку имения, и в недолгое время проиграл их все, до последней копейки. Двоюродный братец Блудов из этой беды как будто бы его выручил, но на самом деле забрал в сущую кабалу. А именно — он дал Державину денег на покупку имения, но в обеспечение долга взял с него закладную, да не только на эту деревню, а ещё и на другую, тоже принадлежавшую матери. Совершать подобную сделку Державин не имел никакого права, следственно, ему теперь уже до зарезу надобно было разжиться деньгами, чтоб закладную у Блудова выкупить.

Для этого был единственный способ — опять-таки отыграться. И вот, располагая всего лишь грошами, он стал с отчаяния день и ночь ездить по трактирам — искать игры. Вскоре он сделался завсегдатаем таких мест и другом тамошних завсегдатаев. Иначе сказать, „спознакомился с игроками, или, лучше, с прикрытыми благопристойными поступками и одеждою разбойниками; у них научился заговорам, как новичков заводить в игру, подборам карт, подделкам и всяким игрецким мошенничествам“.

Надо сказать правду, и в этом обществе сохранил он известное благородство души, впрочем, весьма нередко свойственное и заправским шулерам. Конечно, он не гнушался „обыгрывать на хитрости“, иначе бы не вступал в такую компанию. Но, помня, должно быть, собственную историю, новичкам и неопытным людям иногда покровительствовал. Так, однажды он спас от мошенников заезжего недоросля из Пензы, „слабого по уму, но довольно достаточного по имуществу“. В отместку за это составлен был целый заговор, чтобы Державина поколотить, а может быть, убить вовсе. Но по странному совпадению тут его спас другой, тоже им облагодетельствованный человек — офицер Гасвицкий, которому как раз незадолго до того в каком-то трактире Державин успел шепнуть, что его обыгрывают на бильярде при помощи поддельных шаров.

Однако шулерство не принесло ему пользы. То ли он горячился и сам проигрывал ещё более ловким игрокам, то ли существовали другие, неизвестные нам причины, только сколотить нужную сумму и расплатиться с Блудовым Державин не мог. Хуже того: иногда проигрывался до нитки и принуждён был бросать игру пока не разживался какими-нибудь деньжонками. Случалось не на что было не только играть, но и жить. Тогда, запершись дома, он ел хлеб с водою и марал стихи. Иногда на него находило отчаяние. Тогда затворял он ставни и сидел в тёмной комнате при свете солнечных лучей, пробивавшихся в щели. Так проводить несчастливые дни осталось его привычкой на всю жизнь.

Прошло уже более полугода с тех пор, как отсрочка, ему данная (на службе — сост.), кончилась. До полка дошли слухи, что Державин в Москве „замотался“, а сам он не только не помышлял о возвращении в Петербург, но и не представлял никаких объяснений. Ему грозил суд и разжалование в армейские солдаты. Спас… благодетель Неклюдов, который, не спросясь Державина, приписал его к Московской команде.

Пребывание в Москве было, таким образом, узаконено, и Державин одно время даже служил секретарём, или, по-тогдашнему, „сочинителем“ в депутатской законодательной комиссии, потом мать вызвала его в Казань, он ездил к ней, каялся, а вернувшись, снова взялся за прежнее. Шалая жизнь постепенно его засасывала. Самое опасное было то, что Державин как-то нечаянно сблизился с Максимовым, которого проделки были отнюдь не невинного свойства… вскоре всплыла наружу проделка, в которой к тому же весьма замешан был и Державин.

В конце 1769 года мать прапорщика Дмитриева подала в полицию жалобу на Максимова и Державина вместе. По словам жалобщицы, Максимов с Державиным обыграли её сына в банк Фаро и выманили с него вексель в триста рублей, а также пятисотрублёвую купчую на имение отца его. Максимова, Державина, двоих свидетелей и обыгранного прапорщика вызывали для допроса. Дмитриев подтвердил заявление матери, а Державин и Максимов упёрлись. От всякой игры с Дмитриевым они отреклись, а происхождение векселя и купчей объяснили иными, вполне законными причинами. Делу этому дан был ход, оно поступило в Юстиц-коллегию, и… грозило самыми страшными последствиями…».

Кончилась эта история, к счастью для Державина, благополучно, но тянулась до 1782 года. Именно этот случай отрезвил Державина. Тот образ жизни, который он вёл в Москве, и то общество, которое его окружало, тяготили Державина сильно: «душевное своё состояние он излил в стихах, написанных, надо думать, при сдвинутых ставнях…» Стихи назывались «Раскаяние»:

Ужель свирепства все ты, рок, на мя пустил?

Ужель ты злобу всю с несчастным совершил?

Престанешь ли меня теперь уж ты терзати?

Чем грудь мою тебе осталось поражати?

Лишил уж ты меня именья моего,

Лишил уж ты меня и счастия всего,

Лишил, я говорю, и — что всего дороже —

(Какая может быть сей злобы злоба строже?)

Невинность разрушил! Я в роскошах забав

Испортил уже мой и непорочный нрав,

Испортил, развратил, в тьму скаредств погрузился,

Повеса, мот, буян, картёжник очутился;

И вместо, чтоб талант мой в пользу обратил,

Порочной жизнию его я погубил;

Презрен теперь от всех и всеми презираем,

От всех честных людей, от всех уничижаем.

О, град ты роскошей, распутства и вреда!

Ты людям молодым и горесть, и беда!

О, лабиринт страстей, никак неизбежимых,

Борющих разумом, но непреодолимых!

Доколе я в тебе свой буду век влачить?

Доколе мне, Москва, в тебе распутно жить?

Покинуть я тебя стократно намеряюсь

И, будучи готов, стократно возвращаюсь.

Против желания живу, живя в тебе;

Кляну тебя — и в том противлюсь сам себе…

Наконец, в марте 1770 года «Державин решился: он занял пятьдесят рублей у приятеля своей матери, „бросился опрометью в сани и поскакал без оглядок в Петербург“. Впрочем, не совсем без оглядок». Встретив в Твери одного из московских приятелей, Державин прокутил с ним все деньги, а занятые там же в Твери у проезжего ещё пятьдесят рублей были проиграны им в станционном трактире в Новгороде… и остался у него всего-навсего один рубль-крестовик, некогда данный на счастье матерью. Не тронув этого рубля (он сберёг его во всю жизнь), Державин кое-как тронулся дальше… Петербургская жизнь сразу сложилась немного печально, буднично, тихо. Но это было как раз то, что нужно. После московских беспутств Державин искал покоя, втягивался в полковые дела, в службу. Приехав, как сказано, без гроша в кармане, он на первое время занял у однополчанина восемьдесят рублей. В будущем, однако ж, не предвиделось никаких доходов; не только что отдавать долги — не на что было жить.

Тогда он ещё раз решился прибегнуть к помощи карт, но теперь игра его была совсем уж не та, что московская, хотя в основе её лежал опыт, в Москве добытый. Державин взял себя в руки и прежде всего раз навсегда отказался от игры нечестной, что обеспечило его от опасных столкновений с правосудием, а главное — дало спокойную совесть, в которой он так нуждался, и душевное равновесие — этот сильнейший козырь в азартных играх. Кроме того (что не менее важно), он перестал гоняться за крупным выигрышем. И тогда десятая муза, муза игры, которая, как все её сёстры, зараз требует и вдохновения, и умения, и смелости, и меры, улыбнулась ему благосклонно. Он стал выигрывать и прибегал к этому средству всякий раз, как бывала нужда в деньгах.

…Внезапно над головой Державина разразилась ещё одна буря. Два года тому назад, живя в деревянных апокойчиках госпожи Удоловой и водя весёлую дружбу с поручиком Масловым, он по приятельству поручился за вертопраха в дворянском банке. В два года Маслов совсем замотался, бежал в Сибирь и там скрылся. Теперь с Державина требовали весь банковский долг. Сверх того, так как он, не имея собственной недвижимости, не имел права ручаться за Маслова, то его привлекли за подложное ручательство, а денежное взыскание было обращено на имение его матери.

Для старухи это был жесточайший удар: всё, что она с таким трудом собирала больше двадцати лет, теперь должно было пойти прахом. Добыть нужную сумму из деревенских доходов не было никакой надежды… К середине октября за уплатою некоторых долгов осталось всего пятьдесят рублей. Как их употребить? Не видно было другого выхода, как только искать счастья старым способом.

Семёновского полка капитан Жедринский держал нечто вроде игорного дома. Державин туда поехал и в первый же вечер выиграл тысяч восемь. Затем, развивая игру, он в несколько дней оказался обладателем целых сорока тысяч. Фортуна его доплатила то, что недодано было отечеством. Половину выигрыша тотчас же пошла на покрытие масловского долга. Этот камень наконец свалился с души Державина…

Полученные земли Державин заложил в банке; это не обеспечивало его в будущности, но вместе с карточной игрой давало возможность существовать пристойно в ожидании лучшего… Денежные дела улучшались. Имение Маслова, пущенное с публичного торга, почти целиком доставалось Державину как главному кредитору. Уплаченные из выигрыша двадцать тысяч вернулись к нему в виде трёхсот душ в Рязанской губернии…

Играл Державин и после того, как поправил свои дела, прославился как поэт и, обласканный Екатериной II, вошёл в круг придворных. Сблизившись с А. А. Вяземским, Державин играет в его доме в почтенные коммерческие игры: вист и бостон: «Вечерами играли в вист; эта игра не давалась Державину. К счастью, в то время как другие вельможи игрывали на бриллианты, черпая их из шкатулки ложкою, у Вяземских игра шла по самым маленьким (хозяин дома был скуп)».

Играть в коммерческие игры так же хорошо, как в азартные, Державин так и не научился. Видимо, это можно объяснить особенностями его личности и темперамента, о которых свидетельствует такой, например, случай.

Державин назначен губернатором в Олонецкую губернию. Секретарь Грибовский, исполнявший должность казначея в приказе общественного призрения, допустил растрату: в кассе не хватало тысячи рублей наличными, не было расписок в получении купцами семи тысяч, которые были им розданы заимообразно. Канцелярская сторона была так обставлена, что можно было и самого Державина обвинить в соучастии.

«Державин потребовал от Грибовского объяснений. Тот покаялся, что, выдавая ссуды купцам, не брал с них расписок при условии, что они распишутся после, когда будут возвращать деньги. Ссуды таким образом становились как бы бессрочными. За это Грибовский получал взятки. Что же касается тысячи им лично растраченной, то Грибовский признался, что проиграл её в карты, ведя игру с вице-губернатором, губернским прокурором и председателем уголовной палаты…

Державин заставил Грибовского тут же, не сходя с места, изложить всё признание с поимённым перечнем, что и кому проиграно… тотчас вызвал к себе вице-губернатора. Тот явился. С самым дружеским видом Державин поведал ему о растрате и просил совета, как поступить. Вице-губернатор стал важно читать Державину наставления, бранил Грибовского и требовал, чтобы поступлено было по всей строгости закона.

Тогда Державин дал ему прочитать признание Грибовского. Увидя имя своё между игроками, вице-губернатор „сначала взбесился, потом оробел и в крайнем замешательстве уехал домой“. Затем был призван председатель уголовной палаты, и с ним всё повторилось точь-в-точь как с вице-губернатором. До губернского прокурора очередь дошла уже ночью. Но прокурор был не так-то прост. Он не испугался, а заявил, что даст делу ход, да с тем и уехал.

Наутро Державин отправился в приказ общественного призрения, велел привести купцов и, грозя немедленною тюрьмой, заставил их выдать расписки на все семь тысяч. Документы были приведены в порядок, а недостающую тысячу Державин внёс из своих денег. Вернувшись к себе в правление, он уже там застал прокурора: тот явился с формальным протестом против действий губернатора, призвавшего его ночью и пугавшего бумагой, в которой он был облыжно замешан в картёжное дело.

Но тут, вероятно, прокурору показалось, что губернатор сходит с ума: Державин решительно объявил, что никогда его ночью не вызывал, никакие деньги не пропадали и всё это, очевидно, прокурору приснилось. Если же он сомневается, то может побывать в приказе общественного призрения и лично во всём убедиться, освидетельствовав казну и книги.

Прокурор помчался в приказ и вернулся оттуда в крайнем смущении: теперь уж ему казалось, что сходит с ума он сам». В самой этой ситуации Державин сыграл, как азартный игрок: тут и блеф, и розыгрыш, и тонкий расчёт, и знание психологии. Однако, нужно признать, что, горячий и вспыльчивый по натуре, Державин так и не научился играть в бюрократические игры, равно как и в коммерческие: он чаще проигрывал в сложной игре дворцовых интриг, требующей от человека таких качеств, которых у Державина не было.

В старости Державин выезжал редко, «являясь на публике в парике с мешком, в коричневом фраке при коротких панталонах и гусарских сапожках, над которыми были видны чулки. При случае он играл в карты, но уж без прежнего увлечения и без прежней удачи: тысячи полторы в год полагалось от Даши на проигрыш». Всё больше времени отдавалось пасьянсам — «блокаде» и «пирамиде».

В имении Званка, куда вся семья уезжала на лето, «будучи недоволен, он разворчится, с укоризною буркнет: „Спасибо, милостивые государыни, поддоброхотали“ — и, уйдя в кабинет, погрузится в пасьянсы… Ночью на 5 июля (1816 — ДЛ.) случились у него лёгкие спазмы в груди, после которых сделался жар и пульс участился. День прошёл как обычно. Только уже под вечер, раскладывая пасьянс, Державин вдруг изменился в лице, лёг на спину и стал тереть себе грудь. От боли он громко стонал, но затем успокоился и уснул. Вечером, за бостоном, стали уговаривать его ехать в Петербург к известному доктору…». Державин отказался наотрез. 8-го июля он умер.

О картах и об игре Державин в стихах ничего не писал, за исключением «Оды на счастье». В 1811 г. он начал писать «Записки из известных всем происшествиев и подлинных дел, заключающие в себе жизнь Гаврилы Романовича Державина»… Историю своего шулерства Державин изложил в «Записках» безжалостно и подробно. Как мудрый человек, он был «благодарен людям и обстоятельствам, доведшим бедного, неопытного молодого человека до такого падения».

Зато «слава строптивого чиновника и плохого царедворца постепенно создала ему в обществе славу особо честного и беспристрастного человека. Всё чаще к нему обращались с просьбами быть третейским судьёй в разных делах, когда стороны не хотели довериться казённому правосудию». О пристрастии Державина к игре на бильярде свидетельствует тот факт, что в его доме в Тамбове (в бытность тамбовским губернатором) и в петербургском доме на Фонтанке стоял бильярдный стол.

Пушкин, Александр Сергеевич

(1799–1837) великий русский поэт и писатель. Пушкин был известен как страстный игрок в карты. Сохранилось множество свидетельств, которые дают представление об отношении Пушкина к игре:

«…Выехал я тому пять-шесть дней из моей проклятой деревни на перекладной, в виду отвратительных дорог. Псковские ямщики не нашли ничего лучшего, как опрокинуть меня. У меня помят бок, болит грудь, и я не могу дышать. Взбешённый, я играю и проигрываю…».

Подпись: Пушкин — В. П. Зубкову, 1 дек. 1826 г., из Пскова (фр. — рус.).

…Это было в Москве. Пушкин, как известно, любил играть в карты, преимущественно в штосс. Играя однажды с А. М. Загряжским, Пушкин проиграл все бывшие у него деньги. Он предложил, в виде ставки, только что оконченную им пятую главу «Онегина». Ставка была принята, так как рукопись эта представляла собою тоже деньги, и очень большие (Пушкин получал по 25 руб. асс. за строку), — и Пушкин проиграл. Следующей ставкой была пара пистолетов, но здесь счастье перешло на сторону поэта: он отыграл и пистолеты, и рукопись, и ещё выиграл тысячи полторы…

Подпись: Н. П. Кичеев, со слов А. М. Загряжского. Рус. Стар., 1874, Т. 9, стр. 564.

…Никакая игра не доставляет столь живых разнообразных впечатлений, как карточная, потому что во время самых больших неудач надеешься на тем больший успех, или просто в величайшем проигрыше остаётся надежда, вероятность выигрыша. Это я слыхал от страстных игроков, напр., от Пушкина (поэта) … Пушкин справедливо говорил мне однажды, что страсть к игре есть самая сильная из страстей…

Подпись: Ал. Н. Вульф. Дневник. Л. Майков, 190, 211.

…О поэте Пушкине сколько краткость времени позволила мне сделать разведание, — он принят во всех домах хорошо и, как кажется, не столь теперь занимается стихами, как карточной игрой, и поменял Музу на Муху, которая теперь из всех игр в большой моде…

Подпись: А. А. Волков, жандармский генерал, в донесении Бенкендорфу, 5 марта 1827 г. Б. Модзалевский, 35.

…Пушкин научил меня ещё и другой игре. Мать моя запрещала мне даже касаться карт, опасаясь развития в будущем наследственной страсти к игре. Пушкин во время моей болезни научил меня играть в дурачки, употребив для этого визитные карточки, накопившиеся в новый 1827 год. Тузы, короли, дамы и валеты козырные употреблялись Пушкиным, значение остальных не было определено, и эта-то неопределённость и составляла всю потеху: завязывались споры, чья визитная карточка бьёт ходы противника. Мои настойчивые споры и цитаты в пользу первенства попавшихся в мои руки козырей потешали Пушкина, как ребёнка…

Подпись: кн. Павел Вяземский. Сочинения, стр. 511–513.

…15 окт. 1827 г. — Вчерашний день был для меня замечателен: приехав в Боровичи в 12 час. утра, застал я проезжего в постели. Он метал банк гусарскому офицеру. Перед тем я обедал. При расплате не доставало мне 5 рублей, я поставил их на карту. Карта за картой, проиграл 1600. Я расплатился довольно сердито, взял взаймы двести рублей и уехал очень недоволен сам собой…

Подпись: Пушкин. Встреча с Кюхельбекером.

…Пушкин в дружеском обществе был очень приятен… Дельвиг со всеми товарищами по лицею был одинаков в обращении, но Пушкин обращался с ними разно. С Дельвигом он был вполне дружен и слушался, когда Дельвиг его удерживал от излишней картёжной игры и от слишком частого посещения знати, к чему Пушкин был очень склонен…

Подпись: Бар. А. И. Дельвиг (племянник поэта Дельвига). Мои воспоминания, 1, 72.

…Иногда заставал я его за другим столиком — карточным, обыкновенно с каким-нибудь неведомым мне господином, и тогда разговаривать было нельзя; после нескольких слов я уходил, оставляя его продолжать игру. Известно, что он вёл довольно сильную игру и чаще всего продувался в пух! Жалко бывало смотреть на этого необыкновенного человека, распаленного грубою и глупою страстью!.. Светская молодёжь любила с ним покутить и поиграть в азартные игры, а это было для него источником бесчисленных неприятностей…

Подпись: Кс. А. Полевой. Записки, стр. 171–174, 268, 273–277.

Псковский помещик И. Е. Великопольский, мало даровитый поэт и страстный картёжный игрок, выпустил в свет стихотворную «Сатиру на игроков», в которой живописал страшные последствия картёжной игры. Пушкин напечатал в булгаринской «Северной Пчеле» «Послание к В., сочинителю „Сатиры на игроков“», где высмеивал проповедников, учащих свет тому, в чём сами грешны:

Некто мой сосед

На игроков, как ты, однажды

Сатиру злую написал

И другу с жаром прочитал.

Ему в ответ его приятель

Взял карты, молча стасовал,

Дал снять, и нравственный писатель

Всю ночь, увы! понтировал.

Тебе знаком ли сей проказник? и т. д.

Великопольский написал стихотворный ответ Пушкину и отправил его Булгарину для помещения в «Северной Пчеле». Булгарин передал стихи Пушкину с запросом, согласен ли он на их напечатание). Пушкин ответил самому Великопольскому:

Булгарин показал мне очень милые ваши стансы ко мне в ответ на мою шутку. Он сказал мне, что цензура не пропускает их, как личность, без моего согласия. К сожалению, я не могу согласиться:

«Глава Онегина вторая

Съезжала скромно на тузе»

и ваше примечание — конечно, личность и неприличность. И вся станса недостойна вашего пера. Мне кажется, что вы немножко мною недовольны. Правда ли? По крайней мере, отзывается чем-то горьким ваше последнее стихотворение. Неужели вы хотите со мною поссориться не на шутку и заставить меня, вашего миролюбивого друга, включить неприязненные строфы в восьмую главу Онегина? N. B. Я не проигрывал второй главы, а её экземплярами заплатил свой долг, так точно, как вы заплатили мне свой — родительскими алмазами и 35-ю томами энциклопедии. Что, если напечатать мне сие благонамеренное возражение? Но я надеюсь, что я не потерял вашего дружества и что мы при первом свидании мирно примемся за карты и за стихи…

Подпись: Пушкин — И. Е. Великопольскому в конце марта — начале апр. 1828 г., из Петербурга.

…С 1826 года я довольно часто встречался с Пушкиным в Москве и Петербурге, куда он скоро потом переселился. Он легко знакомился, сближался, особенно с молодыми людьми, вёл по-видимому, самую рассеянную жизнь, танцевал на балах, волочился за женщинами, играл в карты, участвовал в пирах тогдашней молодёжи, посещал разные слои общества…

Подпись: Н. В. Путяга. Из записной книжки. Рус. Арх., 1899, 11, 350.

…Слышу от Карамзиных жалобы на тебя, что ты пропал для них без вести, а несётся один гул, что ты играешь не на живот, а на смерть. Правда ли?..

Подпись: кн. П. А. Вяземский — Пушкину, 26 июля 1828 г. Переп. Пушкина, II, 69.

…С. Д. Полторацкий несколько раз просил у Пушкина писем к нему Рылеева, чтобы списать их. Пушкин всё отказывался, обещаясь подарить ему самые письма. Раз за игрою Полторацкий ставил 1000 р. асс. и предлагал против этой суммы поставить письма Рылеева. В первую минуту Пушкин было согласился, но тотчас же опомнился, воскликнув: «Какая гадость! Проиграть письма Рылеева в банк! Я подарю вам их!»…

Подпись: А. И. Герцен. Полярная звезда на 1861 год. Лондон, 1861, стр. 33. Цит. по Б. Модзалевскому. Письма. Т. II. Гос. изд., 1927, стр. 248.

…Рассказывают, что в Петербурге Мицкевич застал Пушкина у одного общего знакомого за банком и что Пушкин очень замешался от неожиданной встречи с ним…

Подпись: М. А. Максимович по записи Бартенева. Рус. Арх., 1898, II, 480.

…Я бывал у Пушкина и видел, как он играет. Пушкин меня гладил по головке и говорил: «Ты паинька, в карты не играешь и любовниц не водишь». На этих вечерах был Мицкевич, большой приятель Пушкина. Он и Соболевский тоже не играли…

Подпись: Н. Д. Киселёв по записи А. О. Смирновой. Смирнова. Автобиография, 175.

…Иван Головин (впоследствии известный публицист-эмигрант) писал мне, что его брат Николай рассказывал ему, что он был свидетелем первой встречи Адама Мицкевича и Пушкина. Их знакомство произошло за карточной игрой. Пушкин любил волнения, вызываемые выигрышем и проигрышем, тогда как Адам Мицкевич не имел никакой склонности к азартным играм. По словам Николая Головина, «у Пушкина была в полном разгаре игра в фараон, когда вошёл Мицкевич и занял место за столом. Дело было летом. Пушкин, с засученными рукавами рубашки, погружал свои длинные ногти в ящик, полный золота, и редко ошибался в количестве, какое нужно было каждый раз захватить. В то же время он следил за игрою своими большими глазами, полными страсти. Мицкевич взял карту, поставил на неё пять рублей ассигнациями, несколько раз возобновил ставку и простился с обществом без какого-либо серьёзного разговора»…

Подпись: Владислав Мицкевич. Wladislaw Mickiewicz. Adam Mickiewicz, sa Vie et son oeuvre. Paris, 1888, p. 81–82.

Твоё письмо застало меня посреди хлопот и неприятностей всякого рода… Пока Киселёв и Полторацкий были здесь, я продолжал образ жизни, воспетый мною таким образом:

А в ненастные дни собирались они часто,

Гнули, … их…, от 50 на 100.

И выигрывали, и отписывали мелом

Так в ненастные дни занимались они делом…

Подпись: Пушкин — кн. П. А. Вяземскому, 1 сент. 1828 г., из Петербурга.

Стихи «Как в ненастные дни» Пушкин написал у князя Голицына, во время карточной игры, мелом на рукаве. Пушкин очень любил карты и говорил, что это единственная его привязанность. Он был, как все игроки, суеверен, и раз, когда я попросила у него денег для одного бедного семейства, он, отдавая последние пятьдесят рублей, сказал: «счастье ваше, что я вчера проиграл»…

Подпись: А. П. Керн. Воспоминания, Л. Майков, 252.

…В Костроме узнал я, что ты проигрываешь деньги Каратыгину. Дело нехорошее. По скверной погоде, я надеялся, что ты уже бросил карты и принялся за стихи…

Подпись: кн. П. А. Вяземский — Пушкину, 18 сент. 1828 г. Переп. Пушкина, II, 76 (стр. 118).

…Пушкин, во время пребывания своего в Южной России, куда-то ездил за несколько сот вёрст на бал, где надеялся увидеть предмет своей тогдашней любви. Приехал в город он до бала, сел понтировать и проиграл всю ночь до позднего утра, так что прогулял и все деньги свои и бал, и любовь свою.

Подпись: кн. П. А. Вяземский. Старая записная книжка.

…Здесь мне очень весело, ибо я деревенскую жизнь очень люблю. Здесь думают, что я приехал набирать строфы в Онегина, и стращают мною ребят, как букою, а я езжу на пароме, играю в вист по восьми гривен роббер, и таким образом прилепляюсь к прелестям добродетели и гнушаюсь сетей порока…

Подпись: Пушкин — бар. А. А. Дельвигу, 26 ноября 1828 г., из Малинников.

…Тотчас по приезде в Петербург, Гоголь, движимый потребностью видеть поэта, который занимал всё его воображение ещё на школьной скамье, прямо из дома отправился к нему. Чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость и, наконец, у самых дверей квартиры развилась до того, что он убежал в кондитерскую и потребовал рюмку ликёра… Подкреплённый им, он снова возвратился на приступ, смело позвонил и на вопрос свой: «Дома ли хозяин?», услыхал ответ слуги: «Почивают!» Было уже поздно на дворе. Гоголь с великим участием спросил: «Верно, всю ночь работал?» — «Как же, работал, — отвечал слуга. — В картишки играл». Гоголь признавался, что это был первый удар, нанесённый школьной идеализации его. Он иначе не представлял себе Пушкина до тех пор, как окружённого постоянно облаком вдохновения…

Подпись: П. В. Анненков со слов Гоголя. Материалы, стр. 360.

…Господин поэт столь же опасен для государства, как неочиненное перо. Ни он не затеет ничего в своей ветреной голове, ни его не возьмёт никто в свои затеи. Это верно! Предоставьте ему слоняться по свету, искать девиц, поэтических вдохновений и игры. Можно сильно утверждать, что это путешествие (на Кавказ) устроено игроками, у коих он в тисках. Ему верно обещают золотые горы на Кавказе, а когда увидят деньги или поэму, то выиграют — и конец. Пушкин пробудет, как уверяют его здешние друзья, несколько времени в Москве, и как он из тех людей, у которых семь пятниц на неделе, то, может быть, или вовсе останется в Москве, или прикатит сюда (в Петербург) назад…

Подпись: А. Н. Мордвинов (?) — гр. А. Х. Бенкендорфу, 21 марта 1829 г. Соч. Пушкина, ред. Ефремова, 1903, т. VII, стр. 317 (рус. — фр.).

…Поездка Пушкина на Кавказ и в Малую Азию могла быть устроена, действительно, игроками. Они, по связям в штабе Паскевича, могли выхлопотать ему разрешение отправиться в действующую армию, угощать его живыми стерлядями и замороженным шампанским, проиграв ему безрасчётно деньги на его путевые издержки. Устройство поездки могло быть придумано игроками в простом расчёте, что они на Кавказе и Закавказье встретят скучающих богатых людей, которые с игроками не сели бы играть и которые охотно будут целыми днями играть с Пушкиным, а с ним вместе со встречными и поперечными его спутниками. Рассказ без подробностей, без комментариев, есть тяжёлое согрешение против памяти Пушкина. В голом намёке слышится как будто заподозривание сообщничества Пушкина в игрецком плане. Пушкин до кончины своей был ребёнком в игре и в последние дни жизни проигрывал даже таким людям, которых, кроме него, обыгрывали все…

Подпись: кн. П. Вяземский. Собр. соч., 515.

…В полицейском списке московских картёжных игроков за 1829 год в числе 93 номеров значится: «1. Граф Фёдор Толстой — тонкий игрок и планист. — 22. Нащокин — отставной гвардии офицер. Игрок и буян. Всеизвестный по делам, об нём производившимся. — 36. Пушкин — известный в Москве банкомёт»…

Подпись: П. А. Ефремов. Соч. Пушкина, изд. 1903, т. VII, стр. 677.

…Я согласился на просьбу Пушкина, он привёл ко мне Дорохова с повинною, вытянутою фигурою, до того комическою, что мы с Пушкиным расхохотались, и я сделал с обоими новый договор — во всё время нашего следования в товариществе до вод в карты между собой не играть. Оба на это согласились. Пушкин приказал притащить ко мне свои и Дорохова вещи и, между прочим, ящик отличного рейнвейна, который ему Раевский дал на дорогу…

Подпись: М. И. Пущин. Встреча с Пушкиным на Кавказе. Л. Майков, 391–393 — он же. Записки. Рус. Арх., 1908, III, 546–548.

…Приехали в Пятигорск. Я поехал осматривать источники. По возвращении домой я застал Пушкина с Дороховым и ещё Павловского полка офицером Астафьевым, играющих в банк. На замечание моё, что они не исполняют условия, Пушкин отвечал, что условие ими свято выполнено, потому что оно дано было на время переезда к водам. Он был прав, и мне оставалось только присоединиться к их игре. Астафьев порядочно всех нас на первый же раз облупил. Пушкин в этот вечер выиграл несколько червонцев; Дорохов проиграл, кажется, более, чем желал проиграть; Астафьев и Пушкин кончили игру в весёлом расположении духа, а Дорохов отошёл угрюмый от стола.

Когда Астафьев ушёл, я спросил Пушкина, как случилось, что, не будучи никогда знаком с Астафьевым, я нашёл его у себя с ним играющего. «Очень просто, — отвечал Пушкин, — мы, как ты ушёл, послали за картами и начали играть с Дороховым; Астафьев, проходя мимо, зашёл познакомиться; мы ему предложили поставить карточку, и оказалось, что он — добрый малый и любит в карты играть».

— «Как бы я желал, Пушкин, чтобы ты скорее приехал в Кисловодск и дал мне обещание с Астафьевым в карты не играть». — «Нет, брат, дудки! Обещания не даю, Астафьева не боюсь и в Кисловодск приеду скорей, чем ты думаешь».

Но на поверку вышло не так: более недели Пушкин и Дорохов не являлись в Кисловодск, наконец, приехали вместе, оба продувшиеся до копейки. Пушкин проиграл тысячу червонцев, взятых им на дорогу у Раевского. Приехал ко мне с твёрдым намерением вести жизнь правильную и много заниматься; приказал моему денщику приводить ему по утрам одну из лошадей моих и ездил кататься верхом.

Мне странна показалась эта новая прихоть; но скоро узнал я, что в Солдатской слободке около Кисловодска поселился Астафьев и Пушкин каждое утро к нему заезжал. Однажды, возвратившись с прогулки, он высыпал при мне несколько червонцев на стол. «Откуда, Пушкин, такое богатство?» — «Должен тебе признаться, что я всякое утро заезжаю к Астафьеву и довольствуюсь каждый раз выигрышем у него нескольких червонцев. Я его мелким огнём бью и вот сколько уже вытащил у него моих денег». Всего было им наиграно червонцев двадцать.

Я ему предсказывал, что весь свой выигрыш он разом оставит в один прекрасный день. Узнал я это тогда, когда он попросил у меня 50 червонцев, ехавши на игру… Несмотря на намерение своё много заниматься, Пушкин, живя со мною, мало чем занимался. Вообще мы вели жизнь разгульную, часто обедали у Шереметева, Петра Васильевича, жившего с нами в доме Реброва. Шереметев кормил нас отлично и к обеду своему собирал довольно большое общество. Разумеется, после обеда «в ненастные дни занимались они делом: и приписывали и отписывали мелом».

Тут явилась замечательная личность, которая очень была привлекательна для Пушкина, сарапульский городничий Дуров (брат «девицы-кавалериста» Дуровой). Цинизм Дурова удивлял и восхищал Пушкина, забота его была постоянная — заставлять Дурова что-нибудь рассказывать из своих приключений, которые заставляли Пушкина хохотать от души; с утра он отыскивал Дурова и поздно вечером расставался с ним…

Подпись: М. И. Пущин. Встреча с Пушкиным на Кавказе. Л. Майков, 391–393 — он же. Записки. Рус. Арх., 1908, III, 546–548.

…Приближалось время отъезда; Пушкин условился ехать с Дуровым до Москвы; но ни у того, ни у другого не было денег на дорогу. Я снабдил ими Пушкина на путевые издержки; Дуров приютился к нему. Из Новочеркасска Пушкин мне писал, что Дуров оказался chevalier d’industrie, выиграл у него пять тысяч рублей, которые Пушкин достал у наказного атамана Иловайского, и, заплативши Дурову, в Новочеркасске с ним разъехался и поскакал один в Москву…

Подпись: М. И. Пущин. Л. Майков, 394.

…Должники мои мне не платят, и дай бог, чтоб они вовсе не были банкроты, а я (между нами) проиграл уже около 20 тыс. Во всяком случае ты первый получишь свои деньги…

Подпись: Пушкин — И. Я. Яковлеву (московскому богачу), из Петербурга, во второй пол. ноября 1829 г.

…Я встретил прошлым вечером у барона Реханзена (Розена?) русского Байрона — Пушкина, знаменитого и вместе с тем единственного поэта в этой стране… Я не заметил ничего особенного в этой личности и в его манерах, внешность его неряшлива, этот недостаток является иногда у талантливых людей, и он откровенно сознаётся в своём пристрастии к игре; единственное примечательное выражение, которое вырвалось у него во время вечера, было такое: «я бы предпочёл умереть, чем не играть».

Подпись: Томас Рейкс. 24 дек. 1829 г. T. Rakes. A Visit to St. Petersburg In the Winter 1829–1830. London, 1838. Пушкин и его с-ки, XXXI–XXXII, 105–106 (англ.).

…Здесь у нас, мочи нет, скучно; игры нет, а я всё-таки проигрываюсь… Покамест умираю от скуки.

Подпись: Пушкин — М. О. Судиенке из П-рга 22 янв. 1830.

…В 1830 г. Пушкин, кажется, проигрался в Москве, и ему понадобились деньги. Он обратился ко мне, но у меня их не было, и я обещался ему перехватить у кого-нибудь из знакомых, начиная с Надеждина, который собирался издавать тогда «Телескоп».

Подпись: Погодин. Утро. Литературный и политический сборник, издаваемый М. Погодиным. М., 1868, стр. 435.

…Собрал мозаические деньги Пушкину и набрал около 2000 руб. — С торжеством послал.

Подпись: М. П. Погодин. Дневник, 8 июня 1830 г. П-н и его совр-ки, XXIII–XXIV, 107.

…Как ищу я денег Пушкину: как собака!

Подпись: М. П. Погодин. Дневник, 13 июня 1830 г. П-н и его совр-ки, XXIII–XXIV, 108.

…Известно, что Пушкин любил карточную игру и особенно ощущения, ею доставляемые, так что по временам довольно сильно предавался этой страсти. Однажды, если не ошибаюсь, в 1833 г. летом, когда он жил на Чёрной речке (Мат. П. В. Анненкова, стр. 359), на одной из соседних дач вечером собралось довольно большое общество, и в том числе Пушкин. Все гости были охотники до карт, а потому они вскоре расположились вокруг зелёного стола, и один из них начал метать банк.

Все игроки совершенно погрузились в свои ставки и расчёты, так что внимание их ничем нельзя было отвлечь от стола, на котором решалась участь многочисленных понтёров. В это время в калитку палисадника, в который выходили открытые окна и балконные двери дачи, вошёл молодой человек очень высокого роста, закутанный в широкий плащ. Увидя играющую компанию, он незаметно для занятых своим делом игроков, не снимая ни шляпы, ни плаща, вошёл в комнату и остановился за спиною одного из понтёров.

Молодой человек этот был кн. С. Н. Голицын, хороший приятель Пушкина и прочих лиц, бывших в комнате. В то время он был в числе многочисленных почитателей девицы Россети, принадлежавшей к лучшим украшениям петербургского общества по замечательной красоте, пленительной любезности и светлому уму. Должно заметить, что дня за два до описываемого вечера Голицын находился в том же обществе, которое сошлось теперь на даче у Чёрной речки, выиграл около тысячи рублей, именно у банкомёта, державшего теперь банк, и что выигрыш этот остался за ним в долгу.

Голицын, подошедший к столу, простоял несколько минут всё-таки никем не замеченный, и, наконец, взявши со стола какую-ту карту, бросил её и закричал «ва-банк»! Все подняли глаза и увидели со смехом и изумлением неожиданного гостя в его странном костюме. Начались приветствия, но банкомёт, озадаченный ставкою Голицына, встал и, отведя его немного в сторону, спросил: «да ты на какие деньги играешь? на эти или на те?» Под «этими» он разумел ставку нынешнего вечера, а под «теми» свой долг.

Голицын ответил ему: «это всё равно: и на эти, и на те, те, те». Игра продолжалась, но Пушкин слышал ответ Голицына; те, те, те его очень забавляли, и он шутя написал стихи:

Полюбуйтесь же вы, дети,

Как в сердечной простоте

Длинный Фирс играет в эти,

Те, те, те и те, те, те.

Черноокая Россети

В самовластной красоте

Все сердца пленила эти,

Те, те, те и те, те, те

О, какие же здесь сети

Рок нам стелет в темноте:

Рифмы, деньги, дамы эти,

Те, те, те и те, те, те.

Рассказанный здесь анекдот и стихи Пушкина сообщены нам самим Голицыным, кому они были адресованы.

Подпись: М. Н. Лонгинов. Анекдот о Пушкине. Библиографические записки, 1858, I, 494–496. Документ

…Между нами будет сказано, Пушкин приезжал сюда по делам не чисто литературным, или вернее сказать, не за делом, а для картёжных сделок, и находился в обществе самом мерзком: между щелкопёрами, плутами и обдиралами. Это всегда с ним бывает в Москве. В Петербурге он живёт опрятнее. Видно, брат, не права пословица: женится — переменится!

Подпись: Н. М. Языков (поэт) — брату А. М., 22 декабря 1831 г. Истор. вестн., 1883, XIV, 534.

…Считать Пушкин не умел. Появление денег связывалось с представлениями неиссякаемого Пактола, и быстро пропустив их сквозь пальцы, он с детской наивностью недоумевал перед совершившимся исчезновением. — Карты неудержимо влекли его. Он зачастую давал себе зарок не играть, подкрепляя это торжественным обещанием жене, но при первом подвернувшемся случае благие намерения разлетались в прах, и до самой зари он не мог оторваться от зелёного поля.

Подпись: А. П. Арапова. Новое время, 1907, N 11 413, иллюстр. прилож., стр. 5.

…У Пушкина был дальний родственник некто Оболенский, человек без правил, но не без ума. Он постоянно вёл игру. Раз Пушкин в Петербурге (жил тогда на Чёрной речке; дочери его Марье было тогда не более 2 лет) не имел вовсе денег; он пешком пришёл к Оболенскому просить взаймы. Он застал его за игрою в банк. Оболенский предлагал ему играть. Не имея денег, Пушкин отказывался, но принимает вызов Оболенского играть пополам. По окончании игры Оболенский остался в выигрыше большом и по уходе проигравшего, отсчитывая Пушкину следующую ему часть, сказал: «Каково! Ты не заметил, ведь я играл наверное!» Как ни нужны были Пушкину деньги, но услышав это, он, как сам выразился, до того пришёл вне себя, что едва дошёл до двери и поспешил домой.

Подпись: П. В. Нащокин по записи Бартенева. Рассказы о Пушкине, 46.

…Пушкины едут на несколько лет в деревню. Муж, сказывают, в пух проигрался.

Подпись: кн. П. А. Вяземский — А. И. Тургеневу, 29 дек. 1835 г. Ост. арх., III, 282.

…По словам Арк. Рос. Россет, Пушкин, играя в банк, заложит, бывало, руки в карманы и припевает солдатскую песню с заменою слова солдат.

Пушкин бедный человек,

Ему негде взять…

Подпись: П. И. Бартенев. Рус. Арх., 1899, II, 356.

…Нрав у Пушкина был страстный, порывистый, вспыльчивый. Он любил игру и искал сильных ощущений, особенно в молодости, ибо годы начали смягчать в нём пыл страстей; он был рассеян, беседа его полна очарования для слушателей.

Подпись: заметка о Пушкине, приложенная к депешам вюртембергского посла кн. Х. Г. Гогенлоэ-Кирхберга о смерти Пушкина. Щёголев, 371.

Во многих произведениях Пушкина употребляется карточная терминология. В повести «Пиковая дама» подробно описана психология игрока. Повесть имела огромный успех у современников. После её выхода в свет понтёры, играя против банкомёта, ставили на тройку, семёрку и туза. В «Капитанской дочке» описана игра в бильярд.

Литература: Вересаев. Пушкин в жизни: Систематический свод подлинных свидетельств современников.

Андрей Битов о Пушкине-игроке

С писателем Андреем Битовым в студии «Эхо Москвы» беседует Григорий Гольдштейн, ведущий еженедельной передачи «Своя игра» на Радио «Эхо Москвы».

Если я согласился на эту беседу, то взял на себя достаточно много и, может быть, тоже поступил, как игрок, потому что фактов — настоящих, достойных публичного внимания в моей пушкинистике, внутренней и любительской, недостаточно для этого вопроса. Я знаю, как и все, что он играл и что это его увлекало, но это всё-таки одна из страстей человеческих, и трудно себе представить Пушкина, миновавшего хоть одну.

Иногда я думал, что, может быть, за счёт нашей антирелигиозной пропаганды Пушкин стал приобретать черты какого-то вознесения, недаром он любил этот праздник больше всего, и родился в день Вознесения, и соотносил свои повороты судьбы с этим праздником. Короче говоря, подсознание нашей идеологии, выдвигая Пушкина наверх, на пьедестал, всё время подменяло им Христа, и тогда черты исчезновения реальной личности имеют определённую закономерность — чем больше мы изучаем каждый факт, связанный, допустим, с историческим существованием Христа или с историческим существованием Пушкина, тем больше над нами царит какая-то насмешка более высоких промежуточных сил, устраняя моменты информации.

Я знаю, например, что в 20-е годы была конференция «Курил ли Пушкин?». И оказывается, собираются люди, которые всё изучают, но не очень точно могут об этом сказать: чубук там где-то фигурировал, но курил ли он или нет? Или, допустим, сколько у него было росту? Известно, что он маленький, а Наталья Николаевна была такая верста. И в то же время я пересчитал — его рост, по тем временам, совсем не низкий, потому что его конспектирует Чернецов, который пишет их всех по росту на параде на Сенатской площади… или нет, не на Сенатской — на Марсовом поле, и там он пишет эти вершки и аршины, я сосчитал — получается 167 см., это совсем не худо для первой половины XIX века.

Так что не знаем какого он роста, не знаем курил ли он, опять-таки не знаем, как он выпивал! Конечно, у него там пунш, «содвинем бокалы», но всё это скорее юная поэтика романтическая, нежели реальное злоупотребление. Но враги фиксируют что-то другое: допустим, в сведениях Булгарина будет написано, что, конечно, жаль, поэт он и великий, но человек дрянной, особенно когда напьётся. Отсюда можно сделать вывод, что он однажды что-то такое сказал Булгарину, чего тот никогда не смог проехать. Теперь: а в какую игру, в какого дурачка он играл, допустим, с Ариной Родионовной?

Я думаю, что в игре есть два параметра: один — испытание судьбы, а другой — заполнение одиночества. И, как ни странно, по биографии у него было и то, и другое. Он, конечно, мог играть и в дурачка, и играть, рискуя деньгами, достаточно для него значительными, ибо у него был свой масштаб… Но вот известно тоже, что он меньше золотого нищему не подавал, а при этом у него пуговичка на хлястике болталась и книжному продавцу он был должен, и всё время закладывал шали, жемчуг и серебро, и ещё что-то… Это совершенно другое мышление…

Есть такие нелепые вещи — ну, мы, например, приучены жалеть Пушкина, что он был такой гений, а его недостаточно ценили, что с женой какие-то неприятности, царь приставал как цензор и т. д. И совершенно упускается из вида одна вещь: цензором у человека был император, царь; жена была главной красавицей России; а он был самый гениальный человек, который в России был рождён.

Соотношение этих масштабов есть некоторое нарушение; когда мы о нём говорим, мы всё время нарушаем. Мне очень нравится, в принципе, при постоянном внимании к Пушкину, что он как бы разрушает, или не даёт мне, или я себе не позволяю вот эту попытку понять его.

Возникает какая-то восторженная тупость и недоумение, и разгадки я там не вижу. Я знаю заведомо, что он меня обыграл хотя бы в этом усилии его разгадать. С этой точки зрения он играл безукоризненно. Но он играл и на многих столах, и во многие игры. Когда ему приходилось выбирать судьбою, текстом, назначением, предопределением, фатумом — уже начинают подключаться и его суеверность, и его игроцкие начала.

Когда он играет — он, допустим, проверяет суеверие, когда суеверничает — пробует игру. Это та же раздача какая-то: если надо не вернуться за забытым носовым платком — это сдача. Один из фактов, о котором я писал, я настаиваю, что это имеет особый интерес, что единственный раз он нарушает, допустим, свой навык, зарегистрированный прислугою, постояннодействующий — не возвращаться за забытым предметом, — то он его, получается, сознательно нарушает, когда возвращается за шинелью перед дуэлью. Меня вообще всё это интересовало в связи с дуэлью, но в дуэли, мне кажется, максимально проявлен игрок. Была такая тенденция, что Пушкин всё сделал и пошёл на… вид самоубийства что ли такой.

Она меня никогда не устраивала, потому что я постепенно стал видеть, что даже Пушкин не всё сделал и кое-что у него осталось в возможных и даже очень гипотетических намётках. Но вот мне кажется, что он играл в другую игру, что он, конечно, играл не в смертельный исход, но, как дворянин и как человек абсолютной смелости, что было положено, кстати, по кодексу, он, конечно, предполагал и такую большую неудачу, но допускал её во вторую очередь. У меня всё время ощущение, что, конечно, там не должны были палить в воздух и так легко это рассосаться не должно было, но у него была ставка на какой-то невероятный скандал, который смещает и Дантеса, и его по обе стороны карьеры, по обе стороны двора и, возможно, вот это гипотетическое житие в деревне «с семьёй et cetera», и мысли о Боге — вот это было вполне реальной программой, но для этого надо было, чтобы в это вмешалась судьба.

Он играет бесконечное число раз, выбирая, допустим, между женитьбой и побегом за границу. Мы можем это видеть во всех критических кризисных точках. Это игрок поступает. Игрок думает в 23-м году, сбежать ли ему за границу или жениться, делает какие-то ходы с болезнью становой жилы, которую надо непременно лечить за границей. Отпадает возможность лечиться за границей, отпадает и возможность побега.

То же самое с ним случалось и в 25-м году, и в 30-м, т. е. каждый раз, когда он накануне кризиса и творческого взрыва — идёт система провокаций — как устроить жизнь. Если разбирать его абсолютно невозможное, непонятное достижение в первую болдинскую осень, когда накануне женитьбы, задержанный холерой, он умудряется всё написать — это тоже расчёт с жизнью. Он снимает самый большой банк с расчётом на то, что судьба меняется, что это ставка внутри как бы предыдущей игры. Он делает это с удивительным постоянством, это всегда можно разглядеть.

Если вы посмотрите его «иностранные» «Маленькие трагедии», почему-то все на заимствованные сюжеты, и параллельно написанные «Повести Белкина» — увидите, как разбираются два варианта судьбы: один всё время вариант женитьб, а другой вариант — политической судьбы, т. е. зарыть талант, сыграть на талант, рискнуть талантом… В общем, у него расклады. Но в эту игру он играл лучше всех и поэтому все попытки его проанализировать и понять, какую же игру он ввёл в создание того или иного произведения, кончаются для меня чистым наслаждением, потому что я этого произведения не разгадываю, т. е. я не знаю, как он сыграл.

В то же время свидетельства об его игре разные. Думаю, их можно было бы собрать и больше, но я помню историю, связанную с 29-м годом, с его поездкой, тоже, кстати, не разрешённой, самовольной поездкой на Кавказ, которая, конечно, вся написана на фоне отказов в поездках за границу. Он валит в доступную заграницу внутри империи, и то без разрешения. И там есть такая история, что он якобы был соблазнён шулерами, и что сама поездка чуть ли не была затеяна ими. Но по этому поводу мне больше нравится комментарий, который, может быть, и не конечен, но очень на пушкинской стороне: Павел Вяземский пишет, что вся эта идея, что это было подстроено шулерами и что они его использовали, или что Пушкин даже попользовался как-то — является оскорбительной для памяти Александра Сергеевича, поскольку всем известно было, как он слабо играл и что в последние годы жизни его не обыгрывал разве ребёнок.

И вот когда я думаю над этой фразой, я думаю, что в игре его увлекала, конечно, игра с фатумом, игра со случаем, игра с судьбой, и насколько он стал большим специалистом, можно судить по «Пиковой даме». Т. е. когда он написал «Пиковую даму» — никто подобного не сделал, хотя Чекалинский и прочие выиграли много денег и играли гораздо лучше него. (Он всё-таки разгадывал за этим тайну, я думаю, что и Фёдор Михайлович тоже. Это такой гипноз: ты, по нынешнему языку фраер, да? всё-таки обыгрываешь случай, сидя напротив зубров и профессионалов — вот это искушение, это соблазн!!!).

У Пушкина было полно соблазнов в свете. Про него давно зафиксировано, что он знал ему цену, понимал и просчитывал всё, это его раздражало и, кстати, привело к довольно решительным действиям и в конце концов свело в могилу. Т. е. его контакт со светом — тоже есть сторона игры. Свет его соблазнял. Вы ничего не можете поделать, что ему нравился и царь, ему нравился и Дантес, хотя бы внешне… Он был чужим там, но попытка быть своим, если переводить на более вульгарный наш язык, — попытка быть своим прокалывается в разных структурах.

Если вы имеете друга мафиози — это не значит, что вы свой человек там; если вы знаете какого-нибудь убийцу — это не значит, что вы можете убить и т. д. Но что-то соблазнительное, структурно-соблазнительное в оформленности вот этих вещей — где-то делают большие деньги, где-то их выигрывают, где-то есть настоящее преступление — конечно, это влечёт и романтика, и игрока, и наивного человека.

И вот у Пушкина я вижу сочетание необыкновенной наивности с очень глубокой проницательностью, но профессионал в литературе не может употребить своих знаний на выигрыш. Если вы выигрываете в искусстве, вы не можете выиграть в опыте жизни. В опыте жизни выигрывают те люди, которые не формулируют в искусстве. И следует заподозрить за банкиром, за полицейским, за… не знаю, за политиком — следует заподозрить тоже недюжинный ум: если человек сделал карьеру, пробрался и решает свои игровые моменты — значит, он что-то соображает, но у него это не в языке. Его язык — это будут деньги, это будет политика, это будет преступление. А у поэта язык — это слова. Я думаю, что на этом переходе вся неудача Пушкина как игрока.

Я считаю, что самый большой банк снят «Пиковой дамой». И какие ни будут написаны теоретические работы по этому поводу — на компьютере, профессиональными игроками — они не смогут покрыть его выигрыш, это всё будет частичным объяснением. Он сумел зашифровать саму судьбу внутрь игры, и на это нужно было потратить некоторый опыт, значит, нужно было несколько раз проиграться, что, я думаю, в основном он и делал.

Германн — это как бы полюс Пушкина. Пушкин, допустим, проигрывает, потому что он Пушкин и потому, что он видит во всём некую поэзию и хочет разгадать более глубокую тайну, может быть ту, которую сообщили бабушке. Германн — это немец, логик, очень последовательный человек, очень фундаментальный, он это просчитывает другим путём, он тоже непрофессионален. Потому что профессионал знает гибкость случая. Как он это знает, как делает это профессионал — мне неизвестно.

Пушкин тоже пытался это разгадать, но для того, чтобы пользоваться случаем, надо иметь и некоторую подлость, надо знать, что ты предаёшь и за что ты платишь, там есть какая-то метафизика. И если вы не владеете этой психологией — риска, подлости, предательства — вы не можете быть профессионалом. Пушкину это было непонятно, он хотел прочесть чистую метафизику игры, а Германн хотел её разгадать. Конечно, человек, который хочет разгадать такого рода вещи, — ему остается только посочувствовать, и Пушкин, я думаю, сведя его с ума, его даже реабилитировал, вот, мол, чего стоит установка.

Пушкин как игрок прекрасно знал подвижность жизни, что она не имеет решений. И его взаимоотношения между судьбой и поведением — это его гений. Он был абсолютно предопределён всегда фатумом и совершенно знал, что в фатуме участвует поведение. Что вы можете изменить в фатуме? Нет, вы можете ему просоответствовать, т. е. в какой-то момент фатум требует от вас именно этого поведения, и тогда вы должны либо пойти на дуэль, либо жениться, либо…

Ну, вот игра с зайцем, о котором мы сделали с Резо Габриадзе работу, — разве это не игра? Что он взял и не поехал на восстание декабристов из-за того, что ему заяц перебежал дорогу? Я разбирал эту историю и вдруг обнаружил, что других свидетелей, кроме Пушкина, нет, зайца допросить не удаётся, история рассказывалась им и неоднократно, и уже те, которые пересказывают, всё время врут о количестве зайцев — то два, то три, то один заяц, то ещё поп, то ещё пьяный кучер — в общем, чего там только не было. Это навело на мысль — а был ли заяц?

Мне не нужно разоблачить Пушкина, он имеет право сказать всё что угодно. Тогда я стал думать: зачем ему было важно сказать про этого зайца? Потому что это — выбор и выбор абсолютно втёмную. У него лишь предчувствие, что там что-то происходит. Его, собственно, от тайны декабризма, об этом много писал Эйдельман и другие исследователи, отодвигали довольно усиленно. Иногда это его обижало. Когда ссылались на его легкомыслие и способность по простодушию проболтать какой-то секрет, когда это имело другое объяснение — что надо сберечь национальное достояние… Тут много объяснений, как это происходило.

Но, как игрок, он почувствовал это как пульс, как ставку — что-то там происходит. Ну, невозможно усидеть, надо ехать. И оказалось, что если бы действительно он туда приехал как собирался, то был бы как раз на Сенатской площади. Каково было бы поведение Пушкина там? Ну, естественно, вместе с друзьями, естественно, он получал бы Сибирь, это однозначно. Как минимум, он получал бы Сибирь, но это история другого Пушкина, и этот другой Пушкин описан в разговоре с Александром, предполагаемом: тут бы он на меня рассердился, сослал бы меня, и там бы я написал поэму…

Т.е. как бы расклады ему видны. Почему же всё-таки заяц был достаточной помехой? Нет, зайца явно недостаточно! Значит, каким-то образом немножко стало лень, немножко не захотелось, а это имеет очень тайную подоплёку. Он возвращается и пишет «Графа Нулина», вещь более чем странную. А перед тем в течение всего 25-го года он проходит очень сложный путь мировой литературы, что теперь очевидно, а тогда… Сидит в деревне молодой человек, никому не нужен, никому не известен, а сам всё время как бы внутренне соизмеряет себя то с Байроном, то с Шекспиром, то с Гёте.

Это же другие ставки!

И игра, и интуиция, и нежность отношения к бытию, и суеверие, и даже, возможно, такт, и способность ухаживать, т. е. угадывать душевные движения другого или льстить ему, или угадывать его рисунок души, чем быть ему приятным — это всё как бы понтирование такое. Я думаю, что для Пушкина это было бесконечное сукно. Но когда он попадал к конкретному игорному столу, где столбиками лежали деньги, и столбиками стояла тишина, и можно было рискнуть и вдруг выиграть, и вдруг — проиграть, то, я думаю, он поддавался гипнотизму, что это выпадает в модель, и в модель давно выношенную, историческую, традиционную и даже, можно сказать, культурную модель человечества — она, конечно, не могла не гипнотизировать. Она гипнотизирует так каждого нормального человека, ведь игра бы не стала так увлекать, если бы она не напоминала жизнь, но всё-таки это только модель жизни.

И с его аппаратом, я думаю, он знал, что это достаточно грубая модель, но уж больно соблазнительная. Ведь недаром же это искус, это и дьявол, и всё что угодно. Значит, искушение увидеть жизнь в виде преподанной и отработанной модели — его нельзя миновать. Но когда ты на него попадаешься, а он попадался неоднократно, т. е. проявлял полную человеческую слабость в этом вопросе, то всегда из этого извлекается опыт, который опять укладывается в немой душевный пласт. Вы тогда знаете, чего стоит проигрыш и чего стоит выигрыш, и во что вы играете, именно потому, что способны сличить с грубой моделью. Так что, не унижая карты, я могу сказать, что это соблазн… как кто-то сказал… Вяземский, кажется… по поводу того, что… (опять не помню, пушкинист должен цитировать правильно…) что когда кто-то кого-то пригласил в публичный дом, тот сказал: «Извини, я женат!» «Но, — говорит, — если ты имеешь дома кухарку, то это не значит, что ты отказываешься обедать в ресторане!».

Значит, если вы имеете на протяжении жизни всё время игру… Это вот какой-то публичный дом игры — вот что я скажу! Это недаром публичное место, оно там сфокусировано и как раз самым грубым образом искушаешься это испытать. А в жизни это растворено в гораздо более нежных и тонких поэтических соотношениях, в которых Пушкин был необыкновенный гроссмейстер. Вот такая приблизительно у меня аналитика.

Лермонтов, Михаил Юрьевич

(15 октября 1814, Москва — 27 июля 1841, Пятигорск) великий русский поэт. Вот одно из свидетельств его игры в банк:

Бумажник

Однажды шла игра в карты на квартире у Лермонтова в Пятигорске. Около полуночи банк метал подполковник Лев Сергеевич Пушкин, младший брат поэта А. С. Пушкина… Проиграв ему несколько ставок, Лермонтов вышел на балкон, закурил трубку и, подойдя к брату своей бабушки Афанасию Алексеевичу Столыпину, сказал ему: «Достань, пожалуйста, из шкатулки старый бумажник!». Столыпин подал: Лермонтов взял новую колоду карт, стасовал и, выброся одну, накрыл её бумажником и с увлечением продекламировал:

В игре, как лев силён

Наш Пушкин Лев.

Бьёт короля бубён,

Бьёт даму треф.

Но пусть всех королей

И дам он бьёт:

«Ва-банк!» — и туз червей

Мой — банк сорвёт!

…Наконец возглас «бита»! разрешил состязание в пользу Пушкина… Михаил Юрьевич стал отпирать бумажник с серебряным в полуполтинник замком с нарезным на нём циферблатом из десяти цифр, на одну из которых, по желанию, замок запирался. Повернув раза два-три механизм замка и видя, что он не отпирается, Лермонтов с досадой вырвал клапан, на котором держался запертый в замке стержень, вынув деньги, швырнул бумажник под диван…

Наутро, когда люди убрали комнаты, камердинер Лермонтова, Иван Соколов, поднял порванный бумажник и принёс его Михаилу Юрьевичу. «На кой он мне чёрт без денег!» — отозвался проигравшийся поэт и, рассмеявшись, прибавил: «Если нравится он тебе, возьми его себе!».

Сейчас этот бумажник можно увидеть в Лермонтовском музее.

(Т. Мельникова, заслуженный работник культуры России, директор Лермонтовского музея-заповедника «Тарханы»).

Мы можем верить или не верить в достоверность истории о том, что князь Александр Николаевич Голицын, который славился репутацией картёжника и мота, проиграл в карты свою супругу княгиню Марию Григорьевну (урождённую Вяземскую) графу Льву Кирилловичу Разумовскому. Случилось это в Москве в 1802 году. Но юный Лермонтов превратил эту легенду в большую литературу. Об этом случае написана «Тамбовская казначейша», из которой приведу фрагмент.

Тамбовская казначейша

…Пошла игра. Один, бледнея,

Рвал карты, вскрикивал; другой,

Поверить проигрыш не смея,

Сидел с поникшей головой.

Иные, при удачной талье,

Стаканы шумно наливали

И чокались. Но банкомёт

Был нем и мрачен. Хладный пот

По гладкой лысине струился.

Он всё проигрывал дотла.

В ушах его дана, взяла

Так и звучали. Он взбесился —

И проиграл свой старый дом,

И всё, что в нём или при нём.

Он проиграл коляску, дрожки,

Трёх лошадей, два хомута,

Всю мебель, женины сережки,

Короче — всё, всё дочиста.

Отчаянья и злости полный,

Сидел он бледный и безмолвный.

Уж было заполночь. Треща

Одна погасла уж свеча.

Свет утра синевато-бледный

Вдоль по туманным небесам

Скользил. Уж многим игрокам

Сон прогулять казалось вредно,

Как вдруг, очнувшись, казначей

Вниманья просит у гостей.

И просит важно позволенья

Лишь талью прометнуть одну,

Но с тем, чтоб отыграть именье,

Иль «проиграть уж и жену».

О страх! о ужас! о злодейство!

И как доныне казначейство

Ещё терпеть его могло!

Всех будто варом обожгло.

Улан один прехладнокровно

К нему подходит. «Очень рад, —

Он говорит, — пускай шумят,

Мы дело кончим полюбовно,

Но только чур не плутовать —

Иначе вам не сдобровать!»

Теперь кружок понтёров праздных

Вообразить прошу я вас,

Цвета их лиц разнообразных,

Блистанье их очков и глаз,

Потом усастого героя,

Который понтирует стоя;

Против него меж двух свечей

Огромный лоб, седых кудрей

Покрытый редкими клочками,

Улыбкой вытянутый рот

И две руки с колодой — вот

И вся картина перед вами,

Когда прибавим вдалеке

Жену на креслах в уголке.

Что в ней тогда происходило —

Я не берусь вам объяснить;

Её лицо изобразило

Так много мук, что, может быть,

Когда бы вы их разгадали,

Вы поневоле б зарыдали.

Но пусть участия слеза

Не отуманит вам глаза:

Смешно участье в человеке,

Который жил и знает свет.

Рассказы вымышленных бед

В чувствительном прошедшем веке

Не мало проливали слез…

Кто ж в этом выиграл — вопрос?

Недолго битва продолжалась;

Улан отчаянно играл;

Над стариком судьба смеялась —

И жребий выпал… час настал…

Тогда Авдотья Николавна,

Встав с кресел, медленно и плавно

К столу в молчаньи подошла —

Но только цвет её чела

Был страшно бледен. Обомлела

Толпа. Все ждут чего-нибудь —

Упрёков, жалоб, слёз… Ничуть!

Она на мужа посмотрела

И бросила ему в лицо

Свое венчальное кольцо…

А с каким знанием дела Лермонтовым написаны «Маскарад» и «Штосс»! Обстановка, страсти, реплики игроков, игроцкие термины:

«— Да этак он загнёт, пожалуй, тысяч на сто!

— Обрежется!..»

Кстати, о карточной терминологии.

В 1995 году я получил благодарственное письмо от кафедры русского языка Венского университета за первое издание энциклопедии «Игорный Дом». У них «Маскарад» Лермонтова входит в программу. А немцы такие дотошные — спрашивают, что происходит в первом действии, на первой же странице:

Иван Ильич, позвольте мне поставить.

Ну в добрый путь.

Вам надо счастие поправить,

А семпелями плохо — надо гнуть!

А мы, носители языка, к стыду своему, сами не понимаем, что означают эти слова! Что такое семпель? Что такое гнуть?

В игре банк существовало понятие — «загнуть угол», означающее удвоение выигранной ставки. Поставил игрок на карту, к примеру, на семёрку — выиграл. Он загибает уголок карты — банкомёт понимает, что ставка удвоена. Простая, одинарная ставка называлась семпель, от французского simple, что означает «простой».

Нашли толкование в вашей энциклопедии. Спасибо!

Тут же становится понятен и эпиграф к «Пиковой даме» Пушкина:

А в ненастные дни

Собирались они

Часто;

Гнули — бог их прости! —

От пятидесяти

На сто,

И выигрывали,

И отписывали

Мелом,

Так, в ненастные дни,

Занимались они

Делом.

Карточные термины в русском языке — отдельная большая тема. Выражение «ну, ты, брат, загнул» — из игры банк — сильно преувеличил. «Втирать очки» — шулерский приём, позволяющий понтёру обмануть банкомёта при помощи специально изготовленных порошковых карт в играх банк, штосс. Приём мог использоваться только в те времена, когда на картах-фосках не было цифрового обозначения достоинства карты и определить, семёрка это или восьмёрка, можно было только по количеству знаков масти (или очков) на лицевой стороне карты (на семёрке их было семь, а на восьмёрке, соответственно, — восемь). Место для помещения восьмого очка на семёрке мазалось липким составом и через трафарет насыпался порошок соответствующего цвета. Порошок слегка прилипал и образовывал пятно нужного цвета и формы, превращая семёрку на время в восьмёрку. Когда нужно было сделать из поддельной восьмёрки обратно семёрку, понтёр, вскрывая карту, должен был шаркнуть излишним очком по сукну стола, и оно тотчас исчезало. Приём этот, как и сами порошковые карты, был известен и описан в литературе уже в XVIII веке. В переносном смысле выражение «втирать очки» означает обманывать.

Крылов, Иван Андреевич

(1769–1844) знаменитый русский баснописец. В своё время известный игрок в карты. Про его склонность к игре существует такой анекдот:

Лет двадцать Крылов ездил на промыслы картёжные. «Чей это портрет?» — «Крылова». — «Какого Крылова?» — «Да это первый наш литератор, Иван Андреевич». — «Что вы! Он, кажется, пишет только мелом на зелёном столе».

Крылов был членом Английского клуба в Санкт-Петербурге с 1817 года. После смерти Крылова в той комнате Английского клуба, где он постоянно играл в карты, установили его бюст. Описывая Английский клуб в поэме «Недавнее время», Н. А. Некрасов посвятил этому следующие строки:

«Нынче скромен наш клуб именитый,

Редки в нём и не громки пиры.

Где ты, время ухи знаменитой?

Где ты, время безумной игры?..

…Да Крылов роковым переменам

Не подвергся (во время оно

Старый дедушка был у нас членом,

Бюст его завели мы давно)…»

О картёжных пристрастиях Крылова свидетельствуют документы, изложенные в книге Г. Ф. Парчевского «Карты и картёжники», издание Санкт-Петербург, Пушкинский фонд, 1998 г.:

«В 1829 году в Петербурге увидел свет роман, имевший заметный успех у публики. В течение нескольких лет роман дважды переиздавался. Автор претендовал на изображение широкой картины современных нравов и, между прочим, поместил в пёстрой толпе своих героев несколько профессиональных карточных игроков.

Автор романа впоследствии утверждал, что игрецкие сцены в его книге основаны на истинных происшествиях, сообщённых ему очевидцем этих событий. И без обиняков назвал имя осведомлённого посетителя игорных домов — Ивана Андреевича Крылова».

О знакомстве Крылова с игрой и шулерской игрой не понаслышке свидетельствует текст из его «Почты духов», вынесенный в приложение «Литературные произведения»

История о басне «Волк на псарне»

Есть несколько свидетельств того, что Михаил Илларионович Кутузов, победитель Наполеона, носил в кармане рукопись басни Крылова «Волк на псарне» (подаренной ему автором) и любил при случае зачитать её и прокомментировать: как Иван Андреевич сказал! лучше не скажешь — Ты сер, а я, приятель, сед…

Как масса бумажных денег подтверждается убедительным золотым запасом, так летучие сатиры Крылова часто опирались на вполне конкретные обстоятельства, о которых нынешние читатели не задумываются. Однако в некоторых случаях исторический комментарий вполне уместен: при его поддержке басни оказываются не только литературным фактом, но и свидетельством эпохи, дающим представление о состоянии и умонастроении русского общества в определенный период. Таковы, например, несколько басен, в которых отразились события Отечественной войны 1812 года.

«Волк на псарне» — это, как известно, пересказ одного из ключевых военных эпизодов. В конце сентября Наполеон, будучи в Москве, делал попытки заключить мир с русскими, что было бы выгодно и престижно для Франции и унизительно для России. Но Кутузов отказался вести мирные переговоры, а затем разгромил французов при Тарутине.

«…Пришел мириться к вам, совсем не ради ссоры;

Забудем прошлое, уставим общий лад!

А я, не только впредь не трону здешних стад,

Но сам за них с другими грызться рад

И волчьей клятвой утверждаю,

Что я…» — «Послушай-ка, сосед, —

Тут ловчий перервал в ответ, —

Ты сер, а я, приятель, сед,

И волчью вашу я давно натуру знаю;

А потому обычай мой:

С волками иначе не делать мировой,

Как снявши шкуру с них долой».

И тут же выпустил на Волка гончих стаю

Между прочим, Крылов послал рукопись басни из Петербурга Кутузову, и тот лично прочитал ее вслух своим офицерам после сражения под Красным!

Александр Вулых в цикле «Великие шпилевые» посвятил Крылову такие строки:

Иван Андреевич Крылов

Строки эзоповой художник,

Известен был как острослов

И как азартнейший картёжник.

Он был прикольным старичком,

Рубившим правильную фишку,

И потому игре в очко

Он в басне научил мартышку.

Литература: Некрасов. Полное собрание сочинений и писем; Столетие С.-Петербургского Английского собрания; Крылов в воспоминаниях современников; Русский литературный анекдот конца XVIII — начала XIX века; Парчевский. Карты и картёжники.

Достоевский, Фёдор Михайлович

(1821–1881) великий русский писатель. Страстный игрок, азартный и несчастливый. Страсть к игре наложила большой отпечаток на творчество Достоевского и его взаимоотношения с окружающими. Испытав горький опыт проигрыша, чувства отчаяния и стыда, писатель поднимает осмысление таких категорий, как риск, азарт, игра, счастье, судьба, рок, долг, выигрыш и проигрыш… — на головокружительную высоту. Сохранились сведения, что в молодости Достоевский играл в карты — в банк, но больше он известен как страстный игрок в рулетку. Вот что сообщает об этом Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона:

В конце июля 1865 г. Д., кое-как устроив на время свои денежные дела, уехал за границу в Висбаден и там, к довершению своих материальных несчастий, проигрался в рулетку до копейки (он играл и в прежние поездки за границу и один раз выиграл 11 000 франков; немного позднее он воспользовался своими наблюдениями и ощущениями, чтобы создать повесть «Игрок», слабую в художественном отношении, но интересную по глубине психологического анализа). Выпутавшись из критического положения с помощью старинного приятеля А. Е. Врангеля, Д. в ноябре приехал в Петербург и принялся усердно писать «Преступление и наказание», которое стало печататься в янв. книжке «Русского Вестника» за 1866 г.

Заметим, что, как и в случае со Львом Николаевичем Толстым, проигрыш послужил своего рода катализатором, ускорителем творческого процесса, хотя сам Фёдор Михайлович всю жизнь желает «крепиться и не писать на заказ». При написании «Игрока» Достоевский пользовался услугами стенографистки Анны Григорьевны Сниткиной, на которой женился 15 февраля 1866 года. А через два месяца вдвоём с ней уезжает за границу. В ближайшие 4 года будут написаны шедевры: «Идиот» (опубликован: «Русский Вестник» 1868–1869 г.) и «Бесы» (т. же, 1871 г.). Условия, при которых создавались эти произведения, в значительной степени объясняют их тон и настроение автора.

«Заграничное путешествие Достоевских — бегство от кредиторов, которые уже подали ко взысканию. Д., по собственным словам его, ничего не имел бы и против долгового отделения; но здоровье его до того расстроено, припадки падучей болезни до того участились, мозг был так потрясён, что в доме Тарасова он не вынес бы и месяца, а стало быть и долги остались бы невыплаченными. Чтобы обвенчаться и уехать, он сделал новый долг — взял вперёд у Каткова под задуманный им роман („Идиот“) 3000 р. Но из этих 3000 р. едва ли и третья часть переехала с ним за границу: ведь в Петербурге на его попечении остаются сын его первой жены и вдова его брата с детьми. Направляясь на юг, в Швейцарию, он заехал в Баден, сперва выиграл на рулетке 4000 франков, но не мог остановиться и проиграл всё, что с ним было, не исключая своего платья и вещей жены; отсюда необходимость новых займов».

Самое полное представление о Достоевском-игроке дают выдержки из его писем жене.

Письма жене

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Hombourg. 18 мая 1867, 10 часов утра. Суббота.)

…Здравствуй, Ангел мой, Аня… А тут игра, от которой оторваться не мог. Можешь представить, в каком я был возбуждении. Представь же себе: начал играть ещё утром и к обеду проиграл 16 империалов. Оставалось только 12 да несколько талеров. Пошёл после обеда с тем, чтобы быть благоразумнее до нельзя и, слава Богу, отыграл все 16 проигранных да сверх того выиграл 100 гульденов. А мог бы выиграть 300, потому что уже были в руках, да рискнул и спустил.

Вот моё наблюдение, Аня, окончательное: если быть благоразумным, то есть быть как из мрамора, холодным и нечеловечески осторожным, то непременно, без всякого сомнения, можно выиграть сколько угодно. Но играть надо много времени, много дней, довольствуясь малым, если не везёт, и не бросаясь насильно на шанс. Есть тут один…: он играет уже несколько дней, с ужасным хладнокровием и расчётом, нечеловеческим (мне его показывали), и его уже начинает бояться банк: он загребает деньги и уносит каждый день по крайней мере 1000 гульденов. —

Одним словом, постараюсь употребить нечеловеческое усилие, чтоб быть благоразумнее, но, с другой стороны, я никак не в силах оставаться здесь несколько дней. Безо всякого преувеличения, Аня: мне до того уже всё противно, то есть ужасно, что я бы сам собой убежал…

…А между тем это наживание денег даром, как здесь (не совсем даром: платишь мукой), имеет что-то раздражительное и одуряющее, а как подумаешь, для чего нужны деньги, как подумаешь о долгах и о тех, которым кроме меня надо, то и чувствуешь, что отойти нельзя. Но воображаю же муку мою, если я проиграю и ничего не сделаю: столько пакости принять даром и уехать ещё более нищему, нежели приехал…

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Hombourg. Воскресенье 19 мая 1867, 10 часов утра.)

…День вчера был для меня прескверный. Я слишком значительно (судя относительно) проигрался. Что делать: не с моими нервами, ангел мой, играть. Играл часов десять, а кончил проигрышем. Было в продолжение дня и очень худо, был и в выигрыше, когда счастье переменялось — всё расскажу, когда приеду. Теперь на оставшиеся (очень немного, капелька) хочу сделать сегодня последнюю пробу…

…Употреблю последние усилия. Видишь: усилия мои каждый раз удаются, покамест я имею хладнокровие и расчёт следовать моей системе; но как только начнётся выигрыш, я тотчас начинаю рисковать, сладить с собой не могу; ну что-то скажет последняя сегодняшняя проба. Поскорей бы уж…

…P. S. Подробностей сколько выиграл, сколько проиграл не пишу; всё расскажу при свидании. Одним словом, покамест плохо…

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Hombourg. Понедельник 20 мая 1867, 10 часов утра.)

…Веришь ли: я проиграл вчера всё, всё до последней копейки, до последнего гульдена, и так и решил писать тебе поскорей, чтоб ты прислала мне денег на выезд. Но вспомнил о часах и пошёл к часовщику их продать или заложить. Здесь это ужасно всё обыкновенно, то есть в игорном городе. Есть целые магазины золотых и серебряных вещей, которые только тем и промышляют. Представь себе, какие подлые эти немцы: он купил у меня часы, с цепочкой (стоили мне 125 руб. по крайней цене) и дал мне за них всего 65 гульденов, то есть 43 талера, то есть почти в 2,5 раза меньше.

Но я продал с тем, чтоб он дал мне одну неделю срока и что, если я в течение недели приду выкупить, то он мне отдаст, разумеется с процентом. И представь себе, на эти деньги я всё-таки отыгрался и сегодня пойду сейчас выкупить часы. Затем у меня останется 16 фридрихсдоров. Я отыграл их тем, что переломил себя вчера и решительно не давал себе увлекаться. Это даёт мне некоторую надежду. Но боюсь, боюсь. Что-то скажет сегодняшний день…

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Hombourg. Вторник 21 мая 1867, 10 часов утра.)

…Милый мой ангел, вчера я испытал ужасное мучение: иду, как кончил к тебе письмо, на почту, и вдруг мне отвечают, что нет от тебя письма. У меня ноги подкосились… С час я ходил по саду, весь дрожа; наконец, пошёл на рулетку и всё проиграл. Руки у меня дрожали, мысли терялись и даже проигрывая почти как-то рад был, говорил: пусть, пусть. Наконец, весь проигравшись (а меня это даже и не поразило в ту минуту), ходил часа два в парке, Бог знает куда зашёл; я понимал всю мою беспомощность; решил, что если завтра, то есть сегодня, не будет от тебя письма, то ехать к тебе немедленно. А с чем? Тут я воротился и пошёл опять заложить часы…

…закладные за часы почти проиграл, всего у меня теперь двадцать пять флоринов, а надо расплатиться в отеле, надо заплатить за дорогу…

…Слушай же: игра кончена, хочу поскорее воротиться; пришли же мне немедленно, сейчас как получишь это письмо, двадцать (20) империалов. Немедленно, в тот же день, в ту же минуту, если возможно. Не теряй ни капли времени. В этом величайшая просьба моя…

…А главное, спеши послать. Завтра или послезавтра подадут в отеле счёт, и если не будет ещё денег от тебя, надо идти к хозяину извиняться, тот, пожалуй, пойдёт в полицию: избавь меня от этого мучения, то есть высылай скорее…

…Ради Бога, давай банкиру адрес точнее, Hombourg, а не Hambourg, напиши адрес на бумаге. Буду ждать с нетерпением. Получив же, сразу приеду…

…P. S. Ради Бога, торопись с деньгами. Поскорей бы только отсюда выехать! Деньги адресуй poste restante. Замучил я тебя, ангел мой!..

В дневнике жены Достоевского сохранилась запись об этом письме:

«…Я уже приготовилась к содержанию письма, именно, что всё проиграно и что надо послать деньги, так что оно меня нисколько не удивило. Но я была очень рада и счастлива, что Федя так меня любит, что он так испугался, когда не получил моего письма.»

(А. Г. Достоевская. Воспоминания).

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Hombourg. Среда 22 мая 1867, 10 часов утра.)

…Прости меня, ангел мой, но я войду в некоторые подробности насчёт моего предприятия, насчёт этой игры, чтоб тебе ясно было, в чём дело. Вот уже раз двадцать подходя к игорному столу, я сделал опыт, что если играть хладнокровно, спокойно и с расчётом, то нет никакой возможности проиграть!

Клянусь тебе, возможности даже нет!

Там слепой случай, а у меня расчёт, следственно, у меня перед ними шанс.

Но что обыкновенно бывало? Я начинал обыкновенно с сорока гульденов, вынимал их из кармана, садился и ставил по одному, по два гульдена. Через четверть часа, обыкновенно (всегда) я выигрывал вдвое. Тут-то бы и остановиться, и уйти, по крайней мере до вечера, чтоб успокоить возбуждённые нервы (к тому же я сделал замечание (вернейшее), что я могу быть спокойным и хладнокровным за игрой не более как полчаса сряду). Но я отходил только чтоб выкурить папироску и тотчас же бежал опять к игре.

Для чего я это делал, зная наверное почти, что не выдержу, то есть проиграю? А для того, что каждый день, вставая утром, решал про себя, что это последний мой день в Гомбурге, что завтра уеду, а следственно, мне нельзя было выжидать у рулетки. Я спешил поскорее, изо всех сил, выиграть сколько можно более, зараз в один день (потому что завтра ехать), хладнокровие терялось, нервы раздражались, я пускался рисковать, сердился, ставил уже без расчёту, который терялся, и — проигрывал (потому что кто играет без расчёту, на случай, тот безумец)…

…отправив тебе письма, с просьбою выслать деньги, я пошёл в игорную залу; у меня оставалось в кармане всего-навсего двадцать гульденов (на всякий случай), и я рискнул на десять гульденов. Я употребил сверхъестественное почти усилие быть целый час спокойным и расчётливым, и кончилось тем, что я выиграл тридцать золотых фридрихсдоров, то есть 300 гульденов. Я был так рад и так страшно, до безумия захотелось мне сегодня же поскорее всё покончить, выиграть ещё хоть вдвое и немедленно ехать отсюда, что, не дав себе отдохнуть и опомниться, бросился на рулетку, начал ставить золото и всё, всё проиграл, до последней копейки, то есть осталось всего два гульдена на табак…

Играя помаленьку, каждый день, возможности нет не выиграть, это верно, верно, двадцать опытов было со мною, и вот, зная это наверно, я выезжаю из Гомбурга с проигрышем; и знаю тоже, что если б я себе хоть четыре только дня мог дать ещё сроку, то в эти четыре дня я бы наверно всё отыграл. Но уж конечно я играть не буду!..

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Hombourg. 24 мая 1867. 10 часов утра.)

…Аня, милая, друг мой, жена моя, прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я всё проиграл, что ты мне прислала, всё, всё до последнего крейцера, вчера же получил и вчера проиграл! Аня, как я буду теперь глядеть на тебя, что скажешь ты про меня теперь! Одно, и только одно ужасает меня: что ты скажешь, что подумаешь обо мне? Один твой суд мне и страшен! Можешь ли, будешь ли ты теперь меня уважать! А что и любовь без уважения! Ведь этим весь наш брак поколебался. О, друг мой, не вини меня окончательно!..

…При наших и без того скверных обстоятельствах, я извёл на эту поездку в Гомбург и проиграл слишком 1000 франков, до 350 руб.! Это преступление!..

Да что теперь оправдываться. Теперь поскорей к тебе. Присылай скорей, сию минуту денег на выезд, — хотя бы были последние. Не могу я здесь больше оставаться, не хочу здесь сидеть. К тебе, к тебе скорее, обнять тебя…

…Десять империалов, то есть 90 с чем-то гульденов, чтоб только расплатиться и доехать. Сегодня пятница, в воскресенье получу и в тот же день во Франкфурт, а там возьму Schnellzug и в понедельник у тебя.

Ангел мой, не подумай как-нибудь, чтоб я и эти проиграл. Не оскорбляй меня уж до такой степени! Не думай обо мне так низко. Ведь и я человек! Ведь есть же во мне хоть сколько-нибудь человеческого. Не вздумай как-нибудь, не доверяя мне, сама приехать ко мне. Эта недоверчивость к тому, что я не приеду — убьёт меня. Честное тебе слово даю, что тотчас поеду, несмотря ни на что…

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Воскресенье 6 октября 1867. Saxon les Bains. 7,5 часов вечера.)

…Аня, милая, я хуже, чем скот! Вчера к десяти часам вечера был в чистом выигрыше 1300 фр. Сегодня — ни копейки. Всё! Всё проиграл! И всё оттого, что подлец лакей Hotel des Bains не разбудил, как я приказывал, чтоб ехать в 11 часов в Женеву. Я проспал до половины двенадцатого. Нечего было делать, надо было отправляться в 5 часов, я пошёл в 2 часа на рулетку и — всё, всё проиграл…

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Saxon les Bains. Воскресенье 17 ноября 1867.)

… — Ах голубчик, не надо меня и пускать к рулетке! Как только проснулся — сердце замирает, руки-ноги дрожат и холодеют. Приехал я сюда без четверти четыре и узнал, что рулетка до 5 часов. (Я думал, что до четырёх). Стало быть, час оставался. Я побежал. С первых ставок спустил 50 франков, потом вдруг поднялся, не знаю насколько, не считал; затем пошёл страшный проигрыш; почти до последков. И вдруг на самые последние деньги отыграл все мои 125 франков и, кроме того, в выигрыше на 110. Всего у меня теперь 235 франков. Аня, милая, я сильно было раздумывал послать тебе сто франков, но слишком ведь мало. Если бы по крайней мере 200. Зато даю тебе честное и великое слово, что вечером, с 8 часов до 11-ти, буду играть… благоразумнейшим образом, клянусь тебе. Если же хоть что-нибудь прибавлю к выигрышу, то завтра же (несколько слов зачёркнуто) непременно пошлю тебе, а сам наверное приеду послезавтра, то есть во вторник.

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Saxon les Bains. Понедельник 18 ноября 1867.)

…Аня, милая, бесценная моя, я всё проиграл, всё, всё! О, ангел мой, не печалься и не беспокойся! Будь уверена, что теперь настанет, наконец, время, когда я буду достоин тебя и не буду более тебя обкрадывать, как скверный, гнусный вор! Теперь роман, один роман спасёт нас, а если б ты знала, как я надеюсь на это! Будь уверена, что я достигну цели и заслужу твоё уважение. Никогда, никогда я не буду больше играть…

…И потому умоляю тебя, Аня, мой ангел-спаситель: пришли мне, чтоб расплатиться в отеле, 50 франков. Если в среду, утром рано или завтра, во вторник, вечером успеешь послать, то я получу в среду вечером и в четверг, утром, или в 6-м часу вечера, буду у тебя.

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Saxon les Bains. Суббота 4 ноября 1868.)

…Милый мой ангел Нютя, я всё проиграл, как приехал, в полчаса всё и проиграл. Ну что я скажу тебе теперь, моему ангелу Божьему, которого я так мучаю. Прости Аня, я тебе жизнь отравил!..

…Пришли мне как можно больше денег. Не для игры (поклялся бы тебе, но не смею, потому что я тысячу раз тебе лгал)…

…Ангел мой, пришли 100 фр. У тебя останется 20 или меньше, заложи что-нибудь. Только бы мне поскорее к тебе!..

…Не считай, Аня, моего требования 100 франков сумасшествием. Я не сумасшедший! И порочным не считай тоже: не сподличаю, не обману, не пойду играть. Я только для верности спрашиваю…

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Bains-Saxon 4-го апреля 9,5 часов вечера 1868.)

Ангел Аня, вместо меня придёт к тебе завтра, в 5 часов, это письмо…

…я пошёл играть в 8 часов — и всё проиграл! У меня теперь те же 50 сантимов. Друг мой! Пусть это будет моим последним и окончательным уроком, да, урок ужасен!..

… — Не думай, о, не думай, мой ангел, что я из 100 франков, которые ты мне пришлёшь, хоть один франк проиграю теперь!..

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Висбаден. Пятница 28 апреля 1871 г.)

…Аня, ради Христа, ради Любы, ради всего нашего будущего не беспокойся, не волнуйся и дочти письмо до конца, со вниманием. В конце увидишь, что, в сущности, беда не стоит такого отчаяния, а напротив, есть нечто, что приобретётся и будет гораздо дороже стоить, чем за него заплачено! Итак, успокойся, ангел, и выслушай, дочитай. Ради Христа, не погуби себя.

Бесценная моя, друг мой вечный, ангел мой небесный, ты понимаешь, конечно — я всё проиграл, все 30 талеров, которые ты прислала мне. Вспомни, что ты одна у меня спасительница и никого в целом мире нет, кто бы любил меня. Вспомни тоже, Аня, что есть несчастия, которые сами в себе носят и наказание. Пишу и думаю: что с тобою будет? Как на тебя подействует, не случилось бы чего! А если ты меня пожалеешь в эту минуту, то не жалей, мало мне этого!..

…Теперь, Аня, верь мне или не верь, но я клянусь тебе, что не имел намерения играть! Чтобы ты поверила мне, я признаюсь во всём: когда я просил у тебя телеграммой 30 талеров, а не 25, то я хотел на пять талеров ещё рискнуть, но и то не наверно. Я рассчитывал, что если останутся деньги, то я всё равно привезу их с собой. Но когда я получил сегодня 30 талеров, то я не хотел играть…

…Ты для меня всё своё заложила в эти 4 года и скиталась за мною в тоске по родине! Аня, Аня, вспомни тоже, что я не подлец, а только страстный игрок…

…У меня осталось полтора талера мелочью, стало быть, на телеграмму есть (15 грошей)…

…Аня, спаси меня в последний раз, пришли мне 30 (тридцать талеров)…

…Аня, я лежу у твоих ног и целую их, и знаю, что ты имеешь полное право презирать меня, а стало быть, и подумать: «Он опять играть будет». Чем же поклянусь тебе, что не буду; я уже тебя обманул. — Но, ангел мой, пойми: ведь я знаю, что ты умрёшь, если б я опять проиграл! Не сумасшедший же я вовсе! Ведь я знаю, что сам тогда я пропал. Не буду, не буду, не буду и тотчас приеду! Верь. Верь в последний раз и не раскаешься: теперь буду работать…

В дневнике жены Достоевского сохранилась запись об этом письме: «…Фёдор Михайлович так часто говорил о несомненной гибели своего таланта, так мучался мыслью, чем он прокормит свою всё увеличивающуюся и столь дорогую для него семью, что я иногда приходила в отчаяние. Чтобы успокоить его тревожное настроение и отогнать мрачные мысли, мешавшие ему сосредоточиться на своей работе, я прибегла к тому средству, которое всегда рассеивало и развлекало его.

Воспользовавшись тем, что у нас имелась некоторая сумма денег (талеров триста), я завела как-то речь о рулетке, о том, отчего бы ему ещё раз не попытать счастья, говорила, что приходилось же ему выигрывать, почему не надеяться, что на этот раз удача будет на его стороне, и т. п. Конечно, я ни минуты не рассчитывала на выигрыш и мне очень жаль было ста талеров, которыми приходилось пожертвовать, но я знала из опыта прежних его поездок на рулетку, что, испытав новое бурное впечатление, удовлетворив свою потребность к риску, к игре, Фёдор Михайлович вернётся успокоенным, и, убедившись в тщетности его надежд на выигрыш, он с новыми силами примется за роман и в две-три недели вернёт всё проигранное. Моя идея о рулетке была слишком по душе мужу, и он не стал от неё отказываться. Взяв с собою сто двадцать талеров, он уехал в Висбаден.» (А. Г. Достоевская. Воспоминания).

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Висбаден. Суббота 29 апреля 1871 г.)

…Милый друг Анечка…

…Я тебе описал всё в том письме; я проиграл твои последние тридцать рублей и прошу тебя ещё раз спасти меня, в последний раз, — выслать мне ещё тридцать рублей…

Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской

(Висбаден. 1 мая 1871 г. Понедельник.)

…Последнее: вероятно, я приеду голодный, потому что, кажется, не хватит денег для обедов в дороге. И потому прошу приготовьте кусочек чего-нибудь (ну хоть чего-нибудь) к моему приезду. И если ты вполне христианка, голубчик Аня, то не забудь приготовить к моему приезду пакет папиросок, потому что у меня наверно ничего не будет курить…

Жена Достоевского писала в своих воспоминаниях: «…Конечно, я не могла сразу поверить такому громадному счастью, как охлаждение Фёдора Михайловича к игре на рулетке. Ведь он много раз обещал мне не играть, но не в силах был исполнить своего слова. Однако счастье это осуществилось, и это был действительно последний раз, когда он играл на рулетке.

Впоследствии во все свои поездки за границу (1874, 1875, 1876, 1879 гг.) Фёдор Михайлович ни разу не подумал поехать в игорный город. Правда, в Германии вскоре были закрыты рулетки, но существовали в Спа, Саксоне и в Монте-Карло. Расстояние не помешало бы мужу съездить туда, если б он пожелал. Но его уже более не тянуло к игре. Казалось, эта „фантазия“ Фёдора Михайловича выиграть на рулетке была каким-то наваждением или болезнию, от которой он внезапно и навсегда исцелился.» (А. Г. Достоевская. Воспоминания).

Духовная сторона лудомании[1] Достоевского

Ю. Селезнёв в своём исследовании «Достоевский» анализирует духовную сторону этой страсти Фёдора Михайловича: «…В Бадене, сняв номер из двух сообщающихся комнат, он оставил Полину (Аполлинарию Суслову — сост.) приводить себя в порядок с дороги, а сам куда-то убежал».

Ещё в первый приезд в Европу его вдруг нестерпимо поманило испытать судьбу на рулетке в одном из игорных домов. Тогда, неожиданно для себя, он легко выиграл десять тысяч франков.

С тех пор мысль о рулетке постоянно томила… Собственно, всякая азартная игра всегда имела на него какое-то непонятное притягательное, которому невозможно было противиться, влияние. Сначала он стыдился своего увлечения, потом нашёл ему оправдание: ему-де как писателю просто необходимо испытать на себе и эту страсть, владеющую натурой игрока. Затем вдруг ощутил невозможность и даже совершенное нежелание противиться этой страсти: в ней была своя поэзия риска и поэзия надежды, то всеохватывающее состояние переступания за очерченную судьбой черту, леденящее душу и вместе доводящее до восторга, о котором и Пушкин писал: «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю…».

Да, игра — это бой, схватка с невидимым, но могучим и коварным противником — вечно усмехающимся над человеком, слепым роком; это дерзкий вызов случаю, отчаянная попытка своей собственной волей изменить круг предначертанности. И разве же не были в этом смысле игроками и Магомет и Наполеон? Разве не поставили они на карту и собственную жизнь, и жизни миллионов людей, круто изменив привычный ход истории? А Гомер и Шекспир?

Ведь выиграл же? И ад мёртвого дома прошёл — теперь он чувствовал неодолимое желание пройти и ад рулетки, этой игры с жизнью. Потому что это действительно ад или, вернее, один из кругов его, образ и символ преисподней. Жизнь, совесть, честь, любовь — всё святое бросается в общее, крутящееся пекло колеса рулетки, перемешивается с франками, талерами, слитками золота, тысячами, сотнями тысяч, может быть, и с миллионом — и… мгновения ожидания — адское колесо крутится, крутится, и кажется, в нём сосредоточена сейчас вся вселенная со всеми своими страстями, надеждами и возможностями, но — остановилось — и тут самый страшный, самый критический миг: кто выиграл, кто проиграл — ты или рок? Что на что обменяно? Нет, тут не просто корысть, тут в несколько минут переживаешь ощущение вечности…

Ещё в 59-м, в Семипалатинске, прочитал он надолго запавшую в сознание статью — «Из записок игрока», рассказывающую о нравах игорных домов Баден-Бадена, Гомбурга, Висбадена, Женевы, где порою в считанные минуты выигрываются и проигрываются целые состояния, где вчерашние нищие становятся миллионерами, а миллионеры — самоубийцами.

«В Висбадене, — читал он, — ещё очень недавно молодой человек, проигравший там всё своё состояние, в порыве отчаяния застрелился в игорной зале в виду многочисленной публики, столпившейся вокруг рулетки. Замечательно, что печальное событие это не прервало даже хода игры, и выкликавший нумера продолжал вертеть цилиндр с таким же хладнокровием, с каким приказал служителю вычистить зелёное поле стола, на который брызнул мозг из разможжённой головы игрока».

С тех пор Достоевский читал всё, что только было доступно ему об этом фантастическом мире игры с его любимцами и неудачниками, теоретиками и философами рулетки, с прожигателями состояний и умельцами, живущими недурно только за счёт небольших, но постоянных выигрышей.

В 62-м Достоевский не столько играл, сколько ещё и наблюдал за играющими, следил за выпадающими номерами, пытаясь если не осмыслить, то хоть угадать в общих чертах тайну выигрыша, отыскать хоть какую-то закономерность в этой цепи случайностей — не может быть, чтобы тонкость ума и чутьё человеческое не одолели грубость слепого случая, — убеждал он себя.

Конечно, не одна только дьявольская поэзия рулетки искушала его; тут усмехался и другой властный демон — миллион.

«О, не говорите о корысти. Корысть здесь на последнем месте, корысть — это десяток, ну сотня, несколько сот франков на роскошный обед, на любовницу, на что угодно, а миллион! — миллион — это идея… Корысть — это Краевский, литературный ростовщик и промышленник, хотя и накопил, пожалуй, не один миллион, но — годами грабя авторов, нещадно эксплуатируя мозг и талант сотрудников и писателей. Здесь, на рулетке, здесь, только представьте себе: мгновение — и вы одним махом, одним дерзким движением вырываете у судьбы то, на что тратят свои жизни порой целые поколения. Здесь — всё либо уж ничего… Нужно только решиться, позволить себе переступить через страх риска — и…

А с миллионами можно много сделать, и главное — свобода: от постоянной нужды писать из-за куска хлеба, вечной зависимости от кредиторов, ростовщиков, работодателей, потому что писать из-за денег невыносимо и физически и нравственно».

В произведениях Ф. М. Достоевского часто упоминается игра в карты, употребляется карточная терминология. В «Братьях Карамазовых» описана игра «поддельной» т. е. шулерской колодой. В романах «Подросток» и, особенно, «Игрок» подробно рассказано об игре в рулетку.

Евгений Витковский об отношении Достоевского к преферансу

В книге «Русский преферанс» опубликовано небольшое исследование Е. Витковского об отношении Достоевского к игре преферанс:

«Достоевский оказался чуть ли не единственным из русских писателей, удостоившим преферанс ненависти. В 1848 г. (15 ноября) писатель впервые посетил дом Панаевых, где Белинский играл в бесконечный преферанс; 1846 год — год выхода „Бедных людей“, первого произведения, принесшего великому писателю настоящую известность».

Панаева, которой Фёдор Михайлович без взаимности увлекался тогда, вспоминает о том времени:

Достоевский претендовал на Белинского за то, что тот играет в преферанс, а не говорит с ним о его «Бедных людях».

— «Как можно умному человеку просидеть даже десять минут за таким идиотским занятием, как карты! А он сидит по два и по три часа!» — говорил Достоевский с каким-то озлоблением. — «Право, ничем не отличишь общество чиновников от литераторов: то же тупоумное препровождение времени» (хотя есть сведения, что играть в банк Достоевский пробовал, но не увлёкся. — Е. В.).

Достоевского в полной мере постигло наказание, о котором вспоминает его дочь Л. Ф. Достоевская, припоминая известную пословицу «Кто не безумствовал в 20 лет, тот совершает безумства в 40». Именно во время второго заграничного путешествия Достоевского (август — октябрь 1863 г.) им завладевает настоящая игорная страсть, так ярко отразившаяся в «Игроке». Осуждая вполне невинную карточную игру, пусть даже и коммерческую, сам Фёдор Михайлович превратился в азартного игрока: страстью его стала рулетка. В письме из Парижа к В. Д. Констант от 1 сентября (по новому стилю) 1863 г. Достоевский описывает игру в Висбадене:

«Я, Варвара Дмитриевна, в эти четыре дня присмотрелся к игрокам. Их там понтирует несколько сот человек, и, честное слово, кроме двух, не нашёл умеющих играть. Все проигрываются дотла, потому что не умеют играть. Играла там одна француженка и один английский лорд; вот эти так умели играть и не проигрались, а напротив, чуть банк не затрещал. Пожалуйста, не думайте, что я форсю с радости, что не проиграл, говоря, что знаю секрет, как не проиграть, а выиграть. Секрет-то я действительно знаю…»

Что было дальше, общеизвестно — дикие рулеточные проигрыши Достоевского: «Проиграл вчера всё, всё до последней копейки» (в письме к жене А. Г. Достоевской от 20 мая 1867 г. из Хомбурга) — и чуть не удвоившееся по сравнению с возможным нынешнее «Полное собрание сочинений» Достоевского: классик писал и писал, ибо другого способа заплатить карточные проигрыши не видел.

Как писатель Достоевский, впрочем, вполне разбирался и в картах — стоит вспомнить лишь «Братьев Карамазовых» и описанную там «поддельную» (т. е. шулерскую) колоду. Страсть же к коммерческой игре — висту, преферансу и винту — сердца Достоевского не посетила. Он злился на Белинского, он пошёл к Петрашевскому и на каторгу, — ну, а попал в Хомбург и Висбаден. Из Достоевского вышел игрок, а не картёжник, для него была важна игра, но ещё важней выигрыш. В выигрыше осталась русская литература.

Литература: Ф. М. Достоевский, А. Г. Достоевская. Переписка; А. Г. Достоевская. Воспоминания; А. Н. Достоевский. Воспоминания; В. Ф. Ходасевич. Московский Литературно-Художественный Кружок; Ю. И. Селезнёв. Достоевский; Д. С. Лесной. Русский преферанс.

Некрасов, Николай Алексеевич

(1821–1877) величайший картёжник среди знаменитых русских писателей, без чьей игры — отчасти взяток цензорам, подававшихся как «проигрыш», — возможно, никогда не состоялся бы «послепушкинский» «Современник» и вся история русского народничества пошла бы другим путём, возможно, ещё худшим, чем тот, который сложился в жизни. Игра Некрасова заслуживает отдельной монографии, поэтому здесь, за недостатком места, приводятся лишь отдельные описания его стиля игры.

В частности, Н. Г. Чернышевский приводит слова Некрасова, сказанные им в 1853 г. при первом знакомстве:

«Видите ли, я играю в карты; веду большую игру. В коммерческие игры я играю очень хорошо, так что вообще остаюсь в выигрыше. И пока я играю только в коммерческие игры, у меня увеличиваются деньги. В это время и употребляю много на надобности журнала. Но — не могу долго выдержать рассудительности в игре; следовало бы играть постоянно только в коммерческие игры; и у меня теперь были б уж очень порядочные деньги. Но как наберётся у меня столько, чтоб можно было играть в банк, не могу удержаться: бросаю коммерческие игры и начинаю играть в банк. Это несколько раз в год. Каждый раз проигрываю всё, с чем начал игру».

Тот же Чернышевский вспоминает о мечтах Некрасова «приобрести возможность держать банк, потому что банкир, по какому-то странному ходу оборотов игры, вообще, должно быть, больше выигрывает, чем проигрывает». В начале 1840-х годов Некрасов опубликовал несколько произведений в прозе и в стихах, посвящённых непосредственно преферансу.

Публикация поэмы «Говорун» датируется июнем 1843 г. — к этому времени преферанс вошёл в Петербурге в широчайшую моду, — играл в него и Некрасов, ставший одним из первых «певцов» преферанса. 30 ноября 1844 г. в «Литературной газете» был опубликован знаменитый фельетон-водевиль «Преферанс и солнце» — третье после книги Кульчицкого и пьесы Григорьева «главное» преферансное произведение в русской литературе.

В поэме «Чиновник», опубликованной в начале 1845 г., Некрасов признаётся:

Но вечеров без карт я не терплю

И, где их нет, постыдно засыпаю…

Интересно отметить, что Белинский отметил «Чиновника» как «одно из лучших произведений русской литературы 1845 года». Опять-таки А. Я. Панаева в «Воспоминаниях о домашней жизни Н. А. Некрасова» рассказывает эпизод (почти наверняка подлинный), когда преферанс превратился для Некрасова в ежевечернюю игру (а отнюдь не прелюдию к банку или другому азартному занятию):

«Я уже упоминала, какие печальные последствия имела история Петрашевского на „Современник“. Все говорили тихим голосом, передавая тревожные известия об участи литераторов, замешанных в историю Петрашевского. По вечерам, для развлечения, Некрасов стал играть в преферанс по четверть копейки с двоюродными братьями Панаева, с художником Воробьёвым и его братом».

В более поздние годы, когда Некрасов стал членом Английского клуба, когда игра стала для него и радостью, и необходимостью, и ежедневной повинностью, преферанс, разумеется, отошёл на второй план. А. М. Скабичевский приводит по памяти довольно пространный монолог Некрасова, рисующий само его отношение к карточной игре как к творческому и во многом мистическому процессу:

«Самое большое зло в игре — проиграть хоть один грош, которого вам жалко, который предназначен вами по вашему бюджету для иного употребления. Нет ничего легче потерять голову и зарваться при таких условиях. Если же вы хотите быть хозяином игры и ни на одну минуту не потерять хладнокровия, необходимо иметь особенные картёжные деньги, отложить их в особенный бумажник и наперёд обречь их ни на что иное, как на карты, и вести игру не иначе, как в пределах этой суммы.

Вот, например, я в начале года откладываю тысяч двадцать, — и это моя армия, которую я так уж и обрекаю на гибель. Начинаю я играть, — допустим, что несчастно, проигрываю я тысячу, другую, третью, — я остаюсь спокоен, потому что деньги я проигрываю не из своего бюджета, а как бы какие-то посторонние. Положим, что играю я в штосс, вижу — в штосс мне не везёт. Тогда я бросаю его, принимаюсь за ландскнехт. Играю в него — неделю, месяц. Если и в ландскнехт не везёт, принимаюсь за макао, за пикет, за мушку. И поверьте, что, перебравши таким образом три-четыре игры, я непременно натыкаюсь на такую, в которой мне так начинает везти, что я в два-три присеста не только возвращаю всё проигранное в предыдущие игры, но и выигрываю ещё столько же. Напавши таким образом на счастливую игру, я уж и держусь её до тех пор, пока мне в ней везёт.

А чуть счастье отвернётся, я бросаю её и опять начинаю искать своей полосы в других играх. И я не знаю уж, что за чертовщина, фатум какой или случайность, но верьте моему опыту, что в каждый данный момент существуют для вас две игры: одна безумно счастливая, другая — напротив того. Вся мудрость в картах в том и заключается, чтобы уметь уловить первую и вовремя воздержаться от последней. Если же вы будете упорствовать в несчастной игре и добиваться в ней поворота счастья, — пропащее дело!..»

Скабичевский констатирует также, что «в сутолоке столичной жизни он (Некрасов) редко брался за перо. Не до того ему было в это время среди обедов, ужинов, карточных турниров, литературных чтений и хлопот об издании журнала».

В воспоминаниях Ипполита Панаева (1822–1901), двоюродного брата И. И. Панаева, есть совершенно народническое (в то же время вульгарно-христианское) оправдание игры Некрасова в карты: «Много почитаемых и уважаемых людей играют в карты, и это не мешает им быть почитаемыми и именитыми в обществе. Клевета не касается их имени. По крайней мере, деньги, выигранные Некрасовым у людей, которым ничего не стоило проиграть, были употребляемы уже гораздо лучше, чем деньги, выигранные другими. На деньги Некрасова много поддерживалось неимущих людей, много развилось талантов, много бедняков сделалось людьми».

Настоящий эпитафией Некрасову могут служить слова, вписанные А. С. Сувориным в «Недельные очерки и картинки» (1878):

«Большой практик он был, — говорят о нём, — и стихи иногда хорошие писал, и в карты играл отлично. У него всё это вместе. (Передаю это в более мягкой форме, чем говорилось о нём иногда)».

В XX в. официальное литературоведение не мытьём, так катаньем старалось оправдать «картёж» Некрасова, тем более что, как пишет В. Т. Шаламов в «Четвёртой Вологде»: «Стихи отец не то, что презирал — некрасовский уровень считал наивысшим. Некрасов — кумир русской провинции, и в этом отношении отец не отличался от вкусов русской интеллигенции того времени». Шаламов добавляет: «…но Некрасов ведь поэт-прозаик, лишённый многого, что было у Пушкина». Оставляя в стороне вопрос о том, что, быть может, по выражению Тургенева, в стихах Некрасова «поэзия не ночевала», приходится отметить, что едва ли не вся постнекрасовская русская поэзия, в первую очередь лирика Александра Блока, хоть разок, да «переночевала» в Некрасове.

Для истории же русских карточных игр XIX в. Некрасов — одна из ключевых фигур; к тому же Некрасов был одним из немногих писателей, у которых игра и творчество проникали друг в друга, обогащались и обогащали потомков, и в ряду русских писателей-картёжников ему принадлежит одно из самых первых, одно из самых почётных мест.

Очерк написан Евгением Витковским специально для книги Дмитрия Лесного «Русский преферанс». В Приложении «Литературные произведения» приводятся «Преферанс и Солнце» и «Одно из тысячи средств нажить огромное состояние».

Толстой, Лев Николаевич

(1828–1910) граф, великий русский писатель. Известно, что Лев Толстой в годы своей юности часто играл в карты и много проигрывал. Вероятно, страсть к азартной игре досталась ему по наследству. Отец Льва Николаевича, Николай Ильич, изображён довольно близко к действительности в «Детстве» и «Отрочестве» в лице отца Николиньки; в «Войне и Мире» — в лице Николая Ростова. Вот что сообщает об увлечении отца и сына картами Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона:

В чине подполковника павлоградского гусарского полка Николай Ильич принимал участие в войне 1812 г. и после заключения мира вышел в отставку. Весело проведя молодость, Ник. Ильич проиграл огромные деньги и совершенно расстроил свои дела. Страсть к игре перешла и к сыну, который, уже будучи известным писателем, азартно играл и должен был в начале 60-х годов ускоренно продать Каткову «Казаков», чтобы расквитаться с проигрышем. Остатки этой страсти и теперь ещё видны в том чрезвычайном увлечении, с которым Н. И. отдаётся лаун-тенису. Чтобы привести свои расстроенные дела в порядок, Николай Ильич, как и Николай Ростов, женился на некрасивой и уже не очень молодой княжне Волконской. Брак, тем не менее, был счастливый. У них было четыре сына: Николай, Сергей, Дмитрий и Лев и дочь Мария.

В 1849 году Толстой проиграл дворянину Орлову 1200 рублей и попросил брата Сергея продать часть леса, чтобы расплатиться. Восьмого декабря 1850 года Толстой проиграл 4000 рублей В. И. Огарёву, сыну друга отца Толстого, своему соседу по поместью, восьмого июля 1851 года проиграл 850 рублей в долг офицеру Кнорингу, в 1852 году им было проиграно 750 рублей, из них 500 в долг. Об этом последнем проигрыше Толстой писал в письме Т. А. Ергольской (от 6.01.1852 года):

Летом в Старом Юрте все офицеры только и делали, что играли и довольно крупно. Живя в лагере, нельзя не встречаться постоянно, и я часто присутствовал при игре, но, как меня ни уговаривали принять в ней участие, я не поддавался и крепко выдержал целый месяц. Но вот в один прекрасный день я шутя поставил пустяшную ставку и проиграл, ещё поставил и опять проиграл; мне не везло, страсть к игре всколыхнулась, и в два дня я спустил все свои деньги и то, что мне дал Николенька (около 250 р. сер.), а сверх того ещё 500 р. сер., на которые я дал вексель со сроком уплаты в январе 1852 года.

Нужно вам сказать, что недалеко от лагеря есть аул, где живут чеченцы. Один юноша (чеченец) Садо приезжал в лагерь и играл. Он не умел ни считать, ни записывать, и были мерзавцы офицеры, которые его надували. Поэтому я никогда не играл против него, отговаривал его играть, говоря, что его надувают, и предложил ему играть за него… Садо позвал меня к себе и предложил быть кунаком… После моей глупейшей игры в Старом Юрте я карт не брал в руки, постоянно отчитывал Садо, который страстный игрок и, не имея понятия об игре, играет удивительно счастливо.

Вчера вечером я обдумывал свои денежные дела, свои долги и как мне их уплатить. Долго раздумывая, я пришёл к заключению, что, ежели буду жить расчётливо, я смогу мало-помалу уплатить все долги в течение двух или трёх лет, но 500 р., которые я должен был уплатить в этом месяце, приводили меня в совершенное отчаяние. Уплатить я их не могу, и это меня озабочивало гораздо больше, чем во время оно долг в 4 тысячи Огарёву.

Наделать долгов в России, приехать сюда и опять задолжать, меня это приводило в отчаяние. На молитве вечером я горячо молился… «Помоги мне, господи», — сказал я и заснул… Утром я получаю письмо от Николеньки вместе с вашим и другими — он мне пишет: «На днях был у меня Садо, он выиграл у Кноринга твои векселя и привёз их мне. Он так был доволен этому выигрышу, так счастлив и так много меня спрашивал: „Как думаешь, брат рад будет, что я это сделал“… и как трогательна преданность Садо… пожалуйста, велите купить в Туле мне шестиствольный пистолет и прислать мне вместе с коробочкой с музыкой… такому подарку он будет очень рад».

В 1854 году Толстой снова проиграл 3000 рублей, а в 1855 году — 2800 рублей. В 1857 году 12–16 июля в Баден-Бадене Толстой проиграл в рулетку все свои деньги — 3000 франков, телеграфировал Некрасову и написал письмо Тургеневу с просьбой одолжить денег, а получив деньги от Тургенева, проиграл их и записал в дневнике: «Давно так ничто не грызло меня».

В 1862 году 7 февраля Толстой проиграл в карты 1000 рублей серебром в долг. Он попросил у издателя М. Н. Каткова денег для уплаты долга с обещанием написать за это «Кавказский роман». После этого случая были написаны «Казаки». В письме к В. П. Боткину Толстой писал об этом событии:

«…подумавши здраво, очень рад, ибо иначе роман бы этот, написанный гораздо более половины, пролежал бы вечно и употребился бы на оклейку окон».

Игра в карты очень сильно увлекала Толстого. Он описал в своём дневнике, что четыре дня играл сам с собою в штосс, стараясь вывести правило игры (понять тайный ход мастей — ДЛ). Тётка Толстого Т. А. Ергольская писала ему письма, в которых умоляла бросить «проклятую страсть». Поэт А. А. Фет записал рассказ Тургенева о пристрастии Толстого к картам:

«Вернулся из Севастополя с батареи, остановился у меня и пустился во вся тяжкая. Кутежи, цыгане и карты во всю ночь; а затем до двух часов спит как убитый. Старался удерживать его, но теперь махнул рукой».

По свидетельству самого Толстого, проигрыш 1862 года был последним проявлением «страсти к игре». Ни в письмах, ни в дневниках Толстого после 1862 года игра больше не упоминается.

В своих произведениях Толстой часто касался темы карточной игры. В повести «Два гусара» под именем графа Турбина он описал Толстого-Американца, своего дядю и выдающегося игрока. Толстой-Американец описан в романе «Война и мир» в образе Долохова. Толстой хорошо играл в бильярд. Игра на бильярде описана им в рассказе «Записки маркёра».

В книге «Русский преферанс» опубликован очерк Евгения Витковского об игроцких увлечениях Льва Николаевича:

…граф, писатель, «зеркало русской революции» и отчасти азартной игры. Играть в азартные игры начал, видимо, в 1848 г.: в письме от 26 декабря того же года к Т. А. Ергольской написал: «Я распустился, пустившись в светскую жизнь». Первый крупный проигрыш имел место в начале 1849 г., последний — в начале 1862 г., когда издатель Катков ссудил Толстому 1000 рублей серебром под обещание закончить «Кавказский роман».

Об отношении к игре Толстого короче всего сказал писатель-эмигрант В. Яновский: «Толстой и Достоевский — такие разные, а отношение к картам почти одинаковое». Огромные проигрыши Достоевского общеизвестны; менее известна запись Толстого, сделанная 28 января 1855 г. в Севастополе, чуть ли не под обстрелом; он описывает то, чем занимался накануне: «Игра в карты (в штосс) с самим собою, чтобы вывести правила игры» (игрокам в штосс такая практика должна быть знакома: Лев Николаевич пытался понять закономерность, постичь «тайный ход мастей», возможно, найти свои «заветные» карты, т. е. те, которые чаще выигрывают). Толстой проигрывал деньги также и в рулетку, и на китайском биллиарде; сколько-нибудь крупные его выигрыши не известны.

В коммерческие игры Толстой, видимо, не играл, однако с преферансом был знаком достаточно хорошо; герои рассказов «Севастополь в мае» (26 июня 1855 г.) и «Севастополь в августе 1855 года» (27 декабря 1855 г.) то вспоминают, как «они, бывало, в кабинете составляли пульку по копейке», то стыдливо сознаются, что «да и в преферанс мы играли», в результате чего «оказалось, что Козельцов-второй, с преферансом и сахаром, был должен только восемь рублей офицеру из П. Старший брат дал их ему, заметив только, что эдак нельзя, когда денег нет, ещё в преферанс играть!» Преферанс упоминается также в более раннем рассказе «Записки маркёра»: «А наверху у нас в карты играли господа. Сначала преферансик, а там, глядишь, — любишь не любишь пойдёт» (т. е., очевидно, штосс). Игра в преферанс, как и в более поздние времена, служила прелюдией настоящих азартных игр.

Ю. М. Лотман в главе «Карточная игра» (Беседы о русской культуре. СПб., 1994 г.) помещает подробную сноску, характеризующую стиль игры Льва Толстого:

«Часто… в куче карт на полу валялись и упавшие деньги, как это, например, имело место во время крупных игр, которые азартно вёл Н. Некрасов. Подымать эти деньги считалось неприличным, и они доставались потом лакеям вместе с картами. В шутливых легендах, окружавших дружбу Толстого и Фета, повторялся анекдот о том, как Фет во время карточной игры нагнулся, чтобы поднять с пола небольшую ассигнацию, а Толстой, запалив у свечи сотенную, посветил ему, чтобы облегчить поиски».

Если эта история не легендарна, то она могла иметь место в 1856–1862 гг., т. е. между датами знакомства Фета и Толстого и прекращением «игры» Толстого. В пользу правдивости этой истории говорит то, что именно так вёл себя Лев Толстой, играя в азартные игры типа штосса; против — то, что в фольклоре имена участников «события» неоднократно подменялись, вплоть до «игры… А. Н. Толстого с И. Е. Репиным» (!).

Особняком для истории преферанса в России стоит в творчестве Льва Толстого повесть «Два гусара» (1856). Под именем «старшего гусара», графа Фёдора Ивановича Турбина в повести изображён Федор Иванович Толстой (1782–1846), так называемый «Толстой-Американец»; в первой части повести он ведёт себя как вполне исторический прототип: бьёт смертным боем шулера Лухнова («защищает обыгранного шулером мальчика-офицера Ильина». — Ю. М. Лотман), швыряет деньги сотнями на гитару цыгану Илюшке, мордует собственного денщика за некормленного «меделянского» кобеля Блюхера, всерьёз пленяет сердце «вдовушки Анны Фёдоровны», а игра одна — любишь не любишь, т. е. штосс или одна из его разновидностей.

Если первая глава начинается расплывчатой датой «В 1800-х годах…» — то девятая содержит в начале совершенно точную дату: «В мае месяце 1848 года…», т. е. Толстой откровенно подтасовывает даты: прошло никак не 20 лет, но едва ли не 40, — что для повести не очень важно, однако важно для преферанса (1840-е годы — расцвет петербургского преферанса), а также для того, чтобы оправдать фразу: «Граф Фёдор Турбин уже давно был убит на дуэли» («Толстого-Американца» в 1848 г. уже два года как не было в живых).

Если в первой части повести бушуют сильные страсти, то вторая в подробностях пародирует события первой: Турбин-младший не считает зазорным выиграть у старушки Анны Фёдоровны десять рублей; слугу обзывают дураком за невычищенный халат; наказывают кошку; ночное ухаживание Турбина-младшего за дочерью Анны Фёдоровны, Лизой, выглядит как анекдот, — ну, а из игр в старушечьей гостиной царит преферанс, описываемый Толстым как игра совершенно копеечная.

Лотман пишет:

«Благовоспитанный, блестяще образованный Турбин-сын слишком расчётлив, чтобы играть в азартные игры. Затевается игра в преферанс, и младший Турбин предлагает „очень весёлую“, но неизвестную старикам-провинциалам разновидность преферанса… Граф, по привычке играть большую коммерческую игру, играл сдержанно, подводил очень хорошо. Столичный щёголь с невозмутимым эгоизмом обыгрывает старушку, не понимающую введённых им новых правил игры».

Уже в самом выражении «большая коммерческая игра» сквозит ироническое отношение Толстого к преферансу. В эту степенную игру в 1840-е годы деньги тысячами ещё не проигрывались: для этого существовали штосс и другие азартные игры. Турбин-младший обманул старушку не тем, что заставил стариков играть в «неизвестную старикам-провинциалам разновидность преферанса», а тем, что почти по-шулерски сменил во время игры исходную ставку, — напомним, что именно шулеру в своё время набил морду Турбин-старший. Однако формула, приводимая Лотманом в конце статьи, совершенно точна: «Азартная игра становится воплощением преступных, но и поэтических черт уходящей эпохи, а коммерческая — бессердечной расчётливости наступающего „железного века“».

Литература: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона; Гусев. Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Толстого; Лев Толстой. Письма 1845–1862. Лев Толстой. Два гусара. Лев Толстой. Записки маркёра.

Белинский, Виссарион Григорьевич

(1811–1848) «могучий критик-поэт» (выражение В. А. Панаева); «он знал мало, и в этом нет ничего удивительного» (слова И. С. Тургенева); «этот симпатичный неуч» (характеристика, данная Белинскому В. В. Набоковым в романе «Дар» и не пропущенная в печать в довоенном парижском журнале «Современные записки» одним из редакторов, М. В. Вишняком). Если современного читателя трудно представить всерьёз заинтересованным публицистикой Белинского, то каждый преферансист должен помнить его имя: Белинский не может быть забыт как едва ли не первый в России писатель, отдавший преферансу всё свободное время.

Даже Ю. Оксман в своей «Летописи жизни и творчества В. Г. Белинского» (М., 1958) нехотя пишет: «1842; ноябрь — декабрь. Белинский, изнывая от непосильной работы и одиночества, пытается в свободное время забыться игрой в преферанс».

И. С. Тургенев, один из партнёров Белинского по игре, вспоминает:

«Играл он плохо, но с тою же искренностью впечатлений, с тою же страстностью, которые ему были присущи, что бы он ни делал!»

Весной 1842 г. Белинский окончательно переехал в Петербург, 15 октября того же года поселился в одном доме с Панаевыми. А. Я. Панаева вспоминает:

«Белинский никуда не ходил в гости… Вечером, часов в 10, приходил к нам играть в преферанс, к которому сильно пристрастился, очень горячась за картами. Он всё приставал ко мне, чтобы я также выучилась играть в преферанс.

— Гораздо лучше играть с нами в преферанс, чем всё читать вашу Жорж-Занд, — твердил он…

— Мы и так с вами бранимся, а за картами просто подерёмся, — отвечала я. — К тому же вам вредно играть в преферанс, вы слишком волнуетесь, тогда как вам нужен отдых.

— Мои волнения за картами — пустяки».

Самое подробное описание игры Белинского оставил К. Д. Кавелин (написано в 1874 г., впервые опубликовано в 1899 г.) — также один из постоянных участников кружка преферансистов в доме И. И. Панаева:

«Игроком он никогда не был… Белинский становился свободным и приходил почти каждый день к нам, иногда к обеду, но чаще всего после обеда — играть в карты. Кроме нас, он хаживал вечерами на пульку к Вержбицкому (Имеется в виду П. В. Вержбицкий, майор корпуса горных инженеров, свидетель со стороны жениха на венчании Белинского), кажется, военному и женатому, о котором мы не имели понятия.

П. В. Анненков говорил мне, что там Белинского обыгрывали наверное. Источники этого рассказа мне совершенно неизвестны… Так как друзья Белинского знали, что он почти каждый вечер проводит у нас, то приходили к нам, и таким образом квартира наша мало-помалу обратилась в клуб… Каждый вечер кто-нибудь из друзей забегал хоть на минуту повидаться с Белинским, сообщить новость, переговорить о деле.

Как только приходил Белинский после обеда — тотчас же начиналась игра в карты, копеечная, но которая занимала и волновала его до смешного. Заигрывались мы зачастую до бела дня. Тютчев (Н. Н. Тютчев (1815–1878)) играл спокойно и с переменным счастьем; я вечно проигрывал; Кульчицкому счастье валило всегда чертовское, и он играл отлично. Белинский плёл лапти, горячился, ремизился страшно и редко кончал вечер без проигрыша.

На этих-то карточных вечерах, увековеченных для кружка брошюркой Кульчицкого „Некоторые великие и полезные истины об игре в преферанс“, изданной под псевдонимом кандидата Ремизова, происходили те сцены великого комизма, которые часто приводили в негодование Тютчева, забавляли друзей, а меня приводили в глубокое умиление и ещё больше привязывали к Белинскому.

Поверит ли читатель, что в нашу игру, невиннейшую из невинных, которая в худшем случае оканчивалась рублём-двумя, Белинский вносил все перипетии страсти, отчаяния и радости, точно участвовал в великих исторических событиях? Садился он играть с большим увлечением, и если ему везло, он был доволен и весел. Раз зацепившись и поставя ремиз, он старался отыграться, с азартом объявлял отчаянные игры и ставил ремиз за ремизом.

Кульчицкому, как нарочно, в это время валили отборнейшие карты. Поставя несколько ремизов, Белинский становился мрачным, пыхтел, жаловался на судьбу, которая его во всём преследует, и наконец с отчаянием бросал карты и уходил в тёмную комнату. Мы продолжали игру как будто ни в чём не бывало. Кульчицкий нарочно ремизился отчаянно, и мы шумно выражали свою радость, что наконец-то и „гадюка“ попалась. После двух-трёх таких умышленных ремизов дверь тихонько приотворялась, и Белинский выглядывал оттуда на игру с сияющим лицом. Ещё два-три ремиза — и он выходил из тёмной комнаты, с азартом садился за игру, и она продолжалась вчетвером по-прежнему».

Ещё более красочную историю рассказывает в своих воспоминаниях (1860–1861) хозяин салона — И. И. Панаев:

«Во время отдыхов иногда по вечерам он любил играть с приятелями по самой маленькой цене и играл всегда с увлечением и очень дурно.

Раз (это было у меня, накануне светлого праздника) он часа три сряду не выпускал из рук карт и наставил страшное количество ремизов. Утомлённый, во время сдачи он вышел в другую комнату, чтобы пройтиться немного. В это время Тургенев (которого он очень любил) нарочно подобрал ему такую карту на восемь в червях, что он должен был остаться непременно без четырёх… Белинский возвратился, схватил карты, взглянул и весь просиял… Он объявил восемь в червях и остался, как следовало, без четырёх. Он с бешенством бросил карты и вскрикнул, задыхаясь:

— Такие вещи могут происходить только со мною.

Тургеневу стало жаль его — и он признался ему, что хотел подшутить над ним.

Белинский сначала не поверил, но когда все подтвердили ему то же, — он с невыразимым упрёком посмотрел на Тургенева и произнёс, побледнев как полотно:

— Лучше бы вы мне этого не говорили. Прошу вас впредь не позволять себе таких шуток!»

В воспоминаниях Панаевой есть ещё одна история о Тургеневе и Белинском, связанная с преферансом. Полина Виардо Гарсиа выступала в итальянской опере в Петербурге подряд два сезона — 1843/44 и 1844/45 гг. Тургенев познакомился с ней 1 (13) ноября 1843 г. Панаева пишет:

«…сначала как дорожил Тургенев малейшим вниманием Виардо! Я помню, раз вечером Тургенев явился к нам в каком-то экстазе…

Приход Тургенева остановил игру в преферанс, за которым сидели Белинский, Боткин и др. Боткин стал приставать к Тургеневу, чтобы он поскорее рассказал о своём счастье, да и другие очень заинтересовались. Оказалось, что у Тургенева очень болела голова, и сама Виардо потёрла ему виски одеколоном. Тургенев описывал свои ощущения, когда почувствовал прикосновение её пальчиков к своим вискам. Белинский не любил, когда прерывали его игру, бросал сердитые взгляды на оратора и его слушателей и наконец воскликнул нетерпеливо:

— Хотите, господа, продолжать или смешать карты?

Игру стали продолжать, а Тургенев, расхаживая по комнате, продолжал ещё говорить о своём счастье. Белинский поставил ремиз и с сердцем сказал Тургеневу:

— Ну, можно ли верить в такую трескучую любовь, как ваша?»

12 ноября 1843 г. состоялось венчание Белинского с М. В. Орловой. Вечер после венчания Панаева описывает так:

«Молодая села разливать чай, а Белинский, расхаживая по комнате, шутливо говорил:

— Вот я теперь женатый человек, все свои дебоширства должен бросить и сделаться филистером.

Смешно было слышать, что Белинский говорил о своих дебоширствах; я в том же шуточном тоне отвечала, что ему надо бросить разорительную игру в преферанс».

Среди игроков круга Панаева наиболее сильным был, по всей вероятности, харьковский журналист А. Я. Кульчицкий; в кружок панаевских преферансистов входили чиновник и переводчик Н. Н. Тютчев и его компаньон по оскандалившейся «Конторе агентства и комиссионерства» М. А. Языков (1811–1885), а также И. И. Маслов (1817–1891), — иначе говоря, достоверно известны не менее чем десять человек, с которыми играл в преферанс Белинский. По свидетельству Панаевой, играл с Белинским также и настоящий картёжник-профессионал — Н. А. Некрасов. В «Воспоминаниях» Панаевой есть строки о том, как «в 1842 году зимой (то есть, в декабре — Е. В.)» Белинский привёз к Панаевым Некрасова читать свои «Петербургские углы»:

«…Белинского ждали играть в преферанс его партнёры…

Сели за преферанс, и Некрасов всех обыграл, потому что его партнёрами были плохие игроки. Проигрыш всех не превышал трёх рублей. Белинский сказал Некрасову:

— С вами играть опасно, без сапог нас оставите!»

Между тем «Петербургские углы» написаны Некрасовым в 1843–1844 гг., а сама Панаева в других воспоминаниях («Воспоминания о домашней жизни Н. А. Некрасова») свидетельствует, что в преферанс Некрасов стал играть во время «дела петрашевцев» (1849 г.), — Белинского в это время уже не было в живых. Возможно, 70-летнюю мемуаристку подвела память и события более чем 40-летней давности сместились.

Ю. Оксман утверждает, что для Белинского «увлечение преферансом продолжалось до лета 1843 г.», не принимая во внимание по меньшей мере ещё один фрагмент в основном корпусе мемуаров Панаевой, где описываются события, последовавшие за возвращением Панаевых в Петербург в 20-х числах мая 1845 г.:

«Мы вернулись в Петербург, и у нас почти каждый вечер собирались литераторы и нелитераторы… Некрасов, который уже сделался близким человеком к Белинскому и был непременным его партнёром в преферанс».

Этот факт вполне вероятен уже потому лишь, что в 1844 г. Некрасов опубликовал вдохновенный гимн в прозе и стихах — «Преферанс и солнце». Белинский, судя по косвенным свидетельствам, продолжал играть в преферанс до тех пор, пока окончательно не утратил здоровье.

Написано специально для книги «Русский преферанс» Евгением Витковским.

Гоголь, Николай Васильевич

Фамилия при рождении Яновский, с 1821 года — Гоголь-Яновский; 20 марта [1 апреля] 1809 года, Сорочинцы, Миргородский уезд, Полтавская губерния — 21 февраля [4 марта] 1852 года, Москва) — русский прозаик, драматург, поэт, критик, публицист, признанный одним из классиков русской литературы. Происходил из старинного дворянского рода Гоголь-Яновских.

Цитирую статью Евгения Черных об азартных играх в жизни писателя.

Николая Васильевича Гоголя современники считали человеком без страстей.

В XIX веке все знаменитости коротали время за картами. Грибоедов, Лермонтов, Достоевский, Некрасов, Толстой, Чехов, другие писатели, поэты, дипломаты, политики, помещики… Телевизоров, компьютерных игр, Интернета, прочих новомодных «убийц времени» тогда не было, вот и развлекался народ, как мог. Какие страсти кипели, какие состояния проматывались! Пушкин за игрой забывал о любовных свиданиях, ставил на кон и проигрывал свои вирши, даже целые главы «Евгения Онегина»! А когда погиб от руки Дантеса, сам царь оплатил его большие карточные долги.

И только Гоголь оказался в этом славном ряду игроков «белой вороной».

Мать вспоминала, что дома подростком он вынужден был садиться за бостон, когда в их женском обществе не хватало четвертого: «Он никогда не любил карт, а впоследствии времени и в руки их не брал». Это подтверждал и его близкий друг А. Данилевский: «Любимых игр у Гоголя в детстве не было, как впоследствии он не любил никакого спорта, верховой езды и пр. До некоторой степени нравился разве что биллиард.» Да и в него играть не умел, утверждал приятель С. Аксаков, автор «Аленького цветочка».

Но чтобы понять, что значили карты для наших классиков, читайте, господа, Гоголя.

Николай Васильевич с младых лет обожал Пушкина. Гимназистом тщательно переписывал для себя на самой лучшей бумаге его поэмы. Прибыв после гимназии в Петербург завоевывать мир, провинциал тотчас отправился к боготворимому Александру Сергеевичу. Чем ближе подходил к заветному дому, тем больше охватывала его робость. У самых дверей резко повернул назад, в ближайшей кондитерской хватил для храбрости рюмку ликера и двинулся на приступ.

— «Дома ли хозяин?»

— «Почивают!» — ответил слуга. Хотя было далеко за полдень.

«Верно, всю ночь работали?» — участливо спросил юноша, твердо уверенный, что гений только тем и занят, что творит в ночной тиши бессмертные строки, а днем спит.

«Как же, работал, — проворчал слуга. — В картишки играл.»

Гоголь признавался потом, что это был первый удар, нанесенный его школьной идеализации. Но этот удар сослужил великую службу русской литературе.

В Доме-музее Гоголя на Никитском бульваре, где он прожил последние годы, есть «зал воплощений». Гоголь там стоит среди своих персонажей с пером-свечой: то ли вот-вот сожжет вторую часть «Душ», то ли его озарило и писатель приступает к новой повести.

«Все мы вышли из гоголевской „Шинели“», — утверждал классик. Скучный был человек Башмачкин. «Даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению.» Но, ценой большой экономии справлена новая шинель. Сам помощник столоначальника приглашает Башмачкина на чай. Чиновники похвалили обновку. А потом бросили Акакия Акакиевича, обратившись по привычке к столам для виста. Тут бы и идти праведному Башмачкину восвояси. Так нет, дернула нелегкая, подсел к играющим. Лишь заполночь покинул теплую компанию. И в темноте вытряхнули его грабители из новой шинели. А не присядь Акакий Акакиевич за карточный стол, вернись засветло домой, и не из чего было бы выходить всей отечественной литературе.

Как-то при Гоголе рассказали про мелкого чиновника, страстного охотника на уток. Необычайной экономией, усиленными трудами сверх должности накопил он 200 рублей на покупку фирменного лепажевского ружья. И в первый же день утопил его в Финском заливе, подкрадываясь на лодке к пернатой добыче. Вернулся чиновник с охоты, лёг в постель и больше не вставал: горячка! К жизни беднягу возвратили друзья, скинувшиеся на новое ружьишко. Все смеялись над историей, только Гоголь был задумчив… Так родилась «Шинель».

И в бессмертном «Ревизоре», первопричина вселенского скандала — карты.

…Молодой чиновник отправился из столицы к родителю в Саратовскую губернию. Да повстречал в Пензе пехотного капитана. Тот в четверть часа обобрал его в штос. Пришлось бедолаге неделю куковать в захудалой гостинице. Дожидаясь от батюшки денег на дальнейшую дорогу и с вожделением заглядывая при голодном брюхе в чужие тарелки. Тут-то его и заприметили неразлучные друзья Бобчинский с Добчинским. И пошла писать губерния: «К нам едет Ревизор!»

Цензура боялась пропускать комедию. «Если бы государь не оказал своего высокого покровительства и заступничества, то, вероятно, „Ревизор“ не был бы никогда игран или напечатан,» — писал Гоголь матери. Николай Первый сам прочитал рукопись и дал добро. Царь неожиданно появился на премьере, досидел до конца, от души смеялся: «Ну, пьеска, всем досталось, а мне — более всех!»

Идею комедии обнищавший Гоголь буквально вымолил у Пушкина. «Сделайте милость, дайте хоть какой-нибудь сюжет, смешной или несмешной, но русский чисто анекдот… Ради Бога, ум и желудок мой оба голодают.»

Добрый Пушкин подарил младшему товарищу готовый сюжет, который планировал воплотить сам. Даже план составил: «Криспин (Свиньин) приезжает в губернию на ярмонку, его принимают за… Губернатор честный дурак. Губернаторша с ним проказит. Криспин сватается за дочь.» За сюжетом стояли две реальные истории. В городе Устюжне Новгородской губернии проезжий господин выдал себя за чиновника министерства и обобрал жителей. В Бессарабии писатель Павел Свиньин также представлялся важным петербургским чиновником… Но о картах там речи не шло.

Пушкину же принадлежала и идея «Мертвых душ». В кругу друзей Александр Сергеевич смеялся: «С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя.»

В гениальных «Мёртвых душах» все тоже завязано на картах. Чичиков по приезде в город Н. попадает на вечер к губернатору. Толстые солидные люди сели за зелёный стол и не вставали до ужина. За вистом гость и познакомился с Собакевичем, Маниловым (описание игры у губернатора хрестоматийно!) На другой день отправился к полицмейстеру, где с трёх часов засели за вист и играли до двух ночи. Там его свели с Ноздрёвым. Тот решил поправить дела за счёт херсонского помещика и пригласил в имение. Поиграть. Но его карты показались гостю краплёными. От банчишка пришлось отказаться. Однако искус Чичикова был велик. И прозвучала фраза: «Давненько не брал я в руки шашек!» Из всех героев «Мёртвых душ» только скряга Плюшкин игнорировал карты. Офицеров поголовно считал картёжниками. По иронии судьбы, дочь сбежала с военным. И сын, определившись в полк против воли отца, проигрался вчистую. Плюшкин вместо денег послал ему родительское проклятье, а дочь лишил наследства.

Дела же Чичикова шли в гору. Общество считало его миллионщиком. Но все карты спутал подлец Ноздрёв. Заявив прилюдно на балу, что души-то у херсонского помещика мертвые. Фиаско!

А не садился бы играть с шулером на мёртвые души (пусть и в шашки, коль карты у Ноздрёва были краплёные), глядишь, и не всплыла бы история с мертвецами. Обтяпав свои делишки, Чичиков непременно вышел бы в дамки!

«Коляской» Николая Васильевича восхищались Толстой и Чехов. Аристократ Чертокуцкий выиграл ту коляску в карты. И на обеде у генерала пригласил назавтра господ офицеров осмотреть её. Засобирался даже домой, чтоб приготовиться к приёму гостей. Да у генерала расставили ломберные столики. Затянувшийся вист перемежался пуншем. Так что теплую компанию покинул лишь в три ночи. Очень помнил, что выиграл много, да руками ничего не взял. Дома спокойно заснул, забыв о гостях. А когда господа офицеры наутро нагрянули в имение, спрятался в коляске. Где его и нашёл генерал. Конфуз!

Но однажды карты сыграли добрую службу. В «Пропавшей грамоте». Чтоб вернуть похищенную грамоту царице, казак вынужден был трижды перекинуться с ведьмами в дурня. И, представьте, выиграл добрый христианин у нечистой силы.

А ещё перу Гоголя принадлежит пьеса, где действующие лица — сплошь мужчины. И никакой любви! Вещь, пожалуй, единственная в мировой драматургии, не считая творений соцреализма о премиях, бригадном подряде. Это комедия «Игроки» о карточных шулерах. Сюжетец закручен — современным детективам не снилось! Комедия более полутора веков не сходит со сцены. (На мой взгляд, это лучшее произведение про игру — всех времён и народов — ДЛ).

А не получи юный Гоголь моральный удар от картёжника Пушкина, не заинтересуйся этой страстью, пожалуй, не было бы великих произведений.

Спросите, почему Николай Васильевич сам не играл? Объясненье, полагаю, простое. Великий игрок Пушкин признавался в «Евгении Онегине»:

…Но мне досталася на часть

Игры губительная страсть.

Страсть к банку! ни любовь свободы,

Ни Феб, ни дружба, ни пиры

Не отвлекли б в минувши годы

Меня от карточной игры…

Об этой великой, всепожирающей страсти писал и Лермонтов.

А что же Гоголь? Викентий Вересаев, составивший полное жизнеописание писателя по свидетельствам его современников, пришел к горькому выводу: «Бледным, золотушно-вялым призраком проходит Гоголь через жизнь. Никаких общественных исканий, никакого бунтарства даже в ранней юности; никакой страсти, никакой даже самой обыденной любви к женщине…»

Человек без страстей! Какие уж тут карты…

Но как удавалось ему описывать всё это, не имея собственного опыта?

«Никогда… не покидала его лица постоянная, как бы приросшая к нему, наблюдательность, — вспоминал литературный критик Павел Анненков. — Зоркий глаз его постоянно следил за душевными и характеристическими явлениями в других. Для Гоголя ничего не пропадало даром. Он прислушивался к замечаниям, описаниям, анекдотам, наблюдениям своего круга… Мог проводить целые часы с любым коннозаводчиком, с фабрикантом, с мастеровым, излагающим глубокие тонкости игры в бабки… Собирал сведения от этих людей в свои записочки, — и они дожидались там случая превратиться в части чудных поэтических картин.»

Вот и весь секрет гения.

В своё произведение «Игроки» Николай Васильевич Гоголь сумел вложить всё: драму, юмор, интригу, сатиру.

Пьеса не была неожиданной. Пагубное социальное явление, в виде карточного мошенничества, процветало в XIX веке в Российской империи буйным цветом. Шулерство перестало быть постыдным делом. Наоборот, оно вышло из светских салонов и отправилось в путешествие по российским городам, обирая недалёких провинциальных дворян, чиновников, купцов.

Для многих карточных шулеров такой способ обогащения стал нормой жизни. Нередко жулики объединялись в настоящие беспринципные банды, преследующие одну цель — обобрать очередную жертву.

По умению играть нередко составлялся общий портрет нравственного достоинства человека. Фраза: «Он приятный игрок» — была похвалой, и производила благоприятное впечатление в светском обществе. Между тем дворянство нередко проматывало целые состояния, проигрывая имения, фамильные драгоценности, крепостных. Карточные долги стали обычным делом.

Эту тему автор затрагивал и в других своих произведениях: в «Ревизоре», в «Утре делового человека», в «Мертвых душах», в «Пропавшей грамоте».

Но в «Игроках» писатель копнул глубже. Он изучал картёжные термины и фразы, и вносил правки, даже когда пьеса уже печаталась и ставилась на сцене. Будучи за границей, Николай Васильевич слал письма в Петербург, с убедительной просьбой вставить в пьесу ту или иную фразу. Может быть, именно поэтому некоторые критики считают произведение незаконченным.

Но поскольку комедия имеет завязку, чёткий выстроенный сюжет и развязку, произведение нельзя считать незавершённым. Все образы продуманы до мелочей, прописаны характеры действующих лиц, а Ихарев — главный герой — и вовсе предстаёт философом плутовства. Ихарев персонаж противоречивый. С одной стороны, он мастер обмана, с другой, он даже не допускает мысли, что его самого могут обмануть. Тем тяжелее приходит осознание, что кто-то был хитрее и изворотливее его самого.

Ловкий шулер искренне недоумевает, как он стал жертвой тонко разработанного плана, с участием целой «бригады» жуликов. Теперь он выступает как философ мошенничества, и довольно комедийно рассуждает и скорбит об утраченных финансах.

Влияние пушкинской «Пиковой дамы»

Не удивительно, что после выхода комедии многие критики взяли на себя смелость заявлять, что произведение чистой воды плагиат. Только восемь лет назад, в 1834 году вышла повесть Пушкина «Пиковая дама», которая имела колоссальный успех не только в России. Она заслужила внимания и популярность по всей Европе.

Но не нужно забывать, что об игре в карты писали почти все писатели XIX века. Тема была актуальная и обойти её было просто невозможно. Карточное безумие гуляло по России, превратившись в настоящую стихию.

Перекличка между произведениями «Игроки» и «Пиковая дама» действительно существует, но каждое из этих произведений — это отдельный шедевр, имеющий собственную сюжетную линию, идею и концепцию.

Прежде всего критики ухватились за гоголевский эпиграф комедии: «Дела давно минувших дней». Эта строчка действительно есть в поэме Александра Сергеевича «Руслан и Людмила». С неё начинается песнь первая. И нужно сказать, что «Дела давно минувших дней, Преданья старины глубокой» Пушкин не сам сочинил. Этот эпиграф поэт позаимствовал у английского писателя Джеймса Макферсона из «поэм Оссиана», сделав перевод. Но именно Гоголю пришлось выслушивать обвинения в плагиате.

Проводя параллели между «Игроками» и «Пиковой дамой», нужно отметить, что пушкинская повесть — это рассказ с элементами мистики, в то время как комедия Гоголя абсолютно реалистический рассказ.

Несмотря на то, что главный гоголевский герой Ихарев возился над краплёной колодой полгода, в это легко поверить, и, вероятно, именно столько нужно для такого тонкого дела. Пушкинскому герою куда сложнее. Ведь для разгадки тайны трёх карт без мистики не обойтись.

Вся повесть Пушкина пропитана загадочностью, в то время как Гоголь описывает события достаточно по-житейски, и с большой долей юмора и сарказма. И хотя тема карт — это красная линия повествования, авторы преследовали разные цели.

Пушкин будто призывал задуматься, действительно ли нужно неоправданно рисковать, постоянно находится в плену азарта и становиться заложником обстоятельств.

Гоголь, на примере афериста Ихарева просто показал, что как бы ни возносил себя человек, и не считал себя хитрее всех, найдутся те, кто сможет обвести вокруг пальца даже заядлого жулика.

Оригинальность комедии состоит в том, что автор сумел провести тонкую грань между юмором и сатирой. Комедия не просто высмеивает порок общества. Пьеса наводит на раздумья о том, что всегда найдётся тот, кто окажется проворнее, умнее, хитрее, даже если речь идёт о шулерском таланте.

То средство мошенничества, которое стало настоящим ремеслом в руках главного героя Ихарева, вдруг оборачивается против него самого. Это неожиданная развязка. Человек, который не считается с нравственностью и принципами, став жертвой обмана, на проблему смотрит под новым углом. Это настоящая интрига.

Нужно сказать, что Ихарев играет не только ради денег. Он получает неописуемое удовольствие, от самого факта победы. Он ликует от того, что он выше других.

Совсем по-другому ведёт себя «Дружеский союз», где сценаристом является Утешительный. Все члены компании с удовольствием восторгаются навыками и умениями Ихарева, что помогает окончательно усыпить его бдительность. Так автор показал другую природу лжи, где за любезностью спрятана обычная корысть.

В своей комедии Николай Васильевич упомянул и другие пороки общества. Были затронуты темы взяточничества, гусарского распутства, бюрократизма.

Судьба «Игроков»

В 1842 году комедия была опубликована, а в 1843 году её стали ставить сразу в двух театрах. Тема была очень популярной и от того понятной зрителю. И хотя Гоголь был любителем мистических сюжетов, реалистичная комедия легко нашла своё место в его творчестве.

Нельзя сказать, что публика восторженно приняла постановку. Такого восторга, как после комедии «Ревизор» не было. Театральная публика требовала большего, и причину холодности понять было непросто. Тем не менее, по прошествии почти двух веков «Игроки» остаются актуальными. За это время тысячи актёров перевоплощались в гоголевских персонажей, учили тексты, входили в роль и играли с вдохновением, с энтузиазмом, и каждый вложил в своего героя частичку себя. По мотивам комедии Гоголя, снят не один фильм, в том числе французский.

Дмитрий Дмитриевич Шостакович делал попытку написать оперу на текст Гоголя, и работал над этим проектом в 1941 и 1942 годах. Но что-то пошло не так, и композитор оставил эту идею, опера осталась не завершённой. Позже польский музыковед и композитор Кшиштоф Мейер, который стал биографом Шостаковича, завершил её, но на театральные подмостки она так и не вышла.

Салтыков-Щедрин, Михаил Евграфович

(1828–1889) русский писатель; по воспоминаниям публициста С. Н. Кривенко — говорил о себе: «Обиднее всего, что умрёшь, и будут про тебя только анекдоты рассказывать…» Достоверных сведений о знакомстве Салтыкова с «первым русским преферансистом» В. Г. Белинским нет, но А. Я. Панаева свидетельствует, что видела его «ещё в мундире лицеиста в начале сороковых годов в доме М. А. Языкова» (постоянного партнёра Белинского по преферансу).

Л. И. Спасская вспоминает: «Михаил Евграфович был сослан в Вятку в апреле 1848 года за повесть „Запутанное дело“» — и ниже добавляет:

«…Михаил Евграфович явился в Вятку уже завзятым любителем карт, к которым пристрастился с детства…

Раздражительный и нетерпеливый, Михаил Евграфович был нестерпим за картами. Он выходил из себя, кричал, бранился и ссорился с партнёрами, но без карт не мог обойтись. В доме моих родителей в карты никогда не играли, потому, с наступлением вечера, Михаил Евграфович часто исчезал и отправлялся на поиски партии».

На протяжении 1850-х — первой половины 1880-х годов оставлены десятки свидетельств о карточной игре Салтыкова-Щедрина. Интересно процитировать, в частности, мемуары В. И. Танеева (1840–1921), брата композитора:

«…Из кабинета доносились громкие крики Салтыкова.

Играли в игру, в которой участвуют каждый раз только трое, а четвёртый сдаёт по очереди.

Салтыков самым решительным образом не позволял сдающему сходить с места и пройтись, чтобы отдохнуть.

Вдруг распахнулись двери из кабинета, и в гостиную влетел Алексей Михайлович (Унковский, постоянный партнёр Салтыкова по картам (1828–1893). — Е. В.) с видом совершенного отчаяния.

— Это уже ни на что не похоже, — завопил он, — не позволяет даже отправлять естественные надобности.

И быстро исчез в противоположенную дверь.

Дамы, в немом изумлении, не могли сразу понять, в чём дело».

Л. Ф. Пантелеев (1840–1919) вспоминает следующее:

«Вернувшись из Сибири в половине семидесятых годов, я застал Михаила Евграфовича уже первенствующим редактором „Отечественных записок“ и по временам встречал его у В. И. Лихачёва, по воскресеньям вечером, где он обыкновенно играл в карты, причём А. М. Унковскому, его всегдашнему партнёру, доставалось от Михаила Евграфовича за всё: и не так сдал — вся игра у противников, и неверно сходил, и зачем садиться за карты, если в них ступить не умеет».

П. Д. Боборыкин (1836–1921) оставил следующие воспоминания об «игре» Салтыкова-Щедрина:

«Я бывал, на протяжении нескольких лет, раза два или три у него на квартире, но уже гораздо позднее, когда он уже начинал хронически хворать.

„Компанию“ он водил с двумя-тремя своими приятелями вроде Унковского и Лихачёва, играл с ними в карты и неистово бранился. Тургенев, когда заболел в Петербурге сильными припадками подагры, говорил мне, что стал от скуки играть в карты и его партнёром был сначала Салтыков. „Но я не выдержал, перестал его приглашать, уж очень он ругал меня!“»

В воспоминаниях Г. А. Мачтета есть несколько строк, позволяющих предположить, что именно в преферанс играл в Рязани (1858–1868) Салтыков-Щедрин. Во всяком случае «Современная идиллия» Салтыкова-Щедрина демонстрирует основательное знакомство писателя с вистом и преферансом:

…гуляйте больше, в еду ударьтесь, папироски набивайте, письма к родным пишите, а вечером — в табельку или сибирку засядьте. Вот это и будет значить «погодить»… Но я мог бы эти сбережения… ну, положим, под ручные залоги я бы не отдал… а всё-таки я мог бы на эти сбережения покупать процентные бумаги, дисконтировать векселя и вообще совершать дозволенные законом финансовые операции… Расчёт-то уж выйдет совсем другой.

— Да, брат, обмишулился ты!

…Было около половины девятого, когда мы сели вдвоём в сибирку с двумя болванами. Мы игроки почти ровной силы, но Глумов не обращает внимания, а я — обращаю. Поэтому игры бывают преинтересные. Глумов горячится, не рассчитывает игры, а хочет сразу её угадать — и попадает впросак; а я, разумеется, этим пользуюсь и записываю штраф.

В конце концов, я почти всегда оказываюсь в выигрыше, но это нимало не сердит Глумова. Иногда мы даже оба от души хохочем, когда случается что-нибудь совсем уж необыкновенное: ренонс, например, или дама червей вдруг покажется за короля. Но никогда ещё игра наша не была так весела, как в этот раз. Во-первых, Глумов вгорячах пролил на сукно стакан чаю; во-вторых, он, имея на руках три туза, получил маленький шлем! Давно мы так не хохотали.

В 11 часов мы встали из-за карт и тем же порядком, как и накануне, улеглись спать…

Глумов сказал правду: нужно только в первое время на себя поналечь, а остальное придёт само собою. Исключительно преданные телесным упражнениям, мы в короткий срок настолько дисциплинировали наши естества, что чувствовали позыв только к насыщению… В согласность с этою жизненною практикой выработалась у нас и наружность. Мы смотрели тупо и невнятно, не могли произнести сряду несколько слов, чтобы не впасть в одышку, топырили губы и как-то нелепо шевелили ими, точно сбираясь сосать собственный язык. Так что я нимало не был удивлён, когда однажды на улице неизвестный прохожий, завидевши нас, сказал: вот идут две идеально-благонамеренные скотины!

Даже Алексей Степаныч (Молчалин) и тот нашёл, что мы все ожидания превзошли.

Зашёл он ко мне однажды вечером, а мы сидим и с сыщиком из соседнего квартала табельку играем. Глаза у нас до того заплыли жиром, что мы и не замечаем, как сыщик к нам в карты заглядывает. То есть, пожалуй, и замечаем, но в рожу его треснуть — лень, а увещевать — напрасный труд: всё равно и на будущее время подглядывать будет.

— Однако спесивы-то вы, господа! и не заглянете к старику! — начал было Алексей Степаныч и вдруг остановился.

Глядит и глазам не верит. В комнате накурено, нагажено; в сторонке, на столе, закуска и водка стоит; на нас человеческого образа нет: с трудом поднялись, смотрим в упор и губами жуём… Сел, однако ж, Алексей Степаныч, посидел. Заметил, как сыщик во время сдачи поднёс карты к губам, почесал ими в усах и моментально передёрнул туза червей.

— А ты, молодец, когда карты сдаёшь, к усам-то их не подноси! — без церемоний остановил его старик Молчалин и, обратившись к нам, прибавил: — Ах, господа, господа!

— Он… иногда… всегда… — вымолвил в своё оправдание Глумов и чуть не задохся от усилия.

— То-то «иногда-всегда»! За эти дела за шиворот, да в шею! При мне с Загорецким такой случай был — помню!

Когда же, по ходу переговоров, оказалось, что у сыщика на руках десять без козырей, то Алексей Степаныч окончательно возмутился и потребовал пересдачи, на что сыщик, впрочем, очень любезно согласился, сказав:

— Чтобы для вас удовольствие сделать, я же готов хотя пятнадцать раз сряду сдавать — всё то самое буде!

И точно: когда он сдал карты вновь, то у него оказалась игра до того уж особенная, что он сам не мог воздержаться, чтоб не воскликнуть в восторге:

— От-то игра!..

— А як же! Даже ж сегодня вопрос был: скоро ли руволюция на Литейной имеет быть? Да нет же, говору, мы же всякий вечер з ними в табельку играем!..

…Он сейчас же провёл нас в гостиную, где сидели его жена, дочь и несколько полицейских дам, около которых усердно лебезила полицейская молодёжь (впоследствии я узнал, что это были местные «червонные валеты», выпущенные из чижовки на случай танцев). (В этом месте в оригинале есть сноска: «…местные „червонные валеты“ — т. е. мошенники». Осенью 1877 г. начался громкий процесс по делу «Клуба червонных валетов» — великосветских московских аферистов. (Примеч. ред.).

После того мы вновь перешли в гостиную, и раут пошёл своим чередом, как и в прочих кварталах. Червонным валетам дали по крымскому яблоку и посулили по куску колбасы, если по окончании раута окажется, что у всех гостей носовые платки целы… И затем, обратившись к старшему городовому Дергунову, присовокупил:

— А господ червонных валетов честь честью свести в чижовку и запереть на замок!

(Салтыков-Щедрин М. Е. Современная идиллия // Собр. соч.: В 20 т.; Т. 15. М., 1973).

Карты занимают важное место не только в художественных произведениях Салтыкова-Щедрина, но и в воспоминаниях о нём и его семье; см., к примеру, воспоминания С. А. Унковской (1873 — после 1947) о жене М. Е. Салтыкова-Щедрина Е. А. Салтыковой (1839–1910), которая, раскладывая пасьянс, «вынимала из колоды всю пиковую масть… — и гаданье сводилось к тому, что предсказывало ей одно только хорошее».

Евгений Витковский специально для книги «Русский преферанс» Дмитрия Лесного.

Тургенев, Иван Сергеевич

(1818–1883) — «избалованный русский барич, что, между прочим, с известной прелестью отражалось на его произведениях», — так охарактеризовал этого писателя близкий друг и сосед Афанасий Фет в своих «Воспоминаниях». До конца жизни Тургенев был скорей шахматистом, чем картёжником; о последнем годе жизни Тургенева вспоминает Я. П. Полонский:

«Тургенев был искусный шахматист, теоретически и практически изучил эту игру и хоть давно уже не играл, но мог уступить мне королеву и всё-таки выигрывал».

Об «увлечениях» Тургенева вспоминает также П. Д. Боборыкин:

«Тургенев предавался разным видам любительства: он был охотник, шахматный игрок, знаток картин, страстный меломан».

Сведений о тургеневской игре в карты сохранилось очень мало, однако его оценка игры Белинского в как более чем посредственной, а также история о том, как он подтасовал бедному критику восьмерную в червях так, чтобы тот остался без четырёх, служит бесспорным доказательством того, что, по крайней мере, в 1840-е годы в России Тургенев играл именно в преферанс.

В более поздние годы Фет навестил Тургенева в поместье Виардо и свидетельствовал о первом же проведённом вместе вечере: «Приехал домашний доктор, составился вист, хозяйка села за рояль» — и т. д. О следующих днях в обществе Тургенева, Луи Виардо и «домашнего доктора» там же: «…утренние партии на биллиарде, а к вечеру, кроме музыки и виста, серебряные голоса девиц»; иначе говоря, в поместье Виардо вист — предшественник преферанса — был делом ежедневным.

Тургенев, видимо, ограничивался игрой в коммерческие игры, но, в отличие от Фета, никогда своё «неумение» не афишировал, — как большинство шахматистов он играл достаточно хорошо.

Евгений Витковский специально для книги «Русский преферанс» Дмитрия Лесного.

Панаев, Иван Иванович

(1812–1862) тот самый писатель, именем которого как псевдонимом воспользовался Коровьев-Фагот в «Мастере и Маргарите» Булгакова, дабы проникнуть в ресторан «Грибоедовского дома». При жизни, впрочем, больше был известен как журналист и поэт-пародист, подписывавшийся «Новый поэт»; а также как редактор «Современника». Карточные игры — чаще коммерческие — присутствуют в его письмах, воспоминаниях и прозаических произведениях постоянно. В письме С. Т. Аксакову от 2 февраля 1841 г. Панаев пишет:

«Петербургские лица опротивели мне донельзя… В вист бы с ними, как делывали Вы, — это самое лучшее, да, чёрт возьми, в вист-то не умею играть. Пойду учиться к тётушке Прасковье Алексеевне!»

Однако уже в повести «Актеон», опубликованной в «Отечественных записках» (1842, № 1), мы находим следующий диалог (действие происходит в деревне):

«— А что, он играет в карты, маменька?

— Играет, конечно, не по большой, душа моя, не по-вашему, по-петербургскому; а до карт охотник: и в вист, и в бостон, и в преферанс — во что угодно.

— И в преферанс? Браво! Так здесь и в преферанс умеют играть?

— Уж ты нас, провинциалов, голубчик, так ни во что и не ставишь?»

В той же повести имеется и ещё одно упоминание, как «Пётр Александрович играл с ним по маленькой в преферанс»; впрочем, в той же повести упоминается также игра в вист. Вообще в произведениях, написанных до 1841 г. включительно, у Панаева фигурируют только «бостончик», «вистик», «вист по десяти рублей роббер», «банчик», даже, скорей, излюбленный Гоголем (в записных книжках) «банчишка».

Напротив, после 1842 г., когда Панаев явно научился играть в преферанс, у него наблюдается смена картёжной терминологии; к примеру, «хлыщ высшей школы». В «Опыте о хлыщах» (Современник. 1857. № 4.) мы находим рассуждение, неожиданным образом перекликающееся с написанной более чем 100 лет спустя «Четвёртой Вологдой» Варлама Шаламова:

«Посредством карт в Петербурге (я не знаю, как в других европейских столицах) завязываются наитеснейшие связи, приобретаются значительные знакомства, упрочивается теснейшая дружба и, что важней всего, получаются выгоднейшие места. Приобретя опыт жизни, я очень сожалею теперь, что не посвятил себя в начале моего поприща изучению ералаша, преферанса с табелькой, пикета и палок. Кто знает, по примеру многих других, я через карты легко мог бы сделать прекрасную карьеру».

В «Литературных воспоминаниях» Панаев оставил ценные штрихи, описывающие игру Грановского, Белинского, Н. Ф. Павлова, Великопольского, а также первого русского «певца преферанса» — юмориста А. Я. Кульчицкого. В воспоминаниях А. Я. Панаевой упоминаются партнёры Панаева по игре в преферанс — Белинский, Некрасов и многие другие, в частности уличённый Некрасовым шулер-литератор А. С. Афанасьев-Чужбинский.

Что же касается достоверности мемуарных свидетельств Панаева, то точнее всего их охарактеризовал П. В. Анненков: «Панаев был большой враль, но ничего не выдумывал: он только врал по канве, уже данной ему» (Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1960. С. 535.).

Написано специально для книги «Русский преферанс» Евгением Витковским.

Грановский, Тимофей Николаевич

(21.03.1813–16.10.1855) русский историк, профессор Московского университета, «западник», чья известность в качестве прототипа одного из главных «бесов» Достоевского, увы, далеко превзошла его известность как учёного (однако, всякий студент факультета журналистики МГУ помнит, что «чёрный вход» на журфак ведёт с улицы Грановского). В записных тетрадях к роману «Бесы» Достоевский именовал героя напрямую Грановским, хотя в беловом тексте романа «на всякий случай» отвёл от себя подозрение в сочинении пасквиля и указал, что Степан Трофимович Верховенский — «только подражатель» по сравнению с таким, как Грановский.

А. Я. Панаева, описывая своё пребывание в гостях у Грановских (осенью 1852 г.) ошибочно указывает, что была в гостях «за год до смерти Грановского». (Примеч. Е. В.), свидетельствует:

«Грановский в это время уже не ездил по вечерам в клуб, а раз в неделю у него собирались трое родственников его жены и играли в преферанс по самой ничтожной цене».

Очевидно, Грановский играл в преферанс — или, по крайней мере, в иную коммерческую игру — и в клубе; Панаева приводит по памяти монолог Грановского, где он оправдывается «за прошлые грехи»:

«Я случайно сел играть в азартную игру; один мой клубный всегдашний партнёр в коммерческую игру стал приставать ко мне, чтоб я сел за него играть, потому что он страшно проигрался. Я сел, и на несчастье мне страшно повезло, я отыграл ему половину проигрыша. На другой вечер этот же господин опять пристал ко мне, чтобы я отыграл ему и остальную половину, играя с ним в доле. Везло мне опять невероятное счастие, и я на свою долю выиграл более 1000 рублей. На эту тысячу я стал играть уже один, и мне везло до смешного…

Но, как всегда, нашла и полоса несчастья. В один вечер я проиграл несколько тысяч, — всё, что выиграл раньше, и ещё долг сделал. Ну, тут я пошёл отыгрываться и запутался… Мне теперь самому кажется невероятным, как я мог допустить себя до такого невероятного нравственного падения, — но какое заслуженное наказание я испытал, когда один шулер сделал мне предложение вступить в их компанию!.. Часто просыпаюсь ночью от кошмара: вдруг приснится, что я опять играю в клубе!..»

Не совсем ясно, скопировала ли Панаева манеру изъясняться у Верховенского-Грановского из «Бесов» Достоевского или воспроизвела подлинные слова Грановского, но сходство речи Верховенского, изобилующей восклицаниями и горестными репликами, со словами Грановского в передаче Панаевой не вызывает сомнений.

Существует множество свидетельств об игре Грановского, — однако мемуаристы, уделяя внимание именно азартным играм, оставляют без внимания его игру в преферанс. В частности, И. И. Панаев, записавший ту же «исповедь о картах» (обращённую в монолог Грановского) в своих «Литературных воспоминаниях», заканчивает её репликой: «…я даю вам слово, что не буду брать этих проклятых карт в руки…» Версия Панаевой, писавшей свои мемуары позже, вызывает больше доверия — мемуаристка совсем не была склонна «лакировать действительность».

Написано специально для книги «Русский преферанс» Евгением Витковским.

Кульчицкий Александр Яковлевич

(конец 1814 или начало 1815–1845) первый российский певец преферанса, игрок высокого класса, друг В. Г. Белинского и постоянный его партнёр по игре, а также прозаик, театральный критик и поэт-переводчик. И. И. Панаев пишет в своих неоконченных воспоминаниях:

«Кульчицкий, очень добрый малый (умерший за два года до смерти Белинского в чахотке), известен был кое-какими журнальными статейками и шуточным трактатом о преферансе. Он был искренно привязан к Белинскому и всеми силами старался угождать ему. Он приготовлял обыкновенно карточный стол за полчаса до нашего прихода, сам тщательно вычищал зелёное сукно, так что на нём не было ни пылинки, клал на него четыре превосходно завострённых мелка и колоду карт.

Когда мы с Белинским входили, Кульчицкий торжественно обращался к Белинскому, подводил его к столу и восклицал:

— Как вы находите это зелёное поле?.. Не правда ли, это радует сердце?

Белинский приятно улыбался — и мы, по требованию его, немедля приступали к делу…»

Упомянутый здесь «шуточный трактат о преферансе» — это изданная под псевдонимом П. Ремизов (надо думать, ударение в этом псевдониме следует делать на втором слоге, а инициал «П.» означает «преферанс» (ср. с поистине космическим образом Преферанса у Некрасова в трилогии «Преферанс и солнце» книга «Некоторые великие и полезные истины об игре в преферанс» (СПб., 1843),

Как пишет об этой книге современный нам исследователь Л. А. Ходанен, в «Философии преферанса» (ч. I) иронически обыграна шеллингианская терминология; «Историю преферанса» (ч. II) составляют забавные анекдоты об игре «в пульку» римских цезарей и других знаменитостей.

Кульчицкий был не только близким другом Белинского, но также и свидетелем со стороны невесты на венчании Белинского, и, надо полагать, заслуживая положительную оценку «неистового Виссариона», брошюра о преферансе была в значительной мере написана для удовольствия и развлечения собственно Белинского. После анонимного учебника 1841 г. (воспроизведённого в книге Д. Лесного «Русский преферанс») книга Кульчицкого была первым русским художественным произведением, целиком посвящённым преферансу, и едва ли не первым таковым в мировой литературе, ибо в Австрии (точнее, в Вене), откуда, как я полагаю, пришёл в Россию преферанс (венск. «преферль»), пока ничего подобного найти не удалось.

Если бы не дружба с Белинским, имя Кульчицкого могло оказаться в XX в. начисто забытым. Благодаря необходимости сносок к сочинениям Белинского и воспоминаниям о нём, имя Кульчицкого сбереглось в литературе на «маргинальном положении», однако даже для фундаментального справочника «Русские писатели 1800–1917» (М., 1994. Т. 3) портрет Кульчицкого разыскать не удалось.

Мемуаристы, не воспринимая Кульчицкого всерьёз как писателя, единодушно отзывались о нём как об исключительно искусном игроке в преферанс, и только в преферанс.

Книга Кульчицкого «Истины об игре в преферанс», опубликованная им под псевдонимом Ремизов, приводится целиком в Приложении Литературные произведения.

Григорьев, Пётр Иванович

(он же Григорьев I, или старший) (1806 или 1807–1871) драматург, актёр и композитор, один из соавторов Н. А. Некрасова в работе над водевилем «Похождения Петра Степановича, сына Столбикова» (1842). Знакомство их произошло ещё в «допреферансную эпоху», по крайней мере, в 1841 г. 2 мая 1841 г. в Александринском театре в бенефис Григорьева был поставлен водевиль Некрасова (взявшего на этот раз псевдоним «Наум Перепельский»).

Блестящий артист, друг П. А. Каратыгина, участник первой постановки «Горя от ума» (январь 1831 г.), где играл роль Скалозуба, с начала 1830-х годов Григорьев становится популярен как автор водевилей. В 1844 г. Григорьев публикует и ставит на сцене Александринского театра водевиль «Герои преферанса, или Душа общества» — видимо, первый образец «игры в игре», где в качестве стержня сюжета использован преферанс.

Водевиль пользовался успехом не только в связи с всеобщим «преферансобесием», захлестнувшим Россию в начале 1840-х годов, но и с высокими сценическими достоинствами, — в Петербурге, по свидетельству П. А. Плетнёва (Современник. 1845. Т. 37. С. 89), комедия «привлекла в театр почти весь город». В мини-водевиле Н. А. Некрасова «Преферанс и солнце» мы находим слова:

«…Всё преферанс да преферанс, думаю я… Недаром и в книгах смеются, и комедию сочинили» (Речь идёт о книге А. Я. Кульчицкого (П. Ремизова) «Некоторые великие и полезные истины об игре в преферанс» (1843) и о водевиле Григорьева).

Герои водевиля Григорьева носят «говорящие» фамилии: Андрей Прикупка, Богдан Пас, Артемий Пулькин, Самсон Козыревич, Леопольд Минус и т. д. О главном герое пьесы — Андрее Андреевиче Прикупке — прямо сказано: «служащий в казённом месте и живущий преферансом», реплики и краткие монологи героев вращаются почти исключительно вокруг игры, и зрителю, не знакомому с преферансом (притом в правилах «кодекса 1841 г.»), они непонятны вовсе:

«Г-жа Пулькина. Ну, ну, хорошо, завтра всё решим… представьте же, что вчера со мной случилось! Сели мы en trois на одну пульку: Иван Иваныч сидит тут, я здесь, а там злодей Козыревич… Иван Иваныч объявил черви, мы оба в вист, каждый за себя. Мне сдают туза и даму червей, туза бубён, сам-третей туза треф и туза пик с маленькими. Ну, просто, такой страшный вист, что я должна обремизить того или другого, и ещё мой же ход!

Ал. Прикупка. Да-с… с таким вистом…

Г-жа Пулькина. Ничего не бывало! Как назло, все масти разделились так, что трёх тузов моих побили козырями и я осталась без одной!

Ал. Прикупка. Возможно ли! А дама червей?

Г-жа Пулькина. Её подвели под короля! Удивительное несчастие! Это просто единственный вист в Петербурге! За то я целых два дня бесилась ужасно! Проклинала и преферанс, и мужа, и всё на свете…»

Любой играющий в преферанс поймёт, какая ужасная трагедия расклада описывается г-жой Пулькиной: не играя, но всего лишь вистуя при описанных картах — четыре туза! — и обязуясь взять всего-то две взятки, — остаться без одной, да ещё при дорогой игре в червях (правила XIX в.). Чиновнице Пулькиной и вправду было от чего прийти в расстроенные чувства. (Отметим в скобках, что, играя без ошибки, не «портача», г-жа Пулькина ни при каком раскладе обремизиться с названными картами на руках никак не могла.) Некоторые элементы разговорного жаргона старинного преферанса зафиксированы только в пьесе Григорьева:

«(Голос Козыревича.) Позвольте: я играю в красных!

(Голос Прикупки громче.) А я играю в прекрасных!»

Иначе говоря: объявленную Козыревичем игру в бубнах Прикупка перебивает, объявляя игру в червях.

В третьем действии водевиля апофеоз напряжения достигается тем, что на сцене идут сразу две игры: справа — относительно спокойный преферанс, слева — Леопольд Минус (заметим, поляк) мечет банк, притом в процессе действия выясняется, что он шулер, его уличают по тексту оброненного им письма от «друга Людоедова». Налицо, по меньшей мере, две параллели с только что вышедшими на сцену пьесами Гоголя: прыжок в окно в финале пьесы (премьера «Женитьбы в Петербурге» — 9 декабря 1842 г.), банк на сцене (премьера «Игроков» в Петербурге — 26 апреля 1843 г.).

Всё, что выиграно в честный преферанс, в одночасье проигрывается шулеру в запрещённый законами банк, коммерческая игра противопоставлена азарту. Впрочем, игра в преферанс идёт тоже не грошовая, а по 30 копеек серебром, т. е. по 1 рублю 5 копейкам ассигнациями, — ставка больше чем в 100 раз превышает ту, по которой садится играть старуха в «Двух гусарах» Льва Толстого. В водевиле непрерывно обыгрываются термины преферанса XIX в. — «малинник», т. е. высшая игра, ибо в малиннике черви водятся, однако ни мизер, ни игра без козыря — в «кодексе 1841 г.» и то и другое правило присутствует (только «мизер» именуется «бедностью») — не появляются; иначе говоря, Григорьев заставляет героев играть в самый простой для своего времени преферанс. Не удивительно, что с изменением правил игры водевиль Григорьева исчез со сцены — для зрителя, не знакомого со страстями некрасовского «малинника», действие стало совершенно непонятным.

Для любознательного читателя текст пьесы приведён целиком в Приложении «Литературные произведения».

Гол, А…

По мотивам картины Васнецова «Преферанс». Коллаж Андрея Керуа в обработке Бориса Заболоцкого. На картине изображены: автор (в центре), справа — его супруга Елена Лесная, напротив — её брат Василий Богословский, за спиной Елены — Сергей Низовцев.

(середина XIX в.) под таким псевдонимом в 1847 г. была издана книга «Преферанс, или Картины домашней жизни с 8-ми часов вечера до 3-х часов ночи с медико-философическими рассуждениями о пользе и вреде преферанса». Книга эта с многочисленными приложениями (по большей части не имеющими отношения к преферансу и относящимися к «допреферансной» эпохе) была в 1993 г. переиздана московским издательством «Авангардъ» совместно с тульской фирмой «Филин». А оригинальное издание считается библиографической редкостью, и стоит немалых денег.

В предисловии к этому миниатюрному изданию А. Филиппов пишет об авторе: «Рискну предположить, что это Александр Петрович Голицынский — врач и прозаик, чьей излюбленной темой была „душевная неразвитость людей, бессмысленно губящих окружающих из праздности и каприза“. В „Библиографическом словаре русских писателей“, изданном в 1989 г., ему посвящены две колонки». Дальше А. Филиппов приводит довольно подробную справку на А. П. Голицынского (1817 или 1818–1874) из словаря «Русские писатели 1800–1917» (М., 1992) и признаётся: «Прямых указаний на то, что авторство „Преферанса…“ принадлежит А. П. Голицынскому, нет, но совпадение инициалов, времени, тем, наличие профессионального медицинского образования говорит, что скорее всего произведение принадлежит его перу» (курсив мой. — Е. В.). Однако ни в четырёхтомном собрании сочинений Голицынского, ни в его позднейших переизданиях, ни в довольно обширной посвящённой ему литературе, наконец, во множестве архивных материалов, изученных нами, нет никакого следа «Преферанса…». Так что если в статье А. Филиппова мы и находим указание на что-либо, так это на то, что другого известного писателя середины XIX в. с подходящими инициалами издателям «подобрать» не удалось (в общедоступных словарях). Автору этих строк подобных писателей в одних только картотеках РГБ довелось найти более десятка, так что авторство А. П. Голицынского стало казаться более чем призрачным (хотя — в принципе — не исключённым).

Между тем человек, скрывшийся за псевдонимом «А. Гол…» (любой из Голицыных, Головачёвых или же человек, чьё имя не имело к этим инициалам никакого отношения, что кажется наиболее вероятным), оставил нам один из самых ярких художественных документов первого русского золотого века преферанса, пришедшегося на 1840-е годы.

Евгений Витковский для книги «Русский преферанс» Дмитрия Лесного. Текст книги «Преферанс, или Картины домашней жизни» приведён целиком в Приложении «Литературные произведения».

Андреев, Леонид Николаевич

(1871–1919) русский писатель. Заявил о себе как беллетрист в 1898 г., а уже в 1899 г. в газете «Курьер» был опубликован его рассказ «Большой шлем» — классика русской картёжной беллетристики. Короленко усмотрел в нём «лёгкое веяние мистики»: собственно игры автор «Детей подземелья» не разглядел в рассказе вовсе; между тем ситуация, описанная в нём, совершенно реалистична и каждый игрок знает об одном-двух подобных случаях; игрок в винт много лет ждёт, что на руки ему придут «верные» 13 взяток, успевает их объявить как «большой шлем» в безкозырях — и умирает от удара, так и не узнав, что игра (зависевшая от прикупа, которого он так и не увидел) была бы им сыграна.

Судя по всему, Андреев на всю жизнь сохранил привязанность именно к этой единственной, притом — что характерно — коммерческой игре. В письме к С. С. Голоушеву от 4–5 ноября 1917 г. есть слова: «Это только мама от молнии отмахивается руками; недавно, при осаде Зимнего, она также отмахнулась рукой при слишком громком орудийном выстреле (едва ли не легендарный залп „Авроры“. — Е. В.). Сейчас играем в винт и смеёмся».

В письме к матери, А. Н. Андреевой (1851–1920), не слишком образованной, насколько можно судить по орфографии её собственных писем, женщине, от 15 марта 1918 г. есть слова: «Как я рад был бы посидеть с тобою вечерок за винтиком (я с тех пор не играл!)».

В дневнике последнего года жизни Л. Андреева в Финляндии есть записи: 9 апреля 1919 г. вечер: «А у меня болит голова и вместо работы — сажусь в винт». 20 апреля 1919 г., Пасха, ночью: «Вчера, после разговен, когда играли в домашний винт с Фальковской, у меня схватило сердце раз и другой». В воспоминаниях Марии Иорданской (1879–1965) «Эмиграция и смерть Леонида Андреева» (1920, опубликованных тогда же в Нью-Йорке) есть строки: «Накануне смерти ему стало лучше. Вечером он, Анна Ильинична и бабушка втроём играли в винт. За отсутствием четвёртого партнёра с болваном. Последняя запись на столе ещё сейчас не стёрта» (Анна Ильинична Андреева (1885–1948) — вторая жена Л. Андреева, «бабушка» — мать Л. Андреева, умершая немногим позже).

Писатель умер 12 сентября «от паралича сердца», как гласит запись врача в свидетельстве о смерти. Заполняет промежуток между «Большим шлемом» и выстрелом «Авроры» свидетельство В. Ходасевича в очерке «Московский литературно-художественный кружок»: «Дело было в 1907 году… Изредка появляется сам Леонид Андреев — в зелёной бархатной куртке, шумный, тяжёлый, с тяжёлым взглядом». Он же пишет о «Кружке» там же: «В читальню заходили редко и главным образом для того, чтобы вздремнуть или подождать, когда соберутся партнёры в винт или в преферанс». Но в основном Леонид Андреев играл в винт с членами своей семьи: функционально винт был для него тем же, чем для других преферанс (второй такой случай — Михаил Булгаков).

Боткин, Василий Петрович

(1812–1869) очеркист, критик, сын крупного московского чаеторговца, старший брат знаменитого врача С. П. Боткина; «знаток классической литературы по всем отраслям искусства» (характеристика П. А. Бурышкина в книге «Москва купеческая»), по убеждениям — явный романтик (переводчик Э. Т. А. Гофмана!), волей обстоятельств оказавшийся в лагере дремучих реалистов — «современниковцев». Женатый на сестре Боткина Афанасий Фет, впрочем, пишет об этом купце-публицисте:

«Я не встречал человека, в котором стремление к земным наслаждениям выказывалось с такой беззаветной откровенностью, как у Боткина… Нигде стремление это не появлялось в такой полноте, как в клубе перед превосходною закускою»

(Фет А. Воспоминания. М., 1890).

К числу «земных наслаждений» Боткина определённо принадлежал преферанс: «…Приход Тургенева остановил игру в преферанс, за которым сидели Белинский, Боткин и другие». Притом Боткин входил в число постоянных партнёров Белинского. Панаева приводит множество примеров скупости Боткина, однако нужно помнить, что купеческий род Боткиных происходил из посадских людей города Торопца и в семье был обычай считать деньги на гроши, мирясь, впрочем, с крупными тратами. О людях, подобных Боткину в России, пишет П. А. Вяземский в «Старой записной книжке»: «„Он приятный игрок“ — такая похвала достаточна, чтобы утвердить человека в обществе».

Современный нам исследователь пишет о Боткине:

«Своему образу жизни, воплотившему сочетание позитивизма с артистизмом и изощрённым сибаритством, Боткин не изменил и на смертном одре: умирая почти слепым и парализованным, он устраивал у своей постели великолепные музыкальные концерты и лукулловы обеды и утверждал: „Райские птицы поют у меня на душе“»

(Б. Ф. Егоров).

Не оставив слишком заметного следа в литературе, В. П. Боткин останется в истории XIX в. как истинный «человек играющий» своего времени, как один из первых русских преферансистов.

Буковский, Владимир Константинович

(30 декабря 1942, Белебей, Башкирская АССР, СССР — 27 октября 2019, Кембридж, Великобритания) правозащитный деятель и писатель. В 1976 г. прямо из лагеря был на самолёте выдворен из СССР (точнее, обменян на секретаря компартии Чили Луиса Корвалана). В его книге «И возвращается ветер…» (1978) есть ценный материал о жизни в советских концлагерях, в частности о карточной игре уголовных заключённых:

«…Играть с ними бессмысленно — карты меченые, а уж трюков всяких они знают бессчётное множество. Есть такие специалисты, что вынут тебе любую карту на заказ с закрытыми глазами. Они живут картами: целый день их крутят в руках, тасуют, перебирают, чтобы не потерять сноровку, и, уж если выберут жертву — разденут донага. Но и отказаться теперь значило бы проявить слабость. Не те будут отношения, а мне с ними жить почти три года.

— Давай, — говорю я, — только в преферанс. Народу достаточно, запишем пульку — на всю ночь хватит.

Тут он смутился. Преферанс — игра не воровская. Сразу видно, что он никогда в неё не играл. Но и отказаться ему позорно — какой же он вор, если играть отказывается?

— Землячок, ты хоть объясни, что за игра такая, как в неё играть?

Я объяснил. Сели неохотно — куда им деваться? Естественно, через часок ободрал я их как липку. Преферанс — игра сложная, почти шахматы, долго надо учиться, чтобы понять. Пытались они по ходу дела мухлевать — я даже бровью не повёл. Мухлюй, не мухлюй, а если игру не знаешь — не выиграешь. Тем более в преферанс.

— Ну, вот, — говорю я. — Вещи свои заберите, они мне не нужны. А теперь давайте я вас по-настоящему научу, как играть».

Ходасевич, Владислав Фелицианович

(1886–1939) русский поэт и литературовед, специалист по творчеству Пушкина и автор лучшей книги о Державине; как и они, профессиональный игрок. В книге Н. Берберовой (вдовы Ходасевича) «Курсив мой» приводится «хронология жизни», своеобразная автобиография Ходасевича, где сам он пишет на 1906, 1907 и вплоть до 1911 года отдельно: «Карты».

Об игре Ходасевича в эти годы можно судить отчасти по его статье «Московский литературно-художественный кружок»; играл он в любительский преферанс (см. воспоминания Ходасевича о В. Я. Брюсове, в доме которого постоянно шла игра, в книге «Колеблемый треножник»). В этот момент жизни карты служили для Ходасевича порой единственным источником средств к существованию.

В начале 1920-х гг. Ходасевич уехал из России, с середины 20-х поселился в Париже, где вновь превратил карты в своё постоянное занятие, однако вместо московской железки и преферанса играл в покер и бридж (подробно см. в публикации: «Переписка В. Ф. Ходасевича с А. В. Бахрахом»), постоянными партнёрами его были Бахрах и Хассан Шахид Сураварди (1890–1965), индус, вполне обрусевший, и в Париже живший на положении именно русского эмигранта — позднее Сураварди вернулся в Индию (точнее, в Пакистан), где занялся политической деятельностью; имя его в связи с картами или бриджем упоминается в записях Ходасевича постоянно. Судя по списку партнёров и по тому, что главной в эти годы для него была «не азартная» игра бридж, Ходасевич играл в Париже «ради искусства», которое он постиг и полюбил и от которого уже не мог оторваться.

Московский Литературно-Художественный Кружок

Объединение московских литераторов, существовавшее в начале XX века. Большое место в жизни Кружка занимала карточная игра, доставлявшая ему средства к существованию. Вот как описывает жизнь кружка В. Ф. Ходасевич в книге «Колеблемый треножник»:

«…Была у Кружка библиотека с читальней. И то и другое было поставлено образцово. В библиотеке имелось много ценных и даже редких изданий, в читальне получались газеты и журналы в большом количестве, русские и иностранные. Однако рядовые члены Кружка сравнительно мало пользовались этими благами, потому что старыми книгами не слишком интересовались, а новые предпочитали покупать, чтобы поскорее быть „в курсе литературы“. В читальню заходили редко и главным образом для того, чтобы вздремнуть или подождать, когда соберутся партнёры в винт или в преферанс. В последние годы Брюсов затеял издавать „Известия Кружка“ — нечто вроде критического и историко-литературного журнала. Вышло всего книжек десять, довольно скучных и бессодержательных.

Гораздо более жизни сосредоточено было в кружковской столовой. Часам к двенадцати ночи она всегда наполнялась. Съезжалась вся интеллигентская и буржуазная Москва — из театров, с концертов, с лекций. Здесь назначались свидания — литературные, деловые, любовные. Официально считалось, что цель столовой — предоставить дешёвые ужины деятелям театра, искусства, литературы, но на самом деле было не так. Действительно нуждающихся в столовой Кружка никто, кажется, не видал, а дешёвые ужины запивались дорогими винами. Вина и люди естественно распределялись по столикам. Золотые горла бутылок выглядывали из серебряных вёдер со льдом — на столиках Рябушинских, Носовых, Гиршманов, Востряковых.

Здесь ужинали не шумно и не спеша. Шум, говор, приходы, уходы, писание стихов и любовных записок, тревога, порой истерика — господствовали за столиками „декадентов“, где коньяк и мадера считались „национальными“ напитками; коньяк принято было пить стаканами, иногда — на пари: кто больше? Поодаль располагались „знаньевцы“ и „реалисты“, в большинстве поклонники Удельного ведомства. Почему-то всегда мне казалось, что как гимназисты хотят быть похожи на индейцев, так реалисты — на охотников (может быть — в честь Толстого и в память Тургенева). Им не хватало только собак и ружей.

Некоторые плохо умели обращаться с ножом и вилкой и пускали в ход натуральные пятерни — может быть, опять-таки из желания быть ближе к природе. С этого столика поминутно доносилось: „Лев Николаевич“, „Антон Павлович“ или коротко — „Леонид“: все старались прихвастнуть близостью к Толстому, Чехову, Леониду Андрееву. Изредка появлялся сам Леонид Андреев — в зелёной бархатной куртке, шумный, тяжёлый, с тяжёлым взглядом. Перед ним заискивали — он был похож на своего „Человека“, окружённого „Гостями“.

Однажды видел я там Скитальца — как бы живое удешевлённое издание Максима Горького: те же сапоги, блуза, ременный пояс, но на лице — незначительность, даже замечательная. Около часа ночи появлялся Л. М. Лопатин, и тогда как бы начинал бытие своё стол профессорский, тихий, скучный, с бутылкой „благоразумного Бордо“ и многими бутылками сельтерской. Журналисты смешивались с артистами, с писателями, с профессорами, семеня от столика к столику и стараясь показать, что они везде — свои люди.

Иногда вваливался Дорошевич, изображавший барина и европейца. Нюхая табак и всех хлопая по плечу, всем говоря „ты“, походкой Тараса Бульбы, лысый и сивоусый, прохаживался милый старик Гиляровский, стараясь придать свирепое выражение добрейшему своему лицу. Были ещё столы общественных деятелей. За ними порой появлялись именитые гости, члены Государственной Думы, приезжавшие из Петербурга, чтобы подобно былым гусарам,

…явиться, прогреметь,

Блеснуть, пленить и улететь.

За этими столиками говорилось, должно быть, столько же, сколько за всеми остальными вместе. Речи были предерзкие и чуть ли не революционные, но не надобно было пугаться их. Вновь говоря словами поэта,

Сначала эти заговоры

Между Лафитом и Клико,

Всё это были разговоры,

И не входила глубоко

В сердца мятежная наука.

Всё это было только скука —

Безделье молодых умов,

Забавы взрослых шалунов.

Часам к четырём ночи жизнь в столовой начинала замирать, но бурно ещё продолжалась в самой живой части Кружка — в карточных комнатах, о которых расскажу… заглянем в нижний этаж, туда, где узенький коридор ведёт мимо кассы в биллиардную. Здесь полумрак, освещены лишь зелёные плоскости биллиардов. Тихо, никого уже нет. В углу дремлет маркёр. М. П. Арцыбашев, автор „Санина“, один пощёлкивает шарами.

Помню, как сейчас. Я сижу между Толстым и Достоевским. Толстой ставит в банк три рубля, я открываю восьмёрку, он пододвигает мне карту и зелёную трёшницу. Я оставляю её в банке. „Карту“, — говорит Достоевский и тоже открывает восьмёрку. Тотчас, однако, он брезгливо приподымает трёшницу, держа её за угол кончиками ногтей, и цедит сквозь зубы:

Такую грязную бумажку я не приму.

Остолбенев, я не успеваю ему ответить, как Толстой вмешивается:

Эту бумажку я пустил.

Достоевский: В таком случае вы её и перемените.

Толстой: Даже не подумаю. Я её не сам делал.

Достоевский: Весьма вероятно. Но, может быть, вы сами её замуслили?

Разгорается ссора, во время которой Толстой грубит, а Достоевский язвит и нервничает, покрываясь красными пятнами.

Всё это — не ложь и не бред. Просто действие происходит в игорной зале Литературно-Художественного Кружка, в 1907 или 1908 году, и участвуют в нём не те самые Толстой и Достоевский, а их сыновья, впрочем — уже пожилые: Сергей Львович и Фёдор Фёдорович. Кончается всё тем, что окружающие, потеряв терпение, зовут дежурного директора, который решает спор в пользу Толстого. Достоевский встаёт и уходит. Игра продолжается.

Огромное помещение (особняк Востряковых на Большой Дмитровке, куда Кружок переехал, кажется, в 1904 году), большой штат служащих, литературные и исполнительные собрания, спектакли, ёлки, библиотека, благотворительная деятельность — всё это далеко не покрывалось членскими взносами, входной платой с гостей и доходами от буфета.

Как ни было это конфузно, Кружок жил и мог жить только картами — да не какими-нибудь невинными коммерческими играми, а „железкой“. Железка начиналась часов в десять вечера и продолжалась до семи утра, а некоторые периоды даже до часу следующего дня. После половины второго ночи за пребывание в игорной зале взимался прогрессивный налог, так называемый „штраф“, начинавшийся с 30 копеек и к пяти часам утра достигавший тридцати с чем-то рублей с персоны. Штрафами Кружок существовал и даже богател. Под конец располагал он значительным капиталом. Нельзя отрицать, что карточная сторона кружковской жизни преобладала над прочими.

Ежевечерне составлялось в среднем до десяти столов. За каждым сидело десять или двенадцать игроков, окружённых плотной стеной понтёров „со стороны“. В общем, за ночь через игорную залу проходило, должно быть, человек триста. Столы были серебряные, за которыми минимальная ставка была в один рубль, золотые, где счёт шёл на пятёрки и один стол — бумажный, со счётом на двадцатипятирублёвки.

За бумажными играли московские богачи, изредка — профессионалы. Тут игра шла тихо, сосредоточенно, почти без участия посторонних, „стоячих“ игроков. Шум и жизнь бурлили вокруг столов золотых и серебряных. Между столами важно расхаживал в зелёном фраке своём толстый, рыжий „карточник“ Василий. На обязанности его было — составлять столы, то есть записывать желающих играть и созывать их, когда соберётся достаточное количество, он же приносил и распечатывал карты (каждый вечер на каждый стол подавалось до десяти новых, нераспечатанных колод) и взимал за них плату, по два рубля с человека.

Проигравшись, можно было занять у него до завтра несколько сот рублей — под великою, но общеизвестною тайной от дирекции и под колоссальную „благодарность“. Его удалили, когда он уже был богатым человеком.

Игра была в общем мирная, патриархальная. Стычки, вроде вышеописанной случались редко. Когда случались — являлся из своего кабинета удивлённый и заспанный дежурный директор, который всё быстро улаживал. Надо заметить, что играли хоть и азартно, но для удовольствия, а не для денег, как вообще в России, где профессионалов, людей, живущих картами, было гораздо меньше, чем, например, сейчас в Западной Европе. Самый характер игры был несравненно более благородный, спортивный.

Шулеров было совсем мало. За всё время существования Кружка поймали там лишь одного человека с „накладкой“, да и тот был, в сущности, заблудший дурак, брат небезызвестного адвоката К. Из жалости к брату дело замяли, лишь на год запретив младшему К. вход в Кружок. Мальчишка оказался нахал: ровно в двенадцать часов ночи того дня, когда срок истекал, он явился в кружок с самым развязным видом.

Поймал его некий А. Я. Зайдеман, который при этом погорячился и дал К. пощёчину. За это и Зайдеману на какой-то срок запретили вход. Публика, по обыкновению всё путавшая, говорила, будто попался сам Зайдеман. Такие слухи очень волновали его, потому что, хоть и профессиональный игрок, он был человек исключительно порядочный, к тому же умный и добрый. Игра была его стихией. Иногда, в мёртвый сезон, ездил он за границу и дважды возвращался из Монте-Карло за казённый счёт: как известно, тем, кто много проиграл, в Монте-Карло дают необходимую сумму для возвращения домой.

Играл Зайдеман широко, в отличном стиле. Банков не продавал, меча до последней карты. Выигрывая, не радовался. Если уж очень не везло, он впадал в лёгкую меланхолию и тогда декламировал стихи Баратынского, которого знал, кажется всего наизусть. Он и вообще хорошо знал русскую поэзию и понимал её. По-видимому, ничего, кроме стихов и карт, он и не хотел понимать — зато сам, можно сказать, был поэтом игры. Лет восемь тому назад он умер в Париже.

Глубоко рознился от него другой профессионал кружковский — Павел Иванович Крюков. Маленький, белокурый, безусый и безбородый, имел он в лице что-то скопческое, в движениях — автоматическое. Это был, можно сказать, аскет и подвижник игры. Кроме карт, не было у него ни страстей, ни помыслов (как, впрочем, и подобает истинному игроку). На моей памяти было у него два или три периода везения, в течение которых он выигрывал тысяч по двести рублей и более. Затем он всё спускал до копейки. Но и в эпохи подъёма, как в эпохи упадка, ни в чём не менял он своих привычек, почти ничего на себя не тратя и смотря на деньги единственно как на оборотные средства для игры (как и подобает, опять-таки, благородному игроку).

Жил он у Манежа, в гостинице „Петергоф“, где занимал крошечный номер. Зимой и летом, в мороз и в зной, всё в том же пальтишке песочного цвета, с дешёвой железной тросточкой, размеренным шагом, как заводной, шёл он вечером в Кружок, а под утро — из Кружка. Так проходила вся его жизнь. Человек он был тихий, и никаких слов, кроме необходимых, я от него не слышал. В глазах его была лёгкая, светлая сумасшедшинка.

Третий профессионал был некий Иван Иванович — фамилии не помню, да и не назвал бы её. В сущности, профессионалом он был только наполовину, потому что была у него какая-то торговлишка. Карты служили ему подспорьем. Играл он с неслыханной выдержкой, с самым отвратительным прижимом, какой мне случалось видеть. Везло ему замечательно, но он всё время хныкал — карта слезу любит. Открывая восьмёрку, неизменно говорил убитым голосом, по-волжски окая: „Ну вот, всего только восьмёрочка, а ведь у вас, поди, девять? Нету девяти? Ну, значит, пожалуйте денежки“.

Высокий, худой, небритый, на самом конце длинного носа носил он ржавые сломанные очки, перевязанные ниточкой. В каждом его движении было спокойное, сознательное хамство, которым он нарочно дразнил партнёров, заставляя их нервничать и — проигрывать. Ровно в половине второго ночи он уходил, чтобы не заплатить тридцать копеек штрафу. „Курочка по зёрнышку клюёт“, — говорил он, унося каждый раз несколько сот рублей. Вопреки завету Некрасова — никогда не понтировать против лично несимпатичных игроков, — я против него понтировал бессмысленно и упорно. То же самое делали другие — и это нам дорого стоило.

К профессионалам примыкали люди, засосанные игрой, то есть, в сущности, профессионалы-неудачники. Этих было очень много. Из их числа помню инженера Г., ко времени революции превратившегося чуть ли не в босяка, присяжного поверенного П., пытавшегося на скачках наверстать потерянное в Кружке и кончившего растратой клиентских денег, а затем исключением из сословия.

Помню несчастную старуху Р., кривобокую, крошечную, глухую. Учительница музыки по профессии, принуждённая содержать бездельника мужа из бывших красавцев и подрастающего сына, картами пыталась она добыть недостающие средства. Играла мелко, опасливо; под бумажный рубль подкладывала золотую пятёрку, которую открывала в случае выигрыша и тихонько брала назад, если проигрывала. Все это знали, даже её жалели, но эти приёмы сбивали счёт ставок (крупье в Кружке не было, ставки подсчитывал сам банкомёт) — и старуху старались как-нибудь отогнать от стола. Иногда просто говорили: „Уйдите, пожалуйста“, — она не слышала. Ей кричали в ухо — она делала вид, что не слышит.

Некогда страсть к игре владела многими русскими писателями, в том числе не только выдающимися, но и великими. Достаточно вспомнить Пушкина, Достоевского, Толстого, Державина, Некрасова. Последние два в известные периоды своей жизни были даже профессиональными игроками. Наружной полиции Пушкин знаком был именно в качестве „известного банкомёта“ и под сим титулом значился в её списках.

К моему времени эта традиция прервалась. Более или менее постоянными посетителями карточной залы Литературно-Художественного Кружка были только поэт Семён Рубанович, поэт-самоучка Иван Белоусов, беллетристка Нина Петровская, переводчик В. А. Высоцкий, критик Абрамович (когда приезжал в Москву). Теперь эти имена никому уже ничего не говорят, да их и не много. Из людей известных могу назвать только В. А. Брюсова и В. В. Каллаша, историка литературы.

По совести говоря, все они играли невдохновенно и неумело, а между тем азартная игра, совершенно подобно поэзии, требует одновременно вдохновения и мастерства. Меня всегда удивляло, до какой степени Брюсов, прекрасный игрок в преферанс и винт, становился беспомощен и бездарен, лишь только дело доходило до „железной дороги“, в которую, впрочем, он и играл сравнительно редко. Даже темперамент, ему присущий, куда-то исчезал, лишь только он садился за круглый стол.

Из литераторов, которых встречал я в Кружке, некоторый врождённый талант к игре был только у Каллаша и у Высоцкого, но и этого таланта не умели они обработать, и в конце концов в их игре всегда было что-то дилетантское. Другие, однако, были не в пример хуже их. На игру Белоусова, едва ли не самого постоянного из названных игроков, просто грустно было смотреть. Ему нередко везло, но он выигрывал, кажется, ещё бездарнее чем проигрывал.

(Поясню для профанов. В каждой игре многое зависит от случая, от распределения карт; качество всякой игры определяется умением сопротивляться неблагоприятному ходу карт и использовать благоприятный; но в коммерческих играх и то, и другое облегчено известной возможностью точного расчёта; в игре же азартной, где никакой точный расчёт невозможен, всё решается только чувством ритма и стилем игры; этот стиль может быть изящен или не изящен, остёр или туп, ярок или бледен — и т. д.; вот почему в азартную игру более, чем в коммерческую, можно талантливо проигрывать или бездарно выигрывать.)

Как всегда бывает, у кружковских игроков было много суеверий: некоторые носили с собой разные талисманы; общепризнанно было, что г-жа Р., о которой рассказано выше, приносит несчастье; проигравшиеся ждали „утренников“, то есть счастливых банков, которые, по их мнению, любят случаться под утро. Не знаю, так ли это, но действительно и у меня был один „утренник“ вполне замечательный: я убил подряд двадцать три карты. Увы, счастливчики уже разошлись по домам, ни у кого из остающихся не было денег, и я, начав с двадцати пяти рублей, снял меньше тысячи. Теоретически двадцать третья карта даёт больше двухсот миллионов. Было около одиннадцати часов утра.

Увы, нередко случалось мне досиживать до такого часа, когда в высоких окнах кружковской залы мутнело зимнее утро или сияло летнее, когда буфет уже был закрыт, игроки в складчину посылали за ветчиной, маслом и горячими калачами, а последний дежурный официант за свой страх и риск поставлял бодрящий напиток, Европе неведомый, — кофе с ванилью. Наконец побледневшие, постаревшие за ночь женщины и обросшие бородами мужчины спускались в прихожую. На них накидывали пальто. На крыльце свежий утренний воздух тяжело ударял в голову. Один за другим подкатывали знакомые кружковские лихачи и, не спрашивая адресов, развозили по домам тех, кого, как поэтов, „сладостный союз“ связует издревле».

Литература: Ходасевич. Московский Литературно-Художественный Кружок.

Осоргин, Михаил Андреевич

Настоящая фамилия Ильин. Русский писатель, высланный в 1922 г. из России вместе с примерно 200 деятелями русской культуры (о чём, как пишет Солженицын, ЧК позже пожалело: пропал «хороший расстрельный материал»). Друг В. Ф. Ходасевича ещё по «Московскому литературно-художественному кружку»; в «Камерфурьерском журнале» Ходасевича (дневнике с записями ежедневных событий, см.: НЛО. 1993. № 2. С. 177) есть записи 1923 г.: «5 октября. Вечер у Осоргина, карты (Осоргин, Бахрах, Вишняк)», такая же запись с тем же составом игроков сделана 14 октября; поскольку после отъезда из России Ходасевич играл почти исключительно в бридж и в покер, а игры, довольно подробно анализируемые Осоргиным в его прозе, нигде не носят характер коммерческих, всего вероятней, что игра шла в покер.

Безусловно Ходасевича описывает рассказ Осоргина «Игрок» (Париж, пн. 1927, 5 июня), есть даже текстуальные совпадения с воспоминаниями Ходасевича: «И знаете, однажды я побил двадцать три карты подряд. Вы понимаете — двадцать три подряд! Это было изумительное переживание». Хотя герой рассказа и заявляет, что у него двое детей (которых у Ходасевича никогда не было, кроме приёмного сына во втором браке), облик Ходасевича-игрока в этом рассказе набросан впервые — на редкость достоверно, хотя и с намеренным «отводом глаз» читателя (Осоргин и Ходасевич в 1927 г. жили в Париже). Повествование ведётся от первого лица, «автор» играет в железку, бьёт семь карт подряд, ставит восьмую, всё проигрывает — за что «игрок» (Ходасевич) его весьма одобряет; в том же рассказе упомянута игра баккара, идущая за соседним столом.

«С его лица не сходила усталая полуулыбка человека, видавшего виды. Я вспомнил, что улыбка эта была мне знакома ещё по Москве, где мы также не раз встречались за круглым столом.

— Неисправимы? — засмеялся я.

— Да зачем же исправляться? В сущности, в этом вся жизнь. Во всяком случае, лучшее в жизни.

— В азарте?

— Да, именно в азарте. Азарт — святое дело. Высокое дело. Выше азарта ничего нет. Побить восьмую карту ничем не хуже прекрасной поэмы или главы романа».

Рассказ представляет собой чуть ли не единственные скрытые воспоминания о Ходасевиче, опубликованные ещё при жизни последнего, хотя, по свидетельству В. Яновского, в Париже Осоргин с Ходасевичем пребывали в ссоре. В наиболее известном произведении Осоргина, романе «Сивцев Вражек» (1928, Париж; в 1930 г. получил американскую премию «Книга месяца» — чрезвычайная редкость для русского писателя), в главе «Пятая карта» подробно описывается игра в железку, идущая между офицерами в блиндаже в первую мировую войну прямо под вражеским обстрелом.

В «Повести о сестре» (1928–1930) у Осоргина встречается редкое для русской литературы описание игры в шестьдесят шесть, в которую герой играет с родной сестрой:

«Оба мы были азартны до самозабвения, типичные и беспардонные игроки. Мы играли в скучнейшую из игр — шестьдесят шесть, мы играли так, как нормальные люди не играют. Сдавая карты, беря взятки, мы произносили бессмысленные слова на каком-то собственном сумбурном жаргоне, угрожали друг другу, давали клятвы, лихорадочно ждали полосы счастья. Играли всегда на деньги, которых у меня не было и которые сестре не были нужны; и всё же радовались, выиграв рубль. Играли мы настолько ровно и так часто, что почти не приходилось расплачиваться, да это нас и не занимало. Мы записывали результат, чтобы продолжать игру на другой день».

Описания азартной игры принадлежат к лучшим страницам творчества Осоргина и в других произведениях.

Текст: Евгений Витковский. Из книги «Русский преферанс»

Скабичевский, Александр Михайлович

(1830–1910) критик и публицист, именем которого назвался в «Мастере и Маргарите» кот Бегемот, входя в Грибоедовский дом; Булгаков добавляет, что фамилию эту кот пропищал, «почему-то указывая на свой примус»; через несколько страниц — «из примуса ударил столб огня». Загадку присвоения именно этого псевдонима находим на страницах, изданных в 1928 г. «Литературных воспоминаний» Скабичевского: «Каюсь в слабости: в молодости я был большой любитель пожаров и не пропускал ни одного большого пожара». Слабость эта у Скабичевского была не единственной: по собственному робкому признанию, он научился игре в преферанс едва ли не в пелёнках.

Напомним, что 1842–1847 гг., на которые пришлось детство публициста, были для России первым великим пиком популярности преферанса. В дом Скабичевских в Петербургской стороне приходили гости, среди которых публицист упоминает сослуживцев отца, братьев Клепцовых, и некую старую деву по прозвищу «Стрекоза»:

— и «тотчас же по приходе гостей устраивался преферансик, по большей части на мелок, что не мешало отцу постоянно входить в азарт. После каждой игры обязательно следовали ожесточённые споры, кончавшиеся часто тем, что отец вскакивал, восклицая:

— С такими сапожниками, шулерами и подлецами никакого дела иметь невозможно!

Затем он схватывался за волосы и ложился на диван, а гости брались за шапки. Стрекоза заливалась слезами, завязывая ленты своей шляпки; братья Клепцовы брались за свои цилиндры и в полном недоумении пожимали плечами…

Что касается нас, детей, то не скажу, чтобы подобные сцены нас особенно потрясали. Должно быть, мы к ним пригляделись, и они вносили в нашу жизнь некоторое разнообразие, иначе можно было умереть от скуки, созерцая бесконечную и однообразную канитель преферансной пульки. Мы же с сестрой обязательно присаживались к играющим и в продолжение всей игры наблюдали, как они вистуют и пасуют».

Скабичевский принадлежал к младшему поколению сотрудников Н. А. Некрасова (он был на десять лет моложе Чернышевского), иначе говоря, к тем, кто в своих воспоминаниях о карточной игре писал мало и стыдливо, чаще же не писал вовсе и открещивался от карт вообще не хуже гоголевского городничего.

В своём поколении Скабичевский представляет своеобразное исключение; ему принадлежит едва ли не самое яркое описание стиля игры Некрасова. Скабичевский играл в преферанс всю жизнь, преимущественно в кругу семьи («с матушкой и сестрою»), доводя этим своим занятием до слёз презрения «передовых людей» своего времени — наподобие сотрудницы «Отечественных записок» Л. Ожигиной.

Среди партнёров Скабичевского по преферансу неожиданно возникает имя первого и лучшего русского переводчика Беранже — Василия Курочкина (1831–875):

«Летом в 1875 году (т. е. за считанные недели до смерти) он жил на даче в Третьем Парголове, недалеко от моей дачи. Мы ежедневно виделись с ним, купались вместе, играли даже однажды в преферанс».

Скабичевский, впрочем, свидетельствует, что Василий Курочкин предпочитал истратить десять рублей (зимой) на блюдо земляники, чем проиграть их в карты, поэтому включать его в число настоящих писателей-игроков нет оснований.

Афанасьев-Чужбинский, Александр Степанович

(1816–1875) (настоящая фамилия Афанасьев) украинский и русский прозаик, поэт, переводчик, заядлый картёжник и живописатель карточной игры, игрок в преферанс и в банк, уличённый в шулерстве лично Н. А. Некрасовым.

А. Я. Панаева в «Воспоминаниях о домашней жизни Н. А. Некрасова» (в не входящем в основной корпус мемуаров Панаевой фрагменте) так рассказывает о визите приехавшего в Петербург «из дальней провинции» Афанасьева в дом Некрасова:

«Он обедал у нас и после обеда предложил Некрасову и Панаеву сыграть в преферанс. Играли недолго. Панаеву надо было ехать куда-то на вечер, и он уехал. А… (Панаева не называет Афанасьева полной фамилией, но она установлена с полной достоверностью) предложил Некрасову сыграть в банк.

— Я давно не играл в банк, — сказал Некрасов.

— Ну, ставьте рубль. — сказал А…, тасуя карты.

Некрасов написал мелом рубль, прикрыл карту и, пока ставил небольшие куши, всё выигрывал.

— Вот какое вам счастье, — говорил А… с досадою.

— Ну, не злитесь, — сказал Некрасов и поставил все 25 рублей, которые выиграл.

Карта его была убита.

Некрасов опять поставил 25 рублей и проиграл их.

Терминов я не припомню, но в какой-нибудь час Некрасов проиграл 1000 рублей.

Я удивилась тогда спокойствию, с которым играл Некрасов, всегда запальчивый в игре. Несмотря на уговаривание А… продолжать игру, убеждавшего, что проигравший может отыграть свои деньги, Некрасов, вставая из-за стола, сказал:

— Нет! Больше не хочу играть. Сейчас вам принесу деньги.

Получив деньги, А… уехал.

Некрасов сидел в раздумье у стола и сказал:

— Что за странность? Маленький куш ставил — выигрывал, а большой куш стал ставить — карта бита!

В это время пришли трое постоянных наших молодых гостей. Увидев, что раскрыт ломберный стол, они заметили Некрасову, что давно не играли с ним в преферанс, и стали играть, как обыкновенно, по четверти копейки.

Сдавались те самые карты, которыми метал банк А… Некрасов, взяв карты, вдруг сказал:

— Господа, позвольте эту сдачу не считать, мне нужно осмотреть карты, — и он стал рассматривать их.

Играющие и я с удивлением следили за Некрасовым, который пристально расследовал их. Когда он окончил осмотр карт, то спокойно сказал:

— Сдавайте.

Его стали спрашивать, зачем он рассматривал карты.

— Мне нужно было.

Играя, Некрасов всё время шутил.

Когда гости, поужинав, ушли, Некрасов, взяв колоду карт в руки, сказал:

— Посмотрите, каждая карта отмечена ногтем. Ай да молодец, вот для чего отпускает себе длинные ногти!»

Рассказ Панаевой выглядит в высшей степени достоверно, особенно если прочесть роман Афанасьева-Чужбинского «Петербургские игроки» (СПб., 1872; другое название — «Рыцари зелёного поля»; роман переиздан в 1893 г. с примечанием, что должно было иметься и продолжение романа, но среди бумаг покойного отыскать его не удалось) — книгу, написанную, если без большого художественного озарения, зато с огромным знанием игры и шулерских приёмов. В книге «Очерки прошлого» (три издания при жизни автора) Афанасьев-Чужбинский подробно описал карточную игру своего времени, в том числе и преферанс.

Булгаков, Михаил Афанасьевич

(1891–1940) драматург, прозаик, бильярдист и винтёр. Е. Земская, сестра Булгакова, вспоминает о том, как ещё в детстве в доме Булгаковых сменялись увлечения: «Ракетки и мячи покупали мы, старшие дети, на заработанные нами деньги. Стали постарше, не бросая крокета и тенниса, увлеклись игрой в винт». Сохранились отрывки длинного пародийного стихотворения Булгакова (от лета 1915 г.), где имелась характерная парафраза Никитина:

«Помоляся Богу,

Улеглася мать.

Дети понемногу

Сели в винт играть».

Земская приводит цитату из письма матери Булгакова к ней от 11 ноября 1914 г. о жизни Булгакова с его первой женой, Татьяной (урождённой Лаппа): «Нравится она с Мишкой тебе? Они живут настоящим семейным домом. Устраивают субботы; винтят (т. е. играют в карты, в винт)».

Л. Е. Белозерская вспоминает детали, важные для сценического включения картин игры в булгаковские пьесы: «Что касается тараканьих бегов, то они, с необыкновенным булгаковским блеском и фантазией, родились из рассказа Аркадия Аверченко „Константинопольский зверинец“, где автор делится своими константинопольскими впечатлениями тех лет. На самом деле, конечно, никаких тараканьих бегов не существовало» (заметим в скобках: возможно, что они всё же существовали, свидетельство тому — их нынешнее возрождение в России, однако сейчас для бегов используются крупные южноамериканские тараканы).

Ниже Белозерская пишет: «Сцена в Париже у Корзухина написана под влиянием моего рассказа о том, как я села играть в „девятку“ с Владимиром Пименовичем и его компанией (в первый раз в жизни!) и всех обыграла». Ей же принадлежит рассказ о книге А. В. Чаянова «Венедиктов, или Достопамятное событие жизни моей», посвящённой приключениям персонажа по фамилии Булгаков, его борьбе с неким посетившем Москву Сатаной по фамилии Венедиктов, у которого Булгаков выигрывает в карты… собственную душу; заметим, идея вполне гоголевская, а Гоголь был любимым писателем Булгакова.

С. А. Ермолинский, близкий к Булгакову в последние годы жизни писателя, также вставляет фразу в свои «поздние» воспоминания: «Прочный мир детства. Так казалось. Может быть, поэтому он и ходил на обветшалую „Аиду“, нацепив бантик, или когда играл в винт (как папа)». В воспоминаниях Белозерской и Ермолинского много места уделено игре Булгакова на бильярде, притом с литературным врагом — с Маяковским, игравшим, по многим данным, очень хорошо.

Сцена игры в винт в «Белой гвардии», при всей сценичности подобной картины, в пьесу «Дни Турбиных» не попала, зато попала в «Бег» сцена игры в «девятку», собственно говоря, в железку, — азартная игра для сцены всегда выигрышней медленной коммерческой.

Едва ли игра в карты занимала в жизни Булгакова много места, но была постоянным атрибутом его быта и его творчества, притом — именно игра коммерческая. В его случае (так же, как и у Леонида Андреева) это по семейной традиции был винт, с 1870-х годов существовавший в русской жизни параллельно с преферансом, но в советское время тихо угасший — возможно потому, что преферанс разделился на четыре различных типа игры, а винт эволюционировал в бридж — игру уже почти престижную.

Валентин Катаев рассказывал, как они, пятеро московских «южан» (Ильф и Петров, Катаев, Булгаков и Олеша) скидывались по рублю, и Булгаков (с молодым Катаевым на подхвате) отправлялись в казино на Тверской, чтобы с помощью рулетки превратить эти пять рублей в десять, и уже на десять рублей затовариться в Елисеевском.

Ставил всегда Булгаков. Но перед тем, как поставить этот один решительный раз, он любил посидеть в креслах и порассматривать нэпманскую обстановку. Голодный Катаев торопил его.

— На что будем ставить? — размышлял вслух Булгаков.

— На черное.

— На черное ставить нельзя, — нравоучительно говорил Булгаков. — Черное может не выиграть.

— Тогда на красное!

— Нельзя, — вздыхал Булгаков.

— Почему?

— Красное может не выиграть…

Поваляв дурака, он наконец подходил к столу и делал ставку. И (по утверждению Катаева) почти всегда выигрывал.

И они шли в Елисеевский, а потом ехали в Мыльников переулок, к голодному Ильфу…

Маяковский, Владимир Владимирович

(1893–1930) русский поэт. Известно, что Маяковский был страстный бильярдный игрок. Сохранилось описание Л. Е. Белозерской-Булгаковой (жены М. А. Булгакова) игры Маяковского и Булгакова, которого Маяковский не признавал как писателя, называл его пьесу «Белая гвардия» («Дни Турбиных») буржуазным писком и обещал привести на представление «Белой гвардии» двести человек и сорвать спектакль:

«В бильярдной зачастую сражались Булгаков и Маяковский, а я, сидя на возвышении, наблюдала за их игрой и думала, какие они разные. Начать с того, что М. А. предпочитал „пирамидку“, игру более тонкую, а Маяковский тяготел к „американке“ и достиг в ней большого мастерства. Я думала не только о том, какие они разные, но и о том, почему Михаил Афанасьевич играет с таким каменным замкнутым лицом».

По свидетельству В. Шершеневича, Маяковский любил и карты:

«Играл, кажется, во все игры, начиная с преферанса, кончая железкой и покером. Любил играть крупно и за это одобрял Некрасова».

Собственное своё отношение к игре в казино сам Маяковский выразил достаточно полно в небольшом произведении «Стих резкий о рулетке и железке», которое совершенно необходимо привести в Приложении «Литературные произведения», ибо оно не только отражает отношение Маяковского к казино, но и характеризует его как человека. Фактически, этот «стих резкий» можно считать доносом.

Маяковский набрасывался на жизнь с ожесточенной страстью. Он всё делал на высоком напряжении: писал стихи, влюблялся, играл. Чаще он играл на интерес. Но проигрыш воспринимал, как настоящую трагедию. Он заключал пари на номер трамвая или на то, сколько бородатых мужчин встретит за день, стрелял в тире на ярмарках, покупал лотерейные билеты…

Играя в городки на даче у Бриков, Маяковский успевал придумать новую строку стиха и тут же записывал её на папиросной коробке. Его поэзия также была игрой. Причём игрой на сопротивление: слову, публике, общественному мнению.

Когда в 1918 году в политехническом институте проходили выборы «Короля поэтов», Маяковский отнёсся к происходящему очень серьёзно. Поэты читали стихи — слушатели голосовали. Основная борьба за статус короля развернулась между Маяковским и Северяниным.

И если Северянин быстро уехал после выступления, безразличный к результатам голосования, то Маяковский страстно желал победы. Он метался из актёрской на сцену, следил за процессом голосования и приговаривал: «Только мне кладут и Северянину!» В тот вечер он проиграл.

Любой проигрыш поэт воспринимал как личное оскорбление. Однажды, сражаясь с художником Анненковым в крокет, он проиграл 3 рубля. Поэт расстроился не на шутку. Он не мог вынести поражения и предложил продолжить игру ночью. По его замыслу, ночь должна была добавить остроты и дать возможность разгуляться слепому случаю. Той ночью Маяковский проиграл четыре партии подряд. Долгие годы он не мог простить Анненкову свое поражение.

«Буржуйские забавы» советского поэта

Маяковский вообще любил азартные игры. Игра задавала его жизни какой-то фантастический темп, в котором он только и чувствовал себя комфортно. И дома и за границей Владимир оставался самим собой: неуёмным, ярким, щедрым.

Однажды в Берлине, куда он приехал с Лилей Брик, он встретил страстного игрока в покер, тоже русского. Они играли несколько дней подряд. Если удача была на его стороне, вся компания отправлялась в самый дорогой берлинский ресторан «Хорхер». Маяковский платил за всех. На выигрыши он покупал подарки для своей Лили.

Маяковский приезжал в Париж восемь раз. Он писал Лиле, что в Париже «скука смертная» и, если бы не карты и бильярд, ноги бы его здесь не было.

В двадцать пятом году во Франции с Маяковским произошла странная история — его обокрали. Украли двадцать пять тысяч франков, все его деньги — командировочные и личные.

Они хранились в надёжном банке, но почему-то за день до кражи Владимир снял их со счёта и положил в карман пиджака. Маяковский телеграфировал Лиле о том, что у него украли «все бумажники».

Денег Брик послать не могла, и Маяковский попросил двести червонцев в Парижском торгпредстве. Друзья поэта готовы были дать голову на отсечение, что Владимир проиграл деньги в казино.

Будучи страстным по натуре, Маяковский с жадностью отдавался каждому новому увлечению. Он любил проверять людей на способность увлекаться и рисковать. Сам он в вечной погоне за новым эмоциями ввязывался в любые рискованные эксперименты. Игра с судьбой была его главной страстью.

Из Парижа Маяковский привёз маленькую рулетку — размером с карманные часы. Он испытывал фортуну, играя с первым встречным. Но играл он не только на игрушечной рулетке. В 1923 году Маяковский, будучи в Ницце проиграл в рулетку все до последнего сантима. Случайно встретив Анненкова, и даже не дав тому опомниться, Владимир закричал: «У тебя нет 100 франков? Ужасно негостеприимная странишка! Я проигрался в пух и прах!»

Азартные игры в какой-то степени заменяли поэту игру со смертью, к которой тяготела его натура. Когда в 1916 году после неудачной попытки суицида Лиля Брик увела Владимира к себе домой, он попросил её поиграть с ним в преферанс. Они просидели за игрой до самого утра.

Маститый бильярдист

Кроме казино Маяковский был завсегдатаем бильярдных. Поэт играл в бильярд блестяще. О его таланте бильярдиста ходили легенды. Обычно он заходил в бильярдную со словами «Ищу очередную жертву».

С профессиональными бильярдистами Владимир играл редко. И не потому, что боялся их: игру всегда можно было уравновесить форой, без которой редко складывается интересная, то есть почти равная игра.

Ему претили ухищрения профессиональной игры, обязательно связанной со сложными тактическими ходами, со сверхосторожным отыгрышем и с известной долей коварства.

Но не любил он и «пустой» игры, то есть без всякой ставки. Пусть маленький «интерес», хоть полтинник, хоть бутылка сухого вина, но заинтересованность в игре должна быть.

Исключения он делал только для партнёров заведомо слабых, игра с которыми — даже при любой форе — была для них безнадёжной. Так он играл с Луначарским, который игру очень любил, пользовался любой свободной минутой, чтобы «покатать шарики», но играл чрезвычайно слабо.

У Маяковского был поразительно точный и сильный удар. Особенно хорошо он играл угловые шары, но и в середину любил положить шар «с треском». Он почти не играл «на себя», поскольку в такой игре преобладает изощрённость, которой он избегал, если была малейшая возможность играть эффектно, на публику.

В 1928 году в течение нескольких дней в покоях № 13 пермской первоклассной гостиницы «Королевские номера» жил поэт Владимир Маяковский. Он любил играть на бильярде. В 20-е годы Маяковский являлся главным игроком своего времени. Эльза Триоле — сестра жены поэта Лили Брик — рассказывала:

Маяковский вместо того, чтобы входить с людьми в деловые отношения, предпочитал играть с ними. «…прежде всего в карты, потом — на бильярде, потом — во что угодно, в тут же изобретённые игры. Преимущественно — на деньги, но также — ради всевозможных фантастических выдумок».

Поговаривают, что в свои поездки по Советской России поэт возил с собой личный стол. Скорее всего, это лишь слухи. Вряд ли партийное руководство, особенно в двадцатые годы, простило бы пролетарскому поэту такую роскошь.

Маяковский был сильным игроком. Не раз за бильярдным столом он сводил литературные счёты. Например, один из критиков, разгромивший поэта в печати, затем неосмотрительно вызвал Маяковского и к столу, не подозревая о его силе как игрока. Критик был разгромлен в пух и прах, по уговору полез под стол. Поэт не преминул «добить» противника, огласив на всю бильярдную следующий вердикт: «рожденный ползать писать не может!». Постоянно играл Маяковский и с Булгаковым, который также любил бильярд. Булгаков регулярно проигрывал.

Побеждал Маяковский не всегда. Удача и мастерство неоднократно изменяли ему. Известны его расписки, в которых он обязуется вернуть деньги, проигранные на бильярде. Когда же денег не было, либо победитель был слишком настойчив, поэт мог расплатиться будущим гонораром. Впрочем, на деньги Маяковский играл не всегда. В 1926 году на гастролях в Ялте известная актриса Рина Зелёная ко всеобщему удивлению обыграла Владимира Владимировича на следующих условиях: если выиграет Маяковский, все присутствующие ставят ему по бутылке вина, если выигрывает Зелёная — всем по бутылке выставляет Маяковский.

Приходилось поэту и лезть под стол. Вспоминает тенор, народный артист СССР Сергей Лемешев: «Как-то раз, выйдя на эстраду, я увидел его огромную фигуру. Маяковский стоял в стороне, прислонившись к входной двери и приготовившись внимательно слушать. Зная его прямой характер и неприятие сборных концертов, я не только почувствовал страшное смущение, а просто оторопел, не сразу решившись запеть. И как же я был рад, когда на следующий день Маяковский сам подошёл к ко мне, похвалил вчерашнее исполнение и пригласил меня сыграть с ним партию на бильярде!

Наслышавшись об его бильярдных рекордах, я предупредил, что буду плохим и скучным партнёром: какой, право, интерес разбить противника в два счёта! Владимир Владимирович ответил: „Ничего, я дам Вам вперёд четыре шара“. И мы пошли. Он со страшной силой разбил пирамиду, предупредив, что проигравший полезет под бильярд и что-нибудь там споёт. Мне ничего не оставалось, как принять это условие. Затем Маяковский снял четыре шара, висевших над лузами, и положил их ко мне. Дальше, к моему полному изумлению, партия сложилась для него неудачно. Случилось так, что почти после каждого удара он „подставлял“ мне очередной шар, который я без труда забивал. В результате я выиграл и не успел опомниться, как Владимир Владимирович полез под бильярд и запел басом „Песню индийского гостя“».

Однажды Маяковский, не имея наличных, решил расплатиться будущим гонораром. Крупно проиграв литератору Василию Борахвостову, он выписал доверенность на получение гонорара. Доверенность на получение денег за статью «Как делать стихи» так и не была использована.

Брюсов, Валерий Яковлевич

(1873–1924) потомственный преферансист, а также поэт-символист, прозаик, литературовед; кроме того — наркоман и вследствие этого в советское время — член коммунистической партии. Историк русского купечества П. А. Бурышкин вспоминает отца Брюсова, Якова Кузьмича, но опирается преимущественно на очерк Владислава Ходасевича, опубликованный в Париже в 1925 г.; Бурышкин, цитируя Ходасевича, пишет, что Яков Кузьмич «был женат на Матрёне Александровне Бакулиной, женщине очень доброй, чудаковатой, мастерице плести кружева и играть в преферанс».

Именно с именинами матери связано в очерке Ходасевича весьма редкое в мемуарной литературе описание брюсовской игры в преферанс:

«Я пришёл в 10. Все были в сборе. Именинница играла в преферанс с Валерием Яковлевичем, с его женой и Евгенией Яковлевной… Тогда Брюсов, стремительно развернув карты веером… резко спросил:

— А вы бы, что стали делать на моём месте, Владислав Фелицианович?

…Я заглянул в карты Брюсова и сказал:

— По-моему, надо вам играть простые бубны.

И, помолчав, прибавил:

— И благодарить Бога, если вам это сойдёт с рук.

— Ну, а я сыграю семь треф. — И сыграл».

Свояченица Брюсова, Бронислава Погорелова, в 1953 г. опубликовала в Нью-Йорке воспоминания о Брюсове, где мы находим описание его манеры играть:

«Он садился с матерью, отцом и двоюродным братом за карты. Играл он много лучше своих партнёров, и им нередко доставалось от В. Я. Так ясно слышу его возмущённый голос и сердитый жест.

— Это при трёх онёрах? Какой же ты после этого винтёр? — (это отцу — за винтом).

А матери, за преферансом, бросая карты на стол, он укоризненно кричал:

— Ну, как же можно было назначить семь треф? Это сумасшествие!

— А что бы ты сказал?

— Только „пас“, как всякий нормальный человек!»

Ходасевич также оставил подробное описание «стиля» игры Брюсова, которого встречал и за игрой в «железку», и сам бывал его партнёром по преферансу и винту:

«Я на своём веку много играл в карты, много видал игроков, и случайных, и профессиональных. Думаю, что за картами люди познаются очень хорошо: во всяком случае, не хуже, чем по почерку. Дело вовсе не в денежной стороне. Сама манера вести игру, даже сдавать, брать карты со стола, весь стиль игры — всё это искушённому взгляду говорит очень многое о партнёре…

В азартные игры Брюсов играл очень — как бы сказать — не то, чтобы робко, но тупо, бедно, обнаруживая отсутствие фантазии, неумение угадывать, нечуткость к тому иррациональному элементу, которым игрок в азартные игры должен научиться управлять, чтобы повелевать ему, как маг умеет повелевать духам. Перед духами игры Брюсов пасовал. Её мистика была ему недоступна, как всякая мистика. В его игре не было вдохновения. Он всегда проигрывал и сердился… Зато в игры „коммерческие“, в преферанс, в винт, он играл превосходно — смело, находчиво, оригинально. В стихии расчёта он умел быть вдохновенным…»

Из этого фрагмента отчасти ясно, почему именно преферанс стал в XX в. национальной игрой россиян «советского» времени.

Вяземский, Пётр Андреевич

(1792–1878) князь, участник Отечественной войны 1812 года. Дипломат при Александре I, позже директор государственного заёмного банка, друг Пушкина, Дениса Давыдова, Нащокина, Толстого-Американца.

Вяземский любил играть в карты и оставил интересное рассуждение о карточной игре: «…Нигде карты не вошли в такое употребление как у нас: в русской жизни карты одна из непреложных и неизбежных стихий…» Страстные игроки были везде и всегда. Драматические писатели выводили на сцену эту страсть со всеми её пагубными последствиями. Умнейшие люди увлекались ею… Подобная игра, род битвы на жизнь и смерть, имеет своё волнение, свою драму, свою поэзию. Хороша ли, благородна ли эта страсть, эта поэзия, — это другой вопрос…

Карточная игра имеет у нас свой род остроумия и весёлости, свой юмор с различными поговорками и прибаутками. Можно бы написать любопытную книгу под заглавием: «Физиология колоды карт». (Вяземский. Старая записная книжка).

Известно стихотворение Вяземского «Выдержка», основанное на смешении картёжных терминов и бытовых фраз:

«Мой ум — колода карт. Вот вздор!

Но, знать, не первого разбора!» —

Прибавит в виде приговора,

Журнальной партьи матадор.

Вам, господа, и книги в руки!

Но, с вашей лёгкой мне руки,

Спасибо вам, могу от скуки

Играть в носки и дураки.

В моей колоде по мастям

Рассортированы все люди:

Сдаю я жёлуди и жлуди,

По вислоухим игрокам.

Есть бубны — славны за горами;

Вскрываю вины для друзей;

Живоусопшими творцами

Я вдоволь лакомлю червей;

На выдержку ль играть начну

Трещит банк глупостей союзных,

И банкомёт, из самых грузных,

Не усидит, когда загну;

Сменяются, берут с испуга

Вновь дольщиков в игру свою…

Бог помощь им топить друг друга,

А я их гуртом всех топлю.

Что мысли? Выдержки ума! —

А у кого задержки в этом? —

Тот засдаётся, век с лабетом

В игре и речи и письма;

Какой не сделает попытки,

А глупость срежет на просак!

Он проиграется до нитки

И выйдет начисто дурак.

Вот партьи дамской игрочки,

Друзья, два бедные Макара:

На них от каждого удара

Валятся шишки и щелчки;

Один с поблекшими цветами,

С последней жертвой, на мель стал:

Тот мелом, белыми стихами,

Вписал свой проигрыш в журнал.

Игра честей в большом ходу,

В неё играть не всем здорово:

Играя на честное слово,

Как раз наскочим на беду.

Кто ставит свечку злому духу,

Впрок не пойдёт того казна,

Кто легкоумье ловит в муху,

Чтоб делать из неё слона.

Не суйтеся к большим тузам,

Вы мне под пару недоростки;

Игрушки кошке, мышке — слёзки —

Давно твердит рассудок нам;

Поищем по себе игорку,

Да игроков под нашу масть:

Кто не по силам лезет в горку,

Тот может и в просак попасть.

А как играть тому с плеча,

Кто заручился у фортуны;

От лука натяни все струны

И бей все взятки сгоряча.

Другой ведёт расчёт и строгий,

Но за бессчётных счастье бог,

И там, где умный выиграл ноги,

Там дурачок всех срезал с ног.

Бедняк, дурак и нам с руки,

Заброшенный в народной давке,

У счастья и у всех в отставке,

Клим разве мог играть в плевки;

Теперь он стёр успехов губкой

Всё, чем обчёлся в старину,

В игре коммерческой с прикупкой

Он вскрыл удачно на жену.

Друзья! Кто хочет быть умён,

Тот по пословице поступит:

Продаст он книги, карты купит;

Так древле нажил ум Семён.

Ум в картах — соглашусь охотно! —

В учёном мире виден сплошь:

Дом книгами набит, и плотно,

Да карт не сыщешь ни на грош.

Памфил, пустая голова!

Ты игроком себя не числи:

Не вскроешь ты на козырь мысли,

Как ни тасуй себе слова.

Не такова твоя порода,

Игрой ты не убьёшь бобра:

Твой ум и полная колода

Я знаю, но не карт игра.

(1827)

Вяземский описал несколько игроцких эпизодов из жизни Пушкина.

Литература: Виноградов. Стиль «Пиковой дамы»; Вяземский. Полное собрание сочинений. Песни на стихи Вяземского.

Марк Твен

«Лишь немногими вещами в нашей стране пренебрегают так же непростительно, как покером. Высшие слои общества почти ничего не знают о нём. Время от времени встречаются послы, которые владеют некоторыми общими сведениями об этой игре, но невежество основной массы народа пугает. Я знавал одного священника, хорошего человека, добродушного, честного, без предрассудков и прочее. Но, несмотря на все свои положительные качества, он не знал, что такое „флеш“. Этого достаточно, чтобы устыдиться собственной принадлежности к роду человеческому».

Так иронично писал о покере Марк Твен.

Писатель и игрок

Настоящее имя Марка Твена — Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс. Он родился в 1835 году в посёлке на берегу Миссисипи, детство провёл в городке Ханнибал, штат Миссури, который потом описал в романе «Приключения Тома Соейра и Гекльберри Финна» (в книге город называется Санкт-Петербург). В Ханнибале есть музей Гекльберри Финна, сохранился дом Сэма Клеменса, и пещеры, описанные в «Приключениях Тома Сойера».

Здесь, в Ханнибале, Марк начал писать для газеты, которую издавал в его старший брат. Но связывать жизнь с литературой или журналистикой он тогда не планировал.

С 1857 года Твен плавал на пароходах по реке Миссисипи — сначала в качестве помощника лоцмана, затем лоцманом. В 1861 году навигация по Миссисипи была прекращена из-за Гражданской войны, и молодому лоцману Сэмюлу Клеменсу пришлось сменить занятие. Некоторое время он проработал старателем на серебряных приисках в Неваде, но не преуспел в этом.

Впечатления от речных путешествий дали богатую пищу таланту Марка Твена: он включал их в свои книги, а некоторые сюжеты становились отдельными историями. Например, юмористический рассказ «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса», который был напечатан в 1865 году и принёс Марку Твену первый успех, это не что иное, как мастерски переработанная история, услышанная писателем во время путешествий по Миссисипи. Сборник рассказов «Жизнь на Миссисипи», как нетрудно догадаться по названию, также основан на путевых впечатлениях Марка Твена.

Говорим: «Миссисипи, XIX век» — подразумеваем «покер». Это было время, когда покер несмотря ни на запреты, ни на расцвет шулерства, распространялся на Западе благодаря «речным казино». Марк Твен, разумеется, не мог не писать об этом.

Покеру и шулерам посвящена, например, глава «Профессорские рассказы» («Рассказ профессора») в книге «Жизнь на Миссисипи». В ней Марк Твен рассказывает поучительную историю о том, как несколько шулеров пытались обчистить наивного фермера, но сами осталась без гроша.

Марк Твен не только писал о покере, но и играл в него. Причём делал это мастерски. Один из современных писателю игроков, восхищаясь его удачливостью, говорил, что Марк Твен может играть на одном уровне абсолютно с любым противником.

В 1893 году Твен познакомился с нефтяным магнатом Генри Роджерсом. У них оказалось много общих интересов: театр, политика, выпивка и покер. Они стали близкими друзьями, и именно Роджерс помог Твену выгодно реорганизовать финансовые дела и преодолеть кризис.

Однажды Роджерс пригласил Твена, конгрессмена Рида и нескольких партнёров по бизнесу в круиз по Карибам на своей яхте. Путешествие проходило за обсуждением политики и игрой в покер. По воспоминаниям Марка Твена, Рид выиграл 23 раза подряд. После этого яхта плыла без остановок: каждый раз, когда капитан объявлял, что судно подходит к порту, ему отвечали «Плывём дальше, и не мешай играть!».

Марк Твен умер 21 апреля 1910 г., пережив жену и троих из четырёх детей, сменив несколько профессий, испытав творческий взлёт и финансовое разорение. Читая его юмористические очерки, никогда не подумаешь, что человек, написавший их, прожил такую сложную жизнь. Тем не менее, Марк Твен действительно до последних дней сохранял чувство юмора, любил выпить в хорошей компании и сыграть дружескую партию в покер, что свойственно жизнерадостным людям.

Отрывок из «Жизни на Миссисипи» приведён в Приложении «Литературные произведения».

Высоцкий, Владимир Семёнович

(25 января 1938, Москва — 25 июля 1980, там же) великий русский поэт, актёр театра и кино, автор-исполнитель песен (бард); автор прозаических произведений и сценариев. В этом издании я хотел бы привести его тексты, имеющие отношение к карточной игре, картам.

«… Вот входит он в камеру, предварительно, конечно, заглянув в глазок и опытным глазом заметив сразу, что играли в карты, однако, пока он отпирал да входил, карты исчезли и к нему бросался баламут и шкодник — Шурик, по кличке „Внакидку“ и начинал его, Максима Григорьевича, обнимать и похлопывать со всякими ужимками и прибаутками ласковыми. Максим Григорьевич и знал, конечно, что неспроста это, что есть за этим какой-то тайный смысл и издевка, отталкивал, конечно Шурика Внакидку и медленно подходил к койке, где только что играли, искал скрупулезно, вначале даже с радостным таким томлением, что вот сейчас под матрасом обтруханным и худым найдет колоду, сделанную из газет.

Из 8–10 листов спрессована каждая карточка и прокатана банкой на табурете, а уголочки вымочены в горячем парафине, а трефы, бубны и черви да пики нанесены трафаретом.

Но никогда, как ни терпеливо и скрупулезно не искал Максим Григорьевич, никогда он колоду не находил и топал обратно ни с чем. А Шурик Внакидку снова его обнимал и похлопывал, прощаясь.

— Золотой, дескать, ты человек, койку вот перестелил заново, поаккуратней. Не нашел ничего, гражданин начальник? Жалко! А чего искал-то? Карты? Ай-ай-ай, да неужто карты у кого есть? Это вы напрасно! Ну, ладно, начальник, обшмонал и капай отсюда, а то я, гляди-ка, в одной майке, бушлатик помыли или проиграли — не помню уже. Отыгрывать надо! Так, что не мешай мне, человек, будь друг.

Потешалась камера и гоготала, а у Шурика глаза были серьезные, вроде он и не смеется вовсе, а очень даже Максиму Григорьевичу сочувствует, любит его в глубине лживой своей натуры. Первое время Максим Григорьевич так и думал и зла на Шурика не держал. Шурик голиков по кличке „Внакидку“ был человек лет уже 50-ти, но без возраста, давнишний уже лагерный житель, знавший все тонкости и премудрости тюремной сложной жизни. Надзирателей давно уже ненавидел, а принимал их как факт — они есть, они свою работу справляют, а он свое горе мыкает.

Здесь Шурик был уже три или 4 раза, проходил он по делам все больше мелким и незначительным — карманы да фармазон — и считался человеком неопасным, заключенным сносным, хотя и баламутом. Только потом узнал Максим Григорьевич, что карты он не находил потому, что колоду Шурик на нем прятал. Пообнимает, похлопает, приветствуя — и прячет, а прощаясь — достает…»

Владимир Высоцкий. Роман о девочках

«На стол колоду, господа, —

Краплёная колода!

Он подменил ее». — «Когда?»

«Барон, вы пили воду…

Валет наколот, так и есть!

Барон, ваш долг погашен!

Вы проходимец, ваша честь, —

И я к услугам вашим!

Что? Я не слышу ваш апарт…

О нет, так не годится!»

…А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«Закончить не смогли вы кон —

Верните бриллианты!

А вы, барон, и вы, виконт,

Пожалте в секунданты!

Ответьте, если я не прав, —

Но наперед все лживо!

Итак, оружье ваше, граф?!

За вами выбор — живо!

Вы не получите инфаркт,

Вам не попасть в больницу!»

…А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«Да полно, назначаю сам:

На шпагах, пистолетах,

Хотя сподручней было б вам —

На дамских амулетах.

Кинжал… — ах, если б вы смогли!.. —

Я дрался им в походах!

Но вы б, конечно, предпочли —

На шулерских колодах!

Вам скоро будет не до карт —

Вам предстоит сразиться!»

…А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«Не поднимайте, ничего, —

Я встану сам, сумею!

И снова вызову его,

Пусть даже протрезвею.

Барон, молчать! Виконт, не хнычь!

Плевать, что тьма народу!

Пусть он расскажет, старый хрыч,

Чем он крапил колоду!

Когда откроет тайну карт —

Дуэль не состоится!»

…А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«А коль откажется сказать —

Клянусь своей главою:

Графиню можете считать

Сегодня же вдовою.

И хоть я шуток не терплю,

Но я могу взбеситься, —

Тогда я графу прострелю,

Эскьюз ми, ягодицу!»

Стоял июль, а может — март…

Летели с юга птицы…

А в это время Бонапарт

Переходил границу.

«Ах, граф, прошу меня простить —

Я вел себя бестактно, —

Я в долг хотел у вас просить,

Но не решился как-то.

Хотел просить наедине —

Мне на людях неловко —

И вот пришлось затеять мне

Дебош и потасовку.

О да, я выпил целый штоф —

И сразу вышел червой…

Дурак?! Вот как! Что ж, я готов!

Итак, ваш выстрел первый…»

Стоял весенний месяц март,

Летели с юга птицы…

А в это время Бонапарт

Переходил границу.

1968

У нас вчера с позавчера

шла спокойная игра —

Козырей в колоде каждому хватало,

И сходились мы на том,

что оставшись при своем,

Расходились, а потом — давай сначала!

Но вот явились к нам они — сказали: «Здрасьте!».

Мы их не ждали, а они уже пришли…

А в колоде как-никак — четыре масти, —

Они давай хватать тузы и короли!

И пошла у нас с утра

неудачная игра, —

Не мешайте и не хлопайте дверями!

И шерстят они нас в пух —

им успех, а нам испуг, —

Но тузы — они ведь бьются козырями!

Но вот явились к нам они — сказали: «Здрасьте!».

Мы их не ждали, а они уже пришли…

А в колоде как-никак — четыре масти, —

И им достались все тузы и короли!

Неудачная игра —

одолели шулера, —

Карта прет им, ну а нам — пойду покличу!

Зубы щелкают у них —

видно, каждый хочет вмиг

Кончить дело — и начать делить добычу.

Но вот явились к нам они — сказали: «Здрасьте!».

Мы их не ждали, а они уже пришли…

А в колоде как-никак — четыре масти, —

И им достались все тузы и короли!

Только зря они шустры —

не сейчас конец игры!

Жаль, что вечер на дворе такой безлунный!..

Мы плетемся наугад,

нам фортуна кажет зад, —

Но ничего — мы рассчитаемся с фортуной!

Но вот явились к нам они — сказали: «Здрасьте!».

Мы их не ждали, а они уже пришли…

Но в колоде все равно — четыре масти, —

И нам достанутся тузы и короли!

1967

Галич, Александр Аркадьевич

(1918–1977) Выдающийся поэт, драматург и прозаик, а также потомственный преферансист. По многочисленным свидетельствам (которые приводят родной брат Галича — кинооператор Валерий Гинзбург, постоянная партнёрша по игре — писательница Ю. И. и многие другие), Галич играл в преферанс с детства, притом, следуя семейной традиции, — «классику», то есть вариант игры, наиболее приближённый к правилам XIX в. Игра у Галича шла почти профессионально — с постоянными партнёрами, коньяком, чередующимися выплатами немалых проигрышей и получением таких же выигрышей: игре Галич посвящал всё свободное время до начала 1960-х гг. — пока всерьёз не стал писать знаменитые песни и довольно быстро не перешёл на барда-диссидента.

В июне 1974 г. Галич был вынужден покинуть СССР и поселиться за границей; он погиб в Париже в декабре 1977 г. при обстоятельствах, напоминающих убийство. В творчество Галича преферанс практически не проникал. Играя с партнёрами, не признававшими «классику», легко соглашался на «сочинку» — притом, по свидетельству писателя Елизара Мальцева, не единожды расписывавшего с Галичем именно «сочинку», играл исключительно хорошо.

Вулых, Александр Ефимович

(род. 5 февраля 1956, Москва) — писатель, переводчик, журналист и поэт, критик, сценарист. Один из самых известных современных российских поэтов. Его произведения включены в крупнейшие отечественные энциклопедии и антологии русской поэзии, такие, как «Строфы века» (1995) и «Русская поэзия XX век» (1998). Его поэма «Бубновый туз», включена в энциклопедию «Игорный дом» (1995) наряду с классикой русской литературы этого жанра. Эта поэма написана Александром Вулыхом в 1992 году на спор.

Оппонент автора утверждал, что дилетант (человек не играющий сам, а смотрящий на игру со стороны) не в состоянии написать литературный текст про игру, в котором не было бы смысловых ошибок или хотя бы неточностей. Даже не читая текст поэмы «Бубновый Туз», можно было бы возразить: а Николай Васильевич Гоголь? (про игру Гоголя в карты упоминаний не найдено, а его «Игроки» — лучшее произведение про игроков всех времён и народов). Александр Вулых свой ящик коньяку (или что там было по условиям спора) выиграл. (Все персонажи поэмы — реальные люди, игроки, которых я знаю лично, что сделало для меня прочтение ещё более интересным[2]).

Спешите насладиться текстом (разделить со мной удовольствие).

Бубновый туз (поэма о Штоссе)

Дух Сатаны — порочный Мастер,

летал над грешною Москвой,

рассыпав карточные масти

над городскою мостовой.

Он был печален и рассеян,

когда своей колодой карт

в столичном городе посеял

разврат, коварство и азарт…

В то время под зарёй вечерней,

как будто бубна или черва,

звезда плясала над Кремлём,

во тьме глядясь в речной проём.

А там в обнимку с нею вместе

качались в танце пики, крести,

и ветер, залетев под мост,

вовсю играл с рекою в штосс.

Весь город, словно стол

истёртый,

качался в дьявольской игре:

мелькали «Жигули» — шестёрки

среди дерев породы треф…

И долго-долго дух порочный

над стольным городом летал,

его шпилёвкой заморочил,

но под конец и сам устал;

пролетев вокзал впритирку,

уже заканчивал денёк,

когда на Войковской в квартирку

он залетел на огонёк…

А там наклёвывалась драма:

на плешку возложив ладонь,

сидел Виталий, сын Абрама,

и некто — просто Молодой.

Они не то, чтобы дружили, —

они по-дружески пыжили.

* * *

Виталий, а точнее — Боцман,

довольно опыту имел:

колод в открытую не коцал,

но, если надо, то умел…

Умел без дела деньги делать

(без них, понятно, жизнь плоха),

умел, насторожившись телом,

приветливо встречать лоха,

умел слегка пожать плечами,

куш получая или долг,

и вновь с волненьем и печалью —

садиться за игральный стол…

Любил словечки «горка», «соник»,

свой столик и игру за ним,

любил по радио «Эстония»

послушать Иерусалим,

любил руками карты мацать,

болтать о всякой ерунде

и был похож на Карла Маркса

в своей курчавой бороде,

любил свою собаку Весту,

жену Галину, как невесту, любил

за газовой плитой…

* * *

Но всё — о Боцмане довольно!

Предвижу ваш вопрос невольно:

а кто же этот, Молодой?

* * *

Он риск любил. И был поэтому

авантюрист, почти — Икар.

Как мудро сказано поэтом —

жизнь для него — колода карт!

Бывал богатым, как царевич,

бывал раздетым дочиста…

Как пел философ Макаревич —

Кто виноват, что ты устал?

Кто виноват? Опять евреи?

Тут хоть ты стой, хоть спать

ложись…

Как говорит товарищ Время —

что делать, братец, это жизнь…

Ах, как мудры иные мысли!

Но сколько их ни наберись, —

жизнь для него была без смысла,

когда б не карты и не риск.

Для этой жизни бесшабашной,

где мать — игра, отец — азарт,

родился сразу он в рубашке,

в рубашке от игральных карт.

И сразу, с самого рожденья

впадал он от шпилёвки в раж,

но самым верхом наслажденья

был для него… чужой мандраж.

Той дрожью рук, вспотевших,

нервных,

он наслаждался много лет,

как храмом Покрова-на-Нерли

какой-нибудь искусствовед.

Он был эстетом в этом роде,

и это не понять другим,

когда зрачки в глазах напротив

растут, как по воде круги,

когда отверзшаяся челюсть

под напряженьем мандража

со скрипом парковых качелей

отвиснет слабо, задрожав,

будто бы к груди прикована,

застынет после, офигев,

как от удара Черенкова —

английский город Бирмингем.

Когда затягиваешь узел,

когда уже петлю дожал,

когда кадык по горлу Зюзи

скользит, как лифт по этажам,

когда безумный и убогий

шпилёвщик, карты теребя,

как прихожанин синагоги,

бормочет что-то про себя,

обозвав кого-то поцем,

задолбит в стену головой…

Будь то Порецкий или Боцман —

какое счастье, Боже мой!

* * *

И Молодой, герой поэмы,

не мог без этого прожить,

может, именно поэтому

он ездил к Боцману пыжить.

Но всё ж он понимал отлично,

что, не играя задарма,

Виталий уважал наличку

и не любил пустой карман.

И лишь того, кто очень беден,

он принимал с сухим пайком…

И Молодой в тот день был

бледен —

он вёз последнее пальто!

* * *

Не видел Мейерхольд с Захавой

в таком спектакле — высший

сорт! —

как Боцман то пальто захавал

и прометал от шестисот,

как поминались все святые,

как вспоминалась чья-то мать,

как в «соник» прятались

цветные,

а через карту — за всю масть,

как было Боцману фигово,

когда в безумии глухом

он даже Бога Иегову

назвал пархатым петухом!

* * *

И раз за разом, кон за коном,

всё безутешней он грустил,

вслед за своим магнитофоном

чего-то там ещё спустил…

* * *

Они уже играли долго…

А за окном внизу, в пыли,

стояли бежевая «Волга»

и голубые «Жигули»…

От той видавшей виды «трёшки»,

давно стоявшей во дворе,

разило изредка немножко

таким изысканным амбре…

А тайна всем была известна:

там, во дворе, недогуляв,

знакомая собака Веста

любила ездить в «Жигулях»…

И вот, когда, вспотев в рубахе,

исторг хозяин слабый стон, —

любимейшая вещь собаки

была поставлена на кон!

В тот миг, когда назрела драма,

и Молодой, прикрыв глаза,

поставил наугад на даму

и на бубнового туза,

когда, казалось, небо рухнет

иль потолок над головой, —

раздался с боцмановской кухни

протяжный жалостливый вой:

там с ощущением блевотным,

с трудом жуя мясной гуляш,

скулило бедное животное

по милым сердцу «Жигулям»!

Уж был забыт соседский бобик

и с прошлой выставки медаль,

лишь — ощущение тревоги:

хозяин-Боцман банк метал…

* * *

Ругаясь вычурно и длинно,

представил он себе на миг,

кем назовёт его Галина,

что скажут Зюзя, Воловик?

И так, уставившись в

пространство

безумным взглядом, как сова,

он отрешённо и бесстрастно

колоду эту тасовал.

От напряженья сердце сжалось,

струились капли по лицу…

Развязка в общем

приближалась,

шпилёвка близилась к концу.

Рукой размазав пот холодный,

как тигр, выгнувшись в спине,

он резко повернул колоду

и вдруг — застыл, остолбенев…

В глазах, багровых от бессониц,

угас железный блеск рублей:

там, под девяткой, — туз бубей!

Но как бы ни было там горько,

кошмар стараясь позабыть,

он снял туза, валета с горки

.. прошептал: «Не может быть!

Не может быть!..» — он карты

бросил,

и вслед приёмник пробасил:

«Не может быть!»

«It is impossible» —

ворвался голос Би-би-си.

«Не может быть!» — звучало веско

хмельное эхо над Москвой…

«Не может быть!» — кричала

Веста,

уткнувшись в лапы головой.

«Не может быть!» — во сне

бредовом

ворчал угрюмый Воловик…

И только голос Молодого

сказал: «Бывает… Се ля ви!»

* * *

Как пишут языком газетным,

усталый, но довольный, он

спокойно встал, забрал

кассетник,

потом — ещё магнитофон,

потом — какие-то там вещи —

всё то, что выиграл… Потом

он подошёл к хозяйской вешалке

и снял то самое пальто…

А через две минуты, юзом,

у светофора пригуляв,

он по Варшавке мчался к Зюзе

на этих самых «Жигулях»…

* * *

Наверно, было бы уместно

прочесть мораль, читатель, вам…

Но что же сталось с бедной

Вестой? —

предвижу возглас милых дам.

Так пусть сомнения развеются:

собрав последние рубли,

хозяин Весты, он же — Вейцман,

купил ей снова «Жигули»!

Александр Вулых. 1985 г.

Первая публикация: Московская правда № 223 от 18.11.93, вкладыш «Ночное рандеву».

Арканов, Аркадий Михайлович

(7.06.1933–22.03.2015) писатель-сатирик, киноактёр и страстный игрок. В молодости — по собственному признанию — всё свободное время проводил за преферансом; с годами, впрочем, стал предпочитать бильярд и покер. Сам Арканов рассказывает об этом:

«Впервые играть в карты я начал в студенческом возрасте. Я окончил медицинский институт в 57-м году. Студенческие времена… Мы, конечно, были совершенно больными на преферансе, сутками могли играть. Я помню, поехали отдыхать небольшой компанией на юг, в Коктебель. И всё время просидели за картами… Играли на террасе, курили бесконечно… И уже пришёл за нами автобус, все должны уезжать, а мы ещё продолжали дописывать. Это страшное дело…

У меня всегда было какое-то странное отношение к любым играм, карточным, в частности. И поразительно, что игра обладает таким свойством проявлять человеческие характеры. Невероятно, как люди проявляются за карточным столом, невероятно! При всей моей любви к игре я с некоторыми людьми ни под каким видом не сяду за стол играть, потому что мне их отношение к игре неприятно, я не могу с ними сидеть рядом, я раздражаюсь, начинаю делать ошибки, не свойственные мне, причём только из-за того, что не могу видеть перед собой этого человека.

У меня была одна приятельница (мы до сих пор поддерживаем с ней отношения), милейшая, добрейшая женщина. Мы садились играть за стол. Трудно передать, что с ней происходило, когда она играла. Во-первых, она начинала подозревать, что мы все играем на одну руку против неё. Причём мы знали друг друга уже много лет, обмана просто не могло быть. В игре она не принадлежала себе, это была совершенно другая женщина — жадная, отвратительная, склочная. Мы бросали карты, прерывали игру, расходились, потом мирились и снова продолжали играть. Кстати, она очень прилично играла. И всегда выигрывала! Это был небольшой выигрыш, который ни в коей мере не покрывал её расходов на угощение: она готовила мясо, покупала много всяких дорогих напитков — и вместе с тем во время игры просто умирала из-за какой-нибудь ерунды, всех подозревала, обвиняла».

При всей своей азартности Аркадий Арканов ценил в игроке, особенно в партнёре, прежде всего уравновешенность и проистекающее из неё человеческое «везение», приводя в пример своего соавтора и партнёра по бильярду — Григория Горина.

Шаламов, Варлам Тихонович

(1907–1982) русский писатель, сказавший о себе: «Я состою из осколков, на которые раздробила меня „Колымская лагерная республика“», лучший новеллист ГУЛАГа, не картёжник, но свидетель и живописатель карточной игры, преимущественно игры уголовников в лагерях и тюрьмах: рассказы «Жульническая кровь» и «На представку».

В последнем «Севочка, знаменитый знаток терца, штосса и буры — трёх классических карточных игр» российской тюрьмы — играет с вором Наумовым. В конце игры дотла проигравшийся Наумов проигрывает Севочке «на представку» свитер, который снимает с находящегося в той же камере Гаркунова (инженера), предварительно убив того руками своего «шестёрки» — дневального, что вызывает негодование «знатока Севочки»: «Не могли, что ли, без этого!». Шаламов честно пересказывает произошедшее на его глазах, не особенно вдаваясь в содержание и смысл блатных понятий, акцентируя внимание читателя на дикости тюремной жизни и бесчеловечности блатной этики.

Сам Шаламов пишет в последней книге воспоминаний («Четвёртая Вологда») о годах своей ранней юности:

«В нашей семье не играли в лото — любимое препровождение времени чиновничьими вечерами, кроме преферанса. Но карты были запрещены отцом. Поэтому… не умею я прикупить втёмную, как, впрочем, и в светлую. Способности мои не сумели развиться».

Шаламов упоминает о преферансе и прикупе не случайно, в той же книге он приводит точнейшую картину жизни русской провинции в 20-х годах — жизни, без преферанса не мыслимой:

«К нам переехала небольшая семья из Ленинграда и прожила у нас около двух лет. Мать и дочь, её муж — командир Красной Армии Краснопольский. Краснопольский, как и все жильцы, которых поселяли у нас, был членом партии. Он был командиром каких-то технических частей. Жена его носила красноармейскую форму, как и он, — а мать сидела дома. Каждый вечер все трое зажигали лампу и садились играть в преферанс: яростно, исступлённо, каждодневно. Кажется, что всё, что скопилось за день на душе каждого, очищается, освобождается в этой карточной игре. Это было вроде литургии для отца, и, отслужив эту литургию — эту преферансную вечерню, успокоенные Краснопольские ложились спать. Ни рассказов о положении на фронтах, ни сплетен, ни выпивок — ничего. Только преферанс. Это радовало маму.

И когда Краснопольский уехал в длительную командировку, его тёща обратилась к маме с просьбой отпускать меня к соседям, которых мать упорно называла „квартирантами“, по вечерам в качестве третьего партнёра для игры в преферанс. За это соседи обещали обучить меня всем тонкостям игры в преферанс, что, по мнению тёщи Краснопольского, „даёт молодому человеку положение в обществе“. И хотя отец карт терпеть не мог… — когда встал вопрос о том, что мне можно „получить положение в обществе“ с помощью преферанса, мать из дипломатических соображений решила пойти навстречу „квартирантам“. И я провёл там немало вечеров, обучаемый самыми высшими профессорами этой непростой науки».

Рассказ Шаламова «На представку» можно найти в Приложении «Литературные произведения».

Скуратов, Олег Станиславович

Игрок и писатель, журналист по образованию. Любители преферанса, ветераны клуба «Марьяж» в Интернете помнят его под ником King Blank. К сожалению, мне почти ничего не известно о его жизни, кроме того, что он много лет работал в Алма-Ате собкором «Комсомольской правды». Там он и стал профессиональным игроком. Его рассказы об игре собраны в книгу «Особенности национальной игры». Приводим наиболее показательные фрагменты.

Деньги были казённые

Из цикла «Карточная старина»

В «Записках…» известного русского юриста В. Барского, опубликованных в дореволюционной «Ниве», есть воспоминания о костромском процессе 1901 года. Судили директора-распорядителя Верхне-Волжской верфи, некоего господина К., проигравшего в преферанс 72 тысячи рублей ассигнациями. Деньги были казённые.

Прокурор, кроме признания обвиняемого, располагал ещё и естественными доказательствами. Он положил перед почтенным судьей несколько исписанных листов-пулек, припечатав их к столу истрёпанной в игре колодой. И тут всех изумил судья. Рассеянно взглянув на колоду, он заученным жестом снял половину карт, а затем (так же машинально) отодвинул «вещдок» к прокурору…

В зале раздался смех. Впервые улыбнулся и сам обвиняемый. Он понял, что этот судья — картёжник, и слишком суровое наказание ему не назначит.

В «Записках…» оказалась сноска, отправляющая любознательного читателя к газете «Юридические вести» за 1902 год. А там об этом процессе рассказано довольно подробно. Изложим только суть этого дела, имеющего нравоучительный смысл для каждого игрока.

Итак — Кострома. Начало нашего века. Созданная купцом Аношиным верфь процветала, спуская на водную гладь по два парусника к каждому навигационному сезону. Но вот объявились конкуренты из Санкт-Петербурга. Они начали возводить новую верфь на другой стороне Волги. Когда их работа подходила к концу, Аношин принял решение перекупить «вражеские доки», поручив переговоры своему директору-распорядителю. Он выдал ему из казны предприятия 72 тысячи рублей, повелел действовать решительно и укатил на месяц в Париж.

Обвиняемый К. (по происхождению из мещан) объяснил на суде, что в преферанс играет со студенческих лет, а когда впервые явился на переговоры, то застал руководство конкурирующей фирмы за отлично знакомым ему занятием — росписью пульки. Причем игра регулярно сопровождалась звоном бокалов, наполненных прекрасным молдавским шампанским.

— Передо мной извинились, — продолжал К., — деловой разговор предложили перенести, а пока посидеть у ломберного столика и принять участие в праздновании годовщины вступления на престол государя-императора. Отказаться было просто невозможно, к тому же игра весьма заинтересовала. И чем больше я наблюдал, тем более убеждался, что партнёры играют слабо, во всяком случае, — слабее меня, имеющего немалый опыт студенческих баталий. Я ведь и теорию изучал, особенно труд господина Ремизова, в котором обстоятельно изложено, как не проигрывать в преферанс.

— Признаюсь, — добавил К., поклявшийся говорить только правду, — у меня появилась мысль поиграть с этими «сапогами», ошибки которых были очевидны, а иной раз просто возмутительны. Правда, я видел, что ставка чрезмерно завышена — вист равнялся рублю, что было, конечно, мне не по карману. В первой пульке усатый господин, отрекомендовавшийся членом совета петербургской балтийской верфи, проиграл около пяти тысяч. Причём он отсчитал их с такой лёгкостью и улыбкой, словно эти бумажки только перегружали его бумажник. Во второй пульке проигрался сам хозяин конкурирующих доков. Он выложил на стол одиннадцать тысяч, которые по его приказу отсчитал слуга из ящика письменного стола. Сам же в это время безмятежно попивал шампанское.

А теперь послушаем прокурора. Страж закона сухо, но квалифицированно обрисовал ситуацию. Он без обиняков заявил, что подсудимый пал жертвой собственной корысти. Начав играть на казённые деньги, К. думал лишь о личном обогащении. Он считал, что легко выиграет несколько тысяч, а хозяин об этом и не узнает. Но, к несчастью, директор-распорядитель угодил в компанию профессиональных шулеров, состоявших на учёте в полиции.

Хозяин верфи, бывший старшина ярославского карточного клуба, сделавший в своё время немалые деньги на азартных играх, сохранил прежние связи. Он заблаговременно узнал от приказчика купца Аношина о предстоящих переговорах и навёл справки об увлечениях доверенного лица. Затем вызвал из Ярославля знакомых картёжников…

Прокурор упомянул, что дело об этих шулерах (по статье о мошенничестве) будет слушаться сразу после процесса о растрате, где они пока выступают как свидетели.

Адвокат подсудимого акцентировал внимание суда на «дьявольском» замысле профессионалов, сумевших расположить к себе доверчивого директора. Их нарочитые ошибки в игре, «сценарные» проигрыши служили одной цели — разжечь у намеченной жертвы желание поиграть. И эта тактика сработала безошибочно. Остальное было делом техники. Многоопытные шулера сдавали заведомо проигрышную карту своему незадачливому партнёру, полагавшемуся на своё умение разыгрывать сложные расклады и полностью доверявшему приятным в общении господам. Кстати, о переговорах по продаже верфи (ради чего К. переправился на другой берег Волги) никто и не вспоминал до тех пор, пока директор не остался без копейки. В первую ночь он выложил захваченные (на всякий случай) 22 тысячи, на следующий вечер (ещё полный надежд на отыгрыш) подвёз 50 тысяч казенных денег и до утра проиграл их без остатка.

Эта история весьма характерна для карточных нравов прошлого, да и нынешнего времени. К тому же она поучительна для самоуверенных и не слишком внимательных игроков. В популярную «трынку» такому «пижону» могут сдать три короля, оставив себе тройку тузов. В преферансе незаметная смена колоды производится для того, чтобы у намеченной жертвы оказался мизер взяток на пять, что тоже ведёт к оглушительному проигрышу.

Счастливчик Фаберже или «Два часа во Владимирском клубе»

Об истории с пасхальными яйцами ещё долго вспоминали в игроцких компаниях. И как обычно бывает, дополняли ее новыми захватывающими подробностями. Человек, напрямую связанный с этой историей, имел известность как владелец ювелирной фирмы с мировым именем.

В тот вечер, о котором пойдёт речь, Карл Фаберже подъехал к Владимирскому клубу в двух экипажах. В первом он вез Елену Нарышкину, блистательную красавицу, служившую у него «дамой для раздачи подарков». Во второй пролетке следовал жандармский капитан Перегудов, не выпускавший из рук увесистую малахитовую шкатулку.

Капитан остался внизу, а Фаберже с Нарышкиной поднялись по мраморной лестнице в ярко освещённый зал. Карл Густович взглянул на часы. До торжественного закрытия международного турнира по шахматам оставалось два часа. «Приеду к сроку, а пока перекинусь в баккара», — с удовольствием подумал ювелир. Он подозвал лакея и заказал столик с фруктами и шампанским.

Пока Елена усаживалась, к ним подошел известный игрок Павел Колпинский. Поклонившись, он предложил Фаберже сыграть в игру, которую тот сам выберет. Ранее они уже сражались в штосс и дважды счастье было на стороне Фаберже. Но не деньги были нужны ювелиру. Тщеславие — черта художника — подталкивало его на новую дуэль с одним из сильнейших игроков столицы. Одолеть его в третий раз — это было бы славно!

— Очень мало времени, — как бы раздумывая, отвечал Фаберже, — но часок в баккара или покер, пожалуй, сыграю.

— Пусть покер. Вас устроит, если чип будет равен одному золотому, а высшая ставка — не более пятисот?

Ювелир погладил окладистую бороду и покровительственно кивнул:

— Попросите устроить рядом ещё один столик. Я не хочу удаляться от дамы.

Минут через двадцать он уже крупно проигрывал. Однако Карл Густович был подчёркнуто весел. Он верил, ещё пара сдач — и «фишка» повалит. Не зря же его называют в этом клубе «счастливчиком». Наконец он получил на руки королевскую тройку и резко повысил банк. «Вышибать на входке» давно стало его коронным приёмом.

Колпинский задумался. Среди пяти карт он имел сиятельнейшую тройку тузов, но не был уверен, что эта комбинация — выигрышная. «Вот чёртов старик, — с досадой думал игрок, — выкинул на стол четыреста золотых, словно горсть семечек. А для меня это — деньги. Может, не связываться, спасовать и точка? Но вдруг у него карта слабее»?

Павел Колпинский вот уже месяц числился в богатеях. На семь тысяч он обыграл помещика Борового и купил в Лахте, на берегу залива, великолепный дом.

«Смешно пасовать на тузовой тройке, — решил Колпинский. — Мандраж в игре — последнее дело. К тому же посмотрим, сколько прикупит партнёр. А если скажет „серви“? Тогда снова туман…»

Он отсчитал деньги и положил в банк. Пару ненужных карт отбросил на край стола. «Вхожу. Пожалуйста, две самых лучших…»

Столько же обменял и банкир. «Если старик ничего не купит, я стою посильнее». Но Фаберже купил пару десяток. Фул! Он почувствовал, что побеждает: «Не придёт же к партнёру каре!? А чтобы купить фул старше королевского, надо иметь воловье счастье…» Улыбнувшись Елене, ювелир выложил в банк «потолок» — пятьсот рублей золотом.

Колпинский ещё не видел купленных карт. По привычке он тянул их за уголок, получая от этого процесса огромное удовольствие. Но вот приобретенная карта чуть выдвинулась из-за плеча товарки. Дама червей… Теперь Павла устраивала либо ещё одна дама, либо четвёртый туз.

Фаберже пристально взглянул на партнёра, но тот оставался невозмутимым. «Пятьсот мирю и столько же сверху», — сухо сказал Колпинский. Неожиданно он улыбнулся. Ему пришла в голову мысль, что каждая пятисотка — это десять коров в отцовской деревне.

«Улыбается. Да ведь это наивно, — анализировал ювелир, — когда карта великая, изображают скромников. А так, похоже, блефует…»

Он достал бумажник и с удивлением обнаружил, что наличные деньги кончились. «А, чёрт, взял мало. Игра-то только развернулась». Карл Густович поманил пальцем старшину клуба. «Позови, любезнейший, моего капитана. Он в серой карете». Когда появился Перегудов, ювелир, не глядя на него, произнёс:

— Поезжай домой, возьми у управляющего деньги, ну, тысяч десять возьми… И тотчас возвращайся. А шкатулку оставь.

Но тут вмешалась Нарышкина:

— Карл Густович, нам через час вручать призы в дворянском собрании. Капитан просто не успеет.

— Хорошо, — раздражённо ответил Фаберже. — Но я должен в банк пятисотку. Если партнёр не возражает, то поставлю на кон предмет, который стоит не менее.

Он потянул из рук капитана малахитовую шкатулку, открыл… и перед глазами обступивших болельщиков предстали двенадцать яиц, обрамлённых золотой вязью. Через час ювелир намеревался подарить их великим шахматистам — Ласкеру, Капабланке, Алёхину и другим участникам знаменитого санкт-петербургского турнира. Позже он даже себе не мог объяснить, как на такое решился… А сейчас он взял первое из ряда пасхальных яиц и поставил его рядом со стопкой банкнотов: «Идёт за пятьсот?» А про себя решил, что, как только заберёт этот банк, так игре точка. Тут же и уедет. Не проиграет же он с королевским фулем!

— Вы мирите? — тихо спросил Колпинский.

— Да, я больше не повышаю. — И ювелир выложил на сукно трёх королей и пару десяток.

— Сильна ваша карта, однако моя покруче, — как бы извиняясь, проговорил партнёр. Он откинул в сторону даму червей, а затем поочередно выложил четыре туза.

— Каре тузов! — воскликнул кто-то из болельщиков.

Все вокруг взволнованно заговорили. А Фаберже молчал, не отрывая взгляд от четырех карт. Он холодно оценивал возникшую ситуацию. Одно его творение проиграно, и теперь он не мог появиться на закрытии турнира с неполным комплектом. Выходило, надо отыгрываться.

Между тем, рядом с Колпинским появился его верный «поддужный» Данилка Паук. Впрочем, у проигравшегося в пух и в прах бывшего купца была какая-то фамилия. Но кличка «Паук» прижилась в клубе за его вечные вымогательства в игре и в буфете, да и вообще за скверный характер. И сейчас он с издёвкой обратился к ювелиру:

— Вы потрясены, уважаемый господин Фаберже? Действительно, редкое невезение… Такой замечательный фул вчистую побит. И как это вас угораздило нарваться на четыре туза?!

Фаберже пропустил насмешку, как говорят, между ушей. Данилку он презирал. Но у него рождалось непреодолимое желание отыграться. И не только отыграться, но и выиграть. Показав на малахитовую шкатулку, он спокойно сказал:

— У меня ещё одиннадцать ставок. Предлагаю увеличить «потолок» вдвое. Игра ещё не окончилась…

Слух о том, что знаменитый ювелир Фаберже проигрывает в покер Колпинскому, быстро облетел залы Владимирского клуба. Наверх потянулись свободные от игры господа. Они столпились не только у столика, где шла титаническая схватка, но стали плотной стеной за вторым столом, где ни жива, ни мертва, сидела Елена Нарышкина: «Боже, что он делает? Через полчаса надо быть в Собрании, приедет губернатор, масса знатных гостей… Ещё вчера в столичных газетах говорилось о великодушном даре Фаберже, а он уже шесть изделий проиграл этому нахалу. Что же теперь будет?»

Обычно, характер игрока проявляется в несчастливой игре. Именно тогда многие теряют и выдержку, и достоинство. Все худшие качества лезут наружу. Но нет правил без исключения. Бывает, что корректный и даже уступчивый человек становится жёстким и беспощадным, когда побеждает. Плывущий в руки «презренный металл» пробуждает в нём необузданную алчность. Этому прискорбному недостатку был подвержен и Колпинский. Стоило Данилке Пауку что-то нашептать на ухо, как он с улыбкой обратился к Карлу Фаберже:

— Дорогой ювелир! Не скрою, хочется выиграть эти великолепные пасхальные яйца. Однако карты переменчивы, как красавицы. И я прекращаю игру. Впрочем, можем продолжить. Если вы прислушаетесь к совету моего друга… Ставим в каждый банк по тысяче, но я себе карт не сдаю. Считаем, что у меня пара тузов. Побьёте их на своих пяти картах с обменом или без него — ставка ваша.

Предложение было явно неприемлемым. На колоде в пятьдесят два листа, при игре без джокера, шансы Колпинского были раза в два выше, чем у партнёра. Даже болельщики зашумели возмущенно. Как, мол, он посмел предложить такое уважаемому Фаберже…

Конечно, в другой ситуации Карл Густович с негодованием отверг бы это грабительское предложение. Но за полчаса до вручения призов он был вынужден согласиться.

— Идёт, — ледяным тоном ответствовал Фаберже, прекрасно сознавая, что делает шаг в пропасть. — Только будем ставить по полторы тысячи. Вот в этой шкатулке ещё полдюжины пасхальных яиц. Как раз на две ставки.

Колпинский кивнул и сдал партнёру пять карт. Найдя в них пару восьмёрок, Карл Густович прикупил «три разных». Условленную пару тузов он не перебил и проиграл куш. На следующей (последней!) сдаче ему выпала пара королей. В прикупе оказались валет, туз и четвёрка. Мимо! Шкатулка опустела, и тогда Фаберже понял, что натворил…

В этот момент все обернулись к Елене Нарышкиной. Она держала в руках колье, которое секундой раньше сверкало на её груди. Весь Петербург восхищался этой фамильной реликвией. Все знали, что оно стоило не менее пятнадцати тысяч золотом.

— Игра не кончена, — небрежно произнесла Нарышкина, поставьте это в банк, Карл Густович, я верю в вашу удачу…

Фаберже с изумлением посмотрел на неё. Потом покачал головой. Но Елена уже бросила на стол скрепленные золотыми нитями камни, — Ради всего святого, не обижайте меня отказом.

— Я оценю эту вещь в десять тысяч, не более, — жёстко сказал Колпинский.

Фаберже показалось, что ему нанесли пощечину. Однако он взял себя в руки…

— Как скажете. Вам диктовать сегодня. Но играем в один удар…

При гробовом молчании зала Колпинский сдал пять карт. В душе он насмехался над ювелиром: «Эх бы, вслед за колье твою пассию выиграть… Вон и Данилка подмигивает, жми, мол, Павел! Да на таких условиях весь город обыграть можно».

Фаберже открывал карты… Одну за другой. После первых двух (ему выпали красные пятерки) он сделал паузу и перевел дух. Третьей картой оказался валет, четвертой — десятка. Теперь все решала пятая карта. Ну-ка, голубушка… Открылась десятка. Две пары! Колпинский несдержанно чертыхнулся. Впервые условленная пара тузов проиграла. Павел сложил в шкатулку двенадцать пасхальных яиц и сдвинул всё к ювелиру. «Это шесть тысяч. Получите ещё четыре».

— Бывает, — ободрительно изрёк Паук, — но два раза подряд нашему визави не выиграть.

— Идёт ещё? — с тревогой спросил Колпинский. Больше всего он боялся, что ювелир одумается и бросит игру. А Фаберже был в растерянности от привалившей удачи. Но пока он раздумывал, Елена твердо сказала:

— Идёт ещё!

Партнёр поклонился, дождался съёма и сдал новый квинтет карт. Все пять оказались разными. Что же менять? Почувствовав нерешительность патрона, Елена тихо сказала: «Оставьте старшую — благородного короля. Он очень похож на вас». Карл Густович так и сделал. Четыре фоски он обменял и получил… ещё двух королей и пару десяток. С такого же королевского фуля начались сегодня все неприятности. Но теперь боги вознаградили его!

Побледневший Колпинский долго отсчитывал деньги. От выигрыша (увы, так бездарно утраченного!) оставались всего три тысячи — их он отдал легко. А вот семь тысяч пришлось добавлять из кровных. В один миг он спустился с небес на землю. Нарышкина грациозно защёлкнула на шее колье, и Павел понял, что игра окончена. Фаберже поклонился партнёру, а затем обратился к Елене:

— Осталось пять или шесть минут, чтобы домчаться до дворянского Собрания. Едем скорее! — Уже на лестнице он взял ее за руку:

А всё-таки забавная штука — карты! Напрасно мы думаем, что в них играем. Это они делают с нами, что захотят

Сенковский, Осип (Юлиан) Иванович

(1800–1858) русский востоковед, профессор кафедры арабистики Петербургского университета (1822–1847), писатель. Литературный псевдоним — Барон Брамбеус. Сотрудничал в «Северной пчеле» и «Библиотеке для чтения», редактором которой являлся с 1834 г.

Перу Сенковского принадлежит сатирический очерк «Арифметика» — о выпуске игральных карт в России. Привожу фрагмент.

Арифметика. Из сборника «Петербургские нравы»

Как бы то ни было, я, хотя, по званию моему, промотавшийся помещик, люблю, однако ж, всё, что относится к счётам, отчётам, расчётам и расчётливости, люблю точные науки, люблю точных людей и даже самую точность.

…Но знаете ли, что мне пришло в голову?.. Будем считать карты! Да! Будем их считать: авось разбогатеем хоть от этого счету?.. Но вы скажете: «Что напрасно считать карты?.. Известно, что их пятьдесят две в колоде!» Оно так, но всё-таки лучше посчитать их хорошенько. Я уверен, что в них таится гораздо более чисел, нежели как вы полагаете.

Вот отчет Александровской мануфактуры. Посмотрите: Александровская мануфактура выделывает ежегодно 145 000 дюжин колод разного разбора. Считая всякую дюжину круглым числом по 10 рублей, найдем мы, во-первых, что всякий год карты стоят нам 1 450 000 рублей. Что, если б мы эту сумму ежегодно обращали на покупку хороших книг и на распространение круга наших познаний?..

Но это не всё: 1 450 000 рублей есть только сумма, которую получает мануфактура за оптовую продажу карт, — нам они обходятся гораздо дороже. Мы платим лакеям по 5 рублей за всякую пару колод — следственно, по 30 рублей за дюжину. Поэтому карты стоят нам в год не 1 450 000, а 4 350 000 рублей. С этой суммы следует однако ж скинуть 350 000 р. на тех, которые уходят, не заплатив за карты, и обманывают лакеев, хотя с другой стороны есть великодушные люди, кои платят им по 25 рублей за две колоды; все-таки карты лишают нас в год 4 000 000 рублей наличного капитала, и в конце года, когда б даже не проиграли мы ни копейки, будет у нас 4 миллионами менее за то только, что мы играли в карты. Сколько полезного для нас самих и для отечества могли б мы сделать за эти деньги!

Далее: двумя колодами карт можно играть три часа; в губернских городах играют ими и по десяти часов, но мы положим умеренно, средним числом, три часа. Итак, чтоб сыграть 145 000 дюжин, потребуется 2 610 000 часов. Считая рабочий день в двенадцать часов и рабочий год в 360 дней, находим, что в течение всякого года теряем мы за картами 725 лет. Следственно, все вместе, кроме 4 000 000 рублей денег, ещё проигрываем мы в карты в один год слишком семь исторических столетий времени. А с 1600 года уже проиграли мы 23 925 лет, не считая дурачков и пасьянсов.

Прекрасно! Теперь обратим это время в рубли и копейки, потому что всё на свете можно обратить в деньги. В Англии час времени хозяина заведения по части промышленности ценится в 12 рублей, по нашей дешевизне. Из сего следует, что если б мы эти 725 лет времени, которые всякий год предаём на жертву висту и бостону, посвятили промышленности, то умножили б народное богатство России достоинством, равным сумме 135 629 999 рублей. Через несколько лет мы были бы первые богачи в мире.

Далее: в дюжине колод 624 карты. Всякая карта имеет 3 дюйма длины, 2 дюйма ширины и 6 квадратных дюймов поверхности. Разостланные на земле сплошь, все, заключающиеся в 145 000 дюжинах колод, карты покрыли б собою 18 958 квадратных вёрст, то есть пространство, равное поверхности пяти губерний — Петербургской, Московской, Нижегородской и двух Белорусских. Положив все эти карты вдоль, одну за другую, получим мы линию длиною в 159 732 верст. Из этой длины можно было бы на досуге сделать следующее употребление: 1) обложить весь земной шар; 2) из королей провести кругом Земли петербургский меридиан; 3) остальными картами покрыть все прочие географические линии земного шара, какие обыкновенно рисуются на шарах из папки. Затем останется еще отрезок карточной ленты, простирающийся на 9899 1/2 верст. Что из него сделать?.. Не прикажете ли проложить из этих карт черту по всякой из больших дорог, ведущих от Петербурга до городов, в которых бывают ярмарки?.. По крайней мере люди видели б, куда ехать за деньгами с колодою карт в кармане…

Гингер, Александр Самсонович

(1897–1965), русский поэт-эмигрант, один из известнейших в Париже игроков, по легенде, отыгравшийся от эсэсовцев и выживший в Париже во время оккупации (последнее достоверно). В его поэзии часто используется картёжная символика:

«О только тот достоин уваженья

И между братий мужественно прав,

Кто лишнего не сделает движенья,

Отчаянную ставку проиграв…»

(Гингер. Славный стол)

Это стихотворение стоит того, чтобы привести его целиком.

Славный стол (1921)

В те дни, когда я был ещё моложе

И совершеннолетья не достиг,

Познал я радость не на тесном ложе

И не в пыли библиотечных книг.

Не за товарищескими пирами,

Где алкоголь расстраивает речь,

Соединял я вечера с утрами,

Не чувствуя потребности прилечь —

Но между лиц бесстрастных нарочито…

Уставлен столбиками славный стол —

И вмиг надежда гладкой картой бита,

Иль вдруг бедняк богатство приобрёл.

Забавен дьявол винной батареи!

Его походка валко весела,

Отравен дых, и смех его острее,

Чем режущая дерево пила.

Но игроку противно охмеленье,

Над ним безвластно нищее вино,

Зане игра не терпит разделенья

И сердце ею закрепощено.

Её рабы свободны от соблазна

Дурных ночей, что портят цвет лица,

Когда глаза блистают несуразно

И перебойно мечутся сердца.

Пусть пышный кон включил большие счёты —

Невозмутимо сердце игрока,

И безразличен голос банкомёта,

И не дрожит сдающая рука.

О, только тот достоин уваженья

И между братий мужественно прав,

Кто лишнего не сделает движенья,

Отчаянную ставку проиграв…

Спокойствием наставницы холодной

Мой бедный крик приятно заглушён,

И жребий мой, медлительно бесплодный,

И зависти и жадности лишён.

В делах и днях небрежно равнодушный,

Я научился с молодой поры

Рок низлагать покорностью послушной

И не жалеть проигранной игры.

Приложение. Литературные произведения

Крылов. Почта духов

Почта духов, или Учёная, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами. О вступлении его в свет и в большой город — замечания о жителях оного — виденное в трактире — слышанные разговоры: от племянника одного знатного человека, о силе его дядюшки в судебных производствах; от несчастного игрока, обыгрываемого наверную, и Ветродума, о свойствах щеголихи его тетушки

Вчерашнего дня, любезный Маликульмульк, вылетел я из своего жилища на свет для набрания надобных людей и для закупки уборов, о которых, при самом моем отправлении из ада, препоручено мне было. Имея множество денег, при которых, как сказывают, нет ничего в свете невозможного, ты подумаешь, что я в одну минуту мог исполнить желание Прозерпины, но как ты удивишься, когда узнаешь, что ничего нет труднее таких препоручений.

Вылетев на поверхность земли, устремился я прямо к средоточию роскоши, то есть к большому великолепному и многолюдному городу Европы. Жители оного могут, по справедливости, почитаться ныне поравнявшимися с самими теми, которые в сей части света издавна почитаются образцами новых изобретений, и кои стараются весьма искусно выводить истинную добродетель. Их-то философии обязан ныне свет, многими так называющимися людьми без предрассуждения, которые за кусок золота в состоянии продать своих друзей, родню или и все свое отечество, для того только, чтоб посредством оного показаться в хороших нарядах в великолепных колесницах. По таковым подлинникам можно судить и о сколках, не уступающих образцам своим в свойственной им доброте, и наверное угадать, что я, сыскав столь честные селения, не почел за нужное лететь далее, а избрал сей город лавкою своих покупок.

Чтоб знать вкус в нарядах, надобно непременно хорошее знакомство, а чтоб иметь оное, нужны деньги, почитающиеся всеобщим, ключом, которым ныне заводятся большие часы света. Следуя сему правилу, я принял вид молодого и пригожего человека, потому что цветущая молодость, приятности и красота в нынешнее время также в весьма немалом уважении и при некоторых случаях, как сказывают, производят великие чудеса, а при столь выгодной наружности не позабыл я представить себя в богатом кафтане, в котором, может быть, почли бы меня за какого-нибудь ученого, если б не был он весь в золоте. Не успел я показаться в сем виде в одном из тех трактиров, в которых приезжие находят себе пристанище, как премножество молодых людей кричали мне свои приветствия, и каждый из них предлагал мне тысячу услуг. Петиметр обещал меня познакомить с своим портным и парикмахером, пьяница хотел вести в такой трактир, в котором продаются лучшие вина, а картёжник шептал мне на ухо, чтобы итти с ним обыгрывать его знакомого наверную, но я проницанием своим узнал, что он такими услугами разорил уже не одну дюжину безумцев.

Все вообще спрашивали меня, кто я таков? откудова приехал? и какая моя надобность? — «Милостивый государь! — сказал мне один из них, находившийся с растрепанными волосами, который был уже вполпьяна и допивал шестую порцию пуншу, — не тяжба ли какая причиною вашего сюда приезда? Если так, то я охотно предлагаю вам свои услуги: дядя мой знатный человек, и он за удовольствие себе почтет склонить судей на вашу сторону, были б только худы обстоятельства вашего дела! Вам стоит токмо уступить дядюшке половину иска, и я вас уверяю, что спорная земля ваша. Вы можете узнать от других, что в 15 лет по вступлении его в свою должность он тысячу дел поворотил на такую сторону, на какую ему захотелось; впрочем, если вам нужда, то я уверяю вас своим и дядюшкиным честным словом, что он, за весьма сходную цену, согласится уморить в тюрьме ваших соперников».

Я благодарил сего доброго человека и признавался ему, что мне нет нужды в его услугах; это его несколько рассердило, и он в молчании принялся допивать шестую свою порцию пуншу.

Я не успел ещё отблагодарить сего услужливого человека, как вошел в комнату, с опухлыми глазами, с расстегнутым камзолом и с обкусанными губами молодой человек и спросил чашку шоколаду; я бы почел его за какого-нибудь питомца муз, если бы поданная ему в долг чашка шоколаду не опровергла сего мнения, ибо мне известно от теней, переселяющихся в ад, что в свете все ученые весьма малую имеют доверенность. Я сел подле его в намерении свести с ним знакомство, и, подлинно, мы недолго были с ним в молчании; он первый начал разговор следующим образом: «По моему мнению, государь мой, нет никакой науки труднее той, которая учит, как жить в свете! Чорт меня возьми! — вскричал он, — если не сущее дурачество делают те, которые предписывают тому правила».

«Это правда, государь мой! — отвечал я, — ибо правила могут быть непременными в одной только математике, но в повсечасно переменяющихся случаях их соблюсти неудобно, и правила, касательно до общежития, так же способно предписать, как удобно шить кафтаны по одной мерке на весь город; однако ж, со всем тем, должно в жизни предполагать главнейшие начала, которым следуя, можно приноравливать оные к случающимся обстоятельствам. Например, если кто положит себе правилом быть тем довольну, что имеет, и сносит великодушно случающиеся несчастия, почитая их неизбежными в сей жизни, тот…»

«Эх, государь мой! — перехватил он речь мою, — это то же, как бы кто сказал, что немудрено познать систему света, нужно только выучить математику и физику! Слово выучить математику произносится очень легко, но в нем замыкается тысяча препятствий, и его не так-то удобно можно исполнить. Многие философы говорили, что надобно быть всем довольну, признавая, что в сем общем положении много заключается, но на самом деле не легко оное исполнить, я сам по себе это знаю; взяв от отца 1000 рублев на год, я приезжаю сюда в намерении не желать ничего более и, подлинно, я думаю так несколько месяцев, но, наконец, нахожу знакомцев, которые твердят мне беспрестанно, что я беден, что граф Беспутов имеет в десять раз лучшее содержание, нежели я, и все это заслужил только тем, что родился от знатного отца; что молодой Бесчетнов имеет лучших лошадей в городе и прекрасную любовницу, а сделал важного для отечества только то, что посредством своих денег надел на себя военный мундир, довольно порядочной степени, и умножил тем число титулярных служивых.

После сего говорят мне, чтоб состояние свое поправил картами, и доказывают ясно, что ничего нет легче, как выиграть 10 000 рублей в один вечер. Я этому верю, беру карты, меня вводят в один дом, где указывают мне собрание сих счастливцев, из которых большая половина сидели в отчаянии, без кафтанов и без камзолов; это меня несколько устрашило, но приятели мои принимаются за убедительные свои доказательства и говорят, что когда двое играют, то неотменно должно, чтоб один из них проиграл, а другой выиграл. Сии самые полунагие служат доказательством, что есть счастливцы, которые у них все выиграли, после чего я сажусь и проигрываю свой годовой доход, потом на 3000 даю векселей. Теперь скажите, могу ли я быть довольным моими обстоятельствами?

Однако ж, сударь, — продолжал он, — если вам угодно, и когда есть у вас деньги, то вы можете сделать и свое, и мое счастие: пойдемте только в тот дом, где пополам, конечно, мы отыграем у сих счастливцев, чего они меня лишили, а, может быть, что и во сто раз более у них у самих выиграем».

Он бы ещё далее продолжал свою речь, если бы не вошел тогда один его знакомец, который нечто шепнул ему на ухо, и мой несчастливый картежник бросился стремглав из комнаты, сказав нам, что он идет вновь спорить со счастием. Лишь только он вышел, то его друг, который на несколько времени оставался с нами, зачал говорить с другими своими знакомцами, и я слышал, как они сговаривались обыграть того молодого человека, за которым тот же час вышли.

Вот, ученый Маликульмульк, малая картина людей. Ныне весь свет играет в карты, и всегда двое продают третьего. Я писал о сем к Диогену и заключил, что можно судить но картам и о политике, но он отвечал мне, что в его время не играли в карты и не знали политики, и потому просит от меня другого сравнения; но оставим это и возвратимся к моей повести.

Лишь только вышла толпа соединенных сих картежников, то вошел в комнату пребогато одетый человек. «Вот, — думал я сам в себе, — тот, кого мне надобно, от него неотменно получу я сведение о модах». Ветродум, так он назывался, зачинал говорить о тысяче разных предметах и ни об одном не оканчивал; он садился для того, чтобы сделать из себя хорошую фигуру, и с намерением пил, чтобы иметь случай делать приятные ужимки. Между сотнею сделанных им мне вопросов был для меня самый нужный: «зачем я приехал в город?» На что я ответствовал ему, сколько мог учтиво, сказав, что я богатый дворянин и приехал в сей город затем, чтоб по просьбе моих родственников вывезть им модных уборов и…

«О! что до этого принадлежит, — вскричал он, — то вы ничего лучше не сделаете, как если адресуетесь ко мне. Я вас, в два часа, коротко познакомлю с моей тетушкою, которая уже тридцать лет учится науке нравиться и почитается здесь во всем городе первою щеголихою. Вы, кроме ее, не получите ни от кого подробнее наставления о нарядах. Да, это женщина такая, которая делает честь своему полу и живет прямо щегольски: днем спит, ночное время проводит в забавах; туалет ее занимает 4 часа; обеденный и вечерний стол 5; 9 часов она провождает во сне, а прочее время употребляет для своих веселостей; словом, это беспримерная женщина, и мы завтра у нее обедаем».

После сего он, схватив мою руку, потряс оную и скрылся от меня, как молния, сказав, чтоб я на другой день дожидался его в том же месте. Итак, любезный Маликульмульк, я остаюсь в нетерпеливости сделать сие знакомство, и в первом письме подробнее уведомлю тебя о сей беспримерной женщине и о сем молодом ветренике, которые, может быть, будут служить образцами для всего ада.

Я повстречал своего брата Буристона, он очень невесело ходит и не надеется, чтоб мог скоро исполнить приказания Плутоновы так, как и я Прозерпинины.

Крылов. Полное собрание сочинений Том.1.

Некрасов. Преферанс и солнце

(Драма, разыгравшаяся на днях в сердце одного чиновника почтенной наружности, — в одном действии, с куплетами)

Сцена I

Суббота. Чиновник идёт по Невскому проспекту от полицейского к Аничкину мосту и рассуждает сам с собою.

Вот в Петербурге и солнце. Надо отдать справедливость петербургскому климату: он с характером и любит более всего озадачивать почтеннейшую публику. Летом, когда все ждут солнца и тепла, он наряжается в тёмную мантию, подбитую холодным ветром и дождевыми тучами, и величественно раскидывает её над всею столицей. Несчастные жители, желающие пофрантить новыми летними нарядами, никак не могут понять, отчего так долго висит над их головами какое-то мглистое, серо-тёмное покрывало, из которого каждый день сочится мелкий, убористый и проёмистый дождь, наводящий уныние, как скучная статья, напечатанная мельчайшим и сжатым шрифтом; они, обученные разным наукам, очень хорошо знают, что по календарю на дворе должно стоять лето, и ждут лета с постоянством и терпением, составляющими отличительную черту их характера.

Но петербургский климат, как уже выше сказано, себе на уме: он тоже воспитан в законе терпения и не снимает с себя осеннего наряда. Жители ждут неделю, другую, третью, месяц, два, наконец, выезжают на дачи, нарочно не топят, нарочно ходят в летних костюмах, едят мороженное, всё это делают нарочно для того, чтоб показать, что они не замечают штук климата, не переставая, однако ж, втайне ждать «лучших дней», посматривать на горизонт, томиться, гадать… а он всё-таки не даёт признаков лета! Вот уж на дворе и сентябрь месяц, пора расстаться с природой, т. е. с дачами, пора в город, пора к занятиям и развлечениям комнатным. «Баста! верно и в нынешний год не будет лета. Так и быть, насладимся в будущее. А теперь — приготовимся к осени! Уж если лето было так пасмурно и дождливо, чтож будет осень?» И все воображают себе в приманчивой перспективе слякоть, холод, грязь и тот винегрет, который с особенным искусством приготовляется в Петербурге из дождя и снега, тумана, крупы, изморози и иных-других материалов, совершенно необъяснимых уму смертного. Но ничего не бывало: климат опять отпускает штуку. Он даёт небольшое тепло и выводит на небо солнце… Петербург в изумлении: скорее одевается, наряжается, летит на Невский, ловко соскакивает с экипажа на тротуар и, натягивая жёлтую перчатку, стремится от Аничкина до Полицейского и обратно, неся на себе все убеждения собственного достоинства… «Bonjour! Quel beau temps». — «Прекрасное: надо пользоваться». — «О, да! Это, верно, ненадолго». — Но назавтра — опять солнце и тепло; так стоит целая неделя.

Все удивляются, чиновники говорят, кладя за ухо перо: «хорошо бы прогуляться»; журналисты, обрадовавшись находке, воспевают погоду; дворники отдыхают; но все вместе и каждый порознь думают про себя: «Оно-то теперь хорошо: зато что будет дальше! Ох, ох, ох… А уж приударит на славу: по всему видно». И опять ожидания обмануты! Кто купил себе новый зонтик, или резиновые калоши, или непромокаемый плащ, те начинают уж опасаться за издержку капитала, брошенного на полгода без процентов… На дворе каждый день сухо, на дворе тепло, на дворе светло, «как в сердце женщины», мог бы я прибавить, если б не было уже достоверно известно, что там «темно». «Что это значит? Вот ноябрь. Начались морозы — зима; следовательно, осени не будет?» — спрашивает один молодой человек с пожилой наружностью у другого, которого наружность неизвестного возраста. — «Не знаю, mon cher! А, может быть, отложили до зимы…»

— Quelle idee!..

Таков-то петербургский климат!

Что до меня лично, я потому только не люблю осенью солнца, что оно пробуждает в душе совершенно неуместные и несвоевременные стремления —

«В оный таинственный свет»

и кроме того, рождает какую-то тень укоризны и раскаяния… «Как! — думаешь себе, — вот взошло великолепное солнце; природа пробудилась от летаргического сна; она ликует; надо бы по чувству долга человека идти в поле и праздновать там сей радостный праздник; по крайней мере надо бы идти хоть на Невский: а ты куда идёшь? а? куда ты идёшь?.. Ты идёшь заключиться в душные четыре стены, между мёртвых хартий и вековой пыли, ты идёшь в архив!..» и пр. и пр. Или ещё и такие мысли приходят в голову: «Вот взошла бледноликая луна; ночь тиха, и природа дремлет в величественном покое… Успокойся и ты, человек, дитя природы… Но увы… Вместо успокоения, вместо сна, к чему ты стремишься, человек?!. Куда ты направляешь поспешные шаги свои?!! Туда, где в душной комнате расставлены зелёные столики, зажжены свечи, разложены мелки… Не звёзды бледно мерцают в очах твоих: тебе мерещатся взятки, висты, консоляции… О, человек, человек!»

Да, право, такие всегда рождаются у меня печальные мысли, когда я в своё время увижу на небе солнце… То ли дело, как ещё с ночи зарядит на дворе этакое — какое-то такое: и дождь, и снег, и ветер: любо! Проснёшься и, взглянув в тусклое окно, думаешь сам себе: нынче на дворе прегадкая погода, то есть такая гадкая, что, кроме преферанса, ничем нельзя заняться… Нельзя! ну, чем вы можете убить тоску такой погоды?.. А в преферанс, должно быть, хорошо…

Да; преферанс как нарочно создан для такой погоды… Уж не заняться ли им с утра… В самом деле, куда деть время!.. Кто в этакую погоду станет выходить в архив?.. Не пойду… нет, лучше я отправлюсь к Петру Тихоновичу: он же кстати живёт с братом: вот и партия.

(Приходит домой, надевает халат, закуривает трубку и ложится на кровать.)

Сцена II

Чиновник и потом таинственный голос.

Чиновник (потягиваясь).

А когда на небе солнце, совсем не то… вот и сегодня у меня такие мысли, такие мысли… всё преферанс да преферанс, думаю я… Как будто нельзя ничем дельным заняться? Стыд! срам!.. Недаром и в книгах смеются, и комедию сочинили. Правда, приятно, но я совершенно согласен с учёными: для души ничего нет… Не буду-ка я играть в преферанс! не буду!.. Оно и денег больше останется, и времени, — ну и то и другое… Прощай преферанс! прощай навсегда… знаешь ли? мне даже хочется сочинить на тебя стихи.

Таинственный голос.

Как, на меня… стихи? и, конечно, похвальные?

Чиновник.

Увы! нет! Таков уже человек, что если он пишет стихи, то непременно напишет их и на дядю, и на тёщу, и на приятеля… я уж на всех написал, и теперь…

Таинственный голос.

Но на меня?.. Подумал ли ты, на кого поднялось дерзкое перо твоё, подумал ли ты?.. На меня?..

Чиновник.

Да, на тебя.

Таинственный голос (грозно).

Замолчи, дерзновенный! подумал ли ты, что говоришь?.. Против кого вооружаешься ты? Что бы ты был без меня, и был ли бы ты без меня?.. Не я ли тысячу раз выручал тебя в тяжёлые минуты?.. Не ко мне ли бежал ты, когда нападала на тебя чёрная немочь и был ты чернее тучи, и уже ясно становилось тебе, что нечего делать… Не ко мне ли бежал ты, как сын, припадающий в скорбный час на тёплую грудь матери, и не всегда ли спасал я тебя?..

Не я ли учил тебя переносить терпеливо удары судьбы, быть смиренным в счастии, спокойным в несчастии, брать взятки хладнокровно, осторожно и ни на минуту не забывать, что скоротечно несчастие и счастье, что рушатся города, тонут пароходы и корабли, изменяет любовь, обманывает слава, улетает как призрак радость, — и остаются одни только ремизы, холодные и неумолимые, как судьба, — остаются вечными пятнами упрёка на кармане и душе, ночью, подобно бледным и страшным привидениям, приходят будить человека из сладкого сна, вырывают его из объятий любимой матери, нежной супруги, достойных друзей, подливают отравы в утренний кофе, в семейное счастье, в обязанности служебной деятельности?.. И ты вооружаешься против меня, ты, человек благоразумный!.. Отрекись, отрекись от дерзостных слов твоих, или на главу твою, подобно льдистым лавинам, стремящимся с высоты гор, низвергнутся бедствия, какие только есть во власти моей!..

Огненным дождём ослеплённые, в ужасе закроются очи твои, туман помрачит слабый рассудок твой, и от края до края, в безумном смятении, испишешь ты весь зелёный стол цифрами собственного своего приговора… и не стереть тебе их, не стереть до конца дней твоих… Жена не узнает тебя, когда ты вернёшься домой, собственные дети отвернутся от своего отца, самый пёс твой, который, бывало, встречал тебя радостным виляньем хвоста, завоет при входе твоём, как будто чуя покойника!.. Отруби, отруби скорей нечистивую руку свою, посягнувшую на дело позорное, ты — мой сын, мой единственный сын, потому что я не уступлю тебя никакому другому делу (да благо и нет его у тебя!). С помощью одной, которая останется у тебя, руки ты ещё можешь сдавать карты, брать взятки, записывать ремизы… но когда отречёшься от меня позорно и неблагородно — что будешь делать ты? Страшная, страшная участь ожидает тебя!..

Чиновник (весь бледный, с ужасом).

Знаю, всё знаю… но уже поздно; стихи готовы! бес вдохновения овладел мною; уже держит он меня в своих страшных когтях и щиплет за язык раскалёнными щипцами… Мне скучно! мне грустно! мне надобно разрешиться стихами… а там — будь что будет!

Таинственный голос.

Молчи!

Чиновник.

Не могу молчать… я тебя ненавижу, я тебя проклинаю!..

(Становится в позицию и начинает декламировать.)

И скучно, и грустно, и некого в карты надуть

В минуту карманной невзгоды…

Жена?.. но что пользы жену обмануть —

Ведь ей же отдашь на расходы!

Засядешь с друзьями, но счастия нет и следа,

И черви, и пики, и всё так ничтожно,

Ремизиться вечно не стоит труда.

Наверно играть невозможно!

Крепиться!.. но рано иль поздно обрежешься вдруг, —

Окончишь — ощипан, как утка…

И карты, как взглянешь с холодным вниманьем вокруг,

Такая пустая и глупая шутка!..

Таинственный голос.

Свершилось! Пустая и глупая шутка?.. и ты не шутя говоришь это? не шутя?.. Подумай ещё о том, что ты сделал… день даю тебе на размышление: я добр! Завтра зван ты к Кручинину… не прийдёшь — ты погиб! Уже на весах судьбы давно жизнь и смерть твоя… уже весы колыхаются… приходи… мне жаль тебя… «Не прийду… У меня есть дело»… Какое дело?.. нет у тебя дела! ну, что ты будешь делать?

Чиновник.

А в самом деле, что я буду делать?

Сцена III

Воскресенье. Чиновник возвращается домой часу в первом ночи, входит в спальню и говорит, раздеваясь:

…Проигрался! у этого Кручинина мне всегда несчастие… Вот завтра пойду к другому, авось там отыграюсь…

Ложится спать. Комната наполняется видениями, которые в виде фигур различных мастей носятся над головою героя. Между ними и Таинственный голос во фраке, на котором вместо пуговиц — восемь червей и два туза, что всё вместе представляет эмблему высочайшего человеческого счастия — десять в червях.

Таинственный голос.

(над ухом засыпающего, мелодическим голосом).

Грешник великий,

Ты обратился.

В черви и пики

Снова влюбился!

Вновь предо мною

Клонишь ты выю…

Ты ль, дерзновенный,

Думал спастися?..

Раб мой презренный,

Впредь берегися!

Жатвы богаты,

Жать не умеешь!..

Если врага ты

Злого имеешь, —

Дерзки поступки

Брось и смирися!

Тайны прикупки,

Тайны ремиза,

Вражьи уловки,

Сердце их, душу, —

Сколько ни ловки, —

Все обнаружу!..

Спи же спокойно!

Раньше проснися,

Благопристойно

Принарядися.

Минет день скучный,

Мрак воцарится;

Року послушный,

Сядь равнодушно —

Бойся сердиться,

Бойся свихнуться,

Бойся ремизов…

Можешь вернуться

С тысячью призов!..

Цитируется по «Литературной газете», 1844, N47 (от 30 ноября), стр. 807–808, где появилось впервые, без подписи.

Перепечатано в книге: Н. А. Некрасов, Сочинения, ред. К. Чуковского, Л. 1937, стр. 465–468. Принадлежность Некрасову доказывается включением стихотворения «И скучно, и грустно, и некого в карты надуть» (пародии на лермонтовское «И скучно, и грустно, и некому руку подать»), перепечатанного затем Некрасовым в сборнике «1-е апреля» с заменой 10-го стиха. (См. полн. собр. соч. и писем Некрасова. Гос. изд. худ. лит. Москва 1949 г. т. I стр. 377)

В оный таинственный свет… — часть стиха («Стремленье в оный таинственный свет») из «Двенадцати спящих дев» Жуковского.

…и комедию сочинили. — Имеется в виду «комедия-водевиль» П. И. Григорьева «Герои преферанса, или Душа общества».

Грешок великий… и т. д. — После стиха 6 исключены, вероятно, два стиха, так как стихи 5-й и 6-й не имеют рифмы.

Некрасов. Одно из тысячи средств нажить огромное состояние

Один шулер, наедине с самим собою, аккуратно три часа каждый день упражнялся перед зеркалом в передёргивании, и, как скоро замечал ошибку, малейшую неловкость, тотчас принимал строгую физиономию и голосом, полным благородного негодования, говорил: «Вы подлец, милостивый государь! Вы шулер! Что вы сделали? что вы сейчас сделали… а?.. Вы знаете, как за такие вещи?..»

И вслед за тем он принимался нещадно бить себя по щекам… Таким способом, без всякой посторонней помощи и малейших издержек, он в короткое время достиг в передёргивании искусства невероятного и, сохранив в совершенной целости свои бакенбарды, нажил в несколько лет огромное состояние.

Достигнув глубокой старости почтенно и счастливо, замечательный человек сей недавно сошёл в могилу, напутствуемый искренним состраданием друзей и уважением сограждан. Признательные наследники воздвигли над прахом его великолепный памятник, со следующею красноречивою эпитафиею:

Он был, и нет его!.. Увы!.. но что меж нами

Свершил он — будет пощажено веками!

Примерный семьянин, радетельный отец,

Несчастных счастия старательный содетель,

Он — века своего пример и образец —

Жить будет в глубине признательных сердец,

Доколе на земле почтенна добродетель…

1846

Цитируется по: полн. собр. соч. и писем Н. А. Некрасова. Гос. изд. худ. лит. Москва 1949 г. т.5 стр.588

Маяковский. Стих резкий о рулетке и железке

Напечатайте, братцы,

дайте отыграться.

Общий вид

Есть одно учреждение,

оно

имя имеет такое — Казино.

Помещается в тесноте — в Каретном ряду, —

а деятельность большая — желдороги, банки.

По-моему,

к лицу ему больше идут

просторные помещения на Малой Лубянке.[3]

Железная дорога

В 12 без минут

или в 12 с минутами.

Воры, воришки,

плуты и плутики

с вздутыми карманами,

с животами вздутыми

вылазят у «Эрмитажа», остановив «дутики».

Две комнаты, проплёванные и накуренные.

Столы.

За каждым,

сладкий, как патока,

человечек.

У человечка руки наманикюренные.

А в ручке у человечка небольшая лопатка.

Выроют могилку и уложат вас в яме.

Человечки эти называются «крупьями».

Чуть войдёшь,

один из «крупей»

прилепливается, как репей:

«Господин товарищ —

свободное место», —

и проводит вас чрез человечье тесто.

Глазки у «крупьи» — две звёздочки-точки.

«Сколько, — говорит, — прикажете объявить

в банчочке?..»

Достаёшь из кармана сотнягу деньгу.

В зале моментально прекращается гул.

На тебя облизываются, как на баранье рагу.

Крупье

С изяществом, превосходящим балерину,

парочку карточек барашку кинул.

А другую пару берёт лапа

арапа.

Барашек

еле успевает

руки

совать за деньгами то в пиджак, то в брюки.

Минут через 15 такой пластики

даже брюк не остаётся —

одни хлястики.

Без «шпалера»,

без шума,

без малейшей царапины,

разбандитят до ниточки лапы арапины.

Вся эта афера

называется — шмендефером.

Рулетка

Чтоб не скучали нэповы жёны и детки,

и им развлечение —

зал рулетки.

И сыну приятно,

и мамаше лучше:

сын обучение математическое получит.

Объяснение для товарищей, не видавших рулетки.

Рулетка — стол,

а на столе —

клетки.

А чтоб арифметикой позабавиться сыночку и маме,

клеточка украшена номерами.

Поставь на единицу миллион твой-ка,

крупье объявляет:

«Выпала двойка».

Если всю доску изыграть эту,

считать и выучишься к будущему лету.

Образование небольшое —

всего три дюжины.

Ну а много ли нэповскому сыночку нужно?

А что рабочим?

По-моему,

и от «Казино»,

как и от всего прочего,

должна быть польза для сознательного рабочего.

Сделать

в двери

дырку-глазок,

чтоб рабочий играющих посмотрел разок.

При виде шестиэтажного нэповского затылка

руки начинают чесаться пылко.

Зрелище оное —

очень агитационное.

Мой совет

Удел поэта — за ближнего болей.

Предлагаю

как-нибудь

в вечер хмурый

придти ГПУ и снять «дамбле»[4]

половину играющих себе,

а другую —

МУРу.

Ремизов. Истины об игре в преферанс

Некоторые великие и полезные истины об игре в Преферанс, заимствованные у разных древних и новейших писателей, и приведённые в систему кандидатом философии П. Ремизовым.

С.-Петербург, в типографии К. Жернакова 1843.

Печатать позволяется с тем, чтобы по отпечатании представлено было в Цензурный комитет узаконенное число экземпляров. Санкт-Петербург, марта 15 дня 1843 года.

Подпись Цензор П. Корсаков.

— Куплю!

— Пас.

— Удивительное несчастие… пас!

Новейший разговор.

Содержание

Вступление.

I. История Преферанса.

II. Польза Преферанса.

III. Философия Преферанса.

Курс Преферанса.

Практическая сторона.

Специальные познания.

Терминология.

Вместо предисловия

Автор душевно бы желал подарить благосклонных читателей длинными, и, по возможности, скучными предисловиями, но так как в самой книге будет именно говориться о том, что можно, и даже, в некотором смысле, должно бы сказать в предисловии, то она и оставляет сию заботу впредь до более благоприятного времени, льстя себя надеждою, что почтеннейшая публика не оставит её своим одобрением.

П. Р.

С. Петербург 1 марта 1843.

Вступление

I. История Преферанса

&1. Преферанс есть самая древнейшая игра в мире, что уже достаточно доказывается одним наименованием её, ибо слово преферанс происходит от глагола fero, tuli, latu, tuferre, что значит несу, отношу или сношу.

&2. По падении Западной Римской Империи игра сия перешла к народам Гальского племени. С успехами науки и просвещения на Западе, она более и более совершенствовалась, и наконец, у Французов достигла высшего своего развития. Оттуда распространилась она по всем частям Земного Шара, достигнув таким образом и нашего любезного отечества, и получив то великое значение, в каком мы оную теперь видим.

Примечание. Во все века и во всех государствах игра сия именовалась Преферансом; впрочем, называют её ещё Преферо, Префер, Преферансик или Преферанчик, а иногда и просто Чик-Чик, но сие последнее мало употребительно.

&3. Хотя невозможно определить со всей точностью, как древнейшие народы играли в Преферанс: с переговором или без оного, но по свидетельству историков видно, что и тогда уже был известен ренонс, и за него ставили ремизы. Плиний Младший, в одном из потерянных произведений своих, рассказывает следующее: однажды, во время осады Трои, Зевес, соскучив наблюдать долговременную и чрезвычайно запутанную драку людей, позвал к себе на вечер Марса и Аполлона и сел играть с ними Преферанс по копейке серебром (Тогда деньги были очень дороги). Случилось так, что он объявил рискованную игру, и видя, что ему неминуемо приходится проиграть, снёс вместо пики, трефу, т. е. ренонсировал. Аполлон заметил это, и хотел уж было закричать: — «Ага! вам ремиз!» но Марс толкнул его ногой. Тот оставил.

&4. От игры без переговоров человечество, в постоянном стремлении своём к совершенствованию, перешло наконец к игре с переговором, и стало играть семь, восемь и т. д. без прикупки. Честь такого открытия принадлежит исключительно изобретательному XIX веку. Впрочем, должно упомянуть, что и в наше время некоторые дикие и невежественные народы играют ещё в Преферанс без переговоров, так напр., Кафры, жители Огненной Земли и проч.

&5. Дальнейшее развитие сей игры, новые ходы и выходы, лучшие способы обремизования, и проч. принадлежат счастливому потомству.

II. Польза Преферанса

&6. Польза сей игры неоспорима и очевидна. Кроме проигрыша и выигрыша, она ещё приносит ту великую выгоду, что научает человека познавать самого себя и окружающие его предметы. Она сближает народы, укрепляет семейные и домашние связи, способствует развитию умственных и телесных сил, и что важнее всего, практически учит Философии. Кто никогда не играл в Преферанс, того нельзя, в строгом смысле, назвать человеком с чувствительной душой. Поставивши два или три ремиза, и в особенности в червях, мы чувствуем себя как бы просветлёнными духом, и невольно приходим в сердечное умиление. Об этом все историки согласны, а философы и медики советуют даже лечить преферансом некоторые болезни, так напр.: простуду, чахотку, отчаянную любовь, и проч.; ибо, если достаточное количество ремизов рождает у одного необыкновенный дар красноречия, то у другого производит испарину; а есть люди, которые только отдуваются, и молча лезут на стену. Таким образом, во всяком случае игра сия приносит человечеству неисчислимую выгоду.

III. Философия Преферанса

&7. Игра в Преферанс есть по преимуществу игра философская, или лучше — игра философов. Шеллинг, в одной из последних лекций своих, определяет её так: «Преферанс есть победа духа над духом и материей». И это совершенно справедливо. Ибо, кто хочет постоянно выигрывать, тот должен прежде всего победить самого себя (дух), а победивши себя, он легко уже может победить своих противников (дух) и поворотить к себе счастье (материя, карты). Вообще, случай или счастье, равно как и умение, играют здесь второстепенную роль: они целью служить не могут; а потому хорошие игроки, как и хорошие герои, познаются в несчастии.

&8. Сделавши главное, т. е. определив игру философски, автор не считает уже нужным утомлять благосклонного читателя определением других её частей, и тем омрачать его память, память, столь нужную для считания козырей, взяток, выходов, и для дальнейшего соображения. Книга сия посвящается преимущественно практической цели; след., говоря откровенно, философские определения ни к чему здесь не годны. Вот доказательство, отчего иные философы, в особенности германские, будучи, так сказать, образцами глубокомыслия, на практике показывают себя людьми чрезвычайно ограниченными. Известно, что Шеллинг самый плохой игрок в Преферанс, и раз, объявивши игру в червях, остался без двух, будучи в руке и имея сам-шест туза и даму с посторонним тузом!!! В наше время трудно этому поверить; а между тем, посмотрите, какие он делает глубокомысленные и верные определения: напр.: Что такое вист? «Формальное поверка права играющего на предъявленную игру.» Что такое взятка? «Вещественный знак формальной собственности, определяющий права играющих.» Что такое ремиз? «Ремиз есть манифестация предъявления незаконных прав на игру или на ограничение оныя.» — Каково? Удивительно! — Другой философ, из древнего мира, Сократ, никак не мог понять, что дама сам-друг редко делает взятку. По свидетельству его учеников, он считал её за две, а при счастии даже и более. Как это случилось с человеком, уму которого поклонялась вся Греция, трудно понять. — Из поэтов более всего замечателен по своей дурной игре Гёте; а между тем, какого ума, какой душевной теплоты и глубочайших соображений исполнены письма его к графине Штольберг о Преферансе!

Курс Преферанса

Практическая сторона

&1. В практическом отношении Преферанс есть договор трёх сторон о взаимном друг друга ограничении, или, говоря общепонятным языком, о взаимном друг друга обдувании. С первого раза определение это покажется невероятным: спросят: как могут три стороны согласиться обдувать друг друга, т. е. обдувать самих же себя? Очень просто. Они заключают меж собой таковой договор: как только одна из них захочет усилиться насчёт двух остальных, сии последние объявляют себя врагами её, соединяются узами теснейшей дружбы и стараются всеми силами не допустить преобладание первой. Этот чудный союз, послуживший образцом для политического равновесия Европы, явился только в новейшее время. Коалиция не была известна древним, и Гиббон красноречиво описывает, как, под конец Империи нравы Римлян развратились до того, что решительно невозможно было никому ходить в вист! Каждый старался топить другого и тонул сам. В новейшие времена мы видим совсем противное: вистующие сохраняют между собой нежнейшую дружбу, и только тогда топят друг друга, когда видят, что вместе с тем могут утопить и играющего. От того, вы нынче часто услышите: «А, сам сяду, да уж и его усажу!» (т. е. играющего). Кто притом не знает, что ныне уж, один из вистующих, обеспеченный своими взятками, часто сносит вернейшие (в возможности), напр., тузов, чтоб дать только взять товарищу!.. Такие трогательные примеры великодушия, следствие везде распространяющейся гуманности, достойны быть преданы отдалённому потомству в мраморе и бронзе! — Я сам был свидетелем, как один почтенный человек, украшенный сединами и окружённый счастливым семейством, снёс от себя туза, короля, и маленькую масти, чтоб только дать своему товарищу взять на валета… Победивши, сей последний держался за него, как утопающий за соломинку, и когда был спасён, то бросился обнимать избавителя. Слёзы непритворной радости блестели на глазах его, и все присутствующие умилённо плакали…

&2. Садясь в Преферанс, кроме специальных познаний, должно иметь непоколебимое присутствие духа, единство цели и сосредоточенность мысли. Великая игра сия требует соединения в одном лице предприимчивости полководца, настойчивости дипломата и глубокомыслия учёного. Древние приступали к ней, очистив себя наперёд жертвой, и, как говорили — manibus puris. Мы, новейшие, садясь в Преферанс, должны сохранять как в лице своём, так и в движениях, отпечаток достоинства. Никакое тревожное или суетное чувство не должно пробегать по душе нашей. Закройте ваши помыслы непроницаемой для противника завесой. Пусть лицо ваше ничего не выражает, кроме чувства собственного достоинства, не оскорбляющего впрочем достоинства других. Тогда все скажут: «Какой прекрасный человек», и будут играть с вами спустя рукава.

&3. На счёт присутствия духа и предприимчивости, многие имеют весьма ложные понятия. Я видел людей, которые безумно расточают врождённую им храбрость и врываются в отчаянные игры почти без оружия (т. е. без взятки). Правда, дела их увенчиваются иногда блистательным успехом, но увы! слишком кратковременным: грозный расчёт чаще всего падает позором на голову их, опустошением на карман! Не таково присутствие духа мужа испытанного! К нему должно идти путём мышления и глубочайших соображений. Должно сказать себе: «Сажусь не для того только, чтоб выиграть, но и не для того, чтоб проиграть. Сохраню мои силы в счастии и несчастии; отниму всё, что только можно и за своё постою до последней». Поэтому, садясь в Преферанс, не только не должно хвастаться перед другими, говоря: «я, нынче, господа, обрежу вас», но даже и подумать о том перед самим собой.

Приведём разительный тому пример из древнего мира: Когда Аннибал запугал Римлян своими победами, они выслали к нему Фабия, старика чрезвычайно тонкого и замысловатого. Прибыв к войску, он тотчас понял, что тут силой ничего не возьмёшь. Тогда он прибегнул к хитрости и отправился в стан к Аннибалу, будто бы для переговоров. Аннибал его принял очень вежливо и приказал поставить самовар. Так-как дело шло уже к вечеру, то хозяин спросил у Фабия: «А что, не хотите ли в Преферансик?» — Нет, — отвечал Фабий, — я плохо играю. «Ничего, мы сядем по маленькой». Сели и записали по XXX (Тогда записывали римскими цифрами)

— Разве, — сказал Фабий, — для занимательности игры, не поставить ли нам в пульку судьбу Рима и Карфагена? От этого и казна больше выиграет, и нам будет…

— Почтеннейший, — перебил его Аннибал, — оно так, казна действительно больше выиграет, да ведь я вас обдую…

— Это ещё не известно.

— Обдую непременно. В Карфагене я обдувал весь свет. Тогда записывали римскими цифрами

— Ну, это ещё не известно.

Слово за слово; поспорили. И в то время, как Аннибал, ставя Фабию ремиз за ремизом, хвастал и смеялся, старый Римлянин тихо взывал к богам: «Бессмертные! сел не для того только, чтоб выиграть, но и не для того, чтоб проиграть» и проч. между тем, счастие к Аннибалу валило чертовское. «А что, а что!» — кричал он в восторге: «вот вам ещё ремиз!» — Ничего, — отвечал Фабий: — finis coronat opus. «Какой тут finis — смотрите — я в малине». — Finis corona opus — повторял упрямый старик. И действительно: под конец Аннибал как-то зацепился и поставил 3 ремиза. Это его взбесило. «Играю — говорит — в червях». И не смотря в карты, он объявил игру, и поставил ещё 5; потом, дальше, дальше. Кончилось тем, что Аннибал проиграл Фабию все деньги, вещи, дорожную свою шкатулку, войсковой багаж, и пр., и со стыдом бежал зимовать в Капую

(Тит Ливий, Книга III, стр. 281)

&4. На счёт глубокомыслия, можно сказать только одно: наблюдайте ваших противников так, как будто бы вы доктор душевных болезней т. е. старайтесь прежде всего узнать — кто они такие; чин, имя и фамилию каждого; сколько от роду лет; какого поведения; женат ли и на ком; обладает ли даром красноречия, или только просто даром слова; употребляет ли горячительные напитки и в какой мере; не начальник ли? если начальник, то каков с подчинёнными, а если подчинённый, то как аттестуется с начальством и не было-ль в жизни его особенных каких-либо происшествий? Ибо, иному стоит сказать раза три: «И я куплю», чтоб заставить его проиграться; а другого не собьёшь с толку даже рассказом о том, как Наполеон бежал из России.

&5. Не развлекайтесь в игре никакой земной страстью или суетным помыслом. Если вы женатый человек, лучше, чтоб жена была подальше; но впрочем, оставлять её одну дома, признаётся не всегда благоприятным.

&6. Кто чувствителен к прекрасному полу или страстно любит музыку, советуют садиться там, где нет сквозного ветра. Иначе успех игры сомнителен.

&7. Преферанс не любит голода; но засорение или обременение желудка также вредит игре. Вот почему очень не худо иметь в отдалённой перспективе некоторого рода приятную закуску.

&8. Преферанс именно такая игра, которая более всего любит обворожительные поступки. Поэтому, благоприличие — первое её условие. Для неё одевайтесь просто, но со вкусом; говорите с изяществом и красноречиво. Высокий слог имеет здесь настоящее своё употребление. Избегайте слов неблагородных и так сказать не деликатных, напр.: облупили, сдвинул, бубняшки, в жилку и проч.

&9. Если вы кого-нибудь обремизите, покажите ему искреннее сожаление. Через это игра к вам пойдёт ещё лучше, но надо, чтоб сожаление было искренним. Некоторые народы, напр. Китайцы, после каждого ремиза обнимаются и лобызают друг друга.

&10. Когда вы благополучно окончите пульку, и увидите, что противники, обыгранные вами, встают из-за стола с несколько мрачными физиономиями, справедливость требует рассказать им какой-нибудь приличный анекдот, и не слишком весёлого, но и не вовсе печального содержания, к которому бы тонко и деликатно примешивался намёк о превратностях судеб человеческих.

&11. Если и на вашу долю придётся поставить ремиз, покажите вид, что вы этому рады; даже не худо обрадоваться и в самом деле. Через это получите вы новые, необъятные силы! Нибур рассказывает, что один Римлянин, по имени Муций Сцевола, мог, не поморщась, сыграть целую пульку, когда в течение её не приходила к нему ни одна игра, ни даже на вист!

&12. После порядочного проигрыша эмпирики советуют читать Канта; Присниц в сём случае предлагает обливание холодной водой; но оба сии средства мало действительны. Ныне почти всеми признано, что после проигрыша, полезнее всего углубиться в созерцание красот природы или сесть на следующую пульку.

&13. Приходить же в ярое неистовство, падать со стула, или кататься по дивану; вопить и клясться; также рвать на себе манишку и галстук, а равно вырывать из головы волосы, почитается крайне неприличным. Испытавший сие долговременным опытом, уверяют, что это притом совершенно бесполезно.

Специальные познания и уменье

&14. Специальные познания, более или менее известные каждому из практики, можно почерпать ещё из многих учебников Преферанса. Что же касается до уменья, то оно даётся частью природой, частью приобретается навыком и долговременной опытностью. Здесь можно сказать только одно: играйте не только с умением, но и с чувством. Например: если вы имеете верные взятки, и надеетесь ещё обремизить противников, не худо, бросая свою карту, несколько пристукивать ею: это внушает другим страх и смешивает их соображение. Если же вы видите, что сами с ремизом, бросайте карту так, чтобы она, падая на стол, закружилась несколько раз: действие сего понятно.

Терминология

&15. Все народы имели достаточное понятие о том, что такое: пики, трефы, бубны, черви, сыграл, вист, ремиз, ренонс, пулька и проч.; но, смотря по климату, почв земли и обстоятельствам, называли это иногда по своему. Так, например: Римляне не говорили: «пропал» или «я без одной» или «ну, господа, поздравьте меня с ремизом», а говорили: «mortus sum». Оттуда известное memento mori, т. е. помни ремиз. Мы, например, говорим: «пошёл» или «вист», или «попробую», или «была не была», а Катон, идя в вист обыкновенно говаривал: «Delenda est Carthago». Другой стоик древнего мира, когда у него бывала верная игра всегда говорил: Omnis mecum porto, и проч.

&16. В Преферансе с незапамятных времён всегда существовало 10 взяток. Греки, любившие всё обожествлять и персонифицировать, полную преферансовую игру олицетворяли в Аполлоне с девятью музами. Очевидно, что это была ни что иное, как десять в червях: Аполлон — туз, Мельпомена — король и т. д. Оттуда и предание, что музы услаждают жизнь человеческую. Римляне, всё переносившие в право, то же самое понятие выразили в законах, изобразив их на деках и таблицах, коих было первоначально десять; а две прибавлены впоследствии для обозначения прикупки.

&17. Прикупка также существовала у всех народов, но как в древние времена искусство книгопечатания было ещё не известно, то карты составляли народное богатство (Павсаний говорит, что в его времена колода карт, коей не прошло ещё сто лет, ценилась в 400 и 500 талантов серебра).

На Олимпийских играх Преферанс составлялся всегда из трёх первенствующих времён. Оттого, похищение прикупки, неминуемо прерывавшее игру и разрушавшее благосостояние народов, в древние времена было причиной многих войн и несчастий. Мифы по сему предмету чрезвычайно многочисленны: так, например, похищение Европы, похищение Елены и проч.; но самый большой и разительный, это миф Прометея. Известно, что Зевес, желая усладиться такой игрой, от которой было оба противника его поставили по два ремиза, однажды, когда пришла его очередь сдавать, сдал себе отличнейшую игру, а в прикупку положил двух тузов, червонного и пикового. Прометей подметил это и похитил прикупку. Зевес велел его приковать к Кавказу (Новейшие германские учёные миф Прометея изъясняют ныне несколько иначе. Они говорят, что, славясь в древности отличным игроком в Преферанс, Прометей схватился раз с самим Зевсом, и оставил его без трёх, а по уверению других, даже без четырёх).

&18. Из терминов, употребляемых в Преферансе, только один с самых древнейших времён и до наших, сохранился неизменяемым: это глагол — обдувать или надувать. По разысканиям новейших учёных видно, что в Греции самым почётным лицам, давались, например, такие прозвания: Надувало, Продувная бестия и проч.

&19. Наконец, единственная вещь, о которой древние не имели даже предчувствия, вещь, которая прославит XIX век, и поставит его выше всех предшествовавших, как начало великой гуманности это — консоляция. Трудно представить себе что-нибудь гуманнее этого; а между тем, и в наше ещё время не все народы приняли и усвоили консоляцию! Другие ограничивают её стеснительными положениями и записывают по мастям… не должно приписывать этого ни чему иному, как только испорченности натур в период переходного состояния. Будем надеяться, что последующие поколения упрочат и разовьют повсеместно это начало, и, Готтентоты тоже станут записывать консоляцию по десяти за каждый ремиз, как делают это ныне образованные Европейцы.

Конец

Григорьев. Герои преферанса или душа общества

Оригинальная комедия-водевиль, в трёх картинах

Действующие лица

Андрей Андреевич Прикупка, служащий в казённом месте, и живущий преферансом.

Василиса Петровна, его супруга.

Александр Андреевич Прикупка, сын их, юный чиновник, подающий большие надежды.

Верушка, дочь Прикупки.

Богдан Иванович Пас, наречённый жених Верушки, служащий вместе с Прикупкой.

Матрёна, кухарка Прикупки.

В первой картине театр представляет небольшую чистую комнату в квартире г. Прикупки. По сторонам: одна дверь в спальню, другая в кухню; в середине общий выход. На сцене диван, стулья, стол, в углу комод, налево со сцены окно. Действие осенью после обеда.

Картина первая

Андрей Андреевич Прикупка.

Явление I

Василиса Петровна, складывая мужу косынку, кладёт её на шляпу, Верушка поочерёдно берёт из комода чёрный форменный жилет, перчатки замшевые, шёлковый носовой платок, и проч., что понадобится к туалету отца.

Василиса Петровна. Ну, ну, Верочка… что ж ты не торопишься? Смотри, сам скоро встанет… и беда наша, коли не всё приготовим к его туалету! Отец нынче приглашён на такой вечер, где все люди-то будут почти — действительные! Ради Создателя, не мешкай…

Верушка. Ах, мамаша, да вы уж слишком торопитесь… посмотрите, кажется, жилет Матрёна чисто вычистила?

Василиса Петровна (поглаживая). Изрядно… только вот тут пятнышко… верно какой-нибудь соус попал… да ничего! вдень поскорей форменные пуговки.

Верушка (у комода). А какой папаше платочек сегодня достать? Старый жёлтый, или его любимый красный?

Василиса Петровна. Да уж давай его любимый красный: авось с ним сегодня он будет благополучнее… Ах, бедный Андрюша! сколько ему хлопотать на службе отечества, и сколько надо иметь усердия, трудов, опытности чтоб не уронить своей репутации за преферансом.

Днём, ему на службе надо

Всё здоровье убивать,

Вечерком же, вся отрада

В преферанчик поиграть;

Как себя он утомляет

Вскочит с утренней поры:

То законы изучает,

То все правила игры.

Чтоб пополнить недостатки,

Надо всё предпринимать:

Если в службе взятки-гладки,

Преферансом можно взять;

И дай Бог! чтоб муж поправил

И дела и наш удел,

Чтоб ремизов век не ставил,

А в малине всё сидел.

(В это время Верушка в жилет продевает пуговки).

Верушка. Однако, мамаша, вчера папенька хоть и обещал непременно выиграть вам на новый чепчик, а видно не удалось.

Василиса Петровна. О, о, ох! как быть, душечка! божится, клянётся, что трудился для меня всю ночь, да говорит, никак игрушка не шла! видно уж это я как-нибудь прогневала Всевышнего! Впрочем, грешно жаловаться: преферанчик в прошлый месяц принёс моему Андрюше почти 75 целковых! Из этого я уж кое-чем запаслась на зиму, только в мелочную лавку и мяснику не могла отдать старого догу. Ну, да авось! Господь Бог знает, как и чему умудрить бедного человека. С тех пор, как Андрюша посвятил свои способности преферанчику, тебе уж вот отложено две тысячи на приданое, да сшито кое-что из необходимого; я одета всегда как общежитие требует, даже приди нечаянно лишний человек к обеду, с голоду уморить не посмеем. И за всё спасибо моему Андрею Андреичу и его премудрости в преферанчик! Однако, где же Шаша? куда он опять убежал?

Верушка. Ах, мамаша, он нынче в больших хлопотах! вы знаете, что он также приглашён в преферанс к своему начальнику, так всё бегает к портному за новым виц-мундиром. Саша ужасно самолюбив, смерть любит щеголять перед своею невестой; она же такая хорошенькая…

Василиса Петровна (вздыхая). Да, авось Создатель и сынку пошлёт счастие через преферанчик! пусть людская злоба говорит: что Андрей Андреич больше играет чем служит, — ничего! служба сама по себе, а преферанчик сам по себе. Через него мой Андрюша сошёлся с хорошими людьми, узнал их слабости и обстоятельства, и теперь знай себе пожинает лавры! Познакомился за игрою с Пулькиным, поместил к нему в стол моего Шашу: за преферанчиком также узнал, кто такой Богдан Иванович Пас, которого теперь назначил твоим благоверным спутником в жизни. Да-с! ругайте преферанчик, а он нас всех ведёт к благоденствию!

Верушка. Однако, мамаша, я прошу вас… хоть Богдан Иванович Пас, конечно, очень добрый человек… но, право, я ещё не чувствую к нему особенного расположения. Верно я найду лучше его… он уж в таких летах…

Василиса Петровна (строго). Вздор! вздор, сударыня! жених такой, как следует, в полной красоте, на хорошей ноге, в настоящем блеске: сорок лет с хвостиком, глядит в восьмой класс, 459 рублей серебром окладу, незлобен как голубь, и трудолюбив, как немец! чего ж ещё? один только недостаток имеет: слабенько подвизается в преферанчик… ну, да Андрюша мой ещё поставит его на путь истинный.

Верушка (про себя). Ах, Боже мой! если б я смела признаться, что имею другого в предмете?.. нет! меня со света сживут! так будет лучше тайно обожать мой идеал!

Василиса Петровна (увидя входящего сына). А! да вот, кажется, и Шашенька прикатил!

Явление II

Те же и Александр Прикупка одетый в сюртук, в руках узел и разные покупки.

Ал. Прикупка (весело). Здравствуйте, мамаша! bonjour, сестрица!

Василиса Петровна.

Здравствуй, Саша! где ты был

Ал. Прикупка.

У портного Штейна,

Виц-мундирчик в долг мне сшил,

Как сидит затейно!

Вот уж точно мастер шить!

Зафрану в обновах!

И росписку дал, платить

В месяц 5 целковых!

Нынче всё я промотал,

Все свои достатки:

(показывая).

Вот в Гостином в долг достал

В два рубля перчатки…

Ведь цена не дорога?

И Олень брал то же,

Но Олень сломал рога

Как полез из кожи;

Вот и лаковый сапог

Выкажу в гостиной

(показывая сапоги).

Алексеев дал мне в долг

За девять с полтиной!

Кто у нас из женихов

Не мотал для фарса?

Вот и скляночку духов

В долг достал у Марса!

Все en grand теперь у нас:

Взял кабриолетку,

Даже вот купил сейчас

В глаз один лорнетку!

(Вставляет в глаз стёклышко).

Всё по моде, весь наряд…

Полсапожки с глянцем!

Хоть сейчас вот… в первый ряд

В кресла к итальянцам!

(Подбоченясь корчит франта).

Василиса Петровна (грозя пальцем). Ох, Шашинька! смотри, не мотай лишего! Конечно, при невесте надо быть одетым, но… кабриолетку ты напрасно нанял, кабриолетка тебе не по карману и не по чину.

Ал. Прикупка. Помилуйте, мамаша! как вы это, право, разсуждаете! тут не чин важен, а амбиция! Ведь я обожаю мою невесту, так нельзя к ней явиться без кабриолетки. Там же будет эдакое, всё, знаете, en grand! без кабриолетки нельзя… кабриолетка как-то во всех отношениях характеризует жениха! Ведь посмотрите только: ведь штейновский виц-мундир, алексеевские лаковые сапоги, лайковые перчатки! а это-то? а? а? (вставив в глаз лорнет) как без кабриолетки? (Верушке, давая скляночку). Нынче уж такой дух времени… на-ка, сестрица, полюбопытствуй, какой дух в этом пузырьке?.. я хочу, чтоб от меня по всем комнатам пахло резедою.

Василиса Петровна. Ах ты шематон!

Ал. Прикупка. Ах, мамашенька! да ведь сегодня зато решится моя судьба! Вы знаете, что Анна Гавриловна Пулькина душу, сердце и все помыслы свои посвятила преферансу; всякий день режется напропалую! Вот вчера в азарте она и говорит мне: ну, говорит, Александр Андреич, если вы завтра хоть раз поможете мне обыграть моего врага Козыревича, то через три дня вы зять мой.

Василиса Петровна. Дай Бог, Шашинька! дай Бог! угодить жене своего начальника — дело благородное…

Ал. Прикупка. Угодить ничего! я мастер на эти штуки, но выиграть в преферанчик невесту с приданым, просто дело великое! Тут уж Боже сохрани оплошать или пойти не в ту масть: Анна Гавриловна выйдет из себя и отказом в такой меня ремиз упрячет, что вечно не спишешь!

Василиса Петровна. В таком случае, уж тебе надо приложить всё старание.

Ал. Прикупка. Разумеется. Жаль, что сегодня папенька отозван в другое место… он бы присмотрел за мною. Он по департаменту давно слывёт героем преферанса! и Козыревича знает как четыре масти… страшно посмотреть, как они, бывало, как они вместе подвизаются на зелёном поле! точно вот… два Бонапарта! (Верушке) Что, ma souer? хорошо пахнет? а?

Верушка. Да, братец, превкусно! какой ты счастливчик! будешь на вечере, будешь играть, танцевать со своею Олинькой…

Ал. Прикупка. Хе! хе! а тебе завидно? Погоди, вот как я женюсь, так ты будешь везде ездить с моею женой. Да ты ведь и сама скоро выйдешь за Богдана Ивановича, и будешь называться у нас: мадам Пас! погоди, и на твоей улице будет праздник.

Василиса Петровна. Ну, а скажи-ка, Шаша, есть ли у тебя для игры-то запас?

Ал. Прикупка. Есть, мамаша, 15 целковых припас! по гривенничку рискнуть можно! (нюхая) Фу! в самом деле, какой аромат! а папаша всё ещё спит?

Василиса Петровна. Да, ведь он крепко устал, голубчик мой. Всю ночь до утра хлопотал зашибить копеечку, да не посчастливилось. Сегодня и в должность не пошёл, наказал Богдану Иванычу сказать там, что дескать я болен, простудился, а сам лёг, чтоб к вечеру запастись новыми силами.

Ал. Прикупка. Ну, так пойду же и я готовиться на ратное поле! Фу! как разоденусь! убью всех! ma soeur! посмотри ужо в окно, каким я страшным аристократом развалюсь в кабриолетке! Пожалуйста, посмотри, с ума сойдёшь! (уходит в боковые двери со всеми покупками). Тра! ла! ла!

Явление III

Те же, кроме Александра Прикупки.

Верушка. Ах! я завидую брату!

Василиса Петровна. Полно, Верушка, ты будешь ещё верно счастливее Шаши.

Верушка. Бог знает! ну, вот пуговки вдеты все.

Василиса Петровна. Ладно, ладно. Платок, перчатки, галстук, также готовы… что бишь ещё, не забыть бы? (С левой стороны раздаётся громкий голос Андрея Андреевича).

Василиса Петровна кофею!

Василиса Петровна (вскакивает и хлопочет по сцене). Ахти! сам встал! сам! беги к Матрёне, чтоб несла скорей кофий…

Верушка (кричит направо в двери). Матрёнушка! Матрёнушка! папенька встал! давай кофе!

Матрёна (грубо отвечает из кухни). Слава-те Господи! Сейчас!

Верушка. Скорее!

Василиса Петровна (накрывая салфеткой стол). Верочка, сахар, сахар! цыгарочку!

Верушка. Вот, вот, всё тут мамаша…

(Снова голос Андрея Прикупки). Детушки! кофейку! кофейку! кофеишечку!

Верушка (кричит отцу). Несут! несут! папаша!

Явление IV

Те же и Андрей Андреевич Прикупка в длинном домашнем сюртуке, в черепаховых очках, входит потирая руки.

Андрей Прикупка. Брр! всхрапнул великолепно! освежился знаменито! теперь, пожалуй, можно опять засесть хоть на три пульки! (обнимая жену и дочь). Здравствуй моя любимая масточка! (дочери) поцелуй меня, моя краличка! гм! недавно один умный литератор сказал в кругу учёных великую истину: что «кто никогда не играл в преферанчик, того в строгом смысле нельзя назвать человеком с чувствительною душою!» Аксиома! ей-богу, аксиома! (торжественно) жена! ещё в объятия! дочь! к сердцу! (целует их).

Василиса Петровна. Ну, что? отдохнул ли после проигрыша?

Андрей Прикупка. Всхрапнул неподражаемо! и даже видел во сне, что отыгрался торжественно! (в это время Матрёна приносит кофе). Теперь уж не упаду духом, только бы игрушка пошла.

Василиса Петровна. Да, а что, как не пойдёт по вчерашнему?

Андрей Прикупка. Хе! полно! ты всё боишься, что не куплю тебе нового чепчика? не бойся, всё будет: и провизией запасёмся, и Верочке сотняжку отложим, и чепчиком прикроем твои седые пулкольки.

Василиса Петровна. Верушка! наливай скорей кофею.

Андрей Прикупка (жене). Так-то, моя бубновая голубушка: наше от нас не уйдёт! умные люди говорят: «что хорошие игроки так же, как и герои — познаются в несчастии.» (Дочери) Верочка! сахару побольше! Я уж испытал игру во всех её мастях и положениях. О! преферанс требует, чтоб в одном лице были соединены: «предприимчивость полководца, настойчивость дипломата и глубокомыслие учёного!» (дочери) Дай-ка жуковскую сигарочку! (дочь подаёт). И я уважаю тех смертных, которые подвизаются на таких прочных основаниях. (Кричит) Матрёна! тебе сдавать! что я! давай свечку! Вчера, например, такая была полоса, что я чуть было не потерял присутствия духа. Хорошо, что ещё хватило чем расплатиться. Уж видно, назначено было свыше… быть тебе без чепчика.

Вчера, как я ни силился,

А больно пострадал!

Чертовски профершпилился

В ремизах утопал!

И ведь в кругу приятелей

Меня постигло зло,

Подсиживать предателей,

А всё мне не везло!

Никак вчера малинничка

Весь вечер не видал,

И сорок три полтинничка

Невольно отсчитал!

Ведь мало что унизили

Лишив меня казны,

Злодеи, обремизили

Главу моей жены!

Но пусть смеются вороги,

А я скажу в слезах:

Вы обе, так мне дороги…

(целует жену и дочь).

Как будто семь в червях!!!

Матрёна! сигарка погасла… (садится на диване и, закуривая сигарку, во время разговора пьёт кофе). Ну, а что Богдан Иваныч? заходил сюда из должности? сказал ли он там давеча, что я болен?

Василиса Петровна. Уж верно сказал. Ну, Андрюша, дай Бог, чтоб сегодня тебе посчастливилось!

Андрей Прикупка. Да! надо чем-нибудь поддерживать своё звание… грешный человек! люблю выезжать на взяточках. Преферанчик представляет мне обширное поприще… Матрёна! найми-ка извозчика в Большую Подъяческую! (смотря на часы) Почти уж время собираться… всё ли вы мне приготовили?

Верушка. Всё, всё, папаша, хоть сейчас одевайтесь…

Андрей Прикупка. Спасибо, дитя моё! только выиграю — и тебя наделю обновочкой… а на будущей неделе решу твою судьбу с Богданом Иванычем. Ах, чёрт возьми! не могу забыть вчерашнего поражения! да уж только попадись мне этот злодей… уж я-ж его! обрежу! крепко обрежу! сам сяду, да уж его усажу!

Верушка. Да кто ж это, папенька, вчера вас так разобидел?

Андрей Прикупка. Какой-то чёрт знает, г. Минус… приезжий фертик с усами и козлиной бородкой, из Польши он или из Одессы, не знаю хорошенько… вы также его не знаете. Такой штукарь! говорит так заманчиво, всё мифологически… и в добавок ещё, чёрт его знает, с каким-то умыслом перстень носит вот на этом пальце (показывая на свой большой палец).

Василиса Петровна (с испугом). Неужели?

Верушка (про себя). Ах, Боже мой! да это Леопольд Михайлыч, который, танцуя со мной у Пулькиных, поклялся мне в вечной верности.

Василиса Петровна. На этом пальце! ай! ай! смотри, Андрюша, это не даром…

Андрей Прикупка. А что? не бойсь, талисман какой? дудки, душенька! дудки! в XIX веке нашу братию мифологией ни одного не надуешь! Мы его ещё раскупорим, не уйдёт! у меня на него в душе ремиз подготовлен. Вообразите: вчера, как я начал этому хвату отсчитывать проигрыш мелкими депозиточками, вот все и ну удивляться, что Андрей Андреич Прикупка профершпилился! и знаешь, пустились в рассуждения, в философию, — а молодец-то и хвати на мой счёт пример из самой глубокой древности: чему, говорит, вы удивляетесь? «Однажды, говорит, то ли было, Прометей какой-то схватился в преферанчик с самим Зевсом, и того оставил в червях без трёх!» Так все и лопнули со смеху!

Василиса Петровна. Как! так он ещё и смеялся над тобою.

Андрей Прикупка. О! кабы ещё смеялся с другими, так это мне ничего! а то хуже: уязвить меня, злодей, своим дружеским советом! видишь стали рассуждать, что делать смертному, если больно проиграешься? ну вот и начали… один то, другой другое… а он-то поглядел на меня, да и брякни во всеуслышание: «Присниц в этом случае советует обливаться холодною водою!» опять все захохотали, а меня так и обдало с маковки до пяток! все наши пишущие крючки и начали ко мне приставать: Андрей Андреич! попробуйте этого средства! авось сердцу легче будет!.. (вскакивая). Погоди же ты, приезжая борода с усами! Андрей Адреич мягкой души человек, как и многие помощники столоначальников, но уж коли меня затронут за живое, я бываю злее рублёвой пиявки.

Всем сделал уступочку,

Ну как сойдусь с тобой

Узнаешь ты прикупочку

Поплатишься со мной!

Кто тронет репутацию

И кошелёчек мой,

Тот даст мне консоляция

Такую, что ой! ой!

Уж я же друга, милочку,

Доеду, проучу!

И в жилку друга, в жилочку

Чувствительно хвачу!

К малине все ведь сходятся,

Я лакомку пущу…

Но в ней ведь черви водятся,

Так я-ж те подточу!

Однако надо воздержаться от сердечных излияний… пора, пора собираться на новое состязание… (начинает одеваться). Верочка! прибавь табаку в табакерочку… (Верушка исполняет). Это важная статья… этот жилет я не надену… белый приличней… (надевает виц-мундир). Василиса Петровна! вы уж мне ужинать не оставляйте… я в гостях уж, вероятно, накушаюсь…

Василиса Петровна. Хорошо, хорошо. Однако оставь мне на завтрашний расход. Да вечерком нынче я обещала расплатиться с мясником; сверх того надо отдать по книжке долг в мелочную лавку.

Андрей Прикупка. Ох, уж мне эти мелочи!.. только и знай, что расплачивайся… ну, да уж так и быть! лавочнику скажи, дружочек, что мол после первого числа, я подумаю… а мяснику объяви, что мол Андрей Андреич сказал: завтра приди! слышишь?

Василиса Петровна. Ну, ладно, это ведь уж твоё дело…

Андрей Прикупка. Разумеется, я человек аккуратный, за мной не пропадёт. Верушка! часовой ключик и чистый платок!

Верушка. Сейчас, сейчас, папаша… (подаёт ему ключик и платок красный).

Андрей Прикупка. Надо заранее завести часишки, а то ужо, пожалуй, в азарте забудешь и время… ох, время! время! как дорого она деловому человеку! вчера проиграл, сегодня долг велит отыграться; т. е. просто нынче тяжёлое время! Верушка, дай-ка ручку на счастье, только от сердца, авось игрушка лучше пойдёт.

Верушка. Позвольте, папаша!

Андрей Прикупка. Хоть я, знаешь, и не верю глупым приметам, а всё лучше и умнее, как возмёшь все предосторожности. Василиса Петровна! а вы уж чмокните меня… и коли желаете нового чепчика, то не оставьте вашими молитвами! Ну, а где же Шаша? уж чай давно удрал к пулькиным?

Верушка. Нет, он всё ещё одевается.

Андрей Прикупка. Экой шематон! Ведь я ему ещё должен дать отцовское наставление… где палка и шляпа? Матрёна! готов ли извозчик?

Василиса Петровна. Да уж ступай, дорогой наймёшь дешевле.

Андрей Прикупка. И то правда. На бирже к эти денным разбойникам, к этим бессовестным лихачам не подходи! Помнишь, я однажды пошёл в новых сапогах поздравлять начальника? вышел на тротуар, грязь непомерная! а лихач стоит подле, я и говорю: ну-ка, любезный, перевези меня вот только через грязь, на ту сторону, вот пятак серебра… а он, мошенник, заломил шапку, да и говорит преспокойно: четвертак-с! Нечего делать, плюнул на варвара и пошёл плясать с камешка на камешек. Ну, кажется готов?.. бумажник со мной, табакерка и платок сдесь, зонтик в руках, шляпа на голове, душа на месте, совесть на карауле… с Богом! (Хочет идти).

Явление V

Те же и Александр Прикупка входит, одетый франтовски.

Александр Прикупка. Ну, вот я и готов! Ай да мусье Штейн! Разодолжил!

Андрей Прикупка. Ну, ну, Шаша, уж и я отправляюсь; кланяйся от нас всем Пулькиным и скажи, что я им от души желаю обыграть Козыревича. Теперь выслушай и запомни отцовские слова, который всегда желал тебе счастья. (С чувством очень серьёзно) «Играй не только с умением, но и с чувством! если имеешь верные взятки и хочешь обремизить противника, то, бросай свою карту, не худо пристукивать ею… это внушает страх и смешивает соображения противника. До игры — нежничай со своею невестой как тебе угодно, но уж коли сел за преферанчик, то уж баста! отделись от мира, вникай во все переговоры, не развлекайся никакой земною страстью, никаким суетным и грешным помышлением, а иначе ты погрязнешь в ремизах!» (Целуя его). Ну, Бог тебя благословит! прощайте! прощайте!

Александр Прикупка (целуя руку отца). Благодарю вас, редкий папенька. Ma souer, посмотри, как я буду садиться в кабриолетку.

Василиса Петровна. Ну, ну, с Богом, отправляйтесь!..

Оба прикупки. Едем, едем! (идут к дверям).

Явление VI

Те же и г. Пас со связкою бумаг, в платке.

Все. А! Богдан Иванович! вот счастливая встреча!

Андрей Прикупка. Откуда, зятёк наречённый?

г. Пас. Здравствуйте, Андрей Андреич! Василиса Петровна! бесценная Вера Андреевна! осчастливте вашей ручкой… Александру Андреевичу всякое уважение!.. (жмёт руки и раскланивается, говоря нежным, тонким голоском)

Андрей Прикупка. Ну, друг великий, займи без меня своею поучительною беседой мою жену и свою невесту, а лечу на преферанчик!

г. Пас. Куда! Боже вас помилуй! Знаете ли, ведь я к вам прямо от его превосходительства!

Все. От его превосходительства?

г. Пас. Да-с! от самого его превосходительства! сам удостоил позвать меня к себе. Сам! я, знаете, хоть и не в чём не виноват, а очень перепугался… но он ничего… не изволил браниться, а только строго изволил приказать: чтоб вы вот это дело серьёзно сегодня пересмотрели, перечли, и завтра к 9 часам представили из него краткую, ясную записку (вывязывая из платка толстую тетрадь). Вот оно-с!

Все. Вот те раз!

Андрей Прикупка. Помилуйте, Богдан Иванович, да я и так по горло завален работой!

г. Пас. Знаю, голубчик Андрей Андреич, теперь вы торопитесь на преферанчик, но разве я вам приказываю? ведь сам его превосходительство!

Андрей Прикупка. Ах, Создатель! да ведь я просил вас давеча сказать, что я очень болен…

Василиса Петровна. А вы верно промолчали?

г. Пас. Сказал! ей Богу, сказал! да ещё как! прямо донёс генералу: ваше превосходительство, говорю ему… Андрей Андреич Прикупка больнёхонек, совершенно на ногах не стоит! говорю — уж, климат такой, какое-то поветрие ваше превосходительство!.. Знаю, знаю, говорит он — нынче большое поветрие на преферанс… и если г. Прикупка не может встать на ноги, так пусть посидит за делом, а если он вздумает отговариваться, то скажите ему, что я со временем отмечу большой ремиз в его формуляр! — Вот, ей Богу! это собственное выражение его превосходительства!

Все. Возможно ли? (У Андрея Прикупки выпадает из рук зонтик и шляпа).

Василиса Петровна (обняв мужа с горестью). Бедный Андрюша!

Ал. Прикупка (тихо сестре). Слышишь, сестрица? папаша-то останется дома, а я… ах! духами-то я и забыл напрыскаться, экой сумасшедший!

Верушка. В самом деле! пойдём, я помогу тебе…

Ал. Прикупка. Сделай милость! обновку штейновской работы надо спрыснуть хорошенько… (оба уходят незаметно).

Явление VII

Те же, кроме Александра и Верушки.

Андрей Прикупка (приходя в негодование). Господи ты, Боже мой! вот, служи усердно! вечные обиды и притеснения!

Василиса Петровна (подражая мужу). Именно! никакого поощрения!..

г. Пас. Ну я, ей Богу, не виноват! его превосходительство сам!..

Андрей Прикупка (прерывая его, бъёт себя в грудь). Его превосходительство! да знает ли его превосходительство, что я кроме службы имею священные обязанности? что я обременён многочисленным семейством?..

Василиса Петровна (перебивая мужа). Которое его трудами только и дышит на трудном пути жизни… (Постепенно оба разгорячаются).

Андрей Прикупка. Да! знает ли его превосходительство, что у меня дочь невеста, которую с чем-нибудь надо же выдать замуж! И что если бы я не играл по маленькой, то несчастное дитя могло бы умереть в девушках?

Василиса Петровна. Мало того: преферанчик одевает меня с ног до головы с Андрюшенькой, вот что, ваше превосходительство!

Андрей Прикупка. Да, ваше превосходительство, а если я не буду трудиться за преферанчиком, то потеряю втрое больше месячного жалованья…

г. Пас. Так, так, справедливо!

Андрей Прикупка. И что мол притеснять, ваше превосходительство, вы можете Андрей Андреича, но уж если это притеснение отнимает его трудовую копейку, так знайте же, ваше превосходительство… (начинает плакать), что слёзы… невинно притеснённых, доходят до Всевышнего!

Василиса Петровна (также начинает плакать). И дойдут, ваше превосходительство! потому что если я не успею запасти на зиму впрок ни капусты, ни огурцов, то может быть мы умрём с голоду, ваше превосходительство!

Андрей Прикупка. Да-с! вот что, ваше превосходительство! (дёргая поочерёдно Богдана Ивановича). Чувствуете ли вы теперь, каково мне бросить преферанчик? а? что, ваше превосходительство?

г. Пас (также начинает рюмиться). Так, так, так, явное притеснение! только жаль, что его превосходительство вас не слышит… он бы пришёл в умиление… так вот что мы сделаем, чтоб не потерять ваших выгод: вы всё-таки займитесь делом, а я, пожалуй, рискну и с вашими деньгами пойду за вас сражаться в преферанчик.

Андрей Прикупка. Э! ни за что не свете! у вас Богдан Иванович, очень робкий нерешительный характер. Вы самым верным и сильным вистом всё говорите: я, господа, пас! пас! пас! этак всё проиграешь! нет! лучше всего уж вот так вот устроим: я поеду на преферанс, а Богдан Иваныч сядет за дело.

г. Пас. Как-с! я?.. позвольте…

Андрей Прикупка (обнимая его, говорит с чувством). Богдан Иваныч! ты редкой души человек! наше начальство тебе цены не знает!

Василиса Петровна. Да, да, Богдан Иваныч! наше начальство тебе цены не знает! вы должны выручить из беды моего Андрюшу…

Андрей Прикупка. Да! если ты хочешь быть моим зятем, то верно не захочешь лишить меня может быть двадцати, тридцати целковых! Богдан Иваныч, ты великодушней его превосходительства! ты сам скоро будешь превосходным отцом семейства! прощай же! пересмотри внимательней это дело, составь записку, а я как возвращусь — перечту, поправлю и к 9 часам представлю генералу свою работу.

г. Пас. Ох, да я и сам нынче хотел позабавиться по маленькой…

Андрей Прикупка. Эх, друг великий! коли казённое дело на руках, так уж тут некогда забавляться. Прощайте же, ох… пора, пора!

Василиса Петровна. Ну, ну, так с Богом! я вас провожу…

Андрей Прикупка (надев шляпу). Ох, служба! служба! никакого поощрения! (уходит, за ним жена).

г. Пас (покачав на руках дело). Ох, дела, дела! что вы с нами делаете! (Уходит).

Явление VIII

Александр Прикупка (входит прыскаясь духами). Ах, как хорошо! так в нос и бросается… Фу! фу! милая Оленька! она или с ума сойдёт или совсем не узнает меня по этому благовонию… (продолжая прыскать духи на борты виц-мундира.

В дар невесте приношу —

Всё, что я имею!

Раздушусь и задушу

Нежностью своею!

Тянет к ней —

Как к картам страсть,

Рад отдать всё в мире!

Впрочем, я ей сам под масть

В новом виц-мундире!

Дочь начальника любить

День и ночь быть вместе —

Значит то же, что служить

Мне на штатном месте!

Только взглянет, —

Хватит дрожь

В роде лихорадки…

А как за руку возьмёшь

Лучше всякой взятки!

Точно — дамочка червей,

Щечки — словно пышка,

А уж пальчики у ней

Тоньше всякой фишки!

Как остра-то мой дружок,

Как бела, в затяжке

Как обточенный мелок

Во цветной бумажке;

Разговоры с ней ведёшь

С полным наслажденьем

Так свободно, как идёшь

В вистик с приглашеньем!

С нею я как сам не свой

Так мила, голубка;

Без неё — как без одной

Александр Прикупка!

(уходит).

Картина вторая

Без пяти в червях.

Действующие лица

Артемий Васильевич г. Пулькин.

Анна Гавриловна Пулькина, его жена, страстная охотница до преферанса.

Оленька, их крёстная дочь.

Самсон Кондратьевич г. Козыревич, враг Пулькиных по игре и по службе.

Леопольд Михайлович Минус, франт, прозванный душою общества.

Александр Прикупка, жених Оленьки.

Андрей Прикупка.

Василиса Петровна.

Верушка.

Гости.

Гости танцующие и любители преферанса.

Слуги Пулькина.

Действие в квартире Пулькина. Комната со многими дверями; в глубине освещённая зала, где танцуют. На право со сцены диван. На лево трюмо и открытая дверь в гостиную. По открытии занавеса слышна игра на флигиле — вальса или кадрили, потом слышно пение.

Явление I

Александр Прикупка стоит перед трюмо.

Фу, как хорошо!.. приятно видеть, когда молодой человек умеет, эдак, одеться со вкусом… ай да Штейн, как он знает мою фигуру! Как только женюсь, первым долгом почту расплатиться с тобою! а сапоги-то! сапоги-то, так и горят как моё сердце… да! вот поди-ка… на Невском бы за них содрали целковых четыре, а в гостином у Алексеева девять с полтиной ассигнациями. (слышно пение Минуса). Однако, чёрт возьми!.. сколько талантов у этого Минуса! и поёт, и играет, как слышно, во все азартные игры… все девушки, все жёны от него без ума! неужели и моя невеста заслушалась этого хвата? Ах, нет! вот она, моя прелесть! (идёт навстречу).

Явление II

Александр Прикупка и Олинька, одетая по-бальному.

Ал. Прикупка (взяв её за руку). Как я рад, что вы отделились от этой толпы, которая готова восхищаться всякими глупостями; вы знали, что я жду вас и верно не слушали этого Минуса?

Олинька. О, конечно! впрочем, нельзя же мне и не заниматься гостями; вам известно, что маменька и папаша теперь только и ухаживают около своего Козыревича, с которым собираются сесть за преферанс.

Ал. Прикупка. Ах, Ольга Львовна! пусть они ухаживают за этим чудовищем, ведь это всё для нашего же счастия! ведь если мы сегодня общими силами обыграем это допотопное окаменелое сердце, то на будующей недели она обещала сыграть нашу свадьбу!

Олинька. Ах, дай-то Бог! смотрите же, непременно постарайтесь обыграть его.

Ал. Прикупка (с воодушевлением). О! Всем моим богатством за вас пожертвую! всё, что есть в голове, бумажнике, сердце, ничего не пожалею… только уж и вы со своей стороны, пожалуйста, того…

Олинька. Что такое?

Ал. Прикупка. Так, ничего… только будьте подальше от этого бородоча Минуса; этот приезжий фанфарон мне что-то не нравиться.

Олинька. От чего же? его все хвалят как образованного человека, слушают с восхищением, потому что он премило поёт и говорит такие вещи…

Ал. Прикупка. Да, да, да… именно такие вещи, что нежному полу опасно слышать… я, вы видели, зажал уши и отошёл от него.

Олинька. А! да вы, кажется, ревнуете… ах, как вы смешны!!! Ха! ха! ха!

Ал. Прикупка (несколько обидясь). Смешон? помилуйте, чем же? разве я… я не знаю… я, кажется, одет не хуже этого Минуса? Посмотрите, всё engrande! талия на месте… конечно, у него есть борода, усы; но я слышал от умных людей, что это ещё не большое достоинство. Сверх того, в вицмундире нам и начальство не позволит ходить с бородой. Что ж касается до его пения, то я, если захочу, могу спеть не хуже Рубини, ей богу-с! Только теперь не могу… от простуды некоторые ноты не чисто выходят.

Олинька. Ну, ну, будьте покойны; всё будет по-вашему.

Ал. Прикупка. Ах, сделайте милость! (поцеловав её руку). А у кого вы берёте перчатки?

Олинька. Не знаю, маменька покупает в какой-то русской лавке…

Ал. Прикупка. Фи! как это можно! я всегда беру дюжинами у Реноме… я вас после свадьбы с ним познакомлю… уж никогда вас не надует (опять целует руку). Ах! а знаете ли вы, что моя мамаша и сестра тоже сюда приедут?

Олинька. Неужели?

Ал. Прикупка. Да-с, Анна Гавриловна просила, чтоб они без церемоний приехали побеседовать с вами, пока мы будем сражаться в преферанс.

Олинька. Ах! я очень рада! Кто ж поехал за ними?

Ал. Прикупка (с гордостью). Мой экипаж! я послал за ними свою кабриолетку.

Олинька. А вы уж завели свой экипаж?

Ал. Прикупка (с чувством). Единственно для вашего счастия!

Олинька. Благодарю вас… но скоро ли они будут? Я так люблю вашу сестрицу, вашу добрую маменьку…

Ал. Прикупка. А меня-то? меня-то?

Олинька (стыдливо). Ах! да перестаньте… вы заставляете меня краснеть… вот, кажется, и мамаша. (Отходит).

Ал. Прикупка (с восторгом). О, красней! красней, мой друг прекрасный! как приятно, когда невеста краснеет от своего жениха.

Явление III

Те же и г-жа Пулькина.

Г-жа Пулькина (обращаясь к своему слуге). Ну, скорей, скорей, Семён, приготовь в маленькой гостиной стол и карты, мы сейчас сядем. (Слуга уходит налево в гостиную). Ну, батюшка Александр Андреич, полноте нежничать; после свадьбы ещё будет время, а теперь займёмся тем, что поважнее… муж мой ведёт сюда Козыревича, этого изверга, который как на зло обгоняет на службе моего Артюшу, а меня как нарочно всегда обыгрывает в преферанс! Это невыносимо! только сяду хоть по маленькой, хоть по большой, вечно проиграю этому взяточнику! это меня так мучит, так бесит, что я часто из себя выхожу! Денег мне совсем не жалко, я об них не думаю, но моё самолюбие страдает! я хоть недавно ещё играю, но все говорят, что очень порядочно…

Ал. Прикупка. Ах, вы прекрасно играете… только иногда надо быть похладнокровнее, Анна Гавриловна…

Г-жа Пулькина. Ах, батюшка! у всякого свой характер. Меня как обремизят хорошенько, я уж не могу вытерпеть, так вся и вспыхну! я ведь играю не для денег, а для собственного удовольствия. Но оставим это, позвольте-ка спросить: что вы вчера сделали?

Ал. Прикупка (не понимая её). Я-с? вчера? ей богу, кажется ничего!..

Г-жа Пулькина. Как! неужели проигрались?

Ал. Прикупка. Ах! вы про игру изволите спрашивать… а я думал, по службе что-нибудь вышло… нет-с, я давно уж не играл; всё мечтаю о нашей свадьбе… пожалуйста, сыграйте поскорее.

Олинька. Да, мамашенька, не откладывайте, прескучно, всё ждать да ждать…

Г-жа Пулькина. Ну, ну, хорошо, завтра всё решим… представьте же, что вчера со мной случилось! сели мы en trois на одну пульку: Иван Иваныч сидит тут, я здесь, а там злодей Козыревич… Иван Иваныч объявил черви, мы оба в вист, каждый за себя. Мне сдают туза и даму червей, туза бубен, сам-третей туза треф, и туза пик с маленькими. Ну, просто, такой страшный вист, что я должна обремизить того или другого, и ещё мой же ход!

Ал. Прикупка. Да-с… с таким вистом…

Г-жа Пулькина. Ничего не бывало! Как на зло все масти разделились так, что трёх тузов моих побили козырями и я осталась без одной!

Ал. Прикупка. Возможно ли! а дама червей?

Г-жа Пулькина. Её подвели под короля! Удивительное несчастие! это просто единственный вист в Петербурге! за то я целых два дня бесилась ужасно! проклинала и преферанс, и мужа и всё на свете! но сегодня верно буду счастливее… вы мне верно поможете обыграть хоть раз этого Козыревича?

Ал. Прикупка. Ах, помилуйте…

Г-жа Пулькина. А что же не едут ваша маменька и сестрица?

Ал. Прикупка. Да они, знаете, не ожидали, так верно наряжаются. Между прочим, позвольте спросить: давно ли вы познакомились с этим г. Минусом? что он за человек?

Г-жа Пулькина. О! прелюбезный, преловкий мужчина! на прошедшей неделе, он мне много проиграл в преферанс, я его очень полюбила, и вот уж в другой раз он удостаивает нас своим посещением. Говорят, что у него в Польше большое благоприобретённое имение… а как он занимает гостей! просто — душа общества! Олинька ему очень, очень понравилась.

Ал. Прикупка (с испугом). Как! неужели-с? ну, это мне совсем-то не нравится… (увидя вдали проходящего Минуса). Он и в самом деле, вон… изволит поглядывать сюда…

Г-жа Пулькина. А! вы боитесь соперника… неужели вы так мало в себе уверены?

Ал. Прикупка. О, нет-с… напротив, я… вам вся канцелярия скажет, что… что… никто лучше меня… не одевается, ей-богу-с! я всё заказываю себе у Штейна… но этот Минус, я не знаю, имеет что-то такое неблаговидное… не правда ли, Ольга Львовна?

Олинька. Я, признаюсь, не замечала, хоть он раза три и заговаривал со мною.

Ал. Прикупка. То-то и есть, — он именно заговаривает как-то… непроизвольно…

Г-жа Пулькина. Ну, ну, да уж и вы, кажется, вздор заговорили! пожалуйста, думайте лучше о том, чтоб как-нибудь нам обыграть нашего врага. А! вот муж мой ведёт его… (идёт навстречу).

Ал. Прикупка (подбегая к Ольге). Ангел! душа моя! у меня что-то душа не на месте…

Олинька. Да от чего же?

Ал. Прикупка. Да боюсь, чтоб душа общества не вздумал вам куры строить…

Олинька. Полноте, пожалуйста…

Явление IV

Те же, г. Пулькин входит униженно раскланиваясь; за ним г. Козыревич, тучная фигура с красным лицом и гордою осанкой.

Г. Пулькин (притворяясь добрым простаком). Милости, милости просим, наш единственный друг и благодетель! здесь для вас поспокойнее… (про себя). Так вот бы и съел его! (вслух) Анна Гавриловна, душенька, вот Самсону Кондратьичу желательно было бы в преферанчик позабавиться, как ты думаешь? есть у нас картиночки?

Г-жа Пулькина. Помилуйте, очень рады доставить вам это удовольствие, хоть сию минуту. (Тих приказывает Прикупке распорядиться).

Г. Пулькин (часто целует Козыревича). Да, благодетель! только прикажите… не посмеем ни в чём отказать, уважая ваши заслуги… (про себя) Предатель!

Козыревич (говорит отрывистым басом). Да-с, давайте-ка, матушка, Анна Гавриловна, что терять золотое время! Я же, знаете, до плясок не охотник… да и не по летам… тяжёл на ногу…

Г. Пулькин. Именно. Уж куда нам до выпляски! иногда, от одних директорских резонов душа так напляшется, что едва дух переводишь… так ли, благодетель? (Целует снова).

Козыревич. Гм! случается. Впрочем, в службе всё переносить надо: стерпится — слюбится.

Г. Пулькин. Действительно. Ну, а как? полюбился ли вам наш гость, Леопольд Михалыч Минус? согласитесь, что благородный малой, просто — душа общества!

Козыревич (подумав). Да! в нём что-то есть… должно быть путешествовал по Европе… впрочем таланты и гений человека узнаёшь только тогда, когда сядешь с ним по маленькой, да запишешь от 30-ти. Завтра он будет у меня… так уж вы поалуйста, не обманите…

Оба Пулькины. С удовольствием!

Г. Козыревич. Без церемоний… танцев, я думаю не будет, наверное не знаю. Служба, поелику, такая, что нет времени развернуться в полном блеске.

Г. Пулькин. Да, благодетель! служба вас крепко изнурила! а всё-таки я удивляюсь, как это вы мастерски успеваете! т. е. везде и всячески умеете того…

Г. Козыревич. Ох, уж не говорите! бьёшься, бьёшься, а всё неприятности, да нахлобучки. Только вот и от сердца отляжет, когда углубишься в преферанчик.

Г. Пулькин. Да-с. Преферанчик истинно усладительное занятие рода человеческого! не даром он у нас во всех местах так свирепствует. Как знаете, этак, позабавишься немножко, пулечки три, четыре, так на другой день уж и на службу не хочется. Впрочем вам благодетель, и служба и преферанчик, всё ремонтирует…

Г-жа Пулькина. Да-с! уж нечего сказать: Самсон Кондратьич на взточки мастер… уж мы перед вами пас!

Г. Козыревич (конфузится). Ну, пожалуйста, без лести!..

Г. Пулькин (целуя его). Нет, благодетель! от чистого сердца сознаёмся! только вот чуть зазевайся, глядишь, уж Самсон Кондратьич и хапнул!

Г. Козыревич. Эх, друзья! Приведись и Артемию Васильичу удобный случай…

Г. Пулькин. Нет, нет, благодетель! Я не такой души человек! уж и жене обидно, что плохо разыгрываю… а вы, ведь это чудо! вы как-то всякого умеете всё эдак, в жилку да в жилку…

Г. Козыревич. Жил много, вот отчего… Ну, куда же мы сядем-то?

Г-жа Пулькина. Да вот сюда, батюшка… вчетвером… Вы, Артюша, я, да вот ещё наш будущий зятёк, Александр Андреевич.

Г. Козыревич. А, г. Прикупка! поздравляю… и вы уж нынче дерзаете?

Ал. Прикупка. Если позволите… готов служить, не смею ослушаться.

Г. Козыревич. Очень рады! ваш батюшка, я слышал, вчера проигрался? это на него не похоже…

Ал. Прикупка. Да-с, он уж и сам удивляется… впрочем, сегодня поехали хлопотать, в надежде отыграться.

Г. Козыревич. Милости просим завтра ко мне, со всем семейством, слышите?

Ал. Прикупка. Покорно благодарю-с.

Г. Козыревич. Ну, а вы, хорошо подвизаетесь?

Ал. Прикупка. Кажется, служу усердно…

Г. Козыревич. Нет, то есть как вы в преферанчик-то? если вы пошли по батюшке, так нам и страшновато.

Ал. Прикупка. Помилуйте… я не смею и думать равняться с батюшкой… он уже давно пользуется заслуженною репутацией… а я только ещё учусь, вникаю…

Г. Козыревич. То-то! (про себя). Они, кажется, меня пообчистить хотят?.. увидим! (вслух). Ну, матушка Анна Гавриловна, а по чём же мы сразимся? жалованье ваше небольшое, я ведь по маленькой…

Г-жа Пулькина. Разумеется. Сядем для удовольствия: по гривенничку.

Г. Пулькин. Да, благодетель, для препровождения времени.

Ал. Прикупка (про себя). Ой! ой! какой куш!

Г. Козыревич. Гм! хорошо! в большую не из чего и не за чем; так уж по моему, для ровного счёта, сядем по 30 копеек серебром! оно, знаете, и вам будет веселее, да и мне не обидно.

Ал. Прикупка (про себя). Вот тебе раз!

Г-жа Пулькина (также). Ах, алчный человек! какой куш предлагает! постой же! мы уж постараемся… (ему) Извольте, с удовольствием!..

Г. Пулькин (про себя). Ох, надо бы подсидеть это чудовище! (ему). Ну, благодетель, так с Богом! только чур товарища не подсиживать!.. вистующего не топить…

Г. Козыревич (уходя с Пулькиным в гостиную). Боже помилуй! сделаем уговор… всякая вина виновата! (дверь в боковую комнату остаётся всё время отворённою, откуда должны быть слышны все переговоры играющих).

Ал. Прикупка (вполголоса Пулькиной торопливо). Анна Гавриловна! Анна Гавриловна! позвольте-с… я… я… как вам угодно… но… по 30 копеек серебром играть со всем желанием не в состоянии! у меня с собой только 15 целковых.

Г-жа Пулькина (тих ему). Ничего, ничего… старайтесь только ремизить его почаще, замечайте мои знаки, движения, а уж если проиграетесь, я за всё отвечаю. (Уходя в гостиную). Олинька! занимай гостей.

Ал. Прикупка (в сильном волнении). О, Боже правосудный! в первый раз в жизни сажусь по три гривенника! О счастье! Фортуна! не оставьте меня! дух отца моего! переселись в мою душу! (Ольге) Душенька! Ольга Львовна! эта 30 копеечная пуля решит нашу судьбу! забегайте к нам почаще; глядя на вас, я одушевлюсь и обыграю всех! (целуя руку) До свидания мой ангел! идол мой! друг! красота червонная! моё нещечко! моё… грандиссимус! (возвращаясь к ней несколько раз, убегает; в это время Минус снова показывается вдали).

Явление V

Олинька одна, глядит на Прикупку издали и приветливо качает головой.

Хорошо… очень хорошо… садитесь… желаю успеха! (отходит) Однако, мне всё-таки немножко досадно! совсем выходит не то, чего я ожидала… чем бы со мною танцевать, а жених мой извиняется и садится за преферанс! этот преферанс нынче решительно уничтожил в обществах всякую весёлость! мужчины и даже женщины без него как-будто существовать не могут! Ах, Боже мой! что, если и после свадьбы моей… всё также будет сидеть мой муж за картами? (задумывается).

(Болеро соч. Доцауера).

Не будет тут добра,

Коль с ночи до утра

Муж будет занят не женою,

А всё игрою да игрою.

Не будет тут добра!

Нет! Нет! он должен заниматься мною!

Не лучше ль петь и танцевать,

Чем вечно в преферанс играть?

Не стыдно ль! Я одна

Скучать теперь должна…

(Подойдя к боковой двери, где играют).

А мой жених не замечает,

И что же! даму прикупает!

Преглупая игра!

Нет! Нет! в ней вовсе нет добра:

Он и меня пожалуй проиграет!

Нет! лучше петь и танцевать

и проч.

Впрочем, если крёстная маменька сама хотела этого, так за что ж я его обвиняю? да я и сама также просила его… стало быть, надо покориться обстоятельствам. Леопольд Михайлыч тоже, я слышала, любит очень играть в этот несносный преферанс.

Явление VI

Олинька и Минус, войдя незаметно, слышал её последние слова.

Минус (впадая в тон речи). Вы меня обижаете!..

Олинька (вкрикнул). Ах! это вы?

Минус (рассматривая её). Я, кажется, испугал вас?..

Олинька. О, нет… Зачем же вы ушли от гостей, где так восхищались все вашими талантами?

Минус. Все, кроме вас?..

Олинька. Нет, я также слушала вас с удовольствием, но должна была уйти потому, что…

Минус. Потому что здесь была для вас беседа поинтереснее… (особо). Они уже уселись, я только того и ждал. (ей) Но скажите, ради Бога, почему вы делаете обо мне такие обидные заключения? я ни о какой игре понятия не имею, — презираю в душе всех этих людей, которые занимаются глупыми картами, а вы…

Олинька. Извините… но маменька говорила, что вы также играете…

Минус. О помилуйте! это я только однажды так, пошутил с нею, зная её страсть к преферансу… Нет, видя ужасные примеры, я от карт бегу как от огня! я только так изучаю некоторые игры… Но для того, чтобы наблюдать за людьми, следить за этими страдальцами, которые гибнут от этой ужасной страсти! да! мои намерения, как бы сказать, чисто филантропические.

Олинька. А! так это совсем уж другое дело… за это вас все должны благодарить…

Минус (про себя). Здесь, кажется, серьёзной игры не будет? Так займёмся волокитством! она мне так понравилась, что я непременно хочу расстроить эту глупую свадьбу. (ей) Так страсть к картам и вам очень тоже не нравится?

Олинька. Уж разумеется… Я даже удивляюсь, как можно пристраститься к картам?

Минус (с энтузиазмом). О! можно! можно! Я это знаю по себе! (спохватясь) То есть, по наблюдениям… выше и ужаснее этой страсти ничего быть не может!

Я, глядя на людей, дивился!

И вам скажу на этот счёт:

Кто раз уж к картам пристрастился,

Тот с этой страстью и умрёт!

Я расскажу слегка вам повесть,

Как можно карты полюбить:

Иной — все деньги, честь и совесть

Всё рад на карту положить!

Иной — богат и обладает

Всем, чем возможно обладать,

А с бедняком сидит, играет,

И рад до нитки обыграть!

Иной — чуть жив, на ладан дышит,

Согнулся весь, глядит в очки…

А всё сидит, ремизы пишет

Иль гнёт на картах уголки!

В игре родства, связей не знают,

В колоде карт живёт родство,

Все счастье выиграть желают,

И все несчастны от того!

Отец, как всё уж проиграет,

У деток в долг себе берёт,

И всё из банка вынимает

Да в запрещённый банк кладёт!

Иной — всю жизнь свою плутует,

Все знают, ловят, что же тот?

При всех так чисто подтасует,

Что дочиста всех оберёт!

Так в преферанс и банк и горку

Все любят так, как я нашёл…

И тот не сводит лишь игорку,

Кто разве только… в гроб сошёл!

Олинька (смотря туда, где играют). Ах, Боже мой! неужели такие ужасные последствия?..

Минус. О! всех перечесть невозможно! но что нам до этой глупой страсти! позвольте, Ольга Львовна, поздравить вас… Вы, как говорят, выходите замуж… скажите, умоляю вас, кто этот счастливый смертный, который?

Олинька. Разве вы его не видали? он здесь, и я попрошу вас познакомиться…

Минус. О, нет! ради Бога! я сожалею даже, что стал говорить о таком предмете… нет! я не знаю, и не хочу знать этого человека! Я, я за себя не ручаюсь… я, может быть, невольно возненавижу его! и тогда… но что я говорю? не осуждайте меня… Позвольте пожелать вам полного блаженства, и узнать только об одном: тот, кому вы думаете отдать вашу руку — любит вас страстно? вас одних? не правда ли?

Олинька (про себя). Что это значит? он так странно смотрит мне в глаза. (ему) Ваш вопрос…

Минус. Один вопрос: страстно ли вас любит этот счастливец?

Олинька. Я… я надеюсь…

Минус (быстро). Нет, этого мало! вы должны видеть, быть уверены, что он существует только для вас! что никакая другая страсть незнакома его сердцу… а важнейшая и непременная уверенность должна быть в том, что он никогда и ни во что не играет. Вот всё, что я желаю узнать от вас…

Олинька. Ах, Леопольд Михалыч, я, право, не знаю, что вам отвечать на это (про себя). Чтоб пощадить Александра Андреича, я не скажу, я скрою, что он там… (ему) Могу вас уверить, что жених мой старается избегать… что он, сколько я знаю, всегда… (из гостиной раздаётся громкий голос Александра Прикупки: играю, играю!)

Олинька (про себя). Ах! это его голос!

Минус (улыбаясь). А! (поглядев туда, где играют). вы хотите сказать: что он всегда презирает карты? что он не похож на этих несчастных… (показывая на играющих).

(Оттуда же голос Козыревича). Позвольте: я играю в красных!

(Голос Прикупки громче). А я играю в прекрасных!

Олинька. Что я слышу! он там как будто нарочно…

Минус (про себя). Браво! сам жених подаёт голос против себя! и я этим воспользуюсь (ей) Так вы твёрдо уверены, что эти пагубные, проклятые карты не были у него в руках? О, если так, то вы ещё будете счастливы! Но — Боже сохрани, если только однажды он брал в руки эти чудовищные изображения, это адское изобретение ума и жадности человека, — тогда и вы и ваше счастие погибли навсегда!

Олинька. Неужели?.. (особо) он меня пугает! (ему) Но разве нельзя иногда, как вы сами делали, поиграть, так, для шутки?..

Минус (быстро). Нет! Нет! с картами шутить невозможно! если он сказал вам, что только для шутки играет, не верьте ему, он лжёт! Поверьте, что он любит уже не вас! он обожает игры и деньги! он втайне смеётся над вашим легковерьем, он продаёт свою душу…

(Голос Прикупки). Купить!

Минус (показывая ей в гостиную, где играют). Слышите? слышите? этот безумный крик, этот отвратительный голос уже не имеет в себе ничего человеческого! это уж чудовище, которое не может любить истинно! он и во сне и наяву, везде и всегда будет произносить одно…

(Голос Прикупки). Ещё раз купил!!!

Минус. Слышите? этот глупец, хоть может быть и чиновник, но уж в нём нет ничего истинно-благородного! всякая девушка погибла, если отдала ему свою руку! Сердце его заражено, проникнуто пиками и червями! с ними он холоден ко всему прекрасному! он живёт и дышит только одной мыслью…

(Голос Прикупки). Я без одной!

Минус. Посмотрите… посмотрите… видите? этот несчастный и сам по себе какой-то пресмыкающийся червь! посмотрите, там грабят друг другу в преферанс, и я сейчас докажу вам, что значит эта пагубная страсть. Хотите я закричу, что здесь пожар! и ни один не тронется с места, не разыгравши пульки! я это знаю, я уверен! хотите?

Олинька. Ах, нет! нет! (про себя). Что я узнала! как! так меня обманывали… он представил мне такую ужасную картину, что я готова теперь возненавидеть и преферанс, и моего жениха, и всё на свете! (утирает глаза платком).

Минус (про себя). А! подействовало! теперь он в моих руках. (ей) Но вам, я знаю, бояться нечего… что же вас расстроило? ведь вы сказали, что ваш жених не играет никогда…

Олинька (сквозь слёзы наивно). Ах! в том-то и беда — что играет! играет!

Минус. Как! перед свадьбой? ах? чудовище! да уж не этот ли несчастный?..

Олинька. Увы! этот голос, который вы назвали неблагородным, нечеловеческим, он-то и есть мой жених!

Минус (с ужасом). Возможно ли? О, так я должен спасти вас! Клянусь, что вы никогда не будете за ним! как, и ваша матушка могла так ужасно ошибиться?

Олинька. Нет, она знала все его пороки, но она и сама живёт только для преферанса.

Минус. Ах! какое варварство! нет, мой ангел! я вас спасу! потому что здесь есть человек, который боготворит вас! который с первого свидания поклялся принадлежать только вам!

Олинька (в волнении смотря на него). Что я слышу!

Минус (схватив её за руку). Да! да! теперь он узнал ваше чистое сердце, и не отойдёт от вас, пока вы вполне не оцените его пламенную душу!

Олинька. Ах! Боже мой! могла ли я ожидать?.. Я не могу, не смею просить… кто же этот?..

Минус (бросаясь на колени). Я! я! я не могу жить без вас! вы навсегда должны принадлежать мне!..

(Голос г-жи Пулькиной). Зачем же вы чужую масть проводите?

Олинька (про себя). А! так теперь я поняла, отчего Александр не хотел, чтоб я с ним говорила: он боялся, что мне откроют все его пороки.

Явление VII

Те же, в дверях высовывает голову Андрей Прикупка, наблюдая за ними.

Минус. Отвечайте же, мой ангел! одно слово — убьёт или воскресит мои надежды!

Андрей Прикупка (про себя). Э! э! э! э!

Олинька. Ах! Леопольд Михалыч, встаньте, пожалуйста!

Минус. Нет! я убью себя, если вы скажете, что я ошибся, что я недостоин вас…

Олинька. Ах! нет! но что подумает маменька? Мой жених…

Минус. О! так я уверен, что вы будете моею! теперь я могу открыть вам всё: жених ваш давно известен как негодяй и фальшивый игрок! а отец его, старик Прикупка, за картами просто олицетворённый разбойник!

Андрей Прикупка (скрываясь). О! о! о! о!

Олинька. Неужели?

Минус. Клянусь вам! даже открою про это семейство такие страшные дела, что вы невольно содрогнётесь!

Олинька. Всё равно! я должна всё, всё знать… но погодите, кажется, кто-то приехал… (Отходит в глубину).

Минус. Как досадно! впрочем, если теперь нам не удастся быть наедине, то заклинаю вас! будьте завтра у Козыревича, я устрою так, что никто не помешает нашему свиданию, обещайте же, прошу вас!..

Олинька. Хорошо, хорошо, я вижу, что вы одни дорожите моим счастием! (Уходит к гостям).

Минус. О, да! да! (про себя). Ха! ха! ха! ха! браво! (поёт). Жертва моя!.. вчера я обыграл отца, сегодня обремизил сына, а завтра это наивное существо… готово будет обожать меня! хорошо! в ожидании серьёзной игры приятно поиграть и сердцем хорошенькой девушки! в жизни я люблю всем пользоваться.

Явление VIII

Те же и Андрей Прикупка, встречая весело Олиньку; Минус в стороне на авансцене.

Андрей Прикупка. Ах, красота моя!

Минус (про себя). Ба! и старик Прикупка здесь!

Олинька. Как! и вы к нам приехали, Андрей Андреич?

Андрей Прикупка. Помилуйте! да как же было не приехать, когда мы все так любим вас! (целует руку) Здорова ли добрая Анна Гавриловна? Артемий Васильич? что! я чай уж давно подвизаются? (глядя в гостиную). А! вон где!.. и Самсон Кондратьич ратоборствует… и Шашинька дерзает! эх! жаль! жаль, что меня не припустили… как отрадно, когда войдёшь в такое благодатное семейство! (Олиньке) то есть: кажется, готов бы отдать за вас последнюю свою душеньку! ей-богу! мало того: вы стоите, чтоб все мы перед вами, красота моя, то есть, вот как! (бросаясь перед нею на колени).

Олинька (про себя). Вот! и этот тоже! (ему) Ах, что вы делаете! помилуйте…

Андрей Прикупка. Нет! уж обстоятельства такого рода, что не могу иначе, матушка! я благодарю вас за любовь к моему Шашиньке! за ваши об нём попечения… нет, если я теперь не выскажу, что у него и у меня на сердце, то уж буду не отец, а как бы сказать… разбойник олицетворённый! (ударяя на эти слова так, чтоб слышал Минус).

Минус (про себя). Что это? мои слова?

Олинька. Встаньте, пожалуйста… посмотрите, здесь наш гость.

Андрей Прикупка. Эх, красота моя! все мы гости в здешнем мире.

Олинька. Да встаньте же… что они подумают? вы посмотрите… (показывая на Минуса).

Андрей Прикупка (вставая, взглянув на Минуса). Ах! виноват… простите… не сосчитал козырей… думал, что уж все вышли… (про себя). Надо отработать этого гуся!

Олинька. Маменька занята игрою, так я обязана за неё хозяйничать. Садитесь, Андрей Андреич… рекомендую вам Леопольда Михайловича Минуса…

Андрей Прикупка. Ах, очень приятно! (посмотрев ему прямо в глаза). Извините, что при вас я так отважился… знаете… когда заговорит ретивое, так невольно преклонишь грешные стопы… с вами, я думаю, тоже случалось? ба! да что это вы на меня так смотрите, как на человека, который будто бы вам должен? впрочем, позвольте… (смотря в свою записную книжку). Я человек аккуратный, записываю и выигрыш и проигрыш… нет-с, извините, я вам всё заплатил, как вы вчера меня обыграли.

Олинька (особо). Как! что он говорит?

Минус (также). Чёрт принёс эту дрянную прикупку! Я уверил её, что не играю, а теперь… (ему) а так это вы вчера так несчастливо проигрались кому-то?

Андрей Прикупка. Как, кому-то? ведь вы 43 полтинничка получили.

Олинька (становясь между ними). А! так вы ещё и с ним играли, Леопольд Михалыч?

Андрей Прикупка. Как же! резались напропалую! они даже преподают философию преферанса.

Минус (тихо). Я играл с ним для того, чтоб узнать все пороки этого семейства и предостеречь вас. (Вслух). Ах! там, кажется, начинаются танцы… Ольга Львовна, как хотите, я вас не уступлю никому! вспомните, что вы ещё давича дали мне слово…

Андрей Прикупка (тихо ей). Ольга Львовна! берегитесь этого зверя!

Минус (с чувством тихо ей).

Пойдёмте же, друг мой бесценный!

(Отходит в глубину).

Андрей Прикупка (также).

Нейдите! он злодей, бандит!

Разбойник олицетворённый!

(Отходит).

Минус (подходя к ней).

Что этот плут вам говорит?

Андрей Прикупка (про себя).

Он подошёл!.. и я подвинусь…

Минус (тихо).

Пойдёмте ж! я за вас боюсь!

Андрей Прикупка (также).

Нет, уж не выиграет Минус,

Когда я с плюсом прицеплюсь!

Олинька (про себя).

Что значат их слова и знаки?..

Минус (также).

С ним вместе быть вы не должны!

(снова отходит).

Андрей Прикупка. (также ей).

Страшитесь! этот чёрт во фраке!

Родной племянник сатаны!

Минус (также). Пойдёмте же! я не могу вас с ним оставить…

Андрей Прикупка (весело вслух). Да что ж вы, красота моя, уж коли хозяйничать за мамашеньку, так надо вполне: подите, поздоровайтесь с моими дурочками… ведь Василиса Петровна с вашей подругой прикатили! и ждут только вашего появления.

Олинька. Неужели? очень рада! (про себя). Я не знаю теперь, на что мне решиться? что делать? (Ему). Где же они?

Андрей Прикупка. Там, матушка, там… хотели бы войти в залу, да никого не зная без хозяйки конфузятся… и по обыкновению, знаете, переминаются в приёмной. — Я, видите, удрал давеча в преферанчик и слава Богу, в одну пулечку знаменито отыгрался! а как другой там не состоялось, я прикатил домой и вижу, что мои наряжаются к вам, вот я их и привёз. Пожалуйте!..

Минус. Но позвольте… Ольга Львовна обещали танцевать со мною…

Андрей Прикупка (переходя к Минусу). Ну, уж на этот раз другую приищите.

Олинька. Успокойтесь, Леопольд Михалыч, я ещё постараюсь сдержать данное слово…

Андрей Прикупка. Да, будьте покойны, ещё напляшетесь, мы постараемся… (ей) Там, там, Ольга Львовна…

Олинька. Хорошо, иду… (про себя). Однако сегодня или завтра, я должна узнать все их тайны! (уходит в залу).

Минус (тихо ей). Не забудьте завтрашнего свидания!

Явление IX

Те же, кроме Олиньки.

Андрей Прикупка (услыхав последнее слово, говорит про себя) Свидания!!! (не допуская Минусу уйти в залу). Гм! Гм! позвольте, государь мой… чести вашей не зная, — и прочего не ведая…

Минус. Что вам угодно?

Андрей Прикупка. Да вот видите, дерзаю вас спросить… (потчуя табаком) не угодно ли? вы давно посещаете здешний дом?

Минус. Нет, я здесь всего во второй раз. Да что вам до этого?

Андрей Прикупка (про себя). Ну, это ещё слава Богу! (ему). Так-с… в некотором отношении, мне бы желательно знать… вы, должно быть, благородный человек! как вы вчера меня дивно обчистили! вы где изволили воспитываться?

Минус. Да к чему вам это знать?

Андрей Прикупка. Так, знаете, приятно видеть ваши благородные приёмы… ах! благодарю вас за вчерашние ваши советы!

Минус. Какие советы? я даже не помню…

Андрей Прикупка. Как же! вы мне говорили, что в случае проигрыша очень полезно обливаться холодной водицей.

Минус (смеясь). Ах! да! да! а вы уже попробовали это средство?

Андрей Прикупка. То-то нет ещё, всё собираюсь…

Минус (также). Попробуйте, преполезное лекарство, освежает мозг…

Андрей Прикупка. Всепокорнейше благодарю-с! ведь это чудо! простая вода, и какое благотворное действие имеет! а ведь у нас проигравшихся смертных много… от них, видно, и вошли в моду эти купальные шкафы. Вы, вероятно, также спрыскиваете и свою нервную систему?

Минус. Нет, я не имею надобности. Я довольно счастливо играю всегда.

Андрей Прикупка. А, понимаю… да! счастье строит всё на свете. Вы по какой части себя посвятили? служить где изволите?

Минус (особо). Чего хочет от меня этот шут? (ему) да покуда ещё нигде; хочу прежде ознакомиться с Петербургом.

Андрей Прикупка. А! (про себя) это он-то и есть! (ему) нам очень приятно… здесь между нами, простачков довольно; забавляются во всякую. Я вот, занимаясь преимущественно службой, более посвящая свои способности на преферанчик… впрочем, это пока всё в сторону! я к вам опять прибегаю за советами, которые мне и сыну моему теперь необходимы.

Минус (про себя). Какой чудак! (ему). Извольте, извольте, в чём дело?

Андрей Прикупка. Да вот в чём история: у нас, в честной благородной компании, появился нынче так сказать, художник… или (оборот) говоря иностранным языком: шулер! так присоветуйте ради общей пользы, как бы поучтивее обрезать крылья такому гусю?

Минус (про себя). Чёрт возьми! что это? уж не на меня ли он метит?.. (ему). А… где же вам встретился этот человек? и почему вы полагаете?..

Андрей Прикупка. Почему! потому, что он здесь хоть и недавно, а я узнал, что уж многих простачков обработал; ага! немножко конфузится… (ему ласково). Впрочем, эти подвиги пока ещё не приведены в ясность, так мы подождём обнаруживать; главная вот в чём история: сын мой Шашинька должен скоро жениться на Ольге Львовне, но вот беда: нашёлся у него какой-то злой соперник, или просто волокита, чёрт его знает! и хочет, кажется, разрушить счастие моего семейства. Согласитесь, ведь это злодейское поползновение? я, как и всякий отец, обязан помочь своему неопытному детищу… но хотел бы это сделать поучтивее, как требует приличие… так как вы думаете? секретно ли, по-русски обезоружить волокиту? или явно прижать его — к огненной реке?

Минус (про себя). А! проклятый крючок! он, кажется, хочет мне помешать?.. но это вздор! я не таких аргусов водил за нос! (ему). Послушайте, если соперник вашего сына хорош собою и умён, так вам ничего не удастся. Я полагаю, что этой свадьбе не бывать.

Андрей Прикупка. То-то и есть, что она должна быть! нам дано честное слово…

Минус. Это ничего не значит. Ольга Львовна, как я заметил, уже передумала. А притом скажите по совести: верно уж этот соперник почище и получше вашего сына?

Андрей Прикупка (обидясь). Почище-с? извольте-с! я скажу, в каком смысле он почище Шашеньки.

(С энергией)

Он чисто ходит, щеголяет,

Почище сына моего,

Но так нечисто поступает,

Что замарает хоть кого!

Он здесь чистейшими рублями

За тем изволит соблазнять,

Чтобы нечистыми руками

У всех карманы обчищать!

Он говорит весьма речисто,

Чтоб скрыть нечистый свой обман,

И передёргивает чисто,

Где рассыпают чистоган!

Уж чисто с дьявольским уменьем

Я слышал, бьёт он всякий куш;

Да и нечистым помышленьем

Убил с десяток чистых душ!

Так приговор об нём вернейший,

Я начисто скажу вам вслух:

Что по делам — он плут чистейший,

А по душе — нечистый дух!!!

Минус. Ха! ха! ха! ха! так с этаким человеком вы непременно всё проиграете! я уверен, что он пойдёт на всё, чтоб только доказать своё превосходство! вы увидите, что этой свадьбе не бывать! (Отходит напевая).

Андрей Прикупка. Государь мой! а если я вам докажу… а! да вот кстати и Артемий Васильич идёт сюда… он вам скажет…

Явление X

Те же и г. Пулькин выходит поспешно из гостиной, в большом расстройстве.

Андрей Прикупка. Доброго здоровья, милый Артемий Васильевич! поздравляю с выигрышем!

Г. Пулькин (махнув рукой). Ах! худо, Андрей Андреич! здравствуйте! очень худо! жена вошла в такую пассию, что эта пулька добром не кончится! на жену не могу смотреть, ей дурно делается… в несчастии она сама не своя, воды просит… эй! Сидорка! воды барыне! (хочет уйти в среднюю дверь).

Андрей Прикупка (удерживая его). Постойте! постойте! я сам сбегаю… экое горе! (идёт и возвращается несколько раз). А почём вы сражаетесь?

Г. Пулькин. Да уж не по маленькой: по 30 копеек серебром! пожалуйста, поскорей, благодетель! меня будут ждать…

Андрей Прикупка. Бегу! бегу… а вист какой? с приглашением?

Г. Пулькин. То-то и беда наша! она только сгоряча объявит игру, а Козыревич вист! да с вашим Шашинькой! и она, голубушка, то без одной, то без двух! так в лице и изменяется! (уходя опять туда же) Пожалуйста, водицы!

Андрей Прикупка. Ай! ай! ай! сейчас несу! несу! (не замечая, что Пулькин ушёл, спрашивает). А как? семь за семь у вас?.. ушёл! сейчас! сейчас! (Убегает).

Минус (весело). Ах! как я рад, что она проигрывает! её досада даст мне случай вооружить её против Прикупки! чёрт возьми! жаль такую хорошенькую уступить какому-то мальчишке! о! я отомщу за насмешки и батюшке и его сынку! Первый приступ был сделан удачно, — она будет в моих объятиях! да и Козыревичу завтра достанется… заманю его сесть один-на-один и обыграю на славу! а теперь надо отыскать Олиньку, чтобы условиться о завтрашнем свидании. (Уходит в противоположную сторону с Прикупкой и женой его).

Явление XI

Андрей Прикупка кричит, наливая на ходу воду в стакан; за ним входят: Олинька, Василиса Петровна и Верушка.

Андрей Прикупка. Несу, несу, матушка, Анна Гавриловна! кушайте во здравие! души в утешение! (входя в гостиную). Самсон Кондратьич! уж вы! благо сила есть! (Скрывается).

Козыревич (громко). А! приятель!

Олинька (входя с Василисой Петровной и Верушкой). Ах! Боже мой! неужели маменька опять проигралась?

Василиса Петровна. Ах, беда какая! Андрюша сейчас сказал, что будто она голубушка так и ставит ремизы! как жаль, такая почтенная женщина… неужели опять затянется ваша свадебка? пойти туда, авось с моим приходом полоса переменится?.. (Уходит)

Верушка. Ах, дай Бог!

Олинька (про себя). После признания Леопольда Михайловича, я тоже думаю, что свадьба моя должна расстроиться… (ей) Знаешь ли что, Верушка? я с тобой могу говорить откровенно…

Верушка. Что? что такое?

Олинька. Ведь я, может-быть, не выйду за твоего братца.

Верушка. Ах! что ты! помилуй! он тебя так давно любит! ты этим убьёшь его…

Олинька. Кто истинно любит, тот не станет ежедневно играть в этот несносный преферанс! знаешь ли ты, какие несчастия ожидают нас, если мужья наши…

Верушка. Но ведь он именно только из любви к тебе стал играть сегодня… после свадьбы он верно бросит…

Олинька. Нет! Нет! здесь есть человек, который открыл мне глаза… и между тем, с таким пламенным чувством признался мне в своей страсти, что я невольно ему поверила во всём.

Верушка. А! так вот это что? какая ты ужасная ветреница! Однако, кто же он? хорош собою? а?

Олинька (мечтательно). Ах! чрезвычайно интересен!

Верушка. Вот какая ты счастливица! а мне хоть назначили в женихи и доброго человека, но совсем не по вкусу!

Олинька. Однако, каков он собой?

Верушка. Очень интересен! скромный, чувствительный титулярный советник, Богдан Иваныч Пас.

Олинька. Возможно ли?

Верушка. Да, а я бы желала такого хорошенького, как видела у вас на прошлой неделе… вот прелесть-то мужчина! тихонько клялся мне, что обожает меня…

Олинька. Ах! какая ты ветреница! ну, пойдём же, я тебе покажу, кто мне признался в своей страсти… только, пожалуйста никому не открывайте этой тайны… ах! да вот и он сам!

Явление XII

Те же и Минус вышел несколько раньше, проводив в гостиную двоих гостей.

Верушка (узнав Минуса, тихо Ольге). Что я вижу! да это тот же самый, который и мне клялся в своей страсти!

Олинька. Как! неужели?..

Верушка (про себя, отойдя в сторону). Изменник!

Минус (не замечая Верушки, обращается к Ольиньке). Милая Ольга Львовна! а я вас искал! неужели вы забыли обещание? сейчас начнут мазурку…

Олинька (про себя). Боже мой! ожидала ли я?.. (ему). Извините Леопольд Львович… я, кажется, дала слово только на кадриль… я не люблю мазурки. (Тихо ему). Вы чудовище!

Минус. Как! что с вами? (обернувшись узнаёт Верушку). Ба! и эта милашка здесь! (тихо Олиньке). Успокойтесь, завтра я всё открою и оправдаюсь. (Подходя к Верушке). Сударыня! простите меня, если я помешал приятному разговору… (тихо ей). Ах! наконец вы приехали! как я счастлив…

Верушка (тихо ему). Я вам не верю! вы обманщик.

Минус (также). О нет! клянусь вам! (вслух) Ольга Львовна! что же вас так опечалило? кажется, нет никакой причины…

Олинька. Вы думаете?.. (тихо). Знаете ли, что она мне сказала про вас?..

Минус (тихо). Не верьте ничему! (Верушке вслух). Что ж вы не танцуете, сударыня? вас ожидали с нетерпением… Позвольте на будущий галоп…

Верушка. Благодарю вас! я не люблю галопа… (тихо) вы прежде должны оправдаться!

Минус (тихо). О, сию минуту! вы ужасно несправедливы! (вслух) неужели вы мне откажете?

Олинька. Кажется, они шепчутся?.. (вслух). Леопольд Михайлыч! так вам угодно, чтоб я танцовала мазурку? так и быть, я не смею отказаться.

Верушка. Как! да ты объявила им, что не любишь мазурки? (тихо). Не танцуйте с нею!

Олинька. Это правда; но если они так просят…

Минус. Без сомнения, грешно отказываться от удовольствия… (тихо Ольге). Вы ангел!

Верушка. А! в таком случае, и я могу дать слово на галоп.

Минус. Ах! очень рад!

Олинька. Вот мило! да ведь ты объявила, что не любишь галопа? (тихо ему) Я рассержусь на вас.

Верушка. Это ничего не значит, я не подумавши сказала!..

Минус (про себя). Обе злы на меня и обе хотят танцевать со мною! (вслух). Впрочем, чтоб сделать угодно вам и вам… я обязан теперь танцевать и то и другое! (берёт обеих под руки). Сделайте милость… я так счастлив!

Верушка (тихо ему). Велите прежде начать галоп.

Олинька (тихо ему). Прикажите начать мазурку!

Минус. Пойдёмте же… там решим… (Олиньке) Ангел мой! там уже собрались… (тихо Верушке). Божество моё!

Явление XIII

Те же и на встречу им Андрей Прикупка.

Андрей Прикупка. Атанде, г. Минус! вы уж, батюшка, обеими руками жар загребаете? в эдакой масти, и вы хотите оставить нас без двух! ай! ай! простите, Ольга Львовна, что вторично нарушаю союз сердец… ваша маменька в большом несчастии! а в несчастии человек часто, знаете, подвержен умозатмению и энергии, и потому оставшись сейчас без трёх в бубнах, она требует гофмановских капель, или укусу четырёх разбойников! у неё в ушах стрельба, а в висках никак аневризм образовался! (тихо дочери). А тебе я ужо просто уши выдеру! (Ольге). Пожалуйста, не мешкайте.

Олинька. Ах! Боже мой! сейчас! сейчас! (бежит направо в боковые двери).

Минус (с угрозою Прикупке) Г. Прикупка! я вам объявляю: что если вы решились вести войну со мною…

Андрей Прикупка (перебивая). Решительно решился! и также объявляю вам и всем, кому о том ведать надлежит: что оная девица… (показывая на Олиньку) хоть и ветренна, но всё-таки девица благородного происхождения! а сия… (показывая на Верушку) просто дочь моя! на той женится сын, а на этой Пас! так значит обе не для вас!

Минус (про себя). А, так хорошо же! я с вами со всеми рассчитаюсь. (Уходит в залу).

Андрей Прикупка. Чёртова борода (грозя дочери). Я тебя ужо! я тебя! беги скорей к Олиньке! поторопи её! (Верушка убегает).

Явление XIV

Андрей Прикупка, потом Василиса Петровна.

Андрей Прикупка. Проклятый Козыревич! уж как ему повезёт, так он за преферансом не щадит ни родства, ни пола, ни возраста!

Василиса Петровна (вбегая впопыхах). Ах! Андрюшинька! не знаю, говорить ли уж ей о свадьбе Шаши? Козыревич опять её обремизил!

Андрей Прикупка. Да уж с него взятки гладки! это колосс департаментский!

Василиса Петровна. Впрочем, и Шашинька берёт взяточки с большим благоговением…

Андрей Прикупка. Так и следует. В присутствии своего начальника забываться опасно… только жаль, что он часто висует против будущей тёщи.

Василиса Петровна. Да ведь она же захотела, чтоб вист был с приглашением. Ну, а он молодой человек, пренебрегать не должен, кто бы куда ни пригласил его.

Явление XV

Те же и Пулькин вбегая в отчаянии.

Пулькин. Андрей Андреич! благодетель! ух, что там происходит! я посадил за себя гостя и ушёл от греха! Козыревич сел в малину! а мою Аннушку усадил в какой-то чертопол! (В это время несколько человек из гостей идут посмотреть на преферанс).

Василиса Петровна. Боже всемогущий! а мы было собрались говорить о свадьбе…

Пулькин. И! не заикайтесь! в этом геройском состоянии она и вас загрызёт и меня съест живого!

Голос г-жи Пулькиной (отчаянно). Ах! это ни на что не похоже!!!

Пулькин. Слышите!

Гость (высовываясь из гостиной, кричит). Артемий Васильевич! Анна Гавриловна требует укусу или гофмановских капель! (Скрывается).

Г. Пулькин. Сейчас! сейчас! Олинька! где ты? (Убегает).

Андрей Прикупка. Ольга Львовна! Ольга Львовна!

Олинька (вбегая). Здесь! здесь! на силу нашла! вот капли! (Уходит в гостиную).

Андрей Прикупка. Скорее! скорее!

Явление XVI

Василиса Петровна, Андрей Прикупка, потом вскоре все действующие лица.

Голос Пулькиной (громче). Да позвольте! это невозможно!

Голос Козыревича. Нет, матушка, всякая вина виновата! вы удержали в червях!

Голос Пулькиной. Да помилуйте! я ошиблась!..

Голос Козыревича. Нет, нет! я вист! Александр Андреич! и вас приглашаю!

Голос Пулькиной. Ах! Боже милостивый! это бесчеловечно! и вы против меня!!!

Андрей Прикупка. Экой варвар! он ведь и Шашу-то нашего губит!

Василиса Петровна. Да! да! я уж боюсь идти туда, Андрюша!..

Андрей Прикупка. Да уж и я трусить начинаю… ух! как она страшно погрозила Шешиньке! ну! дело плохо!..

(Голос Козыревича). Браво, Александр Андреич! у! какой ремиз!

(Голос Пулькиной). Ах! мне дурно! ах! не могу кончить! ах! ах!

Андрей Прикупка. Ну, бросила карты! а Шаша просит прощения!..

Василиса Петровна. Ах! Господи!

Олинька (вбегая). Стул! кресла! маменьке очень дурно!

Андрей Прикупка. Вот! вот! (идя навстречу Пулькиной). Что с вами, матушка Анна Гавриловна!

Г-жа Пулькина (ведомая Олинькой и другими). Оставьте! оставьте меня!

Александр Прикупка (кланяясь). Анна Гавриловна! простите! ей-богу, я этого не желал!..

Г-жа Пулькина. Не прощу никогда! ох! не могу! тяжело под ложечкой… Муж! муж! избавь меня от Прикупки!

Г. Пулькин (мешая сахар с водой). Душенька! что такое! на, вот, хлебни с ложечки…

Минус (войдя). Ах! Боже мой! кто это вас привёл в такое состояние?

Г-жа Пулькина. Ах! Прикупка! Прикупка!

(Финал).

Чтоб век здесь не было его!

Все.

За что такое наказанье?

Г-жа Пулькина.

Ах! я страдаю от него

За все свои благодеянья!

(Вскакивает в бешенстве)

Нет! вашей свадьбе не бывать!

Меня и мужа век не знайте!

Пулькин, Андрей Прикупка и Василиса Петровна.

За что же? дайте нам узнать?..

Г-жа Пулькина.

Ах, капель! спирту! капель дайте!..

Совсем с ума меня он свёл!

Убил! зарезал! обесславил!

Разбойник! в вист ко мне пошёл,

И… без пяти в червях оставил!!!

(Падает на кресла.)

Все (разными голосами).

А! о! у! э!

Занавес падает.

Картина третья

Тёща в малине, шулер в тисках.

Действующие лица

Г. Козыревич.

Минус.

Андрей Прикупка.

Александр Прикупка.

Г-жа Пулькина.

Г. Пулькин.

Богдан Иванович Пас.

Василиса Петровна.

Ольга Львовна.

Верушка.

Играющие гости

Червонная дама, жена 1-го гостя.

Пиковая дама, жена 2-го гостя.

Слуга Козыревича.

Действие происходит в квартире г. Козыревича. Театр представляет павильон с одним окном и тремя дверями: одна по середине две по сторонам.

Явление I

Направо со сцены сидят за преферансом: г-жа Пулькина, спиной к зрителям Пас; Андрей Прикупка и г. Пулькин. На столе у них две свечи, мел, щёточки, марки, стаканы с чаем, который по временам пьют. Налево со сцены лицом к зрителям мечет банк Минус, понтирует: Козыревич, 1-й и 2-й гости. Все четверо играют на наличные деньги; на столе также все принадлежности. Слуга, при поднятии занавеса, обносит гостей на большом подносе: яблоками и виноградом; иные берут и едят, иные нет. Василиса Петровна поодаль Пулькиной.

Андрей Прикупка (рассмотрев свои карты, громко).

Господа! я сел не для того, чтоб выиграть, но и не для того, чтоб проиграть!.. раз купил!

Г. Пулькин (также смотря в свои карты). Гм! один раз… один раз… нет, благодетель! я в другой раз куплю!

г. Пас (подсмотрев прикупку). Ну! а в прикупке-то ай! ай! два туза!!!

Андрей Прикупка. Полно друг великий, соблазнять-то! ты мне во всё это время ни одного туза не дал.

Г-жа Пулькина (рассчитывая). Господа! игра! да ещё какая: семь!

Андрей Прикупка. Фу! опять! ну, Анна Гавриловна, вот уж сегодня вам везёт не по-вчерашнему! нечего делать… во пасах!

Г. Пулькин. А в чём, душенька, объяви-ка?

Г-жа Пулькина. Да в бубнах!

Андрей Прикупка (раздумывая). Гм! бубняжки — бедняжки… надо взять две… впрочем мой ход… свиснем!

Г. Пулькин. А я пас!

Андрей Прикупка. Полноте, Артемий Васильич! (Показывая на пулькину) Уж на одну-то боитесь! ступайте! не подсижу!

Г. Пулькин. Нет, благодетель, страшно… в кусты! в кусты!

Андрей Прикупка (начиная ходить). Эх! вы! на-те-ка, матушка! много ли у вас этих-то?

Г-жа Пулькина. Да ни одной, батюшка… (Берёт восемь взяток отдав Прикупке две. Андрей Прикупка сдаёт карты).

Василиса Петровна. Ну, Анна Гавриловна! нынче вы уж всех обыграете! вот уж теперь осталось только два ремизу… ещё сыграете хоть в трефах, и глядишь вкусите малинки.

Г-жа Пулькина. Нет, после вчерашнего несчастия я и думать не смею о выигрыше.

Андрей Прикупка. Да полноте о прошедшем! все ведь мы под Богом ходим! (Сдав карты, отходит к Козыревичу).

Минус (Козыревичу и гостю). Обе биты! ваша также.

Козыревич (сердито). Вижу-с! вижу-с!.. чёрт возьми, да когда ж вы мне дадите хоть одну порядочную карточку?

Минус. Не знаю-с!.. я рад вам проиграть. (1-му гостю) Вы опять её же ставите?

1-й гость. Да-с (Минус продолжает метать).

Андрей Прикупка (тихо подсев к Козыревичу). Ну, что? заметили что-нибудь? а?

Козыревич (тихо ему). Нет! такая работа, что просто удивляться надо! душит на пропалую!

Андрей Прикупка. Да, ведь я говорил, что художник в высшей степени! талант самобытный!

Минус. Ну, господа, не теряйте времени, я намерен скоро кончить… (Андрей Прикупка отходит к своему столу. Минус, встав со стула, заглядывает в залу). Меня, кажется, ждут танцевать…

Козыревич. Помилуйте, Леопольд Михалыч! дайте хоть немножко отыграться! (ставя карту) ведь уж я шестую сотню отдаю.

Минус. Но я право устал… да мне и время очень нужно…

Г-жа Пулькина (своим). А! проигрался, изверг! поделом тебе! не могу забыть вчерашнего злодейского ремиза! (Продолжает играть).

Василиса Петровна (ей ласково). Но вы, право, напрасно так вооружились на моего бедного Шашиньку… ведь он вчера всё по его же милости должен был…

Г-жа Пулькина. Нет! нет! он сам по себе, до этого ремиза оставил меня без двух!

Андрей Прикупка (играя). Эх, матушка! вы всякой ремиз близко к сердцу принимаете… Нынче всеми учёными признано: что после большого проигрыша не надо выходить из себя, а лучше углубиться в созерцание красоты природы, или сесть на новую пульку.

Г-жа Пулькина. Да, толкуйте себе, утешайте! а я до гробовой доски не забуду вчерашнего ремиза!

Г. Пулькин. Ах, маточка! всё забудешь, особливо как Бог даст, попадёшь в малину. (Г. Пас сдаёт карты).

Василиса Петровна (ласкаясь). Да, да, мы надеемся… а иначе вы убьёте моего Шашиньку.

Г-жа Пулькина. Пожалуйста, не уговаривайте! я уж вам сказала: если сегодня что-нибудь выиграю, то он ещё может надеяться… а если нет, свадьбе не бывать!

Андрей Прикупка (про себя). Ох, бедовая женщина! поневоле надо поддаваться, чтоб как-нибудь помочь сыну… (смотря на свои карты). Эх! а игра-то так и валит! верных семь!.. делать нечего, о дети! дети, (вслух) Пас! (Бросает карты).

Г. Пулькин. Вы, пас? ну, благодетель, а я уж сыграю!

Г-жа Пулькина. В чём?

Г. Пулькин. Да, в дешёвеньких… Трефулечки-трефулечки!

Г-жа Пулькина. Вист!

г. Пас. А вы, Андрей Андреич?

Андрей Прикупка. Нет! пас, Богдан Иваныч! ничего нейдёт! (Пулькин осторожно играет со своей женой и отдаёт ей четыре взятки, Пас наблюдает).

Г. Козыревич (в волнении). Ну! ну! ради Бога! хоть один раз… отведите душу… ведь на 12 кушей…

Минус (смеясь). Бита! (гостям) Ваши также.

Козыревич (ударив кулаком). Это чёрт знает, что такое! вы меня бьёте как бревном по лбу.

Минус. Судьба!

Андрей Прикупка (подходит опять). Ничего, Самсон Кондратьич, битая посуда два века живёт. (Тихо ему). Мы ему за всё отомстим! Погодите!

г. Пас (разобрав брошенные карты Андрея Прикупки). Э! Андрей Андреич! да как же вы с такими картами не вистовали? да посмотрите, у него была даже чудная игра…

Андрей Прикупка (подходя быстро). Ну, ну, что ты! какая игра туда же суётся!

г. Пас. Да помилуйте! уж вистовать-то надо было! Артемий Васильич был бы чисто ремиз, а я бы взял консоляцию! Посмотрите, какие карты…

Андрей Прикупка (мешая карты). Полно учить-то, друг великий! а сам играешь по-клубски! Смешной, право, человек! поди-ка, сам бы вистовал, так совершил бы душегубство, утопил бы или себя, или товарища.

Василиса Петровна. Разумеется!

г. Пас (повернувшись к нему). Ну уж извините, Андрей Андреич: а с такими картами… (про себя). Что это? он толкает меня ногой? ах! да… да… вот оно что!

Василиса Петровна. Уж где вам против Андрюши знать игру?

Андрей Прикупка. Именно. (Сдав карты, подходит к г-же Пулькиной). Уж эта грамота-то нам известна!.. Что, Анна Гавриловна, хорошо сдал? а?

Г-жа Пулькина (разбирая масти). Нет, батюшка… всего потри… Ах! видно и сегодня мне не бывать в малине.

Андрей Прикупка. Э! Бог милостив! не отчаивайтесь! (про себя). Чёрт возьми, и будущей тёще хлопочи угодить… и за этим настоящим варваром смотри в оба! (Пас играет, Пулькина вистует).

Явление II

Те же и Александр Прикупка.

Ал. Прикупка (тихо отцу). Ну, что, папаша? решила ли она мою судьбу?

Андрей Прикупка (также). Нет! коли проиграет, так ни на что не согласится!

Василиса Петровна (тихо им). Да, да уж такой глупый каприз! если её не потешить выигрышем, так она, пожалуй, навсегда с нами разбранится.

Ал. Прикупка (сквозь слёзы). Ах! мамаша! папаша! а я не могу жить без Олиньки! вообразите: ведь этот минус чёрт знает как нас оклеветал перед нею!

Василиса Петровна. Да, уж я говорила, что он не даром носит кольцо на этом пальце! (опять садится поодаль Пулькиной).

Андрей Прикупка. Впрочем, не отчаивайся. Я хлопочу всячески, чтоб она попала в малину! пропускаю игры, не вистую и подталкиваю Богдана Иваныча… авось! а что там делает Олинька?

Ал. Прикупка. Она как будто всё поджидает его в зале… сестра мне проболталась, что у них точно назначено свидание.

Андрей Прикупка. Да, да, он обыграл Козыревича и порывается туда.

Ал. Прикупка (с досадою). Ах, Дон-Жуан проклятый!

Андрей Прикупка. Тс! не теряй духа! узнай половчее, где они думают сойтись? в какой комнате? это главное… а потом постарайся, как я сказал давеча, на случай все орудия пытки.

Ал. Прикупка. Да я уж распорядился.

Г. Пулькин (кричит). Андрей Андреич! карты сданы!

Андрей Прикупка (бежит к столу). А! уж разыграли? кто отличился?

Г-жа Пулькина. Твой будущий зятёк.

Андрей Прикупка. Э! уж и ты малинки захотел? (разбирая карты). Значит, я один поплачусь со всеми?.. что это! ничего нейдёт! вот она жизнь-то человеческая!

Ал. Прикупка (тихо г-же Пулькиной). Анна Гавриловна! (начинает плакать).

Г-жа Пулькина. Куплю!

г. Пас. Ещё раз!

Ал. Прикупка. Анна Гавриловна!..

Андрей Прикупка. Во пасах! во пасах!

Ал. Прикупка (продолжая увиваться). Анна Гавриловна!.. поверите ли: от вашего гнева… я вот уже сегодня тринадцатый платок орошаю слезами… сжальтесь! что, если судьба укажет вам путь в малину?..

Г-жа Пулькина (сердито). Вы-таки опять пристаёте? вы меня из терпения выводите!

Ал. Прикупка. Молчу! молчу! желаю вам побольше выиграть! (про себя). О, судьба! ниспошли благодать на будущую тёщу! и воскреси убитое сердце юного чиновника! (убегает).

Явление III

Те же, кроме Александра Прикупки.

Козыревич (вскочив со стула). Позвольте! позвольте! вы не так! семёрка должна упасть налево!

1-й и 2-й гости. Да! да! этак мы не позволим!

Минус (положа руки на обе половины карт). Господа! это скучно! смотрите хорошенько. Я никогда не сделаю такой глупой ошибки.

Козыревич. Мы верим, но отнимите руки и дайте мне сосчитать обе стороны.

Минус. Ха! ха! ха! ха! это забавно!.. Так по-вашему я в самом деле ошибся?

Андрей Прикупка (про себя). Ах! кажется, молодца-то наконец поймали! слава Богу! (своим) Извините!.. (подходит к Козыревичу).

Г. Козыревич. О! я уверен теперь, что вы…

Минус (не пуская считать). Но позвольте… не угодно ли 100 рублей пари? Я уверен, что семёрка должна лечь направо.

Г. Козыревич. Извольте! держу! только я сам сосчитаю обе стороны.

Минус. Хорошо. (гостям). Вам тоже не угодно ли?

1-й гость. Извольте! Я держу 50 рублей, что по счёту точно семёрка должна лечь налево!

2-й гость. Я тоже держу 50!

Андрей Прикупка (2-му гостю тихо). Возьмите меня в долю, пожалуйста!..

2-й гость. Извольте. Гм! чёрт возьми! неужели я ошибся? извольте считать… (складывает руки на груди).

Г. Козыревич. Господа! на правой стороне: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12 и… семёрка тринадцатая!.. Позвольте, позвольте… как же это! сочтём левую сторону: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11 и двенадцать!

Минус (взяв колоду карт). А налево 13-я вот, девятка! я, господа, играю честно… пришлите 200 рублей.

Козыревич, 1 и 2 гости. Ах! чёрт возьми!

2-й гость (Андрею Прикупке). Давайте 25…

Андрей Прикупка (отдавая неохотно). Смошенничал! ей-богу, смошенничал! чёрт меня сунул! (отходит к своим).

Г. Козыревич. Да как же это я?.. фу, как жарко. (кричит) Эй! дайте мне чего-нибудь! это ужасно!

Минус. Это бывает-с… особливо, когда думают поймать кого-нибудь… (Смотрит на Андрея Прикупку).

Андрей Прикупка (особо). Это он на мой счёт гуляет! О!

Червонная дама (своему мужу, 1-му гостю, ласково). Послушай, душенька Игнашенька… я собираюсь домой, не довольно ли тебе?

1-й гость. Эх, лапочка, погоди, профершпилился! не до тебя! ступай танцуй там…

Червонная дама (несколько с сердцем). Да уж первый час, душенька… я совсем дремлю.

1-й гость (посмотрев на жену умильно). Ну, сейчас, сейчас, только немножко отыграюсь.

Червонная дама (обидясь). Ах, какой ты право! никогда мне не можешь сделать удовольствия! (уходит).

1-й гость (ей вслед). Сейчас! сейчас! идёт дама! (Ставит карту)

Пиковая дама (своему мужу, 2-му гостю). Ну, что душка? скоро ты кончишь? много ты выиграл? а?

2-й гость. Ох, нет, жизнёночек, весь продулся! дай, пожалуйста, ручку на счастье! позволь что-нибудь на тебя поставить.

Пиковая дама. Пожалуй, только ты знаешь, я не очень счастлива… (тихо ему с угрозою) я с тобой ужо разделаюсь! в чью ты голову раскутился?

2-й гость (громко). Настасья Прокловна! я… я… сию минуту…

Пиковая дама (ласково). Хорошо, душка, хорошо, только пожалуйста недолго… завтра тебе рано в должность… (тихо ему). Со света сживу, коли проиграешься! (Уходит).

2-й гость (вслух с наслаждением). Ах! что за милая женщина! (Минусу). Как бы я желал, чтоб Бог даровал и вам такую жёнушку.

Минус. Ненужно-с. Мне и так хорошо.

Пас (смотря в карты). Эх, не хватает немножко… делать нечего: надо будет — купить!

Андрей Прикупка. А, я… хоть ты тресни! удивительное несчастие! пас!

Г. Пулькин. И я пас.

Г-жа Пулькина. Ну! уж так и быть, поставлю ремиз! игра!

Пас. В чём-с?

Г-жа Пулькина. Ах, страшно! одна, 2, 3, 4, 5,…

Андрей Прикупка (подбегая сзади стула). Пять есть? ну, шестая набежит! смелее!

Г-жа Пулькина. Ну ремиз, так ремиз, черви!

Пас. Свиснем!

Г. Пулькин (смотрит в карты к жене). Пас!

Андрей Прикупка. (Пасу). Ну, что ж сидишь? ходи! (Пас ходит, Пулькина берёт, и сама ходит два раза).

Василиса Петровна (тихо ей). Хорошо! проведите вот эту масть…

Андрей Прикупка (тихо ей). Нет! нет! хватите в бубняжки! Гм!

Пас. Андрей Андреич! не учить! ты видел свои карты.

Андрей Прикупка. Вот! стану я учить на свою голову! (тихо ей). Теперь козырнуть! козырнуть! браво!

Василиса Петровна. Ну, ну, ещё две взяточки…

Г-жа Пулькина. Ох! критические обстоятельства!

Андрей Прикупка (также). Гм! ничего! пику! пику! (Пулькина ходит с пик).

Пас. Вот тебе раз! кажется, я и того…

Андрей Прикупка. (вслух). Браво! да пик-то у него нет! о, великолепно! ну, друг великий, будь счастлив! ты без одной! Ха! ха! ну, я бы ещё козырнул и все ваши! браво! теперь откройте карты… Ха! ха! ха! ха! без одной! (потирает руки) Ура!

Пас. Да что ж это вы делаете, Андрей Андреич?

Андрей Прикупка. Помогаю страждущему человечеству! Анна Гавриловна в малине! ура!

Г-жа Пулькина (весело стирая ремизы). А! слава Богу!

Василиса Петровна (с чувством целуясь с нею). Наконец, позвольте поздравить вас! матушка! как вы умно играли! чудо! (бежит за сыном). Шашенька! Шаша!

Пас. Господа! да эдак не делают! у меня был вернейший вист!..

Андрей Прикупка. Полно, друг великий! нынче, видишь, ничего нет верного на свете! углубись после ремиза в созерцание красоты природы! Впрочем ведь не ты, а я в проигрыше. (ей) Ну, матушка: вам следует 50; -20, вы смарали с себя, а 30 возьмите с меня. С истинным почтением и с сокрушённым сердцем имею честь вручить вашему высокородию… (отдаёт марками).

Г-жа Пулькина. Ах! как это приятно! давно, давно я не была так счастлива!

Г. Пулькин. Ну, маточка, уж и я рад, что ты улыбаешься… (целует ей руку).

Явление IV

Теже и Александр Прикупка, весело вбегает.

Ал. Прикупка. Что я слышу! Анна Гавриловна в малине? Боже мой! какое беспримерное событие! (ей) Имею честь поздравить! вы улыбаетесь? бессмертная душа ваша смягчается! чувствительное сердце прыгает! дай Бог вам и жизнь вашу окончить в малине!

Г-жа Пулькина (приятно улыбаясь). Благодарю вас, добрый Александр Андреич!..

Андрей Прикупка (тихо ей). Так когда же их свадьба-то, матушка?..

Г. Пулькин (также вполголоса). Да, реши, маточка, в какой день? Александр Андреич служит у меня исправно, одевается опрятно, он подаёт большие надежды: Олиньку любит давно…

Андрей и Ал. Прикупки (тихо). Анна Гавриловна!

Г-жа Пулькина (вполголоса). Ну, ну, ради выигрыша разве… в пятницу обвенчаем дураков.

Все (которые возле неё). Ну, слава Богу!

Ал. Прикупка (с восторгом). Теперь я спокоен и блажен! чувствую, чувствую, что блажен! (громко). Да здравствует преферанс! (убегает).

Явление V

Те же, кроме Прикупки, потом слуга.

Андрей Прикупка. Мало этого: да процветает и свирепствует преферанс вечно на благо смертных! он, как сказал один учёный, кроме выигрыша, сближает народы, укрепляет семейные связи и развивает умственные и телесные силы. (В это время Пас уже сдал карты). Пас! (играют тихо).

Г. Козыревич (в отчаянии). Будь проклят этот банк! провались я в преисподнюю, если опять хоть раз возьму в руки эти карты… Тройка идёт! (ставит карту, вынимая деньги).

Г-жа Пулькина. Что? попались, Самсон Кондратьич? очень рада!

Г. Пулькин. Это, благодетель, вам кара за вчерашний Аннушкин ремиз.

Андрей Прикупка (громко). Самсон Кондратьич! углубитесь в созерцание красот природы!

Г. Козыревич. Эх, господа! до шуток ли теперь?

Слуга (с письмом). Леопольд Михалыч! к вам письмо-с!

Минус (взяв письмо). А! знаю! здесь ещё этот человек?

Слуга. Дожидается в передней.

Минус. Надо дать ответ… (Козыревичу). Ну, господа, извините, мне теперь совершенно нет времени. Кончим. Впрочем, если меня не заставят танцевать, так я возвращусь. Вот, что следует за карты. (Собрав со стола ассигнации, кладёт в бумажник, и нечаянно роняет на пол полученное письмо. Андрей Прикупка это замечает).

Андрей Прикупка (про себя). Те! те! те! те!

Минус (на авансцене). Всё взял, что можно! теперь надо устроить рандеву, чтоб отомстить Прикупке. (вслух). Анна Гавриловна! желаю вам всякого счастья! (уходит).

Явление VI

Те же, кроме Минуса и слуги.

Г-жа Пулькина. Ах! какой милый! просто — душа общества!

Козыревич. Ах! разбойник! ну, пригласил молодца! всё, что долго трудами добывал за преферансом, в полтора часа всё спустил до копейки!

1-й гость (смотря в бумажник, жалобным тоном). Ой! ой! ой! ой! только два синеньких осталось!.. У кого бы, эдак прихватить на всякий случай?.. Авось отыграюсь. (Уходит).

2-й гость. Ох! не смею теперь жене на глаза показаться!.. злодей так меня отбаловал, что я теперь чист как птица небесная! Заест, заест меня моя Федора Андреяновна! (уходит осторожно).

Андрей Прикупка (про себя, нагибаясь за письмом Минуса). Те, те, те, те! варвар-то растерял свою корреспонденцию… (подняв, читает про себя).

Козыревич. Впрочем, хоть мы и не поймали его давеча, а я уверен, что он передёргивает! давеча мы в шестеро глаз смотрели…

Г-жа Пулькина. Неправда! он прелюбезный, преблагородный человек!

Г. Пулькин. Именно благородный малый! просто — душа общества!

Козыревич. Да! да! только-то самая дьявольская!

Андрей Прикупка (с энтузиазмом). Хуже! хуже! дьявольская душа перед ним пас! Господа! бросьте преферанс, после доиграем! а! попалась, душа общества! ура! наконец я проник всю подноготную! (показывая письмо).

Все (бросая игру). Что? что такое?

Андрей Прикупка. Ух! как я рад! он обронил письмо, которое сейчас получил… Вот оно! послушайте! тут всем сёстрам по серьгам.

Все. Возможно ли?

Андрей Прикупка. Богдан Иваныч! притвори двери, чтоб эта нечистая душа общества, этот крокодил шулерович не помешал нам… (Пас притворяет двери).

Все. Да что за новости?

Андрей Прикупка. А вот полюбуйтесь, как эта душа оценила наше гостеприимство… Это пишет к нему друг и приятель (читая письмо). «Mon cher! опять-таки у тебя рандеву назначено! что на тебя за глупая чувствительность напала! ты сам мне говорил: что дом Пулькиных несносен, что старуха пустая, капризная бабёнка…»

Г-жа Пулькина. Как! что?

Андрей Прикупка. Не мешайте! (читая) «муж её — пустая лысая фигура, а дочь красивое глупенькое созданьице, которую выдают за смешного Прикупку! из чего ж ты там хлопочешь? хоть ты говорил мне: что там же любишь обыграть наверняка толстого допотопного зверя, Козыревича…»

Козыревич. Эге! ге!

Андрей Прикупка (читая). «Но смотри, есть ли из чего хлопотать? ты и на прошлой неделе убил только зря время, ухаживая за дочерью Прикупки, а после сам же назвал её бесчувственной куклой…» (говорит). Вот вам душа общества! «Ради Бога, брось всё; я приготовил тебе таких две жертвы, которые гнутся до нельзя безо-всякого смысла! они, увидя твою благородную осанку, отдадут всё, и никогда не заметят твоего прекрасного, гениального искусства! Весь твой корреспондент и друг — Людоедов!»

Г-жа Пулькина. А! так эдак-то?

Г. Пулькин. Каков благодетель?

Г. Пас. Об Вере Андреевне такое отношение?

Андрей Прикупка. Зато душа общества!

Козыревич. Ах, он преступная душа!

Г. Пас. Ах, он бездушная душа!

Г. Козыревич. О! так я же с ним рассчитаюсь по-свойски… нужды нет, что я допотопный!

Андрей Прикупка. Ага! все поднялись! браво только пожалуйста не вдруг; а то благородный малый улизнёт от нашего мщения. При гостях затевать историю не годится: пойдём до начальства, затрубят по всему городу… так лучше слушайте меня, уж давно на него зубы грызу. Надо поймать его на этом рандеву… Ступайте все в залу и не гугу! а вы прикажите, чтоб на случай припрятали у души общества плащ и шляпу. Я вооружу обиженных так, что он будет просить прощения, или возвратит все деньги.

Все. Да! да! мщение! мщение!

(Хор из Гугенотов).

Злые замыслы разрушим!

Все восстанем! а потом

Душу общества задушим,

Маску с шулера сорвём!!!

Андрей Прикупка (смотря в залу). Тс! вот он! (все расходятся по сторонам).

Явление VII

Те же и Минус входит весёлый.

Минус. Я к вам, любезнейший хозяин! если вы ждёте меня, желая отыграться, то я пришёл объявить, что никак не могу! не угодно ли вам завтра? а теперь, мне необходимо надо написать ответ на полученное письмо… Сверх того, я девицам дал слово спеть что-нибудь, так вы не будете в претензии?

Г. Козыревич. О! помилуйте! мне и самому теперь не до игры… Надо заняться ужином… Да вот и Анна Гавриловна кончили пульку, теперь думаем в зале устроить какую-нибудь общую игру, т. е. в ожидании.

Андрей Прикупка. Да, да, Анна Гавриловна, знаете что? до ужина мы все засядем в лото? хотите?

Г-жа Пулькина. Очень рада! (про себя, глядя на Минуса). Чудовище! а я была от него в восхищении!

Минус. Ах, это преинтересная игра! только уж мне нельзя будет сесть с вами, вы меня извините…

Андрей Прикупка. Помилуйте! нельзя, так и дело кончено! ну, так пойдёмте господа… Нас пятеро, да моего Шашу пригласим, он уж, я чай, устал танцевавши. (Уводя Пулькину под руку). Ну, ну, скорей за работу!..

Минус (про себя). Браво! так мне никто не помешает!

Пас и г. Пулькин. Идём! идём! (уходят).

Г. Козыревич (Минусу). Значит, мы оставляем вас на свободе делать, что угодно… Вот здесь направо мой кабинет; пишите письмо и пойте, что вам только вздумается… (про себя). Я тебе дам допотопного (уходит).

Явление VIII

Минус один.

Ха! ха! ха! ха! это чудесно! они все как будто нарочно помогают моим замыслам!.. Несчастный жених и все засядут теперь играть в это дурацкое лото, а я примусь здесь играть роль отчаянного любовника! я уж успел шепнуть невесте, что необходимо должен поговорить с нею на едине, и она согласилась поневоле. Теперь надо оправдать свои слова… Надобно рассказать про семейство Прикупки что-нибудь особенно чудовищное!.. О! да за этим у меня остановки никогда не будет! а завтра я явлюсь к Пулькиной и так её вооружу на глупого жениха, что она верно опять отложит свадьбу… Теперь где бы поудобнее принять юную жертву в свои объятия?.. (взглянув налево в комнату). Что здесь такое, браво! какая-то уединённая комнатка… Чего же лучше? для тайного свидания это прелесть! (смотря направо) а здесь? Кабинет допотопного зверя… Хорошо! (смотря в средние двери) а! все, кажется, уселись… Бесподобно! вот, вот и она… Смотрит сюда… Верно сию минуту явится! (притворяет двери). Потушим свечи, это необходимое условие… (на сцене делается темно). О! как я люблю эти таинственные проказы! это страсть моя!

(Из оперы Жидовка).

Час отмщенья наступает!

Час свиданья настаёт…

Пусть соперник там играет

Здесь верней игра пойдёт!

Мщенье! мщенье наступает,

Час приятный настаёт…

Я, чтоб жизнью наслаждаться,

Всех дурачить дал обет!

Без души во всех влюбляться,

И обыгрывать весь свет!

А! дверь отворяется… О блаженство! это она! она!

Явление IX

Минус и Александр Прикупка входит со свечой, запирая дверь на ключ; сцена освещается.

Александр Прикупка. Нет, не она! но всё равно: я за неё!

Минус. Прикупка! что это значит? Что вам угодно?

Александр Прикупка. Мне? угодно разделаться с вами за все преступные обольщения…

Минус. Государь мой!

Александр Прикупка (грозя пальцем). Тс!.. а не то, смерть твоя неизбежна! знаешь ли ты, с кем теперь имеешь дело! а?

Минус. А с кем бы, например?

Александр Прикупка (с достоинством). Со мною! не в пример другим чиновникам, я хочу тебе доказать, что ты видишь перед собою… героя нашего времени!

Минус. Что та-ко-е?

Александр Прикупка (про себя). А скверная будет штука, если он не струсит моих угроз. Надо постараться…

Минус. Позвольте узнать: для чего вы заперли дверь?

Александр Прикупка (угрожая отступает от него). Я так хочу! обольститель! клеветник!..

Минус. Кто? я? да как вы смели это сказать?

Александр Прикупка (про себя). Была не была! (ему). А вот как! (прицеливается в него небольшим пистолетиком, потом говорит про себя). Ах, кабы он струсил!

Минус. Что это? Пистолет? (про себя). Прошу покорно! видно обо всём догадался… (ему). Г. Прикупка! вы, кажется, с ума сошли!..

Александр Прикупка (быстро с досадою). Сам ты с ума сошёл! я хочу отмстить за смерть моей невесты! (особо). Кажется, струхнул?

Минус. Перестаньте же дурачиться, и пустите меня…

Александр Прикупка (топнув ногою). Не пущу! я прежде убью тебя!.. а потом — ступай куда хочешь!

Минус (отходя к боковой комнате). Так хорошо же, я вам сейчас покажу себя!..

Александр Прикупка (про себя). А! струсил!

Явление X

Те же и г. Пас выходит слева навстречу.

Г. Пас. И я вам покажу себя. (Запирает дверь на ключ). Позвольте…

Минус (грозно). Как! а вам что от меня надо?

Г. Пас (про себя). Одно неприятно: если он вздумает бороться — и разорвёт виц-мундир… Но, гм! ободримся!

Минус. Что же вы не отвечаете? к чему вы также заперли дверь? а?

Г. Пас (также грозит). Тс! не делать истории! я пришёл также уничтожить вас за оскорбление моей невесты. Вы ухаживали за нею? и в это же время смели назвать её бесчувственной куклой? Да знаете ли, что после этого, вы сами, с позволения сказать… чёртова кукла!

Александр Прикупка. Браво! Ай да Пас! выразился хорошо!

Минус. Чёрт возьми! и вы смеете так дерзко?..

Г. Пас (также прицеливаясь в него пистолетом). Смею!!! что? я служу беспорочно, играю по маленькой благородно… а уж как убью тебя, это не моё дело!

Александр Прикупка. Нет! нет! погоди! прежде я убью его! а уж потом…

Минус. ХА! ха! ха! ха! да, что с вами, господа! если вы вздумали смеяться надо мною, так это вам дёшево не обойдётся! подождите! за подобные шутки я завтра же разочтусь с вами ужасно! (идёт к дверям направо).

Явление XI

Те же и Андрей Прикупка, входя с правой стороны, выставляет против него форменную шпагу.

Андрей Прикупка. А я сегодня! (запирает дверь на ключ).

Минус. Ещё! (про себя) чёрт возьми! вот не ожидал такой рыси от этих людей!.. Неужели я принуждён буду драться? нет! надо как-нибудь вывернуться (вслух). Господа! вы все в заблуждении! я никого не обижал! если вы вступаетесь за свою честь, это прекрасно! но разве с благородными людьми так поступают?

Андрей Прикупка. С благородными, разумеется, так не поступают, но с вами можно.

Минус. Что? что? что?

Александр Прикупка (прицеливаясь). М-м-м-молчать!

Г. Пас. Обольститель!

Андрей Прикупка. Вы прицелились! а чтоб не перебить стёкла, погодите, я отворю окно (отворяет) Что? что, нечистая душа?

Александр Прикупка (особо). Струсил (ему что?

Андрей Прикупка. Ты думал всегда обыгрывать наверняка?

Г. Пас. Думал сводить с ума Веру Андреевну?

Александр Прикупка. Совращать с пути добродетели Ольгу Львовну?

Андрей Прикупка. Называть допотопным зверем Самсона Кондратьича?

Г. Пас. Что?

Андрей Прикупка. Что?

Минус. Ну, что ж вы от меня хотите? извольте: я готов драться хоть здесь! я докажу вам всем, что у меня не дрогнет рука влепить пулю каждому из вас!

Андрей Прикупка. Шулер! молчать!

Минус. Как, чёрт возьми! кого вы называете шулером?

Андрей Прикупка. А это что? Письмо твоего друга Людоедова в наших руках!

Минус. Неужели? (про себя). О, проклятая неосторожность!

Г. Пас. Что? (особо). А лучше застегнусь?..

Александр Прикупка. Что?

Андрей Прикупка. Что? мы теперь только ждём Самсона Кондратьевича, который в отчаянии поехал за надзирателем, чтоб передать ему вас и узнать, кто этот Людоедов? кто эти несчастные жертвы, которых вам он готовит? И наконец, что вы сами за душа общества? Ни с места! что?

Г. Пас. Что?

Александр Прикупка. Что?

Минус (решительно). О, так вы только хотели задержать меня? но прежде, чем вы успеете в этом, я уничтожу вас всех! сейчас отоприте двери! (Оба Прикупка и Пас пятятся друг к другу).

Г. Пас и Андрей Прикупка. Что?

Александр Прикупка. Что? Папаша! Богдан Иваныч, составимте каре! каре!

Минус. А! вы струсили! в последний раз говорю: отоприте двери! или в отчаянии, я решусь на всё! (Наступает на них так, чтоб остаться на левой стороне сцены).

Оба Прикупки и Пас (кричат). Самсон Кондратьич! где ты? выручи!

Голос Козыревича (за дверьми). Сюда! сюда, ваше благородие! он здесь!

Оба Прикупки и Пас. А! вот и г. надзиратель! сюда!

Минус. Проклятие! вот попался! что мне делать? уйти невозможно! (увидя окно). Ах! одно спасение: в окно! да! да! оно не высоко! (Выскакивает в окно).

Оба Прикупки и Пас. Уф! наша взяла! (Отпирают двери).

Пас (расстёгиваясь). И честь мундира спасена! (Начинает тасовать карты и сдавать).

Явление XII и последнее

Те же, оба Пулькины, Козыревич, Василиса Петровна, Олинька и Верушка.

Все (кроме Олиньки). Что? что? где он, злодей?

Андрей Прикупка (стоя у окна). У! дождь как из ушата! совсем уронил в грязь свою репутацию! вот тебе и обливанье холодной водой! Впрочем, упал счастливо: отшиб только обе ноги и одну руку… всё равно! без трёх!!! (Садится за стол).

Оба Пулькины. Ничего! отыграется! (Также садятся за преферанс).

Александр Прикупка. Ольга Львовна! сестрица! душа общества погибла, и мы счастливы!

Василиса Петровна. А в будущее воскресенье обвенчаем Верушку!

Олинька (тихо ему). Но всё-таки я на вас очень сердита!

Александр Прикупка. После свадьбы примиримся! (Целует руку).

Г. Козыревич. Ну, ну, господа! кончайте пульку…

Андрей Прикупка (смотря в карты). Духом! духом! сыграл!

Г. Пулькин. И я сыграл!

Г-жа Пулькина. И я сыграла!

Александр Прикупка. Слышите? все сыграли!

Финал

Олинька и другие.

Все, кто играть является,

Всё, что у нас играется,

Всё строго разбирается,

Чтоб побранить…

Хоть мы со всем вниманием,

Всем вкусам, всем взысканием

Желаем дарованием

Вам угодить!

И так, мы ждём от вас решения…

Попасть в ремиз — для нас мученье!

И пусть хоть автор спасовал,

Лишь только б нынче в вашем мненьи

Он ничего не проиграл!

А. Гол… Преферанс или Картины домашней жизни

с 8-ми часов вечера до 3-х часов ночи с медико-философским рассуждением о пользе и вреде преферанса.

Часть I

Картина I

Герои преферанса

Надобно сознаться, что я поступил очень необдуманно, написав такое заглавие, а между тем заглавие — дело великое: в нём заключается идея, дух, сущность сочинения. Не знаю, как мне теперь и справиться с тем, что я написал!.. Герои преферанса!.. Глупо, необдуманно! Да этих героев такое множество, что разве только китайское народонаселение может дать о них понятие, и то приблизительное. В самом деле, кто нынче не играет в преферанс? Все — князья и бояре, купцы и мещане, часовщики, сапожники, классные дамы, астрономы, повивальные бабки и доктора, старые и молодые, здоровые и больные, умные и глупые, деловые люди и бездельники.

Бурным потоком разлился он по божьему миру и затопил всё: города и уезды, сёла и усадьбы, скромные деревянные домики и палаты белокаменные; как тать пробрался он и в контору купца, и в кабинет учёного, и в будуар знатной дамы, и в барскую кухню.

С 8 часов вечера да 3 ночи (иногда до шести часов утра) он властвует на земле деспотически и всё послушно его чародейскому обаянию.

Как столапое чудовище, он обхватил человека и тешится им как невольником и играет его страстями и характером.

Для преферанса доктора забывают своих пациентов, столоначальники — свои бумаги, ростовщики — проценты, барышни — танцы, ревнивые мужья — жён-кокеток; для преферанса скряга готов жертвовать деньгами, Орест готов поссориться со своим Пиладом, невеста с женихом, подчинённый с начальником.

Итак, все играют в преферанс и везде! Хотите в этом увериться? Когда на ваших часах пробьёт восемь, наденьте вашу шубу и бархатную фуражку и ступайте наудачу по улицам города, в котором живёте: загляните в окошко скромного нижнего этажа, посмотрите в щель неплотно затворённой ставни, вскарабкайтесь, если можно, к окошку второго, третьего этажа, зайдите в модный магазин, в колбасную лавку — и везде вы увидите преферанс и встретите героев его. Если даже вы вслушаетесь в разговор проходящих и проезжающих, то увидите, что всё это бредит, живёт, дышит и движется преферансом.

Вот, например, мимо вас проезжают два человека, закутанные в меховые воротники, они разговаривают с жаром и кричат на всю улицу: «Что делать, mon cher, не везёт, да и только!»

Вы думаете, что они разговаривают о лошади, на которой едут! Ничего не бывало — это им не везёт в преферанс.

Вот мимо вас промчалась бойкая пара, и вы слышите отрывистые фразы: прикупил! Ремиз! Восемь в бубнах! и т. п.

Вот смотрите, встретились два пешехода: один из них в тёплом пальто, со свёртком бумаги под мышкой, другой в лисьей шубе и картузе, из-под которого видны волосы, подстриженные в кружок.

Послушаем их разговор:

— Ивану Трофимовичу наше почитание, всё ли, батюшка, в добром здоровье! — говорит лисья шуба.

— Слава богу, Никита Нестерович, — отвечает пальто.

— Ну, слава Богу! Слава Богу лучше всего! Верно, на преферанчик куда поспешаете?

— Да-c, что делать! надо как-нибудь скоротать вечерок-то. Ну и вы, я думаю, тоже сражаетесь?

— Никак нет-с… где нам… мы люди торговые — некогда-с. Разве вот праздничное дело, так случается, и мы перекидываем!

На каждом шагу герои преферанса!

Но так как нынешняя публика — большая охотница до иллюстрированных изданий, то вот, для её удовольствия, имею честь представить несколько лёгеньких эскизов, в которых постараюсь очертить из каждого сословия хоть по одному герою как представителей целого.

Видите эти два освещённых окошка, из которых одно заставлено плющом и геранью, а другое загорожено стеклянной ширмой, размалёванной какими-то неведомыми цветами, над которыми задумалась бы сама флора? Это небольшая квартирка, принадлежащая одному чиновнику. Хозяин с двумя своими приятелями играет в преферанс. Один из них низенький старичок. Он списал почти все свои ремизы и сейчас только выпил четвёртую рюмку травнику. От этого сморщенное лицо его раскраснелось, а глаза сделались так малы, что кажется, насилу смотрят на свет Божий.

Товарищ его, молодой человек, в причёске a la moujik, схватил себя за волосы и кричит диким голосом: «Нет, чёрт возьми, будь я проклят, если с нынешнего дня хоть возьму карты в руки!»

Между тем хозяин, весёлый краснощёкий толстяк подтрунивает над ним и говорит, парадируя французский язык: «Не горяче — ву па!»

А вот в этом жёлтом домике всякий вечер играет в преферанс один из самых оригинальных и отчаянных героев — это один учитель французского языка. Посмотрите: он снял свои очки, парик его покачнулся немного на сторону; смотрите — он стоит над ломберным столом, с распростёртыми руками, с удивлением и испуганными видом, как Робинзон над найденными им человеческими костями и говорит: «Вот это я знал, что я без одна… mais без два в кёр… c’est horriblement»!

Позвольте, откуда бы теперь выхватить новенький, хорошенький эскизец? Постойте, нашёл! Вот каменный дом с массивными дубовыми воротами, за которыми огромный дворовый пёс сердито гремит железной цепью. Здесь живёт почтенный купец Федул Абдулович. До сих пор для Федула Абдуловича табак и карты были занятием проклятым и гадостным; но с тех пор, как появился преферанс, он играет всякий день с восьми часов вечера и до первых петухов и нюхает бобковый.

Пойдёмте к нему в горницу. Вот он, Федул Абдулович: бородка у него клином, лысая голова похожа на поджаренную московскую сайку, а корпус — на куль с овсом. Играют вчетвером. Один из гостей имеет привычку спрашивать: на каком, дескать, инструменте играть изволите? Эта прибаутка очень нравится Федулу Абдуловичу.

Смотрите: в эту минуту один из игроков разобрал свои карты и кричит: «Играем-с!» А Федул Абдулович поглаживает свою остренькую бородку и возражает с важностью: «Струмент! Почтеннейший! Струмент!»

Теперь я веду читателя в квартиру одного моего знакомого, N. N., который, верно, не рассердится на приятельскую шутку.

Комната его довольно обширна и тускло освещена двумя сальными свечками; посредине ломберный стол; над ним в густых облаках табачного дыма обрисовались четыре усатые головы, с воткнутыми в них чубуками как четыре дымящихся кальяна. В углублении комнаты слуга готовит пунш. Пахнет кизляркой и раздаются восклицания: «Что, урезонили! Приглашаю! Ха-ха-ха! Семь в червях».

А вот следующая сцена, как будто в противоположность предыдущей, дышит сладкой тишиной. Эта сцена происходит в хлебной лавке, в которой вы, любезные читатели, вероятно, не раз покупали кисло-сладкие хлебы, крендельки и разные сдобные фитюльки к чаю.

Три немца чрезвычайно флегматично играют в преферанс. Сам хозяин — белокурый немец, с добродушным улыбающимся лицом, в колпаке, белый канифасовой куртке и таком же фартуке. Против него сидит другой немец, высокий, лет пятидесяти, с длинным горбатым носом. Он пресерьёзно разбирает карты, не выпуская изо рта коротенькой трубки с бесчисленным множеством шнурков и кисточек. Третий — молоденький немчик лет двадцати пяти, с голубыми глазами и розовыми жилками на щеках. Он умильно посматривает на жену хозяина, которая делает ему глазки. Между тем муж, не замечая этих проделок, прикупает талон и, поднимая одну карту за другой, восклицает: «О! prachtig! O! man kann nicht besser, maine leibste Королина Ивановна!»

Но я ещё прежде сознался, что взялся за трудное дело. Скорей сыграешь сряду восемь пулек в преферанс, нежели опишешь всех героев оного!

Всё, что только дышит лёгкими, всё что только может отличить трефы от червей и имеет в кармане свободный гривенник, — всё это должно носить на себе мундир героя преферанса.

Везде, где только в зимний вечер светится огонёк, где только может гореть сальная свечка, где нужда и полезный труд уступили место праздности, — везде играют в преферанс.

Но я введу моего читателя глубже в волшебный круг его: пусть он посидит с моими героями, поиграет с ними, побранится, поплатится, короче — пусть посмотрит и почитает мои картины домашней жизни.

Картина II

Демьянова уха, или как Фома Лукич пришёл к Ивану Фомичу, а от него ушёл в кацавейке

Было восемь часов вечера. Погода была прескверная: снег падал клочьями; резкий ветер злобно бегал по улицам, взвивая столбы снежной пыли.

В это тяжёлое время некто Иван Фомич Огурчиков, в ермолке и татарском халате, сидел на диване за круглым столом. Против него сидела в кресле супруга его Анна Васильевна.

Иван Фомич зевал и вертел по столу свою серебряную табакерку, которая имел на дне маленькую выпуклость, да по временам приподнимал ермолку и почёсывал тихонько свою лысину, которая у него всегда немножко зудела если он снимал парик и надевал что-нибудь другое.

Анна Васильевна вязала чулок.

— Экая скука какая! — проговорил Иван Фомич, зевнув до ушей.

А так как говорят, что зевота прилипчива, то и Анна Васильевна зевнула с свою очередь, потянувшись лениво.

— Ведь вот, как нужно, так никто не придёт, — продолжал Иван Фомич, — а куда бы хорошо было перекинуть теперь пулечку-другую в преферанчик…

Потому ли, что Иван Фомич был особенно счастлив, или потому, что нынче ни одно желание не сбывается так скоро, как желание поиграть в преферанс, только в эту минуту кто-то сильно позвонил в колокольчик.

— Ура! — закричал Иван Фомич, между тем как Анна Васильевна подбежала к зеркалу и торопилась поправить свой туалет.

Через минуту в гостиную вошёл молодой человек, прилично одетый, в причёске a la moujik, с коричневой родинкой на щеке.

— Фома Лукич! Отец и благодетель! Вот кстати-то пожаловал, — вскричал хозяин поспешая навстречу своему гостю и от души пожимая ему руку.

— Очень рад, если попал к вам вовремя, — отвечал Фома Лукич.

— Да как же, братец, не вовремя-то?.. Мы вот сидели с женой да лапу от скуки сосали… жена зевала, а я нюхал табак… вот сейчас только поминали, что никто нейдёт, хоть бы пулечки две три в преферанс перекинули… вот-вот сейчас только… а вы точно как подслушали… садитесь-ка, батюшка… вот сюда… чайку не прикажете ли!

— Благодарю, сейчас пил.

— А эдак с пуншиком? А? Оно, того, не дурно с холоду-то.

Иван Фомич был в самом деле от души рад неожиданному гостю. На лице Анны Васильевны также написано было удовольствие, когда она, окончивши некоторые хлопоты, сопряжённые с появлением гостя, явилась в гостиную и села на прежнем месте за прежнюю работу.

— А что, не сразиться ли? — сказал Иван Фомич, возвращаясь к своему гостю. — Что терять драгоценное время?..

Фома Лукич изъявил согласие.

Огурчиков бросился к ломберному столу и начал приготовлять всё необходимое для преферанса.

— А вы таки сражаетесь иногда? — спросил Фома Лукич.

— Как же! — отвечал Иван Фомич, и в этом «как же», произнесённом мягким и нежным дискантом, отразились и радость, и надежда на выигрыш, и какая-то глубокая, отеческая любовь к преферансу.

Через пять минут наши герои уже деятельно сражались. Но к чести их надобно сказать, что три первые пульки сыграны тихо, дружно, без особенных происшествий, включая то, что Иван Фомич два раза подмигнул Анне Васильевне и что Анна Васильевна толкнула ногой своего мужа.

— Не довольно ли? — сказал Фома Лукич, вынимая свой кошелёк.

— Помилуйте, — возразил Иван Фомич, — вечер ещё только начинается, если кончать с этих пор, так, по-моему, уж лучше бы совсем не садиться.

Несмотря на различные манёвры и особенного рода телеграф, устроенный между мужем и женой, Фома Лукич играл чрезвычайно счастливо.

— Ну вот, я сделал вам удовольствие, — сказал он, окончивший четвёртую пульку и вставая из-за стола.

— Нет, мой почтеннейший, — возразил Иван Фомич, — четыре сыграл, а уж пятую надобно!

— Не могу, Иван Фомич, я больше трёх никогда не играю, а уж это только для вас сыграл четвёртую. Посмотрите, уже скоро час… эдак мы до утра поиграем…

— Да куда ж вам торопиться-то, почтеннейший? Ну что за важность, что час, — домой никогда не опоздаешь… — Ну-тка, поневольтесь!

Анна Васильевна присоединила свои просьбы, и бедный Фома Лукич скрепя сердце согласился на пятую пульку.

— Позвольте-ка мне на счастливое это местечко, — сказал Иван Фомич, пощёлкивая пиковым тузом и усаживаясь на место Фомы Лукича. Но счастье, видимо, благоприятствовало сему последнему: напрасно Иван Фомич менял карты и писал свои ремизы римскими цифрами; напрасно Анна Васильевна перевёртывала свой стул и для счастья сажала кошку на колени — Фома Лукич выиграл и пятую пульку.

— Ну уж теперь довольно, — сказал он, обтирая пот с лица, — я решительно замотался.

— Я не знаю, замотался ты или нет, только без закуски я тебя не пущу; а пока будут её приготовлять, мы успеем сыграть ещё пульку.

— Нет, радости создателя, пощадите, — воскликнул отчаянным голосом Фома Лукич, — ей-Богу, не могу, у меня ужасно разболелась голова.

— Ну, будь же друг, ещё хоть пулечку!

— Ради бога!

— Но ведь не отпущу же я без ужина. Мы, брат, не немцы, а русские, от нас голодным не уходят…

— Вы знаете, я никогда не ужинаю… пожалуйста!.. Право я нездоров… Ужасно как болит голова…

— Ну, дорогой мой Фома Лукич… ради Бога… хоть на двадцать одну! Да будь друг, не откажи, если меня любишь, — продолжал упрашивать Иван Фомич и бросился обнимать и целовать своего пленника.

Фома Лукич был человек самого мягкого характера. Не в состоянии будучи противиться таким убеждениям, он бросил свою фуражку, которую уже держал в руке, и машинально опустился на стул.

Как нарочно, эта шестая пулька длилась очень долго. В глазах Фомы Лукича рябило, со лба капал холодный пот, височные артерии так и прыгали, в ушах шумело. Он готов был уступить весь свой выигрыш, готов был отдать всё, что заключалось в его кошельке, лишь бы быть дома. Бледный, с всклокоченными волосами, с глазами, налитыми кровью, он машинально бросал карты.

Между тем подали закуску. Иван Фомич уверил своего гостя, что он освежится, если выпьет рюмку водки.

Это ещё больше усилило волнение и боль головы, и когда бесконечная пулька кончилась, то Фома Лукич был в каком-то лихорадочном бреду.

— А ну, ещё пулечку… последнюю!.. сказал Иван Фомич.

Бессмысленно посмотрел Фома Лукич на своего мучителя и безумно качнул головой в знак согласия.

Страшно было смотреть на вольного мученика! По лицу его выступили красные пятна, губы засохли, глаза блуждали, как у сумасшедшего. Ещё в продолжение получаса он сидел и как автомат действовал руками; вдруг всё закружилось вокруг него, в глазах потемнело, лицо покрыла смертельная бледность; он заскрипел зубами и со стоном упал на спинку стула.

Иван Фомич испугался не на шутку. Поднялась суматоха. Бросились на помощь к несчастному гостю и, между тем как призванная служанка прыскала на него холодной водой, а сам хозяин тёр ему виски одеколоном и давал нюхать нашатырный спирт, Анна Васильевна ловко и проворно счистила у Фомы Лукича половину записанных на нём ремизов и столько же приписала на него.

Наконец несчастный пришёл в себя.

Несмотря на то, что он был в большом выигрыше, его заставили посмотреть запись, на которой значилось, что он выиграл только два двугривенных…

Но Фоме Лукичу было не до того; не помня сам себя, шатаясь как пьяный, он схватил фуражку и бросился из комнаты.

В зале, возле самых дверей в переднюю, была брошена на стул кацавейка Анны Васильевны. Не понимая, что он делает, и думая, что это его пальто, Фома Лукич набросил её кое-как себе на плечи и бросился домой.

— Фома Лукич!.. Сумасшедший!.. Воротись! — кричал Иван Фомич. — Ты надел женину кацавейку!.. Вот твоё пальто!..

Но Фома Лукич не чувствовал, не понимал и не слыхал ничего.

Было три часа ночи. Падая и спотыкаясь, бежал он как сумасшедший по улицам, и, когда в одном месте будочник крикнул обычное: Кто идёт?! Фома Лукич, всё ещё находясь под влиянием своего страшного расстройства, отвечал: Пас!

Картина III,

изображающая, как посредством преферанса люди превращаются в колпаки

В одном губернском городке, название которого я утаю по некоторым причинам, в одной из самых тихих и скромных улиц есть двухэтажный каменный дом, похожий — не удивляйтесь, любезные читатели, необыкновенному сравнению, которое вы здесь встретите, — похожий на человека, у которого одна половина тела поражена параличом, потому что правая сторона этого дома чрезвычайно оживлена, между тем как левая постоянно погружена в мёртвое молчание. В правой с утра до вечера раздаётся шум, и говор, и задушевный хохот; в окнах этой половины беспрестанно мелькают свежие, румяные головки и до слуха проходящих доносится то звук беглой вариации, то отрывок арии, спетый звонким контральто; между тем как в левой жизнь ничем не проявляется. Ворота заперты на замок; окна закрыты непроницаемыми шторами; стоит только набросать соломы на мостовую — и вы подумаете, что тут лежит кто-нибудь больной при смерти.

В этом могильном отделении живёт некто Борис Борисович Хрюкченко, который бережёт тут дивное сокровище — молодую жену.

Борис Борисович гадок как смертный грех: голова его покрыта густыми рыжевато-серыми волосами, правый глаз заплыл огромным перламутровым бельмом, а в создании его физиономии природа не принимала, по-видимому, никакого участия, а как будто самый неискусный портной стачал её из различных кусков. Жена его, напротив, говорят, красавица.

От этого то демон ревности гложет этого человека никак уже лет шесть.

Хрюкченко служит в одном присутственном месте. И часто вот что случается: сидит он в присутствии, занимается делами, — вдруг Бог знает что придёт ему в голову… он бросит дела, вскочит как сумасшедший и, бледный, расстроенный, иногда без шапки, бежит домой посмотреть, что делает жена.

Наконец, если кому из моих читателей случится быть в том городе, где живёт Хрюкченко, тот непременно встретит там мужчину, который гуляет иногда под руку с дамой постоянно закрытой частой вуалью, как чадрой, и который делает преужасные гримасы каждому, чей взор устремляется на этот таинственный покров. Кому удаётся встретить такого человека, тот узнает и городок, в котором живёт Хрюкченко, и самого Хрюкченко. Одним словом, он воспитывает жену, как одалиску, и немногие могут похвалиться, что видели её когда-нибудь.

Единственная цель, которой эта бедная затворница прикреплена к остальному человечеству, есть преферанс.

Всякий четверг собирается к Хрюкченко несколько человек избранных знакомых — и только в это время мрачное жилище ещё оживляется немного.

Чудное дело! Преферанс имеет на эту чёрствую душу точно такое же влияние как музыка на морских свинок: за преферансом буря ревности утихает в груди его; душа его, так сказать, растворяется; к людям рождается сладкая доверительность. Жена его пользуется в это время совершенной свободой, до такой степени, что каждый четверг она разыгрывает дуэт из итальянцев с одним Иваном Спиридоновичем, который постоянно является к ним в этот вечер.

Точно какая-нибудь пелена набросится на глаза ревнивца!.. Точно рука какого-нибудь чародея прикуёт его к ломберному столу!..

Но вот сегодня четверг: пойдемте вместе со мной в квартиру Хрюкченко! Надеюсь, это для всякого интересно?

Преферанс у Хрюкченко в полном разгаре играют на двух столах. Но стоит только бросить взгляд на гостей его, чтобы увидеть, до какой степени он осторожен в выборе знакомства… гости Хрюкченко все поголовно годятся в герои любой Хогартовской карикатуры. За одним столом образовался настоящий зверинец: тут сидит какой-то степенной помещик, до такой степени похожий на медведя, что ему только не достаёт цепи, продетой сквозь губу: он толст, широкоплеч и сутул, суставы его пальцев поросли густыми волосами, из под нависший бровей светится свирепый взгляд.

Другой гость — со своими маленькими круглыми глазами, с огромным носом, на самом кончике которого сидит длинная бородавка с закорючкой, и со своим отвислым подбородком — чрезвычайно похож на обыкновенного русского индюка. Третий смахивает на петуха голландского: это презлой и презадорный старичишка; брови его вздёрнуты до половины лба; верхняя губа необыкновенно длинна; над ней острый вздёрнутый острый нос похож на коромысло.

Злое, круглое, кошачье лицо дамы дополняет этот зверинец.

Сам Хрюкченко сидит за другим столом. С ним играет доктор-немец и какая-то дама средних лет.

В зале за фортепиано сидит молодая хозяйка поёт с Иваном Спиридоновичем дуэт из Лючии.

Преферанс длился уже более часа обычным порядком. Как и всегда, на несколько минут наставала тишина; изредка отрывистый спор, как порыв ветра, мчался по комнате; иногда дама, похожая на кошку, кашляла и чихала, отмахивая от себя сигарный дым, который индюк неосторожно пускал ей под нос.

Хрюкченко был в самом весёлом расположении духа. Ему было так хорошо в своём кресле, как в знойный день в прохладной купальне. В этот вечер ему везло, и он рассыпался в присказках и прибаутках, на которые был неистощим за преферансом.

— Ну-ка, батюшка, Иван Крестьянович, — говорит Хрюкченко, обращаясь к доктору, — чем-то вы нас порадуете?.. Что, привалило, злодей!.. Ну, ну… говори скорей — не томи…

— Шерв! — флегматично проговорил немец.

— Так и знал… — отвечает Хрюкченко. — Всё у него, у злодея, — и тузы, и короли… да не храбрись, почтеннейший, говорят — туз бывает пуст. Или повистовать?.. Эх, ешь волк савраску — подавись хомутом — поплетусь!

Между тем как Хрюкченко забавлял гостей вышеописанными прибаутками в зале происходило следующее: дуэт из Лючии давно уже кончился; фортепиано молчало; пятилетний сын Хрюкченко, надевший на себя фуражку Ивана Спиридоновича, шумел и резвился в комнате.

Дети вообще любят наряжаться в чужое платье.

Иван Спиридонович и г-жа Хрюкченко сидели возле фортепиано в сладком бездействии.

Г-жа Хрюкченко в самом деле не дурна. У неё очень хорошенькая талия, маленькие пухленькие ручки, свежее живое личико и глазки, такие быстрые, такие насмешливые, что в состоянии растопить чьё бы то ни было сердце.

Г-жа Хрюкченко вздыхает и по временам томно взглядывает на своего соседа, который впился в неё нежным, огненным, замирающим взором и дрожит от полноты чувств.

— Ах!.. — произнесла наконец Хрюкченко томным голосом, поднявши глаза к небу.

— Да-с!.. — отвечал Иван Спиридонович, вздохнув во всю грудь.

— Гогоша, перестань шалить, — продолжала Хрюкченко, заметив, что сын её затевает что-то над Иваном Спиридоновичем.

— Пусть его шалит, Вера Андреевна — отвечал последней с нежностью, — он такой душка…

— Но смотрите, он накладёт вам в карман всякой всячины.

— Ничего, Вера Андреевна, пусть его забавляется… поди сюда, душенька… поцелуй меня… экий милашка… весь в мамашу.

Г-жа Хрюкченко краснела и улыбалась.

Гогоша в самом деле успел привязать что-то к пуговице Ивана Спиридоновича сзади его сюртука так ловко, что страстный обожатель и не заметил этого.

— Тс… что это?.. «Ваш муж…» — заметил Иван Спиридонович.

— И… не беспокойтесь, мой муж теперь ничего не слышит… Его из-за преферанса канатами не вытянешь… Слышите, в каком он восторге?..

В самом деле, в эту минуту голос Хрюкченко господствовал в гостиной.

— Ого-го! — кричал он. — Вот привалило, так привалило! Нуте-ка, что скажете, батюшка, Иван Крестьянович?

Хрюкченко был в восторге: к нему пришло девять в червях.

— Пошёл! — отвечал немец со своей обычной флегмой.

— А, теперь то я вас урезоню — возразил Хрюкченко, изо всех сил хлопая картами по столу. — А-та-та-та, а-та-та-та…

Иван Крестьянович шёл к явной гибели. Вдруг смертная бледность покрыла лицо Хрюкченко, поток весёлости его прервался; единственный глаз запрыгал и засветился как у шакала; губы скривились; он сделал ренонс и растерял игру. Ревнивое ухо его услыхало, что в зале раздался поцелуй… поцелуй звонкий, сочный, неосторожный, который сквозь говор гостей, сквозь шелест карт и прибаутки Хрюкченко резко перенёсся по комнате.

Первое движение Хрюкченко было ужасно. Растерзанный двумя злейшими демонами — ревностью и тем, что потерял девять в червях, — он готовился одним прыжком перескочить в залу, но через мгновение переменил план и, как тигр, ступая тихо и осторожно, начал красться к дверям.

Беда грозила г-же Хрюкченко, если бы муж застал её в том положении и затем сентиментальным разговором, который мы описали; но судьба бережёт своих любимцев… в ту минуту, когда Борис Борисович был в трёх шагах от места преступления, в зверинце раздался такой ужасный крик, что, кажется, потряслись стены дома, и Иван Спиридонович с Верой Андреевной испуганные, явились в дверях гостиной.

Шум этот произошёл от следующего обстоятельства: степной помещик заспорил о чём-то с голландским петухом и схватил его неосторожно за руку, не знавши, что у него на ней фонтанель, — петух закричал не своим голосом; степной помещик перепугался, сконфузился, хотел поправиться и столкнул нечаянно со стола стакан чая, который весь вылился на колени барыне похожей на кошку. Эта завизжала в свою очередь так громко, что совершенно изменила течение дел в доме Хрюкченко.

Когда суматоха немножко успокоилась, Борис Борисович отозвал жену свою в сторону и сказал:

— Что это, сударыня, здесь за поцелуи?..

— Ах, боже мой, как вам не стыдно, Борис Борисович?..

— Да… да… мне очень стыдно… отвечайте, что здесь за поцелуи, — перебил Хрюкченко, пожирая жену сверкающим глазом.

— Это Иван Спиридонович целовал Гогошу…

— А!.. Гогошу! Чёрт возьми! А позвольте узнать, отчего у вас красное пятно на щеке?..

— Побойтесь Бога, не срамите себя-то по крайней мере…

— А позвольте узнать, отчего от вас пахнет сигарами, — продолжал Хрюкченко возвышая голос и бросая на Ивана Спиридоновича бешенные взгляды.

Иван Спиридонович в продолжении этого разговора в сильной ажитации расхаживал по гостиной и не замечал, что сзади его сюртука что висело и болталось из стороны в сторону.

Немец-доктор первый заметил это обстоятельство. Находясь в самом весёлом расположении духа от того, что поцелуй Ивана Спиридоновича выручил его из беды, он пустился в остроты и сказал, нагнувшись к уху медведя:

— Посмотрите, милостива государ, какой беля штюкс бальтует на задни пугвошка Иван Спиридоновиш.

Медведь захохотал во всё горло и прокричал громовым голосом:

— Иван Спиридонович! Что это, батюшка, за драпировка развешана у вас по пуговицам-то?

Иван Спиридонович осматривался, не понимал ничего.

Между тем Вера Андреевна ушла в свою комнату плакать, а Хрюкченко, которому страх как хотелось придраться к Ивану Спиридоновичу, подошёл к нему и начал вместе с другими рассматривать болтавшуюся штуку, которая сначала показалась ему похожей на кисет.

Это в самом деле было какое-то вязание с кисточкой на конце.

— Ба, да это колпак! — вкрикнул вдруг Хрюкченко. — Что это? Каким образом? Откуда?

И между тем как Хрюкченко терялся в догадках, а Иван Спиридонович старался обратить в шутку это обстоятельство, все гости с хохотом обступили их.

— Да это мой колпак, — проговорил Хрюкченко, успев рассмотреть свою находку, — клянусь честью, мой! Это колпак, в котором я всегда сплю! Что за чудо?!

Чтобы убедиться ещё более, Хрюкченко надел колпак себе на голову.

— Ну конечно, мой, — продолжал он задыхающимся голосом, как китайский мандарин, расхаживая в своём необыкновенном костюме. Все помирали со смеху.

Но змея ревности повернулась уже в груди Хрюкченко: единственный глаз его налился кровью; лицо так побледнело, что на нём даже незаметно стало упомянутых сшивок.

— Га, любезнейший, — простонал он, подступая с бешенством к Ивану Спиридоновичу и забывая, что несчастный колпак всё ещё торчал у него на голове, — каким образом? Откуда он попал на вашу пуговицу? Мой колпак всегда лежит у меня под подушкой… Отвечай, предатель, как он к тебе зашёл?!

— Право, я не понимаю, — отвечал сконфуженный Иван Спиридонович, у которого из ума вышли давешние проделки Гогоши.

— А, ты не понимаешь, — кричал Хрюкченко выходя из себя, — нет, красавчик, у колпака ног нету… сам он к тебе не придёт! Так вот что значат эти поцелуи, которые я давеча слышал! о, проклятье!

В эту минуту ярость Хрюкченко дошла до неистовства; как тигр бросился он на Ивана Спиридоновича и хотел схватить его за воротник, но присутствовавшие, которые продолжали ещё смеяться, видя, что сцена может кончиться неблагоприятно, растащили двух противников.

Хрюкченко овладела настоящая демономания: рот его залился пеной, лицо искривили судороги, он рыкал, как лев, попавший в капкан. Наконец в совершенном беспамятстве его положили на постель и передали во власть Ивана Крестьяновича.

На другой день у него открылась белая горячка. В расстроенном его воображении фигура Ивана Спиридоновича переместилась как-то в преферанс. Ему казалось, что мундир на нём не тёмно-зелёный, а из какой-то белой материи с синими крапинками и что вместо пуговиц у него все червонные тузы.

— Давайте его сюда! Я задушу этого проклятого демона! — вскрикивал он диким голосом.

Иногда бред изменялся, и Хрюкченко представлялось, что он колпак.

В это время он горько плакал и, схватив за руку испуганную жену, повторял умоляющим голосом: «Скажи, друг мой Верочка, ведь я колпак?»

Чтобы успокоить больного и боясь ему противоречить, Верочка со слезами на глазах отвечала: «Да, мой друг, ты колпак!»

Картина IV

Как Пётр Петрович по милости преферанса вылез из живой петли

Если рассмотреть хорошенько, что такое жизнь, так увидишь ясно, что тут царствуют два деспота: счастье, за которым люди порскают, как борзые собаки за зайцем, и несчастье, с которым они постоянно борются и употребляют все силы, чтобы вырваться из железных когтей его и потом снова пуститься за счастьем. И — странное дело — другой целую жизнь возится с этим демоном, истощает в этой возне все силы ума тела, бьётся, выходит из себя, зовёт на помощь всю власть людскую — и всё напрасно, а того не знает, глупый, что иногда стоит сыграть только пульку в преферанс, и несчастье отвяжется от него, как лихорадка от хинной соли.

Вот этот случай с Петром Петровичем, о котором я хочу рассказать, доказывает ясно, что это не софизм, не фарс, а настоящее дело — непреложная истина. Петра Петровича постигло страшное несчастье.

Но я расскажу сначала в коротких словах, что такое Пётр Петрович. Видите ли: это молодой человек лет 25, он служит в одном из лучших присутственных мест в N… и получает значительное жалованье. В обществе, к которому принадлежит, известен он как славный малый, как умный и милый молодой человек. Он любит литературу, восхищается Сю и Дюма, боготворит Гоголя и выписывает «Отечественные записки». Иногда заносится даже в политическую экономию. Значит, он идёт вровень со своим веком. Но, как и все смертные, Пётр Петрович имеет кое-какие недостатки: он пылок, ветрен и часто не рассуждает о том, что делает.

Вследствие-то всего этого его и постигло несчастье, о котором я упомянул выше. Пётр Петрович должен был жениться на девушке, которая ему не нравилась, которую он не любил, ненавидел… «Как это? А где же рассудок, где воля?» — спросят мои читатели. Но что же делать! Часто эта воля заводит нас так далеко и заставляет наделать столько глупостей, что после решительно отказывается идти к нам на помощь. Пётр Петрович сам был всему причиной, и ему оставалось или сделать бесчестное дело, или принести себя в жертву за необдуманный поступок, а так как он был честен и благороден, то и решился на последнее.

Сначала ему показалось, что он страстно влюблён в эту девушку, что он нашёл идеал земного совершенства. Но потом, когда благодетельное время начало разоблачать перед ним истину, когда рассудок начал приподнимать понемножку повязку страсти, наброшенную ему на глаза, то он увидел сначала, что земной идеал его слишком далёк от совершенства, и что сквозь оболочку чистоты и добродетели разные человеческие недостатки очень заметно выставляют свои мордочки. Потом заметил он, что вместо приданого он берёт за нею только горячую грудь, дышащую страстью, да томные глаза, имеющие способность закатываться под череп.

Наконец, он с ужасом сознался, что эта девушка далеко не сможет составить его счастье. Всё это ясно увидел Пётр Петрович, но воротиться было поздно — дело зашло слишком далеко. Он уже был сговорен; свадьба близилась, и, не сделавшись бездельником, он никак не мог выпутаться из этого дела. Такое положение убивало неосторожного жениха; как чёрная туча ходил он по Божьему миру, молился, призывал на помощь весь свой ум, все софизмы своего рассудка, готов был жертвовать всем, чтобы снять свои цепи, готов был идти в кабалу к тому, кто бы его выкупил из петли, даже мысль о самоубийстве приходила в его расстроенное воображение… Но Провидение бодрствовало над несчастным, чтобы показать, какими иногда мелкими средствами можно избежать конечной гибели.

В один зимний вечер Пётр Петрович собрался по обыкновению к своей невесте. Никогда ещё не было ему так тяжело… Вообразил он эти приторные нежности, которыми его встретят, представил себе, как ему будут петь жалостным голосом: ты не поверишь, ты не поверишь, как ты мила; вообразил, что ему надо будет сыграть со своим будущим тестем три бесконечные пульки в преферанс — и сердце его сжалось. К довершению несчастья перед ним лежало письмо, которое он только что получил по городской почте от одного своего приятеля. В этом письме его приглашали на холостую пирушку… Пётр Петрович вздохнул судорожно, понюхал спирта, натянул свои перчатки, сел в сани и закричал: в N …скую улицу!

Но мы опередим немножко Петра Петровича, чтобы встретить его в N …ской улице приличным образом и обозреть кое-какие подробности, любопытные для читателя. В этой улице есть небольшой деревянный домик с мезонином, который от времени немножко покривился. В отворённые ворота этого дома видна часть сада, собачья конура и зелёная бочка с водой. Дом принадлежит некоему Максиму Максимовичу Фефёлкину, который немножко кривошея и от этого голова его похожа несколько на мезонин его дома. У Максима Максимовича есть супруга, которую зовут Матрёна Кондратьевна, и дочь Феона Максимовна, которую, уж не знаю почему — в честь ли преферанса или по утончённому вкусу родительской нежности — кличут Фишечкой.

Вот эта-та самая Фишечка и есть невеста несчастного Петра Петровича.

В этот вечер в доме Максима Максимовича происходило следующее: в гостиной несколько человек знакомых играли в преферанс. Нынче трудно найти дом, в котором по вечерам не играли бы в преферанс. Сам хозяин г-н Фефёлкин, надев серебряные очки, читал с величайшим вниманием статью из «Морских ведомостей» об утраченных билетах сохранной казны; Матрёна Кондратьевна сидела возле какой-то барыни и говорила: «Прелестная, я вам скажу, это выдумка — преферанс, будь хоть сколько гостей, для всех достанет занятий!» Фишечка сидела за фортепьяно и играла польку Анну.

Фишечка — прекрасная девушка и виртуозка в душе. Она готова с утра до вечера заниматься музыкой и имеет, я вам скажу, необыкновенное дарование, например: она будет играть так бегло, что вы подумаете, что чертенята бегают по косточкам, а не пальчики её, и в это же самое время будет с вами разговаривать, шутить, хохотать, читать стихи, что вы хотите, и не ошибётся ни в одной ноте. Ведь уж это, я вам скажу, врождённая способность.

Хороша ли Фишечка, представляю судить самому моему читателю. Я со своей стороны представляю портрет её в том виде, как она сидит за фортепиано. Во-первых, она блондинка; во-вторых, душа её полна чувств и тревоги, потому что грудь её поднялась почти до подбородка, а глаза закатились так высоко и так далеко, что так и хочется сказать: прощайте, Фишечка!

Два локона её, мягкие, шелковистые, цвета горного льна, в прелестном беспорядке: один небрежно закинулся за ухо, другой выскочил из этой природной загородки и бегает на свободе по немножко бледному личику; губы, цвета свежей моркови, немножко засохли от разгорячённого дыхания.

Итак, Фишечка играла польку Анну, играла бегло, с чувством; играла, играла, вдруг вскрикнула: ах! — и вскочила: в дверях стоял Пётр Петрович, в почтительной позе, с радостной улыбкой на устах. — Как же это он так скоро переменился? — спросят читатели. Не знаю — это касается психологии. Мне известно только, что хотя Пётр Петрович и улыбался, но на душе у него скребли кошки.

Совершив все нужные приветствия, он подошёл к своей невесте, которая опять уселась за музыку.

— Я помешал вам, Феона Максимовна?

— О нет, вы только меня обрадовали.

— Продолжайте же, я так люблю слушать, когда вы играете.

И Пётр Петрович облокотился на фортепьяно. Фишечка сделала несколько аккордов, устремила на него свои томные очи и запела, запела сладко, с глубоким чувством: «В твоих глазах я вижу рай, смотря на них всегда вздыхаю, ты не поверишь, ты не поверишь, ах как ты мил!»

Фишечка всегда изменяла последний стих.

Но вот подите вы: не найдёшь человека со всеми возможными совершенствами! Вот хоть бы Фишечка… чудесно пела она эту песенку, но у неё была скверная привычка: когда она пела, то всегда широко разевала рот, что если бы вы в это время заткнули себе уши, так подумали бы, что она зевает.

Когда она вытягивала слово «рай», Пётр Петрович как-то нечаянно заглянул ей в рот и увидел… о Боже!.. несколько гнилых зубов!.. Однако же, несмотря на это открытие, по окончании пения он с чувством поцеловал её руку. О, ужас! Рука была потная и холодная! Пётр Петрович только в первый раз заметил этот недостаток. Он задумался, сердце его сжалось, отвращение к невесте проснулось в нём с новой силой. Боже мой, целая будущность!.. Жена с потными руками, с гнилью в зубах!.. Без приданного!.. Ох! Фефёлкин!.. Матрёна Кондратьевна!..

В эту минуту он готов был пренебречь приличиями, честью… «Какой же добрый гений спасёт меня?» — подумал он.

— Преферанс! — закричал один из гостей, к которому пришла игра в червях, как будто отвечая на мысль Петра Петровича.

В это же самое время Максим Максимович приготовлял другой стол для преферанса.

— Пётр Петрович! А что, батюшка, пулечку-другую сыграем? — спросил он.

— С удовольствием, — отвечал машинально Пётр Петрович.

— Позвольте же, — продолжал хозяин, — не знаю ещё, наберём ли пульку-то? Жена не играет… постойте же: вот Анна Ивановна — раз; я — два; вот Пётр Петрович, это три, ну, а четвёртый-то кто же!

— Так что ж? Втроём! — пропищала гостья, называвшаяся Анной Ивановной.

— Ну, втроём что за преферанс… Ба… да что ж я хлопочу, а вот Фишечка…

— Это для меня новость, — сказал Пётр Петрович, — я не знал, что вы играете в преферанс.

— О, ещё как! — наивно отвечала Фишечка, порхнув к ломберному столу.

В самом деле, это был сюрприз для Петра Петровича, который ещё никогда не видал свою невесту за картами. В самом же деле Фишечка была отъявленная игрочиха, но при Петре Петровиче никогда не дерзала по той причине, что очень горячилась за картами и боялась наделать каких-нибудь глупостей.

— Вы не радуйтесь, — продолжала она, бросив кокетливый взгляд на своего жениха, — я ужасно сердита за картами.

— О, я не боюсь, — отвечал нежно Пётр Петрович, — это будет для меня другая новость, я увижу, как сердятся прекрасные существа.

«С рожками…» — прибавил он мысленно.

Но вот игроки уселись, преферанс начался. — Петрович сидит vis-f-vis с Фишечкой, Максим Максимович — с Анной Ивановной. Несмотря на свою пламенную любовь к жениху, Фишечка играет очень серьёзно; кажется, она вся углублена в игру; Анна Ивановна беспрестанно просит Петра Петровича, чтобы он её утопил; Фефёлкин играет с наслаждением, и когда игра разыгрывается счастливо, то он подпевает в каданс игре: «Вышла кошка за кота, за кота котовича, за Петра Петровича!» Эта песенка любимая Максима Максимовича за преферансом. Иногда только он прерывает её также любимой поговоркой: «Всё ваше, сударыня, и волы ваши!»

— Что это, Пётр Петрович, вам, кажется в самом деле хочется испытать, умею ли я сердиться, вот уж в другой раз вы меня ремизите! — говорит Фишечка, вспыхнув и бросая сердитые взгляды на Петра Петровича. Максим Максимович делает знаки дочери, чтобы она не горячилась, но Фишечка не может справиться со своими чувствами: лицо её красно, дыхание тяжело.

«Эге, — думает Пётр Петрович, — вот чудесный случай узнать нрав моей суженой…»

Анна Ивановна играет в червях, но игра у неё неверная.

Фишечка в восторге: по её расчётам, Анна Ивановна должна быть без двух. Вдруг Пётр Петрович, как будто нечаянно, бьёт тузом Фишечкина короля и подводит под сюркуп её другого козыря, — Анна Ивановна со всеми, — Фишечка без двух в червях.

— Послушайте, милостивый государь, — кричит Фишечка задыхающимся голосом и позеленев от злости, — если вы решились надо мной забавляться, то советую вам прекратить ваши шутки… я вам не позволю… я вам не дура досталась… вы ничем меня не уверите, что сделали это не нарочно!..

Пётр Петрович с удивлением смотрит на свою невесту и думает: «Ого! Ай да Фишечка, эдакой рыси я от вас не ожидал! Счастливо же мы заживём с вами!»

— Что вы глазами-то хлопаете, — продолжала Фишечка, — ваша глупая игра хоть кого выведет из терпения!.. Я думаю, мы играем на деньги, а не на щепки…

— Успокойтесь же, сделайте одолжение, — отвечал Пётр Петрович, — ну, это моя вина, и по праву жениха я беру на себя ваш проигрыш, только, пожалуйста, не сердитесь!

— Не просят… платите сами за себя… за преферансом у меня нет женихов…

Матрёна Кондратьевна, снимая со свечи, смотрит на дочь и укоризненно кивает головой. Но Фишечка в исступлении: она фыркает, как ёж, руки её трясутся, лицо исказилось несмотря на то, что к ней пришло семь в бубнах.

— Позвольте, сударыня, вы сделали ренонс и должны поставить ремиз, — заметил Пётр Петрович.

— Но, помилуйте, я ошиблась… у меня вернейшая игра, — отвечает Фишечка.

— В картах ошибки не уважаются, точно так же, как и женихи, — отвечает очень равнодушно Пётр Петрович.

Видя, что Фишечка выходит из себя, Фефёлкин и Анна Ивановна готовы простить ей ошибку, один Пётр Петрович не соглашается.

Поток слёз хлынул из глаз разозлившейся невесты.

— Вы не человек, а демон! — вскрикнула она истерическим голосом. — Вы стоите того, чтобы вам наплевать в глаза.

С последними словами Фишечка схватила колоду карт, изо всех сил влепила её в рожу изумлённого жениха, вскрикнула диким голосом и как сумасшедшая бросилась вон из комнаты.

Все обступили Петра Петровича. Фефёлкин обнимает его, целует и просит не сердиться, на том основании, что Фишечка ещё ребёнок; некоторые из гостей смеются и утешают его пословицей: как оженишься — переменишься…

Но Пётр Петрович очень далёк от того, чтоб сердиться. В голове его заходила мысль о спасении. Он оскорблён… он имеет теперь причину отказаться от невесты, не сделавши бесчестного поступка.

— Милостивый государь! — сказал он Максиму Максимовичу. — После подобного происшествия, кажется, я имею полное право хорошенько подумать о нашей свадьбе.

— Нет, любезнейший, — кричал Фефёлкин, уцепившись за Петра Петровича и загораживая ему дорогу, — нет, друг любезный, мы не расстанемся… я заставлю её просить у тебя прощение… я употреблю всю власть родительскую… я… я…

Между тем как описываемая мною сцена происходила в доме Фефёлкина, несколько человек молодых людей пировали, что называется, нараспашку на именинах одного своего приятеля, от которого и Пётр Петрович получил приглашение, — помните, когда он собирался ехать к своей невесте. Оргия была в полном разгаре. Пробки хлопали, бокалы бегали по рукам, шумный говор, шутки, хохот наполняли комнату. В одном месте несколько нестройных голосов затягивали арию из Роберто: вино, вино, вино нам наслаждение; в другом звонкий тенор копировал Сальвио; там какой-то вдохновенный артист держал скрипку и, как новый Паганини, играл на одной струне, потому что две остальные лопнули ещё в начале концерта; а два джентльмена, без фраков, без галстуков, с расстёгнутыми жилетами, злобно отплясывали польку. Табачный дым стоял, как туман в горных долинах.

— Скажи, mon cher, — спрашивал один другого, — отчего это не видать Петра Петровича?

— Разве ты не слыхал этой истории: он, брат, просто обрушился — в петлю попал…

— Как так?

— Да неужели ты не слыхал? Он женится на какой-то Фефёлкиной… ха-ха!

— Хорошенькая?

— Фай, говорят, просто дрянь.

Тут молодой человек начал рассказывать своему приятелю всю историю сватовства Петра Петровича, которая, впрочем, была уже известна всему остальному обществу.

Был двенадцатый час.

Вдруг двери с шумом отворились и в комнату вбежал молодой человек.

— Да здравствует преферанс! — закричал он, бросая вверх свою фуражку.

— Га-го-гу! Пётр Петрович! — раздалось со всех сторон. — Здорово, дружище! Что ты беснуешься?

— Прежде всего вина! Шампанского! — кричал Пётр Петрович. — Вот так! Ну! Бокалы вверх! Ну, повторяйте за мною: да здравствует преферанс!

— Да здравствует преферанс! — раздалось со всех сторон.

— Однако же расскажи, Пётр Петрович, по какому резону ты пьёшь за здоровье преферанса?

— А по такому, что по милости его я вылез живой из петли, что он избавил меня от женитьбы, что я опять свободен, как птица небесная! Ну, ещё по бокалу! Да здравствует преферанс!

— Но расскажи, ради Бога, каким это образом?

— Очень просто: я сел со своей невестой за преферанс, — она наставила ремизов, разозлилась, как гиена, разругала меня чёртом и влепила мне в рожу целую колоду карт. Разумеется, после этого я от неё отказался!

— Ха-ха-ха!

— Смейтесь, господа, сколько хотите! Конечно, это очень позорный знак, который вы видите у меня на лбу, но вместе с тем, это знак моей свободы.

— Ха-ха-ха! Да здравствует преферанс, — раздалось снова вокруг Петра Петровича, который с торжествующим лицом и с поднятым вверх бокалом стоял посреди шумной толпы и приготовлялся что-то сказать. И когда настало мгновение тишины, он поднёс бокал к губам своим и произнёс с важностью, как профессор на лекции:

— Друзья! Проглотим вместе с вином следующую великую истину: кто из вас задумает жениться, тот непременно должен сыграть со своей невестой несколько пулек в преферанс!

Картина V,

представляющая, как преферанс расстроил в один вечер состояние г-жи Звонской, женщины добрейшей и очень богатой, и до чего довёл он г-жу Шавочкину

Елена Львовна Звонская — это такая дама, имя которой надо произносить с чувством и уважением. Вот уж правду сказать, что настоящая русская аристократка! Богата, красавица собой, была замужем за знатным барином, который вёл свой род, если не ошибаюсь, от известного русского витязя Рогдая; нуте-с, — живёт на барскую ногу; знакомства у неё — все вельможи; нуте-с, добра она необыкновенно! Сколько у неё на воспитании детей, бедных девиц, сколько на содержании несчастных семейств — так это ужас! Одному даёт она деньги на воспитание, за другого платит пансион; кому эдак кусочек ситцу, платочек и другие нужные безделки. Ну, то есть так добра, так добра Елена Львовна, что не придумаешь достойной похвалы доброте её.

Она старается из всего извлекать пользу для несчастных и всё свободное время употреблять на эти извлечения.

Однажды, когда она была занята своей великой думой, вдруг ей пришло на мысль: «Ба!.. если из свекловицы, из такого дешёвого продукта можно извлекать сахар, такой дорогой продукт, то нельзя ли выделать чего-нибудь из преферанса, из этого моря выдумок, расчётов и спекуляций?» Вздумано — сделано.

Елена Львовна думала об этом в пятницу, а в субботу уже устроила у себя такой преферанс, из которого как из свекловицы, можно было делать разные выжимки и извлечения.

Дело уладилось очень просто, потому что у гениальных людей всё просто улаживается.

Елена Львовна предложила своим знакомым условие, чтобы каждую пульку играть в новые карты и за каждую игру карт платить три рубля серебром, прибавляя, что это не для неё, а для несчастных. Убеждения Елены Львовны подействовали: знакомые её согласились — и вот по субботам начался у г-жи Звонской преферанс блестящий, дорогой, добродетельный.

Ведутся разные кляузы о сборах с этого преферанса, но ведь чистое к поганому не пристанет… Елена Львовна такая женщина, от которой подобные сплетни отскакивают, как от стены горох.

Гениальная женщина! Я, право, от неё с ума схожу. Если бы можно было, я бы заживо поставил ей памятник, и вот какой именно: я бы изобразил женщину, одетую в шёлк и блонды, которая одной ногой стоит на паркете своей великолепной гостиной, а другой — на пороге хижины бедняка — и сыплет из своего ридикюля деньги, яблоки, конфеты, куски ситца и тому подобное на толпу окруживших её несчастливцев.

И эдакая-то женщина разорилась в один вечер!

Опишем это плачевное событие: по обыкновению, в субботу, великолепно освещён был дом г-жи Звонской. Свет из окон далеко падал на мостовую и освещал её лучше всяких фонарей. Экипажи то и дело скрипели у подъезда; красивый швейцар только успевал отворять двери приезжающим гостям.

Скоро залы Елены Львовны заполнялись народом. Господи, кого тут только не было. Тут красовались гусарские мундиры, мелькали звёзды, горели эполеты. Вот группа дам, как живой цветник, раскинулась на мягких эластичных диванах; вот другие, как райские птички, мелькают по комнатам, рассыпая очарование взглядов и мелодию сладкого говора.

Но гости Елены Львовны помнят свою обязанность: столы раскрыты и всё общество шумно уселось за преферанс.

В преферансе, в самом начале игры, когда даётся первая сдача, есть минута торжественной тишины, похожей на ту, которая предшествует буре. Этой-то минутой воспользовалась Елена Львовна; она позвала свою экономку и сказала так громко, что все игроки с невольным уважением взглянули на свою добрейшую хозяйку, — она сказала:

— Вот, моя милая, 55 руб. ассигнациями, распорядись, чтобы завтра утром они были отправлены в пансион м-м Трюмо. Это деньги, которые я плачу за воспитание сироты, девицы NN. Боюсь, что заиграюсь в карты и забуду о них…

— Как добра Елена Львовна, — заметил кто-то из гостей, надобно удивляться, как достаёт она на всё это.

— Да-с… — подхватил другой, разбирая карты, — в нынешние времена-с…

Но тишина продолжалась недолго. Буря начала разыгрываться понемногу. Хотя люди большого света умеют превосходно управлять своим характером и движения души подчинять выражению своего лица, но за преферансом это искусство у них бессильно; лица их говорят то, что делается в душе, а в душе у них делается то же самое, что сделалось у Фишечки, которую читатель, верно, не забыл.

В гостиной г-жи Звонской, как и везде, был слышен шумный говор, обидные каламбуры, сердитые восклицания, едкие сарказмы.

— Pretez plus d’attention, Monsieur! Вы меня без пощады ремизите… вдруг два дела делать нельзя… — говорила пожилая дама молодому человеку, который действительно больше занимался своей соседкой, нежели игрой.

— Уф, батюшки, кажется, не дождёшься, когда кончится эта бесконечная пулька! Право, я насилу сижу… — повторяла одна старушка, болезненно сморщив своё лицо и хватаясь за спину.

— Кажется, ваше превосходительство, всё ещё не может похвалиться вашим здоровьем, — заметил какой-то лысый человек.

— Да, батюшка, всё вот геморрой… мочи нет… а доктор мой советует как можно меньше сидеть.

— А кто вас пользует?

— Образумьтесь, батюшка, — перебила старушка, сверкнув своими впалыми глазами, — вы убили мою карту.

— Виноват-с, простите…

— C’est insupportable ca! — сказала какая-то дама, бросая на стол деньги за карты. — Наш маленький преферанс достаётся нам очень дорого.

— Да-с!.. — подхватил, разбирая карты, тот же господин, который сделал то же самое восклицание в начале игры, когда кто-то дивился вслух добродетелям Елены Львовны.

— Нет, это невыносимо! Я здесь в последний раз…

— Comment cela va-t-il, Madame? — спросил один военный штаб-офицер, относясь к Елене Львовне, которая, бледная как смерть, скрестя с отчаянием на груди руки и полулёжа в кресле, смотрела на свою пустую коробочку.

— Mais horriblement! — простонала Елена Львовна. — Я проигралась… и ужасно!..

— А как велик этот ужас?

— Рублей пятьдесят!

— Неосторожно-с!

— Вы почти отгадали, сударыня, — сказал господин, выигравший у Елены Львовны, — 48 руб. 97 коп.

— Сейчас получите, — отвечала Елена Львовна плачущим голосом и вышла вон из комнаты. Пришедши в свой будуар, она позвонила, упала на оттоманку и лишилась чувств.

На звонок прибежали несколько горничных и кинулись на помощь к своей госпоже. От долговременного опыта они очень хорошо знали, какие нужны были ей пособия, потому что после проигрыша Елене Львовне всегда делалось дурно и медицинские средства давно уже были определены.

Когда Елена Львовна пришла в себя, она опять позвала свою экономку и сказала ей томным болезненным голосом: «Милая, подай мне деньги, которые я тебе дала давеча. А когда придёт моя воспитанница, то скажи ей, что обстоятельства мои с нынешнего дня так расстроились, что я не могу больше платить за её воспитание».

Между тем как Елена Львовна таким плачевным образом разорялась в своём будуаре, в одной из зал происходила страшная суматоха; карты были оставлены, дамы толпились у одного из ломберных столов, мужчины бегали по комнатам и кричали: «Скорей! Ради Бога!.. Чего-нибудь… спирта! одеколона! холодной воды! Чего-нибудь… С г-жой Шавочкиной дурно… Ах, Боже мой… Что с ней?! Она кончается… у неё конвульсии…»

— Но что же не пошлют за доктором?

— Посылали…

— Уехал на преферанс.

— Так пошлите за другим, здесь недалеко больница.

— И за этим посылали.

— Что же?

— И этот уехал на преферанс.

В самом деле, с одной из дам творилось что-то чудное: лицо её было бледно, как писчая бумага, глаза дико блуждали, а руки, крепко прижавши к груди восемь в червях, судорожно трепетали.

— Что с тобой, ma chere? — спрашивали у неё с участием.

— Ах… не спрашивайте, я ужасно страдаю…

— То-то и есть… как можно в вашем положении сидеть по нескольку часов за преферансом…

— Вы немилосердно затягиваетесь в корсет…

— Вам надобно больше ходить… верно, спазмы?

— Ах, нет… нет… не спазмы… я думала, что я успею доиграть эту пульку… Но, Боже мой, что со мною будет? Возок мой! Ради Бога, возок… скорей! Ох, скорее!..

Суматоха сделалась общею. Одни кричали: «Экипаж г-жи Шавочкиной!» Другие закутывали её в салоп, третьи тёрли ей виски.

Во всё это время Шавочкина была совсем полумёртвая, но руки её, в которых заключалось восемь в червях, так крепко были прижаты к её груди, как будто они приросли к этому месту.

В таком положении её посадили в возок и отправили домой.

Долго после того гости Елены Львовны рассуждали между собой, терялись в догадках и никак не могли догадаться, что такое сделалось с г-жой Шавочкиной.

На другой день происходила следующая сцена: Шавочкина лежала в постели. Она была очень слаба.

Возле её кровати стоял маленький столик, заставленный скляночками и баночками, а на постели возле больной лежало несколько карт, которые она по временам брала в руки, смотрела на них грустным взором и шептала, качая головой: «Милости просим… в кои-то веки пришла игра… надобно же, чтобы так случилось…»

Недалеко от больной сидел доктор и прописывал рецепт.

В комнате царствовал полусвет, на окна были опущены зелёные шторы.

Кончивши свой рецепт, доктор взял свою шляпу, подошёл к больной, ещё раз пощупал у неё пульс, отдал окончательные приказания и пошёл вон из комнаты.

— Доктор, — сказала больная едва слышным голосом.

Доктор воротился.

— Доктор, — повторила больная, — можно ли мне сегодня играть в преферанс?

Удивлённый доктор вытаращил глаза и уронил шляпу.

— Что вы… сударыня… — отвечал он, — возможно ли это?!

— Но почему же, доктор?

— Придите в себя, сударыня! В первый день после родов… если вы хотите умереть — пожалуйста, играйте…

— Но почему же?..

— Вам нужно спокойствие, а за преферансом вы неизбежно должны ажитироваться, сердиться… это вас убьёт… Но это бред… а не желание, и я запрещаю вам это делать строжайшим образом.

— Добрый доктор, позвольте… я только одну пулечку… и то по грошу… уж, верно, в такую игру я не буду сердиться…

Доктор внимательно посмотрел на больную, пощупал пульс, прописал за уши пиявок и уехал.

Завернувшись в свою енотовую шубу и забившись в угол своего возка, доктор думал: «Да, это замечательно… преферанс… медицина должна обратить на это явление особенное внимание… Я со своей стороны сделал важное открытие… после теперешнего случая я совершенно убеждён, что моя mania praeferantica существует».

Картина VI

Героини преферанса

Mesdames! Послушайте: вам непременно должно отыскать эту гениальную голову, дознаться, кто был необыкновенный человек, изобретший преферанс, сложиться и соорудить ему памятник.

Вы не можете представить, что он для вас сделал! Он поднял вас на целую голову выше остальных женщин, он сравнял вас с мужчиной, он раскрыл перед светом всю сокровищницу ваших способностей, всю силу вашего характера; он доказал, что героиня преферанса способна к подвигам великим, наконец — он дал вам новую стихию, новую жизнь.

Я буду публично защищать эту тему и повторяю торжественно: героиня преферанса есть женщина великая, когда она находиться в своей стихии, то есть за преферансом! Нет труда, который бы она не преодолела, нет страдания, которого бы не забыла, нет жертвы, которой бы не принесла. Вот тут-то видна вся гибкость женской натуры, всё богатство её способностей. Русский солдат не вынесет того в походе, что героиня преферанса: она будет играть в преферанс, не спавши несколько ночей сряду и питаться одной чечевицей; будет играть в нетопленной комнате, где 29 градусов холода; будет играть в 40 градусов жары; не услышит грозы, не почувствует землетрясения; для преферанса она забудет назначенное rendez-vous, не услышит пожатия руки и выйдет на дуэль. Я уже не говорю о том, к чему могут быть тут способны их руки… Подтасовать, передёрнуть, сделать коробочку — это всё равно что выкурить сигарку.

Видите ль теперь, что героиня преферанса есть женщина великая?

Герои преферанса — это ничто в сравнении с ними; это только ничтожные оруженосцы героинь, которые для этого и вооружены лучше, и латы на них крепче, и воинский крик их громче и страшнее. Герои в сравнении с ними суть простые рыбаки в море преферанса, которые большей частью честно и добросовестно закидывают свою удочку, только изредка прикрепляя к ней какую-нибудь отраву; героини — напротив — это истинные пираты, настоящие форбаны, безжалостные, беспощадные, беспардонные.

В доказательство всего этого я представлю моему читателю несколько экземпляров — пусть судит сам:

Пульхерия Абрамовна, пожалуйте сюда, на сцену!

Рекомендую — это вот какая история: у Пульхерии Абрамовны нет этого и заведения, чтобы платить проигранные деньги.

Например, вчера она проиграла вам пять рублей и по обыкновению сказала: «хорошо-с!» — Через неделю вы выиграли у неё четыре с полтиной. При расчёте она говорит вам: Иван, дескать, Иваныч, вот в прошедший раз я проиграла вам пять рублей да сегодня четыре с полтиной, так дайте мне ещё пятиалтынный — за мной уж так и будет ровно десять рублей.

Г-жа Орелкина! Милости просим! О, эта истинная потеха! Орелкина уже старушка, и уж я не знаю, от старости или от какой другой причины, только она всегда трясёт головой в знак отрицания. Недавно случился преуморительный анекдот. Играет она в преферанс, к одному из играющих пришла игра, Орелкина и ещё один молодой человек вистуют. Старуха уже несколько раз пудрила его до того, что он не знает, как с ней играть. Но вот они играют.

Орелкина злится и ругается; молодой человек растерялся и не знает, что ему сносить. Вот он схватится за карту, да посмотрит на старуху, а та по обыкновению качает головой в знак отрицания. Бедняк, не зная, что это всегдашняя её привычка, и думая, что она не велит ему ходить с этой карты, возьмётся за другую — и опять посмотрит на Орелкину, а та опять замотает головой. Перебравши таким образом все карты и все неудачно, молодой человек вышел наконец из себя, бросил карты и вскрикнул с отчаянием: «Но чёрт возьми, после этого я, право, не придумаю, с чего ходить!»

Все свидетели этого анекдота помирали со смеху.

Акулина Саввишна — вот ещё героиня! Она ещё в начале игры предупредит вас, что у неё эпилепсия, и, если выиграет, так ничего, если же проиграла, — как только пришло время расплачиваться, — закричит: ай, припадок! Бац об пол, — а там и пиши пропало…

Ну, а слыхали ль вы, мои читатели, об Аннете Балаболкиной? У этой есть попугай, который очень удачно выговаривает «пас» и ещё удачнее «кёр». M-lle Балаболкина по целым часам играет с ним в преферанс. Надобно посмотреть, как серьёзно и как наивно она даёт ему карты и спрашивает: «В чём вы играете, M-r Клико?»

— Кёр! кричит Клико.

Аннета Балаболкина пресерьёзно возражает: «Вист!»

Или: M-lle Балаболкина говорит: «Я прикупаю, а вы что, M-r Клико?»

— Пас! — отвечает Клико.

Ну-с, а Фишечка, которая оттузила своего суженого? А г-жа Шавочкина — будто это не героини?

Согласитесь же, что после всего этого герои преферанса в сравнении с героинями не стоят медного гроша.

Часть II

Медико-философическое рассуждение о пользе и вреде преферанса

Что же такое преферанс? Откуда он? Откуда его дивное, его волшебное влияние на человека? Отчего проявляется в нём это сладкое усыпление, это самозабвение, заставляющее г-на Хрюкченко позволять своей жене петь дуэты с Иваном Спиридоновичем и заглушающее в г-же Шавочкиной голос природы, и голос рассудка?

По каким законам развивает он в человеке эту энергию и проявляет это буйство, которое заставило Фишечку Фефёлкину добраться до рожи своего суженого?

Вот эти-то и подобные им вопросы и были причиною моего медико-философического рассуждения.

В самом деле, влияние преферанса неограниченно! Он сделался как будто народной стихией, как азбука, как торговля; он вошёл в народные поговорки, пословицы, шутки; втёрся в наш будничный быт, занял самое почётное место в нашем языке, в наших встречах и светских отношениях. Прислушайтесь: нынче после обычного вопроса, — как поживаете, — следует непременно: как вы поигрываете в преферанс? Но отнимите у человека его вековую привычку к первому вопросу и поверьте, что при встрече с вами будут говорить: «А, здравствуйте, Иван Иванович, как вы поигрываете?» Уверяю вас!

Вопрос, играете ли вы в преферанс, нынче равносилен вопросу: умеете ли вы читать по-русски? Попробуйте сказать «нет» — и вас встретит точно такая же презрительная гримаса и такие же знаки удивления, как если бы вы сказали, что не умеете читать. Этого мало: многие думают, что преферансом можно быть сыту, можно утолить жажду, вылечиться, согреться и т. п. Клянусь вам!

Скажите, что у вас болит голова, и вас будут уверять, что если вы сыграете пульку, так пройдёт… Скажите, что вам надобно принять александрийского листа, вы встретите ответ: «Э, полноте, сыграемте-ка пульки три в преферанс, так это будет лучше всякого лекарства!»

В человеке, который три дня не ел, не примут столько участия, сколько в том, который три дня не играл в преферанс.

Недавно какой-то сметливый бедняг, зная, как трудно обыкновенными средствами возбудить сострадание в людях, ходил по домам и просил, как нищий, на преферанс. Поверите ли?.. Все сердца полетели к нему на помощь! Жёны бежали к мужьям, дочери к отцам: «Дружочек, душечка, папенька! Какой-то несчастный просит на преферанс! Подайте! Он должен быть очень хороший и благородный человек!..» И выдумка удалась бедняку как нельзя лучше!..

Что же это? Откуда эти дивные результаты?.. Право, диву даёшься.

Мне скажут, что все вообще игры увлекательны, что все они и всегда имели сильную власть над человеком. Согласен. Но все они — вздор; мелочь в сравнении с преферансом. Как временная потребность испорченной натуры человека, они и действовали на неё только временно и господствовали в известных слоях общества, оставляя другие неприкосновенными.

Посмотрите же: явился преферанс — и вытеснил, задавил, уничтожил своих предшественников, залил, затопил всё! Всех коснулся волшебным жезлом своим, и все — мужчины и женщины, старики и старухи, дети, барышни, лекари и кухарки — всё это поднялось, всё заиграло в преферанс. Между тем всякий должен сознаться и сознаётся, что это вздорная, преглупая и преничтожная игра.

Что же такое преферанс?

Я со своей стороны думаю, что это новая страсть, происшедшая из вновь образовавшейся шишки на нашем черепе, из той именно, которая при покойнике Гале была ещё крошечная и которая, по его мнению, должна была вырасти и проявить какую-то небывалую, уродливую страсть.

Впрочем, это только гипотеза. Но вот вопрос: от чего это могущество, это обаяние преферанса? Философская пытливость останавливается на двух обстоятельствах: на упомянутой ничтожности самой игры и на её названии, которое происходит от латинского praefero — предпочитаю. Не участвует ли тут эгоизм человека, это желание быть лучше всех? Ведь мы век свой дети в наших играх, всегда стараемся опередить друг друга?!

Ничтожество игры также, по моему мнению, дело довольно серьёзное. Надобно предполагать, что этот общий, этот колоссальный успех преферанса зависит от второй причины ещё больше, нежели от первой. По ничтожности своей он доступен всем: детям, кухаркам, старикам, выжившим из ума, девушкам-ветреницам, ну, решительно всем!

Но, как бы то ни было, преферанс, как явление необыкновенное, должен остаться задачей философской и впоследствии иметь собственную теорию, и потому как философскую проблему я передаю его потомству, а теперь ограничусь разбором его явления и происходящих оттуда пользы и вреда для рода человеческого.

Всякая страсть, перешедшая естественные границы, делается нравственной болезнью; всякий стимул, действующий на наше тело, производит в нём впоследствии физическое расстройство; наконец всякая усиленная идея, всякая маленькая странность общества, может вырасти и расшириться до уродливости и действовать вредно.

Преферанс, или, лучше сказать, страсть к преферансу, вмещает в себя эти три тезиса и необходимо должно иметь свою вредную и полезную стороны. Но польза преферанса есть только отрицательная. О ней мы скажем несколько слов впоследствии. Вред же положительный и притом двоякий: нравственный и физический.

В этом отношении преферанс нельзя иначе рассматривать, как с медицинской точки зрения.

Для этого мы должны по необходимости представить себе страсть к преферансу в виде терапевтической болезни, которую для порядка и назовём: преферансобесие (mania praeferantica). В медицинском отношении это есть болезнь, похожая на запой (delirium tremens) или на состояние происшедшее от приёмов опиума.

Если мы рассмотрим припадки этой болезни, то вместе с тем определим и физический вред, от неё происходящий.

Если при начинающейся болезни страдалец не примет надлежащих предосторожностей, то появляются следующие припадки:

1) Развивается геморрой, от продолжительного сидения начинает болеть поясница и спина, так что больной, вставши из-за ломберного стола, долго не может разогнуться.

2) От беспрерывного волнения и досады расстраивается печень: острая желчь отделяется в большом количестве и портит пищеварение, является боль под ложечкой, спазмы, запоры и понос попеременно.

3) Далее — являются приливы крови к сердцу и голове и образуют у молодых людей первый зародыш чахотки, а у стариков грудной водянки.

4) Отделение едкой желчи увеличивается, она входит в кровь, отравляет нервы, пропитывает человека насквозь, как губку; изменяет его нрав и характер и производит неистовое бешенство.

5) Иногда же этих припадков не бывает, а начинается прямо поражением нервной системы. Сначала чувствуется какое-то приятное щикотание в душе, какое-то опьянение, именно как будто от приёмов опиума. Иногда это чувство переходит в бешенство, иногда же в тихое, приятное, фантастическое чувство, совершенно изменяющее характер человека и представляющее ему всё в лучшем, в радужном свете.

Вот это-то чувство сделало то, что Хрюкченко забывал за преферансом жену свою и позволял ей петь дуэты с Иваном Спиридоновичем.

6) Далее — нервное расстройство усиливается; являются обмороки, конвульсии, подёргивание мускулов лица и т. п.

7) Наконец, если больной вынес благополучно все вышеозначенные припадки, болезнь переходит в настоящее преферансобесие, которое, как я уже сказал, похоже на запой и которое заставило г-жу Шавочкину, бывшую на смертном одре, просить у своего доктора позволения играть в преферанс!

Нравственный вред от преферанса ощутителен не менее. Не будем говорить о том, что человек, играющий с утра до вечера в преферанс, делается настоящим автоматом; не будем повторять, как странен, как несносен хозяин дома, который заставляет своих гостей играть до обморока, как это случилось с бедным Фомой Лукичём; оставим и то, что много полезного и приятного забывается для преферанса, — возьмём в пример женщин — одних только женщин, которые больше других страдают от этой несчастной мании.

За преферансом женщина перестаёт быть женщиной: натура её грубеет и незаметно переходит в мужскую. Здесь она теряет свою грацию, свою наивность, приучается курить трубку, нюхать табак; привыкает кричать, браниться, сплетничать. За преферансом вы уже не увидите в ней этой теплоты сердечной, этой магнетической таинственности, которая так влечёт нас к ней, которая делает её для нас загадкой и родит в нас любовь. Здесь женщина перестаёт быть доброй, кроткой, снисходительной — теперь она только игрок, эгоистка! Душа её черства и не отзовётся ни на какое чувство… Выигрыш — вот цель её!.. И если можно, она обыграет вас наверное!

Вы увидите, как это прекрасное лицо коробят судороги, увидите, как эти добрые, очаровательные глаза мечут искры бешенства, как эти соблазнительные губки съёживаются и пачкаются пеной слюны.

Вы не поверите глазам своим, видя, как это прекрасное создание, иногда белокурое, иногда черноглазое, упоительное, за страстный взгляд которого вы не приищите цены, как эта волшебница дрожит, плачет, трясётся над гривенником!

Перед вами женская скупость! Не мужская скупость, смягчённая приличием и прикрытая твёрдостью характера, — нет, скупость женская, мелкая, гнусная, грошовая, со всеми уродливыми, приторными и комическими своими припадками.

А случалось ли вам видеть когда-нибудь, как прекрасная женщина, мать бедного малютки, взбешённая преферансом, кормит грудью своего ребёнка, когда ад ещё клокочет в её душе и желчь течёт вместо молока?.. О, отвернитесь и отойдите от сцены.

Но сказавши столько о вреде преферанса, я, как честный человек, не умолчу и о полезной его стороне: я уже сказал, что преферанс полезен отрицательно:

1) В эту игру полезно играть ипохондрикам, страдающим ревматизмом, подагрой и другими нервными болезнями, по тому закону, что когда возбуждена деятельность мозга, то все болезни, происходящие от страдания низшей нервной системы, утихают.

2) Преферанс полезен пьяницам, по известному закону: подобное подобным уничтожается.

3) Сумасшедшим. Ибо нет помешательства, которое бы не уступило преферансобесию.

4) Преферанс есть драгоценное средство для женихов, если они хотят испытать нрав своей суженой.

5) Для жён, имеющих ревнивых мужей, и т. п.

Но довольно — всяким серьёзным рассуждением можно наскучить. Мне только хотелось пояснить моим читателям некоторые случаи из моих картин, которые без этого могут показаться фарсами.

1847

Шаламов. На представку

Играли в карты у коногона Наумова[5]. Дежурные надзиратели никогда не заглядывали в барак коногонов, справедливо полагая свою главную службу в наблюдении за осуждёнными по пятьдесят восьмой статье. Лошадей же, как правило, контрреволюционерам не доверяли. Правда, начальники-практики втихомолку ворчали: они лишались лучших, заботливейших рабочих, но инструкция на сей счёт была определенна и строга. Словом, у коногонов было всего безопасней, и каждую ночь там собирались блатные для своих карточных поединков.

В правом углу барака на нижних нарах были разостланы разноцветные ватные одеяла. К угловому столбу была прикручена проволокой горящая «колымка» — самодельная лампочка на бензинном паре. В крышку консервной банки впаивались три-четыре открытые медные трубки — вот и всё приспособление. Для того чтобы эту лампу зажечь, на крышку клали горячий уголь, бензин согревался, пар поднимался по трубкам, и бензиновый газ горел, зажжённый спичкой.

На одеялах лежала грязная пуховая подушка, и по обеим сторонам ее, поджав по-бурятски ноги, сидели партнёры — классическая поза тюремной карточной битвы. На подушке лежала новенькая колода карт. Это не были обыкновенные карты, это была тюремная самодельная колода, которая изготовляется мастерами сих дел со скоростью необычайной. Для изготовления ее нужны бумага (любая книжка), кусок хлеба (чтобы его изжевать и протереть сквозь тряпку для получения крахмала — склеивать листы), огрызок химического карандаша (вместо типографской краски) и нож (для вырезывания и трафаретов мастей, и самих карт).

Сегодняшние карты были только что вырезаны из томика Виктора Гюго — книжка была кем-то позабыта вчера в конторе. Бумага была плотная, толстая — листков не пришлось склеивать, что делается, когда бумага тонка. В лагере при всех обысках неукоснительно отбирались химические карандаши. Их отбирали и при проверке полученных посылок. Это делалось не только для пресечения возможности изготовления документов и штампов (было много художников и таких), но для уничтожения всего, что может соперничать с государственной карточной монополией.

Из химического карандаша делали чернила, и чернилами сквозь изготовленный бумажный трафарет наносили узоры на карту — дамы, валеты, десятки всех мастей… Масти не различались по цвету — да различие и не нужно игроку. Валету пик, например, соответствовало изображение пики в двух противоположных углах карты. Расположение и форма узоров столетиями были одинаковыми — уменье собственной рукой изготовить карты входит в программу «рыцарского» воспитания молодого блатаря.

Новенькая колода карт лежала на подушке, и один из играющих похлопывал по ней грязной рукой с тонкими, белыми, нерабочими пальцами. Ноготь мизинца был сверхъестественной длины — тоже блатарский шик, так же, как «фиксы» — золотые, то есть бронзовые, коронки, надеваемые на вполне здоровые зубы. Водились даже мастера — самозваные зубопротезисты, немало подрабатывающие изготовлением таких коронок, неизменно находивших спрос.

Что касается ногтей, то цветная полировка их, бесспорно, вошла бы в быт преступного мира, если б можно было в тюремных условиях завести лак. Холеный жёлтый ноготь поблескивал, как драгоценный камень. Левой рукой хозяин ногтя перебирал липкие и грязные светлые волосы. Он был подстрижен «под бокс» самым аккуратнейшим образом. Низкий, без единой морщинки лоб, жёлтые кустики бровей, ротик бантиком — всё это придавало его физиономии важное качество внешности вора: незаметность. Лицо было такое, что запомнить его было нельзя. Поглядел на него — и забыл, потерял все черты, и не узнать при встрече.

Это был Севочка, знаменитый знаток терца, штоса и буры — трех классических карточных игр, вдохновенный истолкователь тысячи карточных правил, строгое соблюдение которых обязательно в настоящем сражении. Про Севочку говорили, что он «превосходно исполняет» — то есть показывает умение и ловкость шулера. Он и был шулер, конечно; честная воровская игра — это и есть игра на обман: следи и уличай партнёра, это твоё право, умей обмануть сам, умей отспорить сомнительный выигрыш.

Играли всегда двое — один на один. Никто из мастеров не унижал себя участием в групповых играх вроде очка. Садиться с сильными «исполнителями» не боялись — так и в шахматах настоящий боец ищет сильнейшего противника.

Партнёром Севочки был сам Наумов, бригадир коногонов. Он был старше партнёра (впрочем, сколько лет Севочке — двадцать? тридцать? сорок?), черноволосый малый с таким страдальческим выражением чёрных, глубоко запавших глаз, что, не знай я, что Наумов железнодорожный вор с Кубани, я принял бы его за какого-нибудь странника — монаха или члена известной секты «Бог знает», секты, что вот уже десятки лет встречается в наших лагерях. Это впечатление увеличивалось при виде гайтана с оловянным крестиком, висевшего на шее Наумова, — ворот рубахи его был расстёгнут. Этот крестик отнюдь не был кощунственной шуткой, капризом или импровизацией. В то время все блатные носили на шее алюминиевые крестики — это было опознавательным знаком ордена, вроде татуировки.

В двадцатые годы блатные носили технические фуражки, еще ранее — капитанки. В сороковые годы зимой носили они кубанки, подвертывали голенища валенок, а на шее носили крест. Крест обычно был гладким, но если случались художники, их заставляли иглой расписывать по кресту узоры на любимые темы: сердце, карта, крест, обнаженная женщина… Наумовский крест был гладким. Он висел на тёмной обнажённой груди Наумова, мешая прочесть синюю наколку-татуировку — цитату из Есенина, единственного поэта, признанного и канонизированного преступным миром:

Как мало пройдено дорог,

Как много сделано ошибок.

— Что ты играешь? — процедил сквозь зубы Севочка с бесконечным презрением: это тоже считалось хорошим тоном начала игры.

— Вот, тряпки. Лепёху эту… — И Наумов похлопал себя по плечам.

— В пятистах играю, — оценил костюм Севочка.

В ответ раздалась громкая многословная ругань, которая должна была убедить противника в гораздо большей стоимости вещи. Окружающие игроков зрители терпеливо ждали конца этой традиционной увертюры. Севочка не оставался в долгу и ругался ещё язвительней, сбивая цену. Наконец костюм был оценен в тысячу. Со своей стороны, Севочка играл несколько поношенных джемперов. После того как джемперы были оценены и брошены тут же на одеяло, Севочка стасовал карты.

Я и Гаркунов, бывший инженер-текстильщик, пилили для наумовского барака дрова. Это была ночная работа — после своего рабочего забойного дня надо было напилить и наколоть дров на сутки. Мы забирались к коногонам сразу после ужина — здесь было теплей, чем в нашем бараке. После работы наумовский дневальный наливал в наши котелки холодную «юшку» — остатки от единственного и постоянного блюда, которое в меню столовой называлось «украинские галушки», и давал нам по куску хлеба. Мы садились на пол где-нибудь в углу и быстро съедали заработанное. Мы ели в полной темноте — барачные бензинки освещали карточное поле, но, по точным наблюдениям тюремных старожилов, ложки мимо рта не пронесёшь. Сейчас мы смотрели на игру Севочки и Наумова.

Наумов проиграл свою «лепёху». Брюки и пиджак лежали около Севочки на одеяле. Игралась подушка. Ноготь Севочки вычерчивал в воздухе замысловатые узоры. Карты то исчезали в его ладони, то появлялись снова. Наумов был в нательной рубахе — сатиновая косоворотка ушла вслед за брюками. Услужливые руки накинули ему на плечи телогрейку, но резким движением плеч он сбросил её на пол. Внезапно все затихло. Севочка неторопливо почёсывал подушку своим ногтем.

— Одеяло играю, — хрипло сказал Наумов.

— Двести, — безразличным голосом ответил Севочка.

— Тысячу, сука! — закричал Наумов.

— За что? Это не вещь! Это — локш, дрянь, — выговорил Севочка. — Только для тебя — играю за триста.

Сражение продолжалось. По правилам, бой не может быть окончен, пока партнёр ещё может чем-нибудь отвечать.

— Валенки играю.

— Не играю валенок, — твердо сказал Севочка. — Не играю казенных тряпок.

В стоимости нескольких рублей был проигран какой-то украинский рушник с петухами, какой-то портсигар с вытисненным профилем Гоголя — все уходило к Севочке. Сквозь тёмную кожу щек Наумова проступил густой румянец.

— На представку, — заискивающе сказал он.

— Очень нужно, — живо сказал Севочка и протянул назад руку: тотчас же в руку была вложена зажженная махорочная папироса. Севочка глубоко затянулся и закашлялся. — Что мне твоя представка? Этапов новых нет — где возьмёшь? У конвоя, что ли?

Согласие играть «на представку», в долг, было необязательным одолжением по закону, но Севочка не хотел обижать Наумова, лишать его последнего шанса на отыгрыш.

— В сотне, — сказал он медленно. — Даю час представки.

— Давай карту. — Наумов поправил крестик и сел. Он отыграл одеяло, подушку, брюки — и вновь проиграл всё.

— Чифирку бы подварить, — сказал Севочка, укладывая выигранные вещи в большой фанерный чемодан. — Я подожду.

— Заварите, ребята, — сказал Наумов.

Речь шла об удивительном северном напитке — крепком чае, когда на небольшую кружку заваривается пятьдесят и больше граммов чая. Напиток крайне горек, пьют его глотками и закусывают солёной рыбой. Он снимает сон и потому в почёте у блатных и у северных шоферов в дальних рейсах. Чифирь должен бы разрушительно действовать на сердце, но я знавал многолетних чифиристов, переносящих его почти безболезненно. Севочка отхлебнул глоток из поданной ему кружки.

Тяжёлый черный взгляд Наумова обводил окружающих. Волосы спутались. Взгляд дошёл до меня и остановился.

Какая-то мысль сверкнула в мозгу Наумова.

— Ну-ка, выйди.

Я вышел на свет.

— Снимай телогрейку.

Было уже ясно, в чём дело, и все с интересом следили за попыткой Наумова.

Под телогрейкой у меня было только казенное нательное белье — гимнастерку выдавали года два назад, и она давно истлела. Я оделся.

— Выходи ты, — сказал Наумов, показывая пальцем на Гаркунова.

Гаркунов снял телогрейку. Лицо его побелело. Под грязной нательной рубахой был надет шерстяной свитер — это была последняя передача от жены перед отправкой в дальнюю дорогу, и я знал, как берёг его Гаркунов, стирая его в бане, суша на себе, ни на минуту не выпуская из своих рук, — фуфайку украли бы сейчас же товарищи.

— Ну-ка, снимай, — сказал Наумов.

Севочка одобрительно помахивал пальцем — шерстяные вещи ценились. Если отдать выстирать фуфаечку да выпарить из нее вшей, можно и самому носить — узор красивый.

— Не сниму, — сказал Гаркунов хрипло. — Только с кожей…

На него кинулись, сбили с ног.

— Он кусается, — крикнул кто-то.

С пола медленно поднялся Гаркунов, вытирая рукавом кровь с лица. И сейчас же Сашка, дневальный Наумова, тот самый Сашка, который час назад наливал нам супчику за пилку дров, чуть присел и выдернул что-то из-за голенища валенка. Потом он протянул руку к Гаркунову, и Гаркунов всхлипнул и стал валиться на бок.

— Не могли, что ли, без этого! — закричал Севочка. В мерцавшем свете бензинки было видно, как сереет лицо Гаркунова.

Сашка растянул руки убитого, разорвал нательную рубашку и стянул свитер через голову. Свитер был красный, и кровь на нем была едва заметна. Севочка бережно, чтобы не запачкать пальцев, сложил свитер в фанерный чемодан. Игра была кончена, и я мог идти домой. Теперь надо было искать другого партнера для пилки дров.

1956

Шаламов В. Т. Собрание сочинений в четырех томах. Т.1. — М.: Художественная литература, Вагриус, 1998. — С. 8–13

Марк Твен. Жизнь на Миссисипи. Фрагмент

Глава XXXVI. Рассказ профессора

«Произошло всё это давно. Тогда я ещё не был профессором. Я был скромным молодым землемером и готов был размежевать весь мир, если бы кому-нибудь это понадобилось. У меня был контракт на съёмки для дороги к большому руднику в Калифорнии, и я направлялся туда морем — поездка на три-четыре недели.

Пассажиров на пароходе было много, но я очень мало общался с ними, — я страстно любил читать и мечтать и ради удовлетворения этой страсти избегал разговоров с окружающими. Среди них было три профессиональных игрока — грубые и отталкивающие субъекты. Я никогда с ними не разговаривал, но мне приходилось видеть их довольно часто, так как они играли день и ночь в каюте, выходившей на верхнюю палубу, и во время моих прогулок я часто видел их в полуотворённую дверь: они не плотно закрывали её, чтобы выпускать излишек табачного дыма и ругательств. Это была противная, дурная компания, но приходилось, разумеется, мириться с её присутствием.

Ещё один пассажир часто попадался мне на глаза, так как, видимо, решил сойтись со мной поближе, и я не мог отделаться от него, не рискуя его обидеть, чего мне совсем но хотелось. К тому же что-то привлекательное было в его деревенской простоте и сияющем благодушии. При первой же встрече с этим мистером Джоном Бэкусом я по его одежде и наружности угадал в нем скотовода или фермера из глухих районов какого-нибудь западного штата, вернее всего — Огайо. Позже он пустился в рассказы о себе, и я узнал, что он действительно скотовод из Огайо. Я был так доволен своей проницательностью, что даже почувствовал к нему расположение за то, что он не обманул моих догадок.

Он стал подходить ко мне каждый день после завтрака и сопутствовал мне в моих прогулках; и постепенно из его болтовни я узнал всё о его делах, видах на будущее, его семье, родственниках, политических убеждениях — словом, всё, что имело какое-нибудь отношение к Бэкусам, живым или умершим. И в то же время ему удалось выведать у меня всё о моей профессии, родне, намерениях, о моих видах на будущее и обо мне самом. Это доказывает, что он был просто гениален в своей кроткой настойчивости, так как я вообще не склонен говорить о себе. Я как-то упомянул о триангуляции. Красивое слово понравилось ему, он осведомился, что оно означает. Я объяснил, и с тех пор он спокойно и добродушно игнорировал моё имя, называя меня Треугольником.

Какой это был энтузиаст во всём, что касалось скота! Стоило только сказать „бык“ или „корова“, как глаза у него загорались и его красноречивый язык развязывался. Пока я ходил и слушал, он ходил и говорил. Он знал все породы скота, обожал все породы, говорил о них с нежностью. Я шагал с ним в безмолвной тоске, пока речь шла о скоте; когда мне становилось наконец невтерпёж, я ловко переводил разговор на какую-нибудь научную тему, тогда уже блестели глаза у меня, а у него потухали; работал язык у меня, а у него останавливался; жизнь была мне радостью, а ему — печалью.

Однажды он сказал как-то неуверенно, словно с опаской:

— Треугольник, не зайдёте ли вы на минутку ко мне в каюту? Мне надо бы потолковать с вами об одном деле.

Я с готовностью пошёл за ним. Войдя в каюту, он высунул голову наружу, осторожно осмотрел весь салон, затем захлопнул дверь и запер её. Мы сели на диван, и он сказал:

— Я хочу сделать вам маленькое предложение, и, если оно вам подойдёт — это будет неплохое дельце для нас обоих. Вы едете в Калифорнию не для развлечения, да и я тоже. Мы люди деловые, не правда ли? Ну, так вот, вы можете оказать услугу мне, а я вам, если мы сговоримся. Я много лет сберегал и копил деньги, и сколотил кое-что, — всё у меня вот здесь. Он отпер старый сундук, обитый кожей, отбросил беспорядочную кучу старого платья и на мгновенье вытащил небольшой, туго набитый мешок, затем сразу же спрятал его и закрыл сундук. Понизив голос до осторожного шепота, он продолжал: — Вся она здесь — кругленькая сумма в десять тысяч долларов желтенькими кругляшками.

И вот я кое-что придумал: уж если я чего не знаю о разведении скота, так то и знать ни к чему. А в Калифорнии скотоводство может принести большие деньги. Ну вот, мне известно, да и вам тоже, что при съёмке для дороги всегда остаются клочки земли, которые называются „клинышками“; они достаются землемеру совсем бесплатно, задаром. Вам нужно только размежевать участок таким образом, чтобы эти „клинья“ оказались на хорошей, плодородной земле; потом вы передадите их мне, а я разведу там скот, — деньги так и потекут ко мне; и я буду выплачивать вам вашу долю долларами — аккуратно, честно и…

Жалко было охлаждать его горячий энтузиазм, но делать было нечего. Перебив его, я сказал сухо:

— Я не такого сорта землемер. Переменим тему, мистер Бэкус.

Жаль было смотреть, как он сконфузился, и слышать его неловкие, застенчивые извинения. Я был расстроен не меньше его самого, — особенно потому, что он, видимо, не находил решительно ничего непорядочного в своем предложении. Я поспешил утешить его и постарался заставить его забыть свою неудачу, — я вовлёк его в пространный разговор о скоте и способах убоя. Наш пароход стоял в Акапулько, и, по счастливой случайности, как раз когда мы с Бэкусом вышли на палубу, матросы начали грузить на канатах быков. Уныние Бэкуса мгновенно исчезло, а с ним и воспоминание о недавнем промахе.

— Господи боже мой, вы только посмотрите! — вскрикнул он. — Вы представляете себе, Треугольник, что сказали бы на это в Огайо? Да у них глаза бы вылезли на лоб, если бы они увидели такое обращение со скотом! Вылезли бы, честное слово!

Все пассажиры собрались на палубе ради этого зрелища, даже игроки; Бэкус со всеми был знаком и ко всем приставал со своей любимой темой. Уходя, я заметил, как один из игроков подошёл и заговорил с ним, потом другой, потом третий. Я остановился и решил выждать, что будет дальше. Разговор между четырьмя мужчинами продолжался, становился серьёзным. Бэкус постепенно отступал, а игроки шли за ним по пятам. Меня это обеспокоило. Но когда они проходили мимо меня, я слышал, как Бэкус сказал раздраженно, с досадой:

— Да ни к чему это, джентльмены. Я вам уже десять раз твердил и опять говорю, что у меня к этому душа не лежит, и я не стану рисковать!

Я успокоился. „У него трезвая голова — он удержится!“ — подумал я.

За двухнедельный переход от Акапулько до Сан-Франциско я часто замечал, что игроки серьёзно толковали о чём-то с Бэкусом, и как-то раз осторожно предостерёг его. Он самодовольно рассмеялся и сказал:

— Да, да, они порядком пристают ко мне, всё уговаривают меня сыграть с ними немножко — так просто, для забавы, говорят они. Да господи, ведь мои родители не один раз, а тысячу раз наказывали мне остерегаться скотины этой породы.

Наконец к должному сроку на горизонте показался Сан-Франциско. Был отвратительный тёмный вечер, дул сильный ветер, но большого волнения не замечалось. Я сидел на палубе один. Около десяти я решил сойти вниз. Из каюты игроков вышел кто-то и скрылся в темноте. Я был потрясён, потому что узнал Бэкуса. Я обежал по трапу, стал искать его, но не нашёл и вернулся на палубу как раз вовремя, чтобы увидеть, как он снова входил в это проклятое гнездо мошенников.

Неужели он в конце концов не выдержал? Я боялся, что это так. Зачем он ходил вниз? За мешком с деньгами? Вероятно. Полный дурных предчувствий, я подошёл к двери. Она была приотворена и, заглянув в щель, я увидел зрелище, заставившее меня горько пожалеть, зачем я не постарался спасти моего беднягу скотолюба, вместо того, чтоб глупо тратить время на чтение и раздумья. Он играл. Хуже того — он всё время усердно налегал на шампанское, и действие вина уже было заметно. Он хвалил „сидр“ (так он называл шампанское) и уверял, что теперь вошел во вкус и, пожалуй, пил бы его, будь это даже спиртное, потому что оно до того вкусно — вкуснее всего, что он когда-либо пробовал.

А эти негодяи исподтишка обменивались улыбками и подливали во все стаканы, — но в то время, как Бэкус добросовестно выпивал свой до дна, они только делали вид, что пьют, и выливали вино через плечо.

Я не мог вынести этого зрелища и отошёл от двери — попытался отвлечься, следить за морем и шумом ветра. Но нет, беспокойство гнало меня обратно к двери каждые четверть часа, и всякий раз я видел, как Бэкус пил вино честно и добросовестно, а остальные выплёскивали свое. Никогда в жизни я ещё не проводил такой мучительной ночи.

Я надеялся, правда, что мы скоро дойдём до места назначения и тогда игра прекратится. Я изо всех сил молил бога, чтобы пароход шёл поскорее. Наконец мы на всех парах промчались через Золотые Ворота, и сердце моё радостно встрепенулось. Я поспешил к двери и заглянул в каюту. Увы, надежды оставалось очень мало: глаза у Бэкуса осоловели и налились кровью, потное лицо побагровело, речь перешла в бессвязное, плаксивое бормотанье; он пьяно раскачивался в такт качанью судна и осушил ещё стакан, пока сдавали карты.

Взяв карты, заглянул в них, и его мутные глаза на миг заблестели. Игроки это заметили и едва заметными знаками выразили свое удовлетворение.

— Сколько сбрасываете?

— Ни одной, — отвечал Бэкус.

Один из негодяев, по имени Хенк Уайли, сбросил одну карту, остальные — по три. Началась игра. До сих пор ставки были незначительные: один-два доллара. Но тут Бэкус поставил десять долларов. Уайли, поколебавшись с минуту, „принял“ и „надбавил“ десять долларов. Двое остальных бросили карты.

Бэкус надбавил еще двадцать. Уайли объявил:

— Принимаю и ставлю ещё сто! — и с усмешкой потянулся за деньгами,

— Оставьте, — сказал Бэкус с пьяной серьёзностью.

— Как, вы хотите сказать, что идёте на эту сумму?

— Иду на эту сумму? Конечно, — и покрою её ещё одной сотней.

Он полез во внутренний карман пальто и достал деньги.

— Ага, так вот вы как играете? Принимаю и ставлю ещё пятьсот, — сказал Уайли.

— Ставлю пятьсот сверх, — объявил глупый скотовод и, вытащив деньги, высыпал их на остальную груду монет. Троим заговорщикам едва удавалось скрыть ликование.

Теперь они бросили всякую дипломатию и притворство, их голоса зазвучали резко и хрипло, а жёлтая пирамида вырастала всё выше и выше. Наконец на столе оказалось десять тысяч долларов. Уайли бросил на стол мешок монет и сказал с насмешливой любезностью:

— Ставлю ещё пять тысяч долларов, мой деревенский друг! Что вы теперь скажете?

— Раскроемся! — крикнул Бэкус, кладя свой набитый золотом мешок на кучу монет, — Что у вас?

— Четыре короля, идиот! — и Уайли бросил на стол свои карты и обхватил руками кучу монет.

— Четыре туза, осёл! — прогремел Бэкус, наводя на партнёра пистолет со взведённым курком. — Я сам профессиональный игрок и всю дорогу готовился вас подловить, простофили вы эдакие!

Бум! Загрохотал спущенный якорь, и плавание кончилось.

Да, грустно жить на свете! Один из трёх игроков был „компаньоном“ Бэкуса. Именно он и сдавал роковые карты. По уговору с двумя жертвами он должен был подсунуть Бэкусу четыре дамы, но, увы, не сделал этого.

Неделю спустя я наткнулся на Бэкуса, разряженного по последней моде, на Монтгомери-стрит. На прощанье он весело промолвил:

— Да, кстати, не обижайтесь за „клинышки“. Я, собственно, ничего не смыслю в скоте, если не считать того, что успел нахватать за неделю работы в Джерси перед самым нашим отплытием. Моя профессия скотовода и любовь к скоту сослужили свою службу и больше они мне не нужны».

Бодлер. Игра

Вкруг ломберных столов — преклонных лет блудницы.

И камни, и металл — на шеях, на руках.

Жеманен тел изгиб, насурмлены ресницы.

Во взорах ласковых — безвыходность и страх.

Там, над колодой карт, лицо с бескровной кожей.

Безгубый рот мелькнул беззубой чернотой.

Тут пальцы теребят, сжимаясь в нервной дрожи,

То высохшую грудь, то кошелёк пустой.

Под грязным потолком, от люстр, давно не мытых,

Ложится жёлтый свет на груды серебра,

На сумрачные лбы поэтов знаменитых,

Которым в пот и кровь обходится игра.

Так предо мной прошли в угаре ночи душной

Картины чёрные, пока сидел я там,

Один, вдали от всех, безмолвный, равнодушный,

Почти завидуя и этим господам,

Ещё сберегшим страсть, и старым проституткам,

Ещё держащимся, как воин на посту,

Спешащим промотать, продать в веселье жутком

Один — талант и честь, другие — красоту.

И в страхе думал я, смущённый чувством новым,

Что это зависть к ним, пьянящим кровь свою,

Идущим к пропасти, но предпочесть готовым

Страданье — гибели, и ад — небытию.

Цитируется: Шарль Бодлер. Цветы зла. Стихотворения в прозе. Дневники.

Издательство «Высшая школа». Москва 1993, стр. 118.

Примечания

1

Лудомания — болезненное пристрастие к азартным играм.

2

Молодой — Владимир Новичков. Боцман — Виталий Вейсман. Зюзя — Александр Зузенков. Воловик — Александр Воловик. Это всё московские игроки 1980-х годов. Про каждого из них можно прочитать в моей энциклопедии «Игорный дом».

3

В здании на Малой Лубянке, на которое намекает Маяковский, помещалось ГПУ (Государственное политическое управление при НКВД РСФСР в 1922–1923), созданное на основе ВЧК, преобразованное в ОГПУ (Объединённое государственное политическое управление — 1923–1934).

4

франц.: d’emblée — сразу (при игре в железку или макао девятка сразу — neuf d’emblée — даёт немедленный выигрыш).

5

Начало перекликается с «Пиковой дамой» Пушкина. Там первые слова: «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова». На смену дворцам и высшему обществу пришли тюрьма и барак…

Content

Дмитрий Лесной
Писатели за карточным столом

Предисловие

Державин, Гаврила Романович

Пушкин, Александр Сергеевич

Андрей Битов о Пушкине-игроке

Лермонтов, Михаил Юрьевич

Тамбовская казначейша

Крылов, Иван Андреевич

История о басне «Волк на псарне»

Достоевский, Фёдор Михайлович

Письма жене

Духовная сторона лудомании Достоевского

Евгений Витковский об отношении Достоевского к преферансу

Некрасов, Николай Алексеевич

Толстой, Лев Николаевич

Белинский, Виссарион Григорьевич

Гоголь, Николай Васильевич

Влияние пушкинской «Пиковой дамы»

Судьба «Игроков»

Салтыков-Щедрин, Михаил Евграфович

Тургенев, Иван Сергеевич

Панаев, Иван Иванович

Грановский, Тимофей Николаевич

Кульчицкий Александр Яковлевич

Григорьев, Пётр Иванович

Гол, А…

Андреев, Леонид Николаевич

Боткин, Василий Петрович

Буковский, Владимир Константинович

Ходасевич, Владислав Фелицианович

Московский Литературно-Художественный Кружок

Осоргин, Михаил Андреевич

Скабичевский, Александр Михайлович

Афанасьев-Чужбинский, Александр Степанович

Булгаков, Михаил Афанасьевич

Маяковский, Владимир Владимирович

«Буржуйские забавы» советского поэта

Маститый бильярдист

Брюсов, Валерий Яковлевич

Вяземский, Пётр Андреевич

Марк Твен

Писатель и игрок

Высоцкий, Владимир Семёнович

Галич, Александр Аркадьевич

Вулых, Александр Ефимович

Бубновый туз (поэма о Штоссе)

Арканов, Аркадий Михайлович

Шаламов, Варлам Тихонович

Скуратов, Олег Станиславович

Деньги были казённые

Счастливчик Фаберже или «Два часа во Владимирском клубе»

Сенковский, Осип (Юлиан) Иванович

Арифметика. Из сборника «Петербургские нравы»

Гингер, Александр Самсонович

Славный стол (1921)

Приложение. Литературные произведения

Крылов. Почта духов

Некрасов. Преферанс и солнце

Маяковский. Стих резкий о рулетке и железке

Ремизов. Истины об игре в преферанс

Григорьев. Герои преферанса или душа общества Оригинальная комедия-водевиль, в трёх картинах

А. Гол… Преферанс или Картины домашней жизни

Шаламов. На представку

Марк Твен. Жизнь на Миссисипи. Фрагмент

Бодлер. Игра

Примечания