Джон Диксон Карр

УБИЙСТВО В УАЙТ ПРАЙОР

(опубликовано под псевдонимом Картер Диксон)

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Некоторые отражения в зеркале

— Уф, — произнес Г.М., — Значит, вы — мой племянник, так?

Он продолжал мрачно взирать поверх очков, в то время как его рот кривился, выказывая признаки раздражения, а большие руки были сложены на его объемистом животе. Вертящееся кресло, в котором он восседал, поскрипывало позади стола. Он фыркнул.

— Хорошо, в таком случае, могу предложить вам сигару. И немного виски. — Проклятие, что в моих словах смешного? Должен признать, вы изрядный нахал. Над чем вы скалите зубы, черт бы вас побрал?

Племянник сэра Генри Мерривейла был близок к тому, чтобы рассмеяться в лицо сэру Генри Мерривейлу. К несчастью, такое состояние было свойственно большинству из тех, кто общался с Г.М., включая всех его подчиненных в Военном ведомстве, и являлось наиболее неприятным моментом в общении с ним. Мистеру Джеймсу Бойнтону Беннетту это знание ничем помочь не могло. Если вы — молодой человек, только что совершивший плавание, и впервые находитесь в офисе выдающегося дяди, который некогда руководил «мастерами на все руки», известными как Британская военная разведывательная служба, требуется известная степень тактичности. Г.М., чья должность в мирные дни была скорее декоративной, трудился над несколькими прослушивающими устройствами. Это было развлечение, хотя и довольно опасное, пришедшее из послевоенной Европы. Отец Беннетта, приходившийся Г.М. зятем и бывший довольно известным человеком в Вашингтоне, дал ему перед отплытием несколько «семейных» советов.

— Никогда, — сказал Беннетт-старший, — никогда и ни при каких обстоятельствах не будь с ним слишком церемонным. Он этого не понимает. Он достаточно часто ставил себя в затруднительное положение, когда на встречах с политиками в своих речах по рассеянности называл министра внутренних дел просто Боко, а премьер-министра Конской мордой. Вероятно, ты застанешь его спящим, хотя он притворится, будто страшно занят. Он вбил себе в голову, что его затирают, и никто его не ценит по достоинству. Его баронетству две или три сотни лет, однако же он, вместе с тем, сторонник социалистов. Он — квалифицированный адвокат и врач, но его речь — самая неряшливая, с точки зрения правильности, в мире. Он зачастую груб и приводит в шоковое состояние своих машинисток, носит белые носки и появляется в публичных местах без галстука. Не обманывайся его манерами; ему приятно сознавать себя невозмутимым словно Будда, с кислым, как у Скруджа, лицом. Могу еще добавить, — произнес Беннетт-старший, — что в искусстве расследования преступлений ему нет равных.

Каково же было удивление племянника сэра Генри Мерривейла, когда он обнаружил, насколько описание это соответствовало действительности. Две сотни фунтов возвышались в кресле позади большого захламленного стола, издавая хрипы и ворчание. Большая лысая голова располагалась напротив окна, через которое тусклый свет проникал в комнату, спокойствия которой не нарушала суета, царившая в нижних этажах военного министерства. Комната Г.М., чем-то даже величественная в своем упадке, находилась в самой древней части старой и унылой кроличьей клетки, гордо именуемой Уайтхоллом: отсюда были видны мрачные аллеи сада, набережная Виктории и река. За окном сгущались сумерки — морозные сумерки Рождественской недели. Беннетт мог видеть отблески фонарей на парапете набережной; мог слышать гудки и дребезжание стекол спешащих автобусов, видеть игру языков пламени под треснутой, белого мрамора каминной доской. Иного источника света в комнате не было. Г.М. сидел мрачный, стекла очков, водруженных на его массивном носу, поблескивали. Прямо над его головой висел фонарик в виде большого рождественского колокола, сделанный из красной бумаги.

— Гррм! — прорычал Г.М., взглянув на него с внезапно возникшим подозрением. — Думаете, я не вижу, что вы тайком его рассматриваете? Думаете, что я способен повесить такое в моей комнате? Я бы никогда не сделал ничего подобного. Это вам пример того, как со мной здесь обходятся. И это наверняка дело рук Лоллипоуп.

— Лоллипоуп? — переспросил Беннетт.

— Мой секретарь, — прорычал Г.М. — Хорошая девочка, но язва. Она всегда подзывает меня к телефону, несмотря на мои строжайшие указания, что я занят. А занят я всегда. М-да. А она ставит цветы на мой стол и увешала все вокруг фонариками.

— Извините, сэр, — осторожно произнес Беннетт, — но если вам это не нравится, то почему бы это не прекратить?

Тяжелые веки Г.М. поползли вверх. Казалось, издав могучий рык, он сейчас начнет метать громы и молнии. Однако он всего лишь сменил тему разговора.

— Прекрасный способ для племянника вести беседу, — сказал он. — Грррм. Вы не лучше остальных. Давайте-ка посмотрим — вы ведь сынок Китти, не так ли? Той самой, которая вышла замуж за янки? Ну да. Чем зарабатываете на жизнь? Насколько я знаю, все янки одержимы работой.

— Я служу, — ответил Беннетт, — но не уверен, что это ваше слово ко мне подходит. Я служу у моего отца в некотором роде международным рассыльным. Кстати, именно его поручение и заставило меня пересечь океан в декабре.

— Вот как? — прохрипел Г.М. и бросил взгляд поверх очков. — Не хотите ли вы сказать, что они и вас втянули в это дело? Плохо. Бросьте это! Игры простачков. Глупости. Они до смерти вам наскучат. Министерство внутренних дел всегда беспокоится о защите военных кораблей, которых у нас нет. Вы об этом?

Беннетт взял сигару из коробки, стоявшей на столе.

— Нет, сэр. Мне очень жаль, но это не так. Все мои обязанности заключаются в том, чтобы сбивать коктейли для высокопоставленных особ, посещающих офис моего отца; или же доставлять сообщения, полные банальностей, от моего старика в Министерства иностранных дел или правительствам вторых стран. В общем, вы понимаете, о чем я. «Господин секретарь имеет честь приветствовать Вас и ручается Вашему Превосходительству, что поставленный им вопрос будет надлежащим образом рассмотрен» и так далее. И мой визит в Лондон после всего этого — просто улыбка Фортуны. — Он замолчал, задаваясь вопросом, имел ли он право высказывать свое мнение по данному вопросу. — Это все из-за Канифеста. Некого лорда Канифеста, может быть, вы слышали о нем? Он владелец нескольких газет.

Г.М. знал всех. Его несуразная фигура проникала везде, сметая все на своем пути, и даже горничные отеля «Мэйфэйр» давно к этому привыкли.

— Канифест, вот как? — произнес он с таким выражением лица, словно дым сигары вызвал у него неприятные ощущения. — Уверен, что знаю его. Это тот, который всюду кричит об англо-американском союзе и проклинает узкоглазых японцев? Ну да. Здоровенный парень, с внешностью премьер-министра и манерами этакого дедушки, обнимающего своей любовью весь мир, с бархатным голосом — и не упускает возможности сказать речь по любому поводу, так? Ну да. И вдобавок весельчак.

Беннетт был поражен.

— Хорошо, — сказал он с чувством, — должен признаться, это новость для меня. Надеюсь, он таков и есть; по крайней мере, так было бы проще. Видите ли, я полагаю, что он прибыл в Штаты с наполовину политической миссией. Визит доброй воли, что-то вроде того. Насчет англо-американского союза? Конечно, никто ничего особого не сделал, но выглядело все довольно привлекательно. В честь него давались обеды, — произнес Беннетт, вспоминая наводящие скуку банальности, изрекаемые Канифестом его мягким выразительным голосом, его седую голову, возвышающуюся над микрофоном и букетами роз. — А он выступал по радио, и твердил каждому о том, какая это замечательная штука — братская любовь. Часть моей работы как рассыльного состояла в том, чтобы всемерно помогать в Нью-Йорке ему и сопровождающим его лицам. Но вот относительно весельчака…

Он сделал паузу, словно припоминая, что именно заставило его усомниться в данной характеристике, а затем продолжил, заметив, что Г.М. взирает на него с любопытством:

— Полагаю, вы никогда не окажетесь в подобных обстоятельствах, поэтому скажу то, что вам необходимо знать об этом человеке. Итак, видный иностранец говорит, что хочет получше узнать американский образ жизни. Прекрасно. Вы устраиваете ему некоторое количество встреч в неформальной обстановке, а затем оказывается, что он всего лишь желал увидеть могилу Гранта и Статую Свободы. Все, что Канифест собирался сделать, так это задать миллион вопросов о состоянии Америки, на которые никто и никогда не смог бы дать вразумительных ответов. Тем не менее, правда, что когда прибыла Марсия Тейт…

Г.М. вынул сигару изо рта. Внешне он оставался безразличным, но во взгляде его обозначилось некое любопытное замешательство.

— Что такое? Марсия Тейт? — поинтересовался он.

— Ничего, сэр.

— Вы испытываете мое терпение, — заявил Г.М., ткнув сигарой в его сторону, — вы испытываете мое терпение, стараясь меня заинтриговать, вот что вы делаете. У вас есть что-то на уме. Я мог бы об этом догадаться. Я мог бы догадаться, поскольку еще никто не обращался ко мне из родственных чувств или чего-либо подобного. Ха!

Смутные видения двух последних дней разом нахлынули на Беннетта. Он видел комнату над мрачным парком, напоминающую коричневую бумажную коробку, Марсию Тейт, с улыбкой выглядывающую из окутывающих ее мехов, сфотографированную в блестящем, напоминающим формой торпеду, двухместном автомобиле — и, наконец, огненно-рыжего мужчину, внезапно согнувшегося и падающего со стула в баре. Никто не заметил, как произошло убийство. Но убийство произошло. Он пошевелился, ощущая беспокойство.

— Вовсе нет, сэр. Я всего лишь отвечаю на ваши вопросы. После визита Канифеста мой отец послал меня сюда, чтобы доставить послание, вроде разрешите-поблагодарить-вас-за-удовольствие-доставленное-визитом-вашего-благородного-соотечественника в ваше Министерство внутренних дел: это все. Ничего более. Я надеялся вернуться домой к Рождеству.

— К Рождеству? Чепуха! — взревел Г.М., выпрямляясь. Его глаза метали молнии. — Племянник, вы проведете его у нас. Это решено!

— Видите ли, я уже получил приглашение. Это одно местечко в Суррее. И я полагаю, что по некоторым причинам мне следует им воспользоваться.

— Вот как? — скривившись, произнес Г.М. — Молодая леди?

— Нет. Любопытство, быть может… Нет, не знаю. — Он снова пошевелился. — Произошло нечто необычное… Покушение на убийство. Странные люди, собравшиеся вместе, включая Канифеста и Марсию Тейт. Конечно, светская вечеринка, дружелюбные лица, но, черт возьми, сэр, меня это беспокоит.

— Погодите, — прервал его Г.М. Издавая хрипы и рыки, он извлек свое большое тело из кресла и включил настольную лампу, формой напоминавшую гусиную шею. Вспыхнувший под зеленым абажуром свет позволил разглядеть многочисленные официальные бумаги с печатями, вперемешку с сигарным пеплом, приведенные в полный беспорядок в том месте, где Г.М. клал свои ноги на стол. Над каминной доской белого мрамора Беннетт увидел портрет Фуше с тонкими, мефистофелевскими чертами. Подойдя к высокому железному сейфу, Г.М. извлек из него бутылку, сифон и два стакана. Там, где он двигался, казалось, одно его приближение опрокидывало вещи. Слабостью зрения готовый поспорить с летучей мышью, вперевалку перемещаясь между столом и сейфом, он умудрился сбросить на пол шахматные фигуры, которые расставлял, решая с их помощью, по-видимому, какую-то проблему, а также набор свинцовых солдатиков, еще одно решение, но в данном случае тактической военной задачи. И ничего не поднял. Это был беспорядок. Порожденный его сверхъестественным, непредсказуемым, деятельным мозгом. Смешав спиртное, он издал звук, напоминающий автомобильный гудок, с необыкновенной торжественностью осушил свой стакан одним большим глотком, и с невозмутимым видом вновь погрузился в кресло.

— Вот теперь, — сказал Г.М., сложив руки на животе, — я готов вас выслушать. Кажется, мне предстоит хорошенько поработать. Люди там, — он кивнул головой в сторону здания, располагавшегося невдалеке на Набережной и носившего название Нового Скотленд-Ярда, — все еще возятся с тем парнем из Хэмпстеда, который установил на холме гелиограф. Это их дело. Не берите в голову. Вы — мой племянник, а кроме того, сынок, вы упомянули о женщине, к которой я испытываю определенный интерес. Итак?

— Вы имеете в виду Марсию Тейт?

— Марсию Тейт, — подтвердил Г.М. и заговорщицки подмигнул. — А-ах. Кино. Необыкновенно сексуальна. Я видел все фильмы с ее участием. — Он мечтательно улыбнулся. — Зато моя жена ее ненавидит. Почему у худых женщин всегда вызывает раздражение, стоит вам сказать пару слов об очаровании пышных форм? Я считаю, что могу назвать ее пухленькой; почему нет? Что плохого в том, чтобы так сказать о Марсии Тейт? Я знал ее отца, генерала в отставке, и знал довольно хорошо. У него до войны был охотничий домик неподалеку от меня. Пару недель назад я видел фильм с ее участием, о Лукреции Борджиа, тот самый, что месяц демонстрировался на Лейстер-Сквер. Хорошо, и кого же я встречаю на обратном пути, как не старого Сендивейла и его жену? Его жена была в своих сногсшибательных соболях. И несколько рассержена на Тейт. Я напросился, чтобы они подвезли меня домой в своем автомобиле. И, кстати, отметил, что леди С. не стоит показываться в одном обществе с дочерью старого Тейта. В соответствии с этикетом, дочь старого Тейта должна была бы войти в банкетный зал перед леди С. Хм. Она была бы категорически против этого… — Г.М. нахмурился и задержал руку на бутылке виски. — Послушайте-ка, сынок, — произнес он, бросив подозрительный взгляд, — у вас случайно ничего нет с Марсией Тейт?

— Нет, — ответил Беннетт. — Ничего такого, что вы имеете в виду, сэр. Просто знакомы. Она в Лондоне.

— Для вас было бы лучше, если бы что-нибудь было, — прорычал Г.М. Его рука снова пришла в движение, сифон с содовой зашипел. — Послушайте, что я хочу сказать. У нынешней молодежи нет того духа, который… Уф. Ладно, идем дальше. Что она здесь делает?

Острый, пронзительный взгляд Г.М. приводил в замешательство.

— Если вы осведомлены о роде ее занятий, — отвечал Беннетт, — то вам должно быть известно, чем закончился ее дебют в Лондоне.

— Провалом, — спокойно отозвался Г.М. Его глаза сузились.

— Да. С моей точки зрения, критики высказались о ее талантах весьма нелицеприятно и даже грубо. Так что ей ничего не оставалось, как отправиться в Голливуд. Некий оригинал по имени Рейнджер взял ее под свое покровительство; он взялся за ее обучение и скрывал от всех в течение шести месяцев; после этого он представил ее публике, и она стала звездой. В течение шести месяцев он сделал из нее то, чем она является теперь. Это случилось благодаря Рейнджеру и еще одному парню из прессы, его звали Эмери. Насколько я могу судить, у нее одна цель — заставить Лондон пожалеть о тех словах, которые были некогда произнесены в ее адрес. И вот она здесь, и играет главную роль в новой пьесе.

— Продолжайте, — сказал Г.М. — Еще одна королева, так? Она согласна играть только первые роли. Месть. Гм. Кто ставит пьесу?

— Это целая история. Кто-то из не очень известных. Она с большим удовольствием и сарказмом отказала паре продюсеров, которые предложили ей свои услуги. Причиной этого поступка было то, что они отказались дать ей второй шанс после ее неудачи. Разговор был довольно бурный. Это не пойдет ей на пользу, как сообщил мне Эмери. Вдобавок, она покинула студию, когда шло обсуждение контракта. Эмери и Рейнджер пришли в бешенство, но что они могли поделать?

Он видел пятно света на столе и вспоминал о другом, таинственном, свете. Это было в последнюю ночь, проведенную им в Нью-Йорке, в Кавалла Клубе. Он танцевал с Луизой. Он смотрел поверх ее плеча, сквозь сумрак, с причудливыми тенями танцовщиц, возникавших и двигавшихся в слабом свете, в направлении стола, за которым сидела Марсия Тейт. Позади нее свисали алые занавеси, украшенные золотыми кисточками. Она была одета в белое и одним плечом прислонялась к колонне. Она была пьяна, но полностью владела собой. Она улыбалась. С одной стороны от нее сидел Эмери, разгоряченный от выпитого, жестикулирующий; с другой стороны — Рейнджер, полный мужчина, по своему обычаю не бритый, ничего не пивший и двигавший плечами, изучая сигару. В помещении, заполненном дымом, было жарко, где-то в глубине мерно отбивал такт тяжелый барабан. Он мог слышать, как ему вторят ценители подобной музыки. Сквозь отбрасываемые танцовщицами тени он увидел, как она подняла высокий стакан; неловкое движение Эмери — и он опрокинулся ей на грудь, но она только рассмеялась. И Джон Бохан, внезапно возникший из мрака с платком в руках…

— И последнее, — продолжал Беннетт, поднимая глаза от словно гипнотизировавшего его пятна света, — деятели из кинематографа дали ей месяц на возобновление контракта. Она отказалась — по крайней мере, сказала, что отказывается. Мой ответ, сказала она, будет таков.

И он принялся водить сигарой в воздухе, словно бы рисовал плакат.

«ДЖОН БОХАН представляет

МАРСИЯ ТЕЙТ и ДЖЕРВИС УИЛЛАРД

в

„ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ КАРЛА ВТОРОГО“

пьеса МОРИСА БОХАНА»

Г.М. хмурился. Несколько раз подвинул вверх-вниз по своему широкому носу очки.

— Прекрасно! — как-то отвлеченно произнес он. — Прекрасно! Это соответствует ее понятию о красоте, сынок! Думаю, тебе об этом известно. Глаза, с большими тяжелыми веками, смуглая кожа, короткая шея, полные губы: в точности совпадает с любовницами времен Реставрации, которых можно видеть в Стюартовском зале Национальной Портретной галереи. Ха! Удивительно, почему эта мысль не пришла никому прежде. Я бы вам советовал, сынок, посетить когда-нибудь эту галерею. Вас ожидает много сюрпризов. Женщина, которую именуют Кровавой Марией, блондинка с лицом ребенка, в то время как Мария Шотландская была на удивление уродливой распутной девкой. Гм! — Он снова подвигал очки. — Но вот что интересно в Тейт — она поступает дерзко. Она не просто провоцирует ненависть к себе, она бросает вызов. Вам известно, кто такой Джервис Уиллард? Он лучший актер на характерных ролях в Англии. Плюс независимый продюсер, уговоривший Уилларда играть с ней в одной пьесе. Должно быть, она думает, что может…

— Она своего добьется, сэр, — сказал Беннетт.

— Гм. А как насчет семейной комбинации Бохан-Бохан? И почему это должно затрагивать Канифеста?

— Это, — ответил Беннетт, — как раз и есть начало истории, а также взаимных претензий. Боханы — братья; причем удивительно разнящиеся между собой. С Морисом я не встречался — он старший — и все, что мне известно о нем, всего лишь досужие сплетни. Но все, с кем он знаком, за исключением Джона, считают каким-то нелепым анекдотом, что именно он является автором пьесы. Было бы весьма странно, по мнению Марсии, если бы он написал какую-нибудь пьесу, за исключением, может быть, чего-то тяжеловесного, в пяти актах, героического и белым стихом. Но легкий, чуточку непристойный, с искрометными шутками фарс…

— Доктор Педант, — внезапно произнес Г.М. Он поднял голову. — Бохан! Вот как! Но ведь это не может быть он, сынок. Тот Бохан, о котором я подумал… Нет. Сеньор Проктор. Оксфорд. «Лекции по политической и экономической истории семнадцатого столетия». Уж не хочешь ли ты сказать…

Беннетт кивнул.

— Он самый. Я говорил вам, что меня пригласили на праздники в одно местечко в Суррее. Это поместье Уайт Прайор, близ Эпсома, принадлежащее Боханам. Они отправляются туда, чтобы проникнуться духом случившихся здесь исторических событий, о которых немного позже. Кажется, маститый профессор именно здесь накропал свою пьесу. Иное дело — его брат Джон Бохан. Он всегда имел дело с театральными постановками; никогда особо не утруждаясь и особенно не вникая, насколько я могу судить. И вот, Джон Бохан появляется в Америке как близкий друг и приятный попутчик лорда Канифеста. Он не разговорчив, не суетлив. Это типичный молчун, достаточно замкнутый, британского типа. Он бродит, осматривает здания, проявляет вежливый интерес. Ничего более. До тех пор, пока — теперь мне кажется, что это было спланировано заранее — до тех пор, пока Марсия Тейт не прибыла в Нью-Йорк из Голливуда.

— Вот как? — заинтересованно осведомился Г.М. — Любовный треугольник?

Это был один из тех вопросов, которые ставили Беннетта в тупик. Он вспомнил гулкий мрак Гранд Централ, и фотовспышки, защелкавшие над головами собравшихся, когда Марсия Тейт появилась на ступеньках вагона. Кто-то подхватил ее собаку, кто-то протянул книжку, чтобы заполучить автограф, толпа подавалась то вперед, то назад; и Джон Бохан, с ужасным выражением лица, стоящий на некотором расстоянии от нее. Он всегда говорил, что не понимает американцев, создающих толпу. Беннетт припомнил его, вытягивающегося и вглядывающегося поверх голов: очень худой, одной рукой опирающийся на зонтик, уткнувшийся в бетонный пол. Его лицо казалось более смуглым, чем лицо Марсии. Не обращая внимания на неприязненные взгляды, он стал прокладывать себе путь к месту, где она стояла…

— Это не было похоже на встречу влюбленных, — медленно произнес Беннетт. — Если бы вы хотели описать атмосферу, которая ее окружает, то ближе всего подошло бы описание душного дня. Именно такая атмосфера окружает Тейт. Большинство ждет от нее, чтобы она выглядела — как бы это выразиться? — искрометной. Но она не такова. Вы совершенно точно подметили это, когда говорили, что она напоминает одну из тех женщин времен Реставрации на портретах. Спокойная. Созерцательная. Старомодная, если хотите. Сполохи и томление, далекие громовые раскаты. То же самое вы можете почувствовать в воздухе душным днем. Полагаю, что за всеми этими странными словами скрывается просто сексуальное влечение, но я должен признаться, они значат кое-что еще; нечто, — произнес Беннетт, с несколько большей страстью, чем ожидал, — что делало великими куртизанок старого времени. Я так и не смог совершенно избавиться…

— Вы так думаете? — спросил Г.М., глянув на него поверх очков. — Не знаю. Вы поступили очень хорошо. И этот ваш хороший поступок, как кажется, вас самого привел в замешательство.

Беннетт был искренен.

— Видит Бог, так оно и было на самом деле, какое-то время. Как было бы со всяким, в чьей крови достаточно красных кровяных телец. Но, — он замялся, — с моей стороны состязание закончено, не думаю, чтобы мне следовало опасаться эмоционального напряжения в присутствии этой женщины. Вы меня понимаете, сэр?

— Гм, — произнес Г.М. — Значит, состязание было жарким?

— Непрестанным. Даже Канифест был удивлен, я в этом уверен. Вспомните, что вы говорили.

— Так. Она встречалась с Канифестом?

— Она знала его в Англии, кажется; он был другом ее отца. Канифест и его дочь — ее зовут Луиза, она одновременно выступает в роли его личного секретаря — Канифест, его дочь и Бохан остановились в отеле «Бревурт». Очень красивом, тихом и представительном, как вы знаете. Так вот (к удивлению всех) экстравагантная Тейт также остановилась в этом отеле. Мы отправились туда сразу же с Гранд Централ. Канифест был сфотографирован в тот момент, когда он обменивался рукопожатием и произносил лестные слова в адрес известной британской актрисы, поскольку фильмы с ее участием принесли ей популярность: что-то в этом духе. Это было настолько по-родственному и нейтрально, что походило на встречу с Санта Клаусом. Самое интересное началось, когда на следующий день прибыл ее режиссер, Карл Рейнджер, вызвав почти такой же интерес общественности; с ним вместе прибыл пресс-секретарь. Меня это не должно было волновать — в мои обязанности входило сопровождать Канифеста. Но Бохан привез текст пьесы, написанной его братом: Тейт не делала из этого никакой тайны. Между Тейт и Боханом с одной стороны, и Рейнджером и Эмери с другой, возникло нечто вроде перемирия между воюющими сторонами. Хотелось нам этого, или нет, но мы все время оказывались вместе. Гремучая смесь. И в центре находилась Марсия Тейт, невозмутимая, как всегда.

Глядя на лампу, стоявшую на столе Г.М., он попробовал вспомнить, когда впервые ощутил то зловещее напряжение, то беспокойство, которое столь явно ощущалось в этой компании совершенно не совместимых друг с другом людей. Снова духота. Нечто подобное барабанному ритму, вплетенному в музыку, в Кавалла клубе. Наверное, это случилось в люксе, занимаемом Тейт, в ночь прибытия Рейнджера. Старомодный номер в старом отеле, тяжелое сочетание греха и роскоши, и стеклянные призмы газовых фонарей, и бледные огни Пятой авеню за окнами. Знойная красота Тейт, под стать обстановке. Она была одета в желтое, и сидела в богато украшенном кресле под лампой. Бохан, в черно-белом выглядевший всегда более худощавым и высоким, производящий манипуляции с шейкером. Канифест, по-отечески наставительный и внушительный, что-то бесконечно говорящий со своей обычной размеренностью. Дочь Канифеста расположилась рядом с ним в кресле, которое казалось более глубоким, нежели другие; тихая, естественная, веснушчатая, Луиза была обычной девушкой, поступавшей во всем в соответствии с пожеланиями своего отца; ей был разрешен один-единственный коктейль. «Наши английские матери, воспитанные по-спартански, — гудел лорд Канифест, очевидно способный извлечь мораль из чего угодно, — ничего этого не знали. Ничего». И почти сразу же после этого раздался звонок внутреннего телефона.

Джон Бохан — Беннетт попробовал объяснить это Г.М. — Джон Бохан выпрямился и собирался ответить. Он уже сделал движение, но Марсия Тейт опередила его; на лице ее появилась слабая нейтральная улыбка, ее волосы в свете лампы вместо черных казались коричневыми. Она сказала: «Очень хорошо», и когда повесила трубку, улыбка все еще оставалась на ее лице. Джон Бохан спросил, бесцветным голосом, кто это был. И почти сразу же получил ответ. Кто-то осторожно постучал снаружи в дверь номера и почти сразу же открыл ее, не дожидаясь разрешения войти. Это был маленький пухленький человечек, не выглядевший, однако, комичным, с гневно сжатыми губами и с двухдневной щетиной на лице. Не обращая никакого внимания на присутствующих, он спокойно произнес: «Что ты подразумеваешь, черт возьми, говоря, что уходишь от нас?». Марсия Тейт попросила разрешения представить Карла Рейнджера.

— …это случилось, — продолжал Беннетт, — почти три недели назад. И это было, в определенном смысле, началом всех событий. Но вот в чем вопрос.

Он наклонился и уперся пальцем в стол Г.М.

— Кто из нашей компании мог послать Марсии Тейт коробку отравленных конфет?

ГЛАВА ВТОРАЯ. Слабый яд

— Кто-то из вашей компании, вот как? — задумчиво протянул Г.М. — Послал ей отравленные конфеты. Хорошо. Она их ела?

— Это уже конец истории. Отравленные конфеты были посланы только вчера утром, а то, о чем я рассказывал, прибытие Марсии Тейт в Нью-Йорк, случилось почти месяц назад. Понимаете, я совершенно не ожидал, что мне придется отправиться в Англию; я никогда не думал, что вновь встречусь с этими людьми до возвращения в Вашингтон; и это притом, что ни с кем из них я не состою в приятельских отношениях. Проклятая атмосфера. Она преследует меня. Мне бы не хотелось, чтобы это прозвучало слишком субтильно…

Г.М. фыркнул.

— Гррм. Субтильно, — сказал он, — не более чем утверждение очевидной истины на языке, который никто не может понять. Нет ничего субтильного в попытке кого-нибудь отравить. Выпейте еще. Вы имели какие-нибудь дела с кем-нибудь из них, когда прибыли?

То, что Беннетт попытался объяснить, представляло собой любопытную вещь: а именно, метаморфозу, происшедшую с Джоном Боханом. Не успел он вернуться в Вашингтон, как был послан с полным благих пожеланий от Вашингтона Вестминстеру письмом, в роли этакого кукольного дипломата. У кукольного дипломата не было работы; все, что он должен был делать, так это изрекать мудрые и правильные сентенции, подходящие к любому случаю, по любому поводу. Он должен был отплыть на «Беренгардии», серым ненастным днем, когда горизонт был затянут фиолетовой дымкой с местами пронзающими ее солнечными лучами, а ветер создавал в гавани ощутимое волнение. Он обратил внимание на не совсем обычные болтовню и суету на борту. Едва скрылись из глаз платочки в руках провожающих в конце пирса, как он лицом к лицу столкнулся с Марсией Тейт. На ней были очки с дымчатыми стеклами, — это означало, что она путешествует инкогнито, — она улыбалась и куталась в меха. По одну сторону от нее шествовал Бохан, по другую — Канифест. Лицо Канифеста было бледным, хотя плавание только началось. Он отправился в свою каюту обедать, и не вернулся. Рейнджер и Эмери редко покидали свои каюты, пока лайнер не оказался в одном дне пути от Саутгемптона.

— Таким образом, — сказал Беннетт, — и Марсия, и Бохан, и я, были совершенно лишены их общества. Но вот что меня озадачило — Бохан был совершенно иным человеком. Это выглядело так, словно он чувствовал себя в Нью-Йорке скованно и не в своей тарелке. Он оказался разговорчивым и не лишенным чувства юмора. Он совершенно не был скован, когда мы оставались втроем. Я вдруг обнаружил, что Бохан преисполнен самых фантастических идей по поводу пьесы, которую собирался поставить. Насколько я могу судить, и его брат, и он сам, совершенно погрузились в атмосферу семнадцатого века. И этому была причина. Их дом, Уайт Прайор, во времена Карла Второго принадлежал Боханам. Их предок содержал «веселый дом»; он был другом короля, и, когда Карл наведывался в Эпсом на скачки, он останавливался в Уайт Прайор.

Г.М., вновь наполнявший бокалы, нахмурился.

— Забавное старинное местечко, Эпсом. «Веселый дом». Грррм. Уж не здесь ли жили Нелл Гвин и Бакхорст, пока Карл не обратил на них внимания? И этот Уайт Прайор — ему под стать! Послушайте, мне кажется, я припоминаю, что что-то читал об этом доме; павильон или нечто вроде того, рядом с Уайт Прайор, в который они не пускают туристов…

— Он самый. Они называют его Зеркалом Королевы. Бохан утверждает, что мода привозить в Англию мрамор и создавать из него искусственные замки, окружая их рвом с водой, пошла с времен того самого Бохана, который и устроил это место. Что, кстати, неправда. Повальное увлечение началось никак не ранее восемнадцатого века, то есть на сто лет позже. Но Бохан в это свято верит. Во всяком случае, если мне не изменяет память, землевладелец Георг Бохан построил его в 1664 году для роскошного и удобного пребывания соблазнительной прелестницы короля леди Кастлмейн. Это павильон из мрамора, в котором всего две или три комнаты, и стоит он посреди небольшого искусственного озера, откуда и его название. Одна из сцен пьесы Мориса происходит именно здесь.

Джон однажды рассказал мне об этом, когда он, Марсия и я как-то вечером сидели на палубе. Он довольно скрытен, и, — как мне кажется, — возбудим. Он всегда говорит: «Морис унаследовал живой ум, присущий членам семейства; я — нет; очень жаль, что я не могу написать такую же пьесу», при этом он с небрежной улыбкой смотрел на нас (в особенности на Марсию), как бы ожидая, что мы начнем оспаривать это утверждение. Но у него бесспорно талант рассказчика и определенный артистизм. Я склонен думать, что он чертовски хороший режиссер. Когда он закончил свой рассказ, вы могли ясно видеть тропу, спускающуюся вниз сквозь вечнозеленые заросли, и прозрачную воду озера, с кипарисами на берегу, и призрачный павильон, и шелковые подушки, на которых возлежала леди Кастлмейн, еще сохранившие свой цвет. Затем он произнес, как бы говоря сам с собою: «Клянусь Богом, я сам хотел бы сыграть роль Карла». Я замер. Марсия странно взглянула на него; потом тихим голосом заметила, что на эту роль назначен Джервис Уиллард, разве не так? Он повернулся и в свою очередь взглянул на нее. Мне не понравилось выражение ее лица, полуприкрытые глаза, словно она думает о чем-то, не имеющем к нему никакого отношения; я спросил ее, приходилось ли ей видеть Зеркало Королевы? Бохан улыбнулся. Накрыв ее руку своей, он произнес: «О, да. Именно там мы встретились в первый раз».

— Конечно, это ничего не значило, но на мгновение я испытал шок. Мы были одни на палубе, только раскладные шезлонги да рокот волн: и эти два лица, каждое из которых могло бы быть изображено на средневековом холсте, обращенные в мою сторону. И тут появился Тим Эмери, зеленый, но твердо держащийся на ногах. Он сделал попытку овладеть общим вниманием, но это ему не удалось. Тем не менее, Бохан замкнулся в себе. Он не переваривал ни Эмери, ни Рейнджера, и даже не пытался этого скрыть.

— Касательно, — задумчиво пророкотал Г.М., - этих господ. Рейнджера и Эмери… Уж не хотите ли вы сказать, что высокооплачиваемый режиссер, обладающий именем, оставил хорошую работу только для того, чтобы сопровождать эту девку в ее путешествии через океан?

— Вовсе нет. Он устроил себе отпуск после двух лет беспрерывной работы. И собирался потратить его на то, чтобы убедить Марсию не совершать дурацких поступков. — Беннетт замялся, припоминая жирное невыразительное лицо, с коротко подстриженными черными волосами и проницательными глазами, не упускавшими ни малейшей детали. — Может быть, — продолжал Беннетт, — кто-то и способен представить, о чем он думает. Я — нет. Он умен, и, кажется, читает ваши мысли, обладая при этом цинизмом водителя такси.

— И при этом заинтересовался Тейт?

— Вполне возможно.

— Выглядит довольно сомнительно. Вы невинны, сынок, — произнес Г.М., гася остаток сигары. — Грррм. А этот парень, Эмери?

— Эмери более разговорчив, чем другие. Лично мне он нравится. Он постоянно крутился вокруг меня, поскольку все остальные все время чего-то требовали от него, чего он терпеть не может. Он из тех, кто ни минуты не может посидеть спокойно; и он обеспокоен, поскольку его работа зависит от возвращения Тейт в студию. Именно поэтому он там.

— А их отношения?

— У него, кажется, в Калифорнии осталась жена, о мнениях которой он упоминает в каждом разговоре. Не думаю. У него интерес к Тейт, подобный интересу мистера Франкенштейна: как к своему созданию, или как к чему-то, что он помог создать. Не далее как вчера…

Отравленные конфеты?.. Едва он начал говорить, как раздался тяжелый голос колоколов Биг Бэна, вибрирующими волнами прокатившийся по набережной. И сразу вспомнилось. Другой город, с его голубым сумраком и бледными огнями, где цилиндры делают лица похожими на маски, и где Марсия Тейт была встречена так же бурно, как в Нью-Йорке. Лайнер пришвартовался позавчера. В толкучке около поезда, прибывшего к приходу лайнера и отправлявшегося на вокзал Ватерлоо, у него не было возможности попрощаться. Но Джон Бохан протиснулся сквозь толпу и пожал ему руку. «Вот вам адрес», — сказал он, набрасывая что-то на карточке. Оказавшись в атмосфере Лондона, он вновь обрел себя; энергичный, деятельный, с веселыми глазами, — он вернулся домой. «Марсия отправится в „Савой“, где проведет одну ночь, но это всего лишь ширма; завтра утром она переедет вот по этому адресу. Об этом никто не знает. Мы, конечно же, еще увидимся?»

Беннетт, разумеется, согласился. Он знал, что Бохан и Марсия ожесточенно спорили, прежде чем дать адрес Рейнджеру и Эмери. «А они, конечно же, отправятся к лорду Канифесту?» — сказала Тейт. Пробравшись к такси, Беннетт обернулся и увидел Марсию, которая, склонившись из окна вагона в черную как сажа мглу, улыбалась, принимая цветы, и обменивалась рукопожатием с человеком, стоявшим к нему спиной. Кто-то произнес: «Это — Джервис Уиллард», и тут же засверкали фотовспышки. Лорд Канифест, выглядевший очень благодушно, фотографировался со своей дочерью, держа ее под руку.

Мчась по мосту Ватерлоо светлым декабрьским полднем, Беннетт задавался вопросом, увидит ли он их снова. Компания, сложившаяся на корабле, распадалась сразу же после прощальных рукопожатий на пирсе. Он отправился в американское посольство, где был встречен с великой помпой, а затем, исполняя данное ему поручение, в Уайтхолл, где был встречен так же. Все это отняло у него пару часов. В его распоряжение был предоставлен двухместный «Моррис», он также принял два или три приглашения, для него обязательные. После всего этого он почувствовал себя чертовски одиноким.

На следующее утро он почувствовал себя еще более подавленным, мысли о Марсии Тейт не оставляли его. В отличие от непринужденной обстановки на лайнере, этот обычно серый город казался даже еще более мрачным. Он никак не мог решить, стоит ли ему отправиться на 16а Хамилтон Плейс, адресу, указанному на карточке, и бесцельно нарезал круги по Пикадилли Серкус, когда его затруднение разрешилось без его участия. С Шафтсбери Авеню донесся голос, окликнувший его по имени, с шутливым проклятием, и он почти бегом направился к большому желтому автомобилю. Люди задерживались, чтобы взглядом оценить машину. От ее массивного, посеребренного капота тянулись крупные буквы CINEARTS STUDIOS, INC., нанесенные по бокам, и выглядели они весьма броско, даже на взгляд Тима Эмери, сидевшего за рулем. У него было плохое настроение, и он пригласил Беннетта «подняться на борт». Беннетт отметил про себя заострившиеся черты лица, недовольно скошенный рот и слегка нахмуренные брови, прежде чем они помчались по Пикадилли.

— О, Господи, — начал Эмери, — она сошла с ума. Эта женщина определенно сумасшедшая, это я вам говорю! — Он ударил кулаком по рулю, а затем резко свернул, чтобы избежать столкновения с автобусом. — Никогда прежде я не видел ее такой. Стоит ей попасть в этот город, и она начинает на все смотреть свысока. Никакой рекламы, — говорит она. Никакой рекламы, имейте в виду. — Его голос сорвался на крик. Он был обеспокоен и искренне недоумевал. — Я только что ездил смотреть наш английский филиал. Он расположен на Вардор стрит. Она им поможет! Но если она покинет труппу, хотел бы я посмотреть, где она найдет работу. Можете ли вы представить себе — можете ли вы только представить себе, спрашиваю я вас, — женщину, которая…

— Тим, — сказал Беннетт, — это не мое дело, но вы должны понимать, что к настоящему моменту она уже определилась со своей ролью.

— Но почему? Почему?

— По всей видимости, из мести. Вы видели сегодняшние утренние газеты?

— Говорят, — дрогнувшим голосом произнес Эмери, — она уверена, что получит роль благодаря этим менеджерам-англичанам, не так ли? Это не принесет ей никакой выгоды. Стоит ли беспокоиться относительно того, что будут говорить в этом городе, если она совершенно спокойно может получать две тысячи в неделю в хорошем месте? Господи, я никак не могу этого понять! Словно бы она получила за… гммм, — пробормотал Эмери. — Женщина, Задавшаяся Целью. Прекрасный ход. Из этой истории могла бы выйти превосходная реклама. Если бы я только мог всецело этим заняться, но я не могу. Я должен ее остановить.

— Если только не ударом по голове с последующим похищением, — сказал Беннетт, — то я не вижу, каким способом вы можете это осуществить.

Эмери взглянул на него. Глаза его были красными, а дыхание в холодном воздухе напоминало тяжелое дыхание алкоголика. Беннетт заметил признаки смущения и наигранности, с налетом сентиментальности.

— Послушайте, — сказал он, тяжело дыша. Он, по всей видимости, отнесся к этому предположению совершенно серьезно. — Похитить ее? Я не позволил бы себе прикоснуться к пряди волос на голове этой женщины, я не позволил бы себе ни на мгновение причинить боль ее нежным пальчикам; и Господь спаси того человека, который попробует сделать нечто подобное, это я вам говорю. Да. Я люблю эту женщину, как если бы она была моей Маргаритой, и я хочу видеть ее счастливейший из всех на свете…

— Смотрите на дорогу, — резко произнес Беннетт. — Где мы едем?

— Образумить ее, если она там. — Побледнев от ярости, он вновь уставился на дорогу. — Сегодняшнее утро она посвятила покупкам — в парике. Вы можете себе такое представить? Парик! Но вот что я вам скажу: если она хочет принять участие в этом Карле Втором, ради Бога. Почему нет? Сбор будет полным. В прошлом году «Рэдиант Пикчерз» выпустила нечто подобное, и получила прекрасные отзывы в Варьете. (Это шоу с Нелл Гвинн вы видели, не так ли? Угу. Я так и думал.) Отлично. Мы с Бауманном это устроим. Мы вложим в дело миллион долларов. Миллион долларов, — произнес Эмери, смакуя каждое слово. — Да, и заполучив все права, мы наймем этих оксфордских ребят в качестве технических консультантов. Вы думаете, я не жажду успеха? Еще как. Вот как я, пожалуй, поступлю, — свирепо произнес он, и автомобиль снова вильнул. Таково было его намерение. Резко мотнув головой, он продолжал: — Если она этого хочет, она это получит. Но не здесь. Кто такой этот Бохан, я вас спрашиваю? — если он и сам не знает, чего он хочет? Рохля. Бохан — рохля. И каковы же его намерения? Чтобы увести ее у меня, чтобы я не смог раскрыть ей глаза, они увозят ее в эту страну, в эту глушь; чтобы мы потеряли ее, понятно? Но я ему этого не позволю. Сюда она приехала. Но есть способ разрушить их планы прямо здесь, в Лондоне.

— Каким образом?

— Каким образом? — Он наморщил лоб и понизил голос. — Слушайте. И держите язык за зубами. Вы знаете, кто дает деньги на это шоу? А?

— Кто?

— Канифест, — ответил Эмери. — Здесь нам надо повернуть…

Он протиснулся сквозь поток машин к углу Гайд Парка и остановился во дворе многоквартирного жилого дома белого камня с видом на остроконечные деревья парка. Эмери предупредил швейцара, чтобы тот не объявлял об их прибытии; затем что-то проворчал и сунул ему в руку банкноту. Они прошли через сумрачный зал к лестничной площадке, к номеру с табличкой 12, дверь которого была открыта. «Как на похоронах», заметил Эмери, ощутив густой аромат цветов, и остановился, услышав голоса внутри.

В гостиной, с синими обоями, ярко освещавшейся зимним солнцем через широкие окна, находилось трое мужчин. Один из них, куривший сигарету в кресле у окна, был Беннетту не знаком. На столе, посреди вороха мятых орхидей и развернутой упаковочной бумаги, лежала коричневая коробка, схваченная яркими лентами, с таким же ярким изображением обнаженной сирены, — коробка шоколада ценою в пять фунтов. Джон Бохан стоял по одну сторону стола, Карл Рейнджер — по другую. И, насколько Беннетт мог судить по их виду, были чем-то сильно озабочены. Стоило только войти в комнату Марсии Тейт, оказаться среди ее вещей и вещей, к которым она прикасалась, и он почувствовал, что снова прикасается к той самой проклятой атмосфере.

— Не знаю, имеете ли вы об этом представление, — голос Джона Бохана стал резким и похожим на жужжание шершня, затем снова вернулся к нормальной интонации. — О том, что люди имеют право сами вскрывать предназначенные им посылки. Мы называем это хорошими манерами. Вы когда-нибудь слышали о чем-нибудь подобном?

— Вряд ли, — невозмутимо отозвался Рейнджер. Держа сигару во рту, он не отрывал взгляда от коробки. Затем протянул руку и коснулся лент. — Мне стало любопытно.

— Вы серьезно? — произнес Бохан прежним тоном. Он склонился к столу. — Уберите руки от коробки, дружище, или я разобью вам лицо. Вам ясно?

Сидевший у окна мужчина произнес: «Послушайте!» Быстрым движением потушив сигарету, он поднялся. Рейнджер по-прежнему стоял около стола. Он был невозмутим, его взгляд оставался неподвижным.

— Мне кажется, Джон, — пророкотал поднявшийся с юмористическими нотками в голосе, которые, возможно, были призваны снять возникшую напряженность, — что вы слишком серьезно к этому относитесь, разве не так? — Он подошел к столу, полный человек с неторопливыми движениями, и поворошил обертку. Затем задумчиво покосился через плечо на Рейнджера. — В конце концов, мистер Рейнджер, это всего лишь коробка шоколада. И еще визитка. Вне всякого сомнения, от какого-нибудь поклонника. Мисс Тейт постоянно получает подарки, почему же этот вызвал у вас недоверие? Надеюсь, вы не подумали, что это бомба?

— Если этот глупец, — заявил Рейнджер, ткнув сигарой в сторону Бохана, — настолько вменяем, чтобы позволить мне объяснить…

Бохан шагнул вперед, когда Эмери небрежно постучал в открытую дверь и вошел. Беннетт последовал за ним. Разговаривавшие вздрогнули и обернулись к вошедшим. На мгновение напряженность спала, но создавалось ощущение, будто комната наполнена осами и вы можете слышать их жужжание.

— Привет, Тим, — сказал Рейнджер. В голосе его слышались неприязненные нотки, хотя он и попытался это скрыть. — Доброе утро, мистер Беннетт. Вы как раз вовремя, чтобы услышать кое-что интересное.

— Кстати, Рейнджер, — холодно заметил Бохан, — почему бы вам не убраться отсюда?

Черные брови Рейнджера приподнялись. Он произнес:

— А почему, собственно? Я здесь такой же гость, как и вы. Но, видите ли, я заинтересован в Марсии и мне небезразлично ее здоровье. Именно поэтому я хочу сказать вам и мистеру, — он постарался сымитировать манеру третьего мужчины, — Уилларду, что эти конфеты показались мне подозрительными.

Джон Бохан остановился и посмотрел в сторону стола. Подобно человеку, которого назвали Уиллардом, прищурил глаза. Квадратное, умное, с насмешливым выражением лицо, глубокие морщины вокруг рта, выступающий лоб и тяжелые сероватые волосы.

— Подозрительными? — медленно повторил он.

— Никакой, — Рейнджер прошелся, взгляд его оставался неподвижным, затем закончил неожиданно резко, — никакой неведомый лондонский поклонник не мог этого послать. Взгляните на адрес. Мисс Марсии Тейт, 12 Сьют, Хертфорд, Хамилтон Плейс, 1. Только шесть человек знали, что она собиралась сюда. Даже сейчас никто еще не прознал об этом, а коробка была отправлена вчера вечером, до ее переезда. Это мог сделать только один из ее — назовем их так, — друзей. Один из нас. Зачем?

После некоторого молчания Бохан с яростью произнес:

— По мне, так это выглядит как шутка дурного пошиба. Любому, кто знает Марсию, известно, что она не падка на сладости. А эта дешевка с голой красоткой… — Он замолчал.

— Хорошо. Значит, вы думаете, — сказал Уиллард и постучал пальцами по коробке, — что это нечто вроде предупреждения?

— То есть, вы хотите сказать, — отрезал Бохан, — что конфеты могут быть отравлены?

Рейнджер смотрел на него ничего не выражающим взглядом.

— Ну, хорошо, хорошо, — сказал он, и его губы растянулись в неприятной улыбке. — Никто этого не утверждает. Никто не произнес ни слова о яде, кроме вас. Вы либо слишком глупы, либо чересчур проницательны. Хорошо. Если вы полагаете, что они совершенно безвредны, то почему бы вам не попробовать одну?

— Пожалуй, — произнес Бохан после небольшой паузы. — Клянусь Богом, я так и сделаю!

С этими словами он открыл коробку.

— Потише, Джон, — сказал Уиллард. Он рассмеялся, и этот громкий смех, обычный здоровый смех, на какое-то мгновение вновь вернул нормальную обстановку. — Послушайте, старина. Не стоит заводиться из-за пустяков. Мы ведем себя как глупцы. Наверное, эта коробка не содержит ничего опасного. Но если есть сомнения, давайте отправим ее на анализ. Если нет, вы можете съесть все ее содержимое.

Бохан кивнул. Он вынул конфету из коробки и обвел всех присутствующих взглядом, в котором сквозило любопытство.

— Прекрасно, — сказал он. — В самом деле, почему бы нам не съесть по одной?

На верхнем этаже Военного министерства, в темном кабинете, Беннетт сделал паузу в своем рассказе, в то время как гулкий колокол Биг Бена прозвонил четверть часа. От неожиданности он вздрогнул. Воспоминания, яркие, как сама реальность, схлынули, и он вновь оказался в комнате с гипнотизирующими бликами света на столе, и вновь увидел лунообразное кислое лицо Г.М., смутно различимое в полумраке.

— Хорошо, лопни мои глаза! — пророкотал Г.М. почти так же гулко, как часы. Затем проворчал: — Из всех дурацких предложений Джона Бохана, о которых я слышал последнее время, это самое дурацкое. «Почему бы нам не съесть по одной», вот как? Совершенная глупость. Идея состояла в том, как я полагаю, что если кто-то отравил верхний слой, и если этот кто-то находился в комнате, — что, кстати, совершенно не доказано, совершенно — то он откажется взять конфету? Грррм. Если все конфеты верхнего слоя содержали яд, — что маловероятно, — вы отравились бы все. Если же отравлена была только часть из них, — что более вероятно, — можете быть уверены, что тот человек, который это сделал, принял бы все меры к тому, чтобы не принять яд самому. Дурацкая идея. И вы хотите уверить меня, что Бохан заставил вас это сделать?

— Ну, сэр, мы все были несколько возбуждены. И каждый смотрел на каждого…

— Как, — сказал Г.М., широко открыв глаза. — И вы тоже?

— Я должен был так поступить. Мне не оставалось ничего другого. Рейнджер начал было возражать. Он сказал, что он человек разумный…

— Так оно и было. До некоторой степени.

— Видели бы вы, как он был испуган своим собственным предположением. Он привел несколько веских причин, по которым этого делать не стоило, и едва не потерял самообладание, поскольку Бохан на все его доводы отвечал улыбкой. Эмери, который был пьян сильнее, чем казалось, разозлился и пригрозил, что запихнет ему в горло всю коробку, если тот откажется. Тогда он взял одну. То же самое сделал Эмери. То же самое сделал Уиллард, которого все происходящее весьма забавляло. То же самое сделал и я. В первый раз я увидел Рейнджера, в состоянии, отличном об его обычного спокойствия, граничащего с цинизмом. Признаю, — произнес Беннетт, охваченный невольной дрожью при этом воспоминании, — что мы поступили необдуманно. Это вовсе не казалось мне забавным. В ту минуту, когда я ощутил вкус шоколада, он показался мне настолько странным, что я мог бы поклясться…

— Гррм. Держу пари, не вам одному. Что же случилось потом?

— В тот момент, ничего. Мы стояли и смотрели друг на друга: не почувствует ли кто чего. В этот момент мы все почти ненавидели одного человека, нетрудно догадаться, что этим человеком был Рейнджер, который стоял с какой-то болезненной усмешкой на лице и жадно курил. Впрочем, он сполна испытал то же, что и другие. Кивнув и проговорив любезным тоном: «Надеюсь, каждый из вас останется довольным этим маленьким экспериментом», он надел шляпу и пальто и вышел. Через несколько минут появилась Марсия с покупками, — она как бы инкогнито ходила по магазинам, — и мы почувствовали себя словно дети, пойманные на кухне с банкой варенья. Уиллард расхохотался, и это вернуло нас в нормальное состояние.

— Вы рассказали ей?..

— Нет. Мы не стали ей ничего рассказывать. Вы понимаете? Когда мы услышали ее шаги, Бохан сгреб коробку и упаковку и спрятал все это к себе под пальто. Затем мы пообедали. В шесть часов вечера Бохан позвонил мне в отель и сказал, чтобы я приезжал в частную лечебницу в южной части города, на Одли-стрит, на военный совет. Приблизительно через два часа после обеда Тим Эмери свалился в баре, и доктор диагностировал отравление стрихнином.

Наступило молчание.

— Нет, — сказал Беннетт, отвечая на не заданный вопрос. — Он не умер и не при смерти. Он принял малую дозу. Его откачали; но все мы чувствовали себя не в своей тарелке, вспоминая об эксперименте: мы не знали, что нам следует предпринять? Никто из нас не хотел обращаться в полицию, кроме Эмери, причем он волновался не за себя. Он что-то бубнил про прекрасную рекламу, и что об этом происшествии, случившемся утром, должны завтра трубить все газеты. Только Рейнджеру удалось заткнуть его. Он оказался самым здравомыслящим из нас; он сказал, что если сообщить в полицию и она начнет расследование, то им не удастся вернуться в Штаты с Тейт в отведенные им студией три недели. Они оба на это сильно рассчитывают.

— А что Тейт?

— Никакой реакции. Хотя, — хмыкнул Беннетт, вспомнив слабую улыбку на маленьких полных губах и полуприкрытые темные глаза, — она, казалось, даже обрадовалась. Она почти довела до слез видавшего виды сентиментального добряка старину Эмери, порхая вокруг него. Кстати, Бохан, казалось, был обеспокоен больше остальных. Затем тем же утром состоялся еще один военный совет с большим числом коктейлей. Была сделана попытка представить все случившееся в несерьезном свете, но все понимали, что кто-то, возможно, имел самые серьезные намерения… — Он сделал многозначительный жест.

— Хм, возможно. Сейчас, подождите немного. Вы сделали анализ конфет?

— Бохан сделал. Две из них, из верхнего слоя, включая ту, что досталась Эмери, оказались отравлены. Каждая из них содержала дозу стрихнина, чуть меньшую смертельной. Одна из них оказалась немного поврежденной, — это мы заметили уже потом, — словно бы отравитель не знал, как ему получше исполнить свою работу. Кроме того, они были расположены далеко друг от друга, так что нужно было быть невероятно невезучим человеком, чтобы съесть обе. Другими словами, сэр, скорее всего, предположение Уилларда о некоем предупреждении было верным…

Вращающееся кресло Г.М. заскрипело. Одной рукой он прикрыл глаза, и его очки загадочно поблескивали в тени. Некоторое время он молчал.

— Грррм. Возможно. И что же было решено на военном совете?

— Сегодня в Лондон собирался прибыть Морис Бохан, чтобы отвезти Марсию Тейт в Уайт Прайор, а заодно перечитать сценарий. Уиллард должен проводить их на поезд. Джон поздно вечером уезжает на своей машине; у него деловая встреча в городе, и он вернется очень поздно. Они хотели бы, чтобы я отправился с ними, но я не могу этого сделать, сегодня один из обязательных приемов.

— И вы отправитесь сегодня вечером?

— Да, если прием не затянется слишком надолго. Я постараюсь заранее упаковать свои вещи, чтобы быть готовым. Такая ситуация складывается на данный момент, сэр. — На мгновение Беннетта охватили противоречивые чувства: с одной стороны, ему не хотелось выглядеть смешным, а с другой — беспокойство от того, что за происходящими событиями могла скрываться реальная угроза. — Я отнял у вас много времени. Болтал без умолку. И, может быть, зря.

— А может быть и нет, — произнес Г.М. Он тяжело подался вперед. — А теперь выслушайте, что я вам скажу.

Часы на Биг Бэне пробили шесть тридцать.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Смерть в Зеркале

В шесть тридцать на следующее утро, Беннетт изучал маленькую, невероятно запутанную карту при свете ламп на приборной панели, и дрожал от холода. На тринадцатимильном пути, начавшемся в лабиринтах Лондона, он окончательно сбился с дороги и умудрился выбрать невероятное количество неверных путей. Двумя часами ранее, еще под влиянием выпитого накануне шампанского, идея прокатиться в Уайт Прайор и прибыть туда морозным декабрьским утром казалась ему прекрасной. Раут был ни при чем. Тем не менее, на вечере он присоединился к группе молодых англичан, которые обладали беспокойным характером. Их маленькая компания разошлось только после того, как были опущены маркизы и погасли огни питейных домов. Вскоре после этого он отправился в глубинку Суррея с вычурной Шепперд Маркет, но только первый час путешествия оказался приятным.

Сейчас он чувствовал легкое головокружение, сонливость, вялость, слегка мерз, — нереальное ощущение, которое усугублялось светом фар, уходившим в бесконечность белого фантастического мира.

Вскоре должен был наступить рассвет. Восток серел, звезды бледнели. Он почувствовал, как веки его наливаются тяжестью от холода и вылез из машины, чтобы немного походить и согреться. Впереди него протянулась узенькая дорога, скрытая тонким слоем нетронутого снега, между голыми сейчас кустами боярышника. Справа, в черное еще небо, устремлялся призрачной громадой лес. Слева — бескрайние в сумеречном свете, заснеженные поля, возникающие и исчезающие в таинственной бездне. Игрушечные крыши, игрушечные дымоходы, тут и там выглядывали в их складках; но дыма не было видно нигде. Сам не зная почему, он ощутил беспокойство. Звук двигателя, когда он снова сел в машину и тронулся с места, прозвучал неестественно громко в этом мертвом мире.

Беспокоиться было нечего. Скорее даже наоборот. Он попытался вспомнить, что Г.М. говорил ему накануне, и обнаружил, что мозг его пока еще не способен к четкой работе. В его записной книжке значились два телефонных номера. Один — частный телефон Г.М. на Уайтхолл. Другой, с добавочным 42, на всем известную Виктория 7000: чтобы иметь возможность в любой момент связаться с главным инспектором Хэмфри Мастерсом, недавно получившего повышение и ставшего начальником Департамента уголовного розыска за его (и Г.М.)расследование убийства в Плейс Корте. Сейчас эти номера были бесполезны. Пока еще ничего не случилось.

Ведя машину по непростой дороге, он вспоминал тяжелое непроницаемое лицо Г.М. и его рокочущий голос. Он сказал, что причин для беспокойства нет. Он даже коротко посмеялся, по непонятной причине, по поводу покушения на Марсию Тейт. Беннетт не понимал, почему, но предполагал, что Г.М. это известно…

Марсия Тейт наверное еще спит. Дурацкая идея, прибыв на место в этот час разбудить ее. Но он надеялся, что кто-то уже поднялся. Если бы он только мог выбросить эту чертову коробку из головы; но даже ленточка на манишке вчера вечером напоминала ему о лентах на коробке с конфетами и полная улыбающаяся прелестница на картинке… В сероватом сумраке перед ним показалась белая вывеска, проезда нет. Он развернул машину, в облаке падающего снега, и поехал назад. Нужная ему дорога показалась слева. Узкая аллея, мрачная, сжатая с обеих сторон близко подступающими деревьями. Мотор сердито заворчал, когда он включил низшую передачу.

Уже совсем рассвело, когда он, наконец, заметил здание Уайт Прайор. Находившийся на некотором расстоянии в стороне от дороги, огороженный занесенной снегом каменной стеной с двумя металлическими воротами. Ближайшие ворота были открыты. Вечнозеленые остроконечные ели чернели посреди лужаек, оставляя дом в тени. Он видел тяжелые фронтоны и скопление узких дымоходов на фоне сероватых низких облаков; длинное и приземистое, выстроенное в виде перевернутой буквы Т, и флигелями, вытянувшимися по направлению к дороге; когда-то выкрашенные белой краской, сейчас они выглядели серыми. Пустые стрельчатые окна. Никакого движения внутри.

Беннетт вылез из машины, прошел на негнущихся затекших ногах к воротам и распахнул их пошире. Звук двигателя потревожил птиц. От ворот гравиевая дорожка петляла вверх к другим, крытым, въездным воротам с левой стороны. Разросшиеся дубы и клены по обе стороны дорожки тесно переплелись кронами, поэтому снега, проникшего в образованный ими тоннель, было немного. Именно тогда, — как он вспоминал позднее, — какое-то смутное беспокойство охватило его. Он миновал деревья и остановился под крышей въездных ворот. Рядом с ним, с прикрытым ковриком капотом, был припаркован седан «Воксхолл», который, как он знал, принадлежал Джону Бохану.

Затем он услышал собачий вой.

Раздавшийся в полнейшей тишине, этот неожиданный звук почти испугал его. Он был глубоким и низким, перейдя затем в дрожащий и высокий. И эта дрожь ужасно напоминала человеческий вопль. Беннетт начал спускаться, оглядываясь по сторонам. С правой стороны он увидел большую дверь кирпичного дома, и лестницу, ведущую на балкон. Дальше впереди дорожка, — покрытая снегом подобно лужайке, — растраивалась. Одно ответвление скрывалось позади дома, другое — шло по склону и скрывалось в аллее вечнозеленых насаждений, а третье уходило в сторону низких строений, по всей видимости, конюшен. Именно оттуда…

Снова донесся тоскливый собачий вой.

— Лежать! — раздался далекий голос. — Лежать! Тихо! Хорошая собака! Лежать!

Потом раздался какой-то звук, и Беннетт подумал, что это опять собака. Но это был голос человека. Это был слабый крик, с интонациями, каких он никогда прежде не слышал, донесшийся откуда-то со стороны конюшен.

Будучи еще полусонным, он ощутил почти физическую боль. Но нашел в себе силы добежать до конца въезда и выглянуть наружу. Теперь он мог видеть конюшни. На мощеном дворе перед ними он увидел фигуру мужчины, по всей видимости, конюха, одетого в коричневые гетры и вельветовый костюм, державшего под уздцы двух испуганных оседланных лошадей, и старавшегося успокоить их, когда они начинали бить копытами по булыжнику. Голос конюха, голос того же самого человека, который говорил с собакой, перекрыл лошадиное фырканье и причмокивание:

— Сэр! Сэр! Где вы? Что-то случилось?

Другой голос что-то слабо отвечал, что-то похожее на: «Я здесь!» Проследив взглядом направление, откуда он раздался, Беннетт припомнил кое-что из описания усадьбы. Он увидел узкую аллею вечнозеленых насаждений, спускающуюся вниз и переходящую в большую рощу круглой формы, вокруг павильона, называвшегося Зеркалом Королевы. Ему показалось, что он узнал голос Джона Бохана. Тогда он побежал.

Его ботинки уже промокли и все равно промерзли бы, а слой снега был не более полудюйма глубиной. Вниз по склону, к вечнозеленым насаждениям, шла одна-единственная цепочка следов. Она была совершенно свежая, кто-то прошел здесь совсем недавно. Он проследовал вдоль нее, затем тридцать с небольшим футов по аллее, и вышел к роще. Было невозможно четко что-либо разглядеть, за исключением грязно-белого цвета павильона, стоявшего посреди снежной лужайки размером в половину акра. Квадратный парапет, размером приблизительно в шестьдесят футов, с павильоном в центре. Широкая каменная лестница вела к входной двери низкого мраморного дома. Цепочка следов заканчивалась у входной двери. Следов, ведущих в обратном направлении, не было.

В дверном проеме возникла фигура, возникла так внезапно, что Беннетт застыл как вкопанный; сердце его бешено колотилось, дыхание перехватило. Черное пятно на сером фоне. Человек закрыл рукой глаза и привалился к дверному косяку, словно обиженный ребенок. Беннетт услышал рыдания.

Он сделал шаг вперед, снег под ногой хрустнул и фигура обернулась.

— Кто здесь? — раздался голос Джона Бохана, неожиданно высокий. — Кто?..

Резко выпрямившись, он немного отодвинулся в тень дверного проема. Даже на таком большом расстоянии, в полумраке, Беннетт мог видеть узкие обтягивающие бриджи для верховой езды; однако лицо под низко надвинутой шапочкой казалось размытым и дрожащим. Вопрос и ответное эхо погасли над лужайкой. Беннетт опять услышал далекий собачий вой.

— Я только что приехал, — сказал он. — Я… Что…

— Идите сюда, — произнес Бохан.

Беннетт быстрыми шагами двинулся через лужайку. Он не пошел по следам, которые вели к парапету и затем к лестнице. Он видел шестьдесят футов плоского заснеженного пространства вокруг павильона, и решил, что это газон. Его нога почти коснулась низкого парапета, когда голос Бохана остановил его.

— Не ступайте туда! — крикнул он, и его голос сорвался. — Не идите там, проклятый дурак! Это тонкий лед. Это озеро. Вам нужно обойти…

Вернувшись назад, Беннетт изменил направление. Он, тяжело дыша, поднялся по тропинке, и в три шага взбежал по лестнице к двери.

— Она мертва, — сказал Бохан.

В наступившей тишине был слышен щебет проснувшихся воробьев; они затеяли склоку и один из них вспорхнул вдоль карниза. Дыхание Бохана окутало его лицо паром в морозном воздухе, губы его едва шевелились. Его неподвижный взгляд застыл на Беннетте, щеки впали.

— Вы меня слышите? — Его голос сорвался на крик. Он поднял стек и изо всех сил ударил им о дверной косяк. — Я говорю вам, что Марсия мертва! Я только что обнаружил ее. Что с вами? Вы можете сказать хоть что-нибудь? Мертва. Ее голова… ее голова… вся…

Он взглянул на свои руки, его плечи задрожали.

— Вы мне не верите? Взгляните сами и убедитесь. Боже мой, самая прекрасная женщина из всех когда-либо живших на земле, и… все? Все?.. Идите и увидите сами. Они убили ее, вот что они сделали. Кто-то ее убил. Она боролась. Она бы… Моя дорогая Марсия. Но все было напрасно. Она не смогла. И у меня ничего не осталось. Мы собирались утром на верховую прогулку, до того как кто-нибудь приедет. Я пришел сюда и…

Беннетт пытался побороть физическую тошноту.

— Но, — спросил он, — что она здесь делала? В этом месте, я имею в виду?

Бохан тупо взглянул на него.

— О, нет, — сказал он, наконец, словно с трудом осознав постоянно ускользающий смысл. — Вы не в курсе, не правда ли? Вас ведь там не было. Нет. Она настаивала на том, чтобы переночевать здесь: все то время, пока была с нами. Вполне в ее духе. Да, конечно, в этом она вся. Но почему ей захотелось остаться здесь? Я бы ни за что не позволил ей этого. Но я не смог помешать ей…

— Сэр! — донесся до них низкий хриплый голос с другой стороны лужайки. Они увидели конюха, вытягивавшего шею и махавшего руками. — Сэр! Что-то случилось? Это не вы кричали, сэр? Я видел, как вы вошли, а потом…

— Идите к себе, — сказал Бохан. — Идите к себе, говорю вам! — Он зарычал, видя, что конюх колеблется. — Вы мне не нужны. Мне сейчас никто не нужен.

Он медленно опустился на верхнюю ступеньку и опустил голову на руки.

Беннетт прошел мимо него. Он не льстил себе, зная, что ему страшно войти туда, чувствовал внутри себя пустоту и колебался, но это должно было быть сделано. Он проклинал себя за то, что его правая рука дрожала; и то, что он схватил ее запястье другой рукой, выглядело по-идиотски.

— Есть ли внутри, — спросил он, — какое-либо освещение?

— Освещение? — эхом откликнулся Бохан после паузы. — Внутри? Да. Да, конечно. Электричество. Забавно. Я забыл включить свет; совершенно вылетело из головы. Забавно. Я…

Звук его голоса заставил Беннетта спешно войти внутрь павильона.

Насколько он мог судить, оказавшись в почти полной темноте, он находился в маленькой прихожей; пахло старым деревом и тронутым плесенью шелком; но чувствовался и более современный аромат. И сразу же перед его мысленным взором предстало лицо Марсии Тейт. Конечно же, он не верил в то, что она мертва. Теплая, полная жизни рука, которой вы касались, губы, которые вы (только один раз) целовали, и те проклятия, которыми вы осыпали ее за то, что она делает из вас дурака — эти вещи никак нельзя соотнести с восковой куклой, лежащей в гробу, как нельзя представить себе живописный пейзаж в виде прямых линий чертежа. Невозможно. Она была здесь, повсюду, даже несмотря на ее отсутствие; и это ощущение было очень сильным. А потом он ощутил все нарастающее чувство опустошенности. Наскоро, ощупью, в стене слева он обнаружил открытую дверь. Войдя, он принялся искать выключатель, нашел, и, секунду поколебавшись, повернул…

Ничего. Когда зажегся свет, ничего не случилось.

Он был в музее, или гостиной — настоящей гостиной — времен Стюартов. Ничего не изменилось, за исключением того, что атлас сейчас имел потертый вид, цвета поблекли и казались безжизненными. Здесь было три высоких арочных окна с квадратными стеклами. Здесь был резной камин почерневшего камня, пол был выложен в шахматном порядке квадратами черного и белого мрамора. Бронзовые канделябры на стенах, и горящие в них лампочки, имитирующие неровный свет свечи. Иллюзия была настолько полной, что Беннетт на мгновение усомнился в собственных ощущениях и был вынужден взглянуть на стену в поисках выключателя, и был бы не удивлен, если бы его там не оказалось. А еще имелся некий смутный намек, в опрокинутом дубовом кресле ручной работы с филигранной резьбой, в небольшой кучке пепла в погасшем камине. В задней части комнаты виднелась высокая дверь. Когда он открыл ее и шагнул в темноту, то некоторое время стоял, не решаясь щелкнуть выключателем.

Здесь имелось только два канделябра, и в комнате царил полумрак. Он смутно разглядел высокие прикроватные столбы с красными занавесями, отражение тусклого света в многочисленных зеркалах маленькой квадратной комнаты, а затем он увидел ее.

Не желая верить, он сделал шаг и склонился над ней, чтобы удостовериться. Это была правда. Она была мертва. Она была мертва уже много часов, тело было холодно как камень: это повергло его в шок.

Попятившись на середину комнаты, он постарался взять себя в руки и хоть немного успокоиться. Он все еще не верил в происшедшее. Она лежала, согнувшись, на полу между камином и изножием кровати. В стене, к которой примыкала кровать, напротив камина, было большое квадратное окно, и серый свет, проникавший через стекла, падал на ее тело и лицо. Лицо ее выглядело естественно, несмотря на рану на лбу и полуоткрытые глаза. Он видел запекшуюся кровь, видел длинные спутанные волосы, разметавшиеся по ковру; но выражение ее лица не свидетельствовало о последнем страдании, на нем отражались испуг и презрение, и какое-то осознание внутренней силы, что делало его почти гротескным. И еще одна, как показалось Беннетту, самая ужасная деталь. Она была одета в белое: белое кружевное неглиже, сейчас смятое и обнажившее ее правое плечо.

Убийство. Чем-то пробита голова, чем? Стараясь сохранять спокойствие, Беннетт постарался внимательно все осмотреть, не упуская ни малейшей детали. Под вытяжкой каменного камина лежала небольшая кучка пепла, с какой-то жутковатой аккуратностью, точно такая же, как в соседней комнате. В него почти упирался один конец тяжелой кочерги, взятой из лежавшего на полу набора каминных принадлежностей. Кочерга? Может быть.

В очаге и на краю серого ковра он увидел осколки тяжелого позолоченного стекла, — разбитого старинного графина, — и темные пятна возле них. Портвейн: сладковатый запах еще полностью не выветрился. Осколки одного или двух — все-таки двух — бокалов лежали на каменной плите под очагом. Низкий позолоченный стул, покрытый японским лаком, был опрокинут, равно как и дубовое кресло с плетеной спинкой и алыми подушками. Все эти вещи находились около дальнего конца камина. Около ближнего конца стоял стул, точная копия того, который был опрокинут.

Он попробовал восстановить картину случившегося. Это было нетрудно. У Марсии Тейт был посетитель, некто, сидевший в остававшемся стоять стуле. Этот гость напал на нее. Когда он ударил ее, стул, кресло, графин и стаканы упали. Марсия попыталась убежать. Он снова ударил ее, и, наверное, ударил еще раз, когда она уже была мертва.

Беннетт почувствовал легкое головокружение от спертого воздуха, наполненного парами пролитого вина, запахами косметики и дыма. Воздух! Глоток свежего воздуха, который один способен хоть немного развеять гнетущее впечатление от ужасной картины… Он двинулся к большому окну, обходя ее тело, как вдруг заметил кое-что еще. Разбросанное по ковру, большей частью у камина, множество обгоревших спичек. Он заметил их, потому что они были разноцветными: причудливые зеленые, красные, синие, цветные спички, продающиеся на Континенте. Но в тот момент он не обратил на это особого внимания, хотя, подняв взгляд, обнаружил на выступе камина открытую, украшенную драгоценными камнями, коробку с сигарами и коробку обычных спичек. Спотыкаясь, он добрался до большого окна, приоткрыл его и только тогда подумал о том, что в подобных ситуациях ничего нельзя трогать. И тут же забыл об этом: на нем все еще оставалась водительская перчатка. В комнату хлынул морозный воздух. Он несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем снова закрыл окно. Шторы не были задернуты, а жалюзи оставались привязанными вверху. Некоторое время он безучастно взирал на нетронутый снег с синеватыми тенями. За озером, за тонкой полосой деревьев, он увидел на возвышении заднюю часть конюшен, длиной около сорока ярдов, и примыкающий к ней домик с зелеными ставнями, очевидно, для прислуги. Вам никогда бы и в голову не пришло, что эта лужайка, покрытая снегом — озеро. Очень хорошо, что Джон Бохан предупредил его.

Тонкий лед и непотревоженный снег.

Ужасная, невероятная мысль пришла на мгновение ему в голову. На всем пространстве, которое он мог видеть вокруг павильона, насколько ему помнилось, снежный покров не был нарушен, если не считать одной-единственной цепочки следов Джона Бохана. Однако убийца должен был войти и выйти. Даже если вокруг павильона на шестьдесят футов простирался бы крепкий лед, все равно он не смог бы не оставить следов. Они где-то должны были остаться: возле задней части павильона, или еще где.

Чепуха. Конечно, Марсия мертва уже несколько часов. Убийца ушел еще во время снегопада, и снег надежно скрыл его следы. Но смутное беспокойство осталось. Насколько он мог вспомнить, снегопад прекратился довольно рано утром, еще когда он находился в Лондоне. Ладно, пока об этом следует забыть…

Голос, назвавший его по имени в соседней комнате, заставил его вздрогнуть. Он поспешно вышел и обнаружил Бохана в жутком свете электрических свечей, с другим позолоченным графином, взятым, очевидно, в одном из шкафов в гостиной. Бохан приложился к графину и сделал глоток.

— Ну что? — спросил Бохан. Он казался совершенно спокойным. — Вы все видели своими глазами, Беннетт. Все кончено. Полагаю, нам следует вызвать врача или что-то в этом роде.

— Это — убийство…

— Да, — согласно кивнул тот. — Это — убийство. — Его тусклый взгляд обежал комнату. — И когда я найду того, кто это сделал, — спокойно продолжал он, — я убью его. Именно так я и поступлю.

— Что произошло здесь вчера вечером?

— Я не знаю. Но мы разбудим всех в доме и вытрясем из них всю правду. Меня здесь не было — я задержался в городе. Я приехал сюда в три часа утра или около того. Было еще темно. Я даже не знал, какую комнату они предоставили в распоряжение Марсии. Она поклялась, что останется здесь, но я не знаю, что она при этом имела в виду. — Он снова огляделся и медленно добавил: — Наверное, свою работу, я так полагаю. Но она взяла с меня обещание поутру совершить с ней верховую прогулку. Так что у меня оставалось совсем немного времени на сон, — сказал он, глядя на Беннетта, и в глазах его читалась усталость, — а потом я поднялся и разбудил Томпсона. Батлера. Он, по крайней мере, половину ночи мучился зубной болью. Он сказал, что она здесь. Она попросила его и Локера приготовить лошадь к семи часам. Затем я вышел отсюда, и Локер окликнул меня, когда я шел узнать, что случилось с собакой. Хотите выпить? Или мы можем пройти в дом и выпить кофе?

Последовала длинная пауза, во время которой Бохан попытался хоть в какой-то мере вернуть себе прежние манеры, но это ему не удалось. Его глаза сузились.

— Она ужасно выглядит, не так ли? — спросил он.

— Мы найдем его, — сказал Беннетт, — по крайней мере, я знаю человека, который может это сделать. Мне очень жаль, старина. Она так много значила для вас…

— Да, — ответил Бохан. — Идемте.

Беннетт колебался. Он чувствовал себя идиотом, страх и нервозность лишь усилили это чувство.

— Перед тем как мы уйдем отсюда, и что-либо предпримем… Кроме ваших следов, которые вели к дому, там не было других…

Бохан обернулся.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что… Погодите, я вовсе не это имел в виду… — Беннетт вдруг неожиданно осознал скрытый в его словах подтекст, и осознал это слишком поздно. И был поражен, пожалуй, не меньше Бохана. (Мудро, верно, разумно. Истинное правило дипломатии). И продолжал: — Поверьте, я вовсе не имел в виду ничего, что могло бы вас задеть. Я просто хотел сказать, что человек, который это совершил, может все еще находиться в доме.

— Почему вы так решили?

— Ну… Есть ли другой способ войти в дом, кроме как через переднюю дверь?

— Нет.

— И вы уверены, что лед на озере тонок?

Бохан пока не осознавал смысл задаваемых вопросов, но, казалось, чувствовал их важность.

— Думаю, что да. Во всяком случае, старина Томпсон предупредил меня, когда я выходил. Он сказал, что дети…

Он не договорил, глаза его расширились.

— Вы говорите глупости, — сухо продолжал он. — Какой смысл в этих дурацких вопросах, если мы и так имеем достаточно фактов? Следы! Как в каком-нибудь идиотском детективе. Но это не роман. Это реальность. И я только теперь начал это осознавать в полной мере. Сейчас вы скажете, что это я убил ее.

— Ничего подобного; но разве вам не кажется, что нам лучше было бы удостовериться, что в доме не прячется никто посторонний?

После длительной паузы, Бохан вновь двинулся вперед, и, пока они обыскивали павильон, что-то постоянно бурчал себе под нос, плотно прижимая графин согнутой рукой. Поиски не заняли много времени. В павильоне имелось всего четыре комнаты, помимо крошечного помещения с украшенной позолоченными листьями ванной позади спальной. Узкий холл или прихожая вели вглубь дома. По одну сторону располагались гостиная и спальная, по другую — комната для занятий музыкой и странная точная копия салона семнадцатого века, с карточным столом розового дерева. Все в ней выглядело поблекшим, но здесь было чисто и прибрано, словно порядок поддерживался для обитавших в ней призраков. В тусклом свете свечей казалось, будто кто-то устроил из салона некое подобие храма.

Но и здесь никого не было. И, как они могли видеть, выглядывая из окон по разные стороны дома, нигде на снегу не было видно никаких следов.

— С меня хватит, — заявил Бохан, глянув в окно комнаты-салона, и резко повернулся. — Давайте прекратим эти бессмысленные поиски. Снова пошел снег, и даже если еще оставались какие-либо следы, теперь они окончательно пропали. И не волнуйтесь так. Предоставьте дело мне. Когда я найду того, что это сделал…

Его нервозность, подергивание рта, ложный сарказм в его взгляде, были очевидны. Он опять круто повернулся. Беннетту показалось, что он едва не вскрикнул, когда снаружи донесся слабый голос; кто-то невнятно, но настойчиво, на утреннем морозце, повторял имя Джона Бохана.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Лестница Короля Карла

— Привет! — Голос говорившего раздался ближе.

Они подошли к передней двери как раз в тот момент, чтобы увидеть, как большая фигура показалась из аллеи вечнозеленых насаждений в девяноста футах от них и неспешно направилась в их сторону. Джервис Уиллард. По дороге он тростью сбивал снег с кустарника. Утро было в самом разгаре; однако все вокруг казалось серым из-за низких облаков, так что они могли разглядеть только темную фигуру с трубкой, выглядывающей из-под края широкой черной шляпы.

Завидев их, он остановился и извлек трубку изо рта.

— Стойте там! — крикнул Бохан. Он пошарил по внутренней стороне двери, нашел ключ и запер ее снаружи. Беннетт видел, что он почти восстановил свое хладнокровие, его лицо приняло привычное выражение, и что Джон Бохан, шедший по тропе, выглядел обычным образом. Когда он приблизился к Уилларду, лицо его приняло жесткое выражение.

— Вам туда нельзя, старина, — сказал он. — Смею утверждать, что туда никому нельзя входить до приезда полиции.

Уиллард застыл. На мгновение показалось, что он даже перестал дышать. Слабый свет зимнего дня прибавлял морщины на его лице: оно казалось бы совершенно испещренным ими, если бы не широкая шляпа, скрывавшая выступающий лоб, и тяжелые сероватые волосы. Наполовину разомкнутые губы сомкнулись. Глаза, необычного желтовато-коричневого оттенка, никогда не мигавшие, уставились в лицо Бохана.

— Да, Марсия мертва, — сказал Бохан, словно стараясь нарушить это оцепенение. Его плечи опустились вниз. — Мертва, как Вавилон, мертва как Карл. Кто-то проломил ей голову. Вы меня слышите? Кто-то убил ее, и никто не может войти туда, пока сюда не прибудет полиция.

— Вот оно что, — откликнулся Уиллард после некоторого молчания.

Некоторое время он стоял, уставившись в землю; словно потеряв способность двигаться, обессиленный, и только руки его совершали какие-то суетливые движения. Но это все-таки выглядело не так ужасно, как если бы он совершенно застыл. Наконец, он засунул трубку обратно в рот и быстро произнес:

— Я встретил вашего конюха, или что-то в этом роде. Он сказал, что-то произошло, и что вы не разрешили ему прийти сюда. Он сказал, что вы собирались совершить прогулку на лошадях.

Уиллард поднял глаза; лицо его было совершенно бледным.

— Надеюсь, она не мучилась перед смертью, Джон? Она всегда этого боялась. Однако не пройти ли нам сейчас в дом? Это моя вина. После той истории с ядом я не должен был позволить ей ночевать там. Но мне казалось, что никакая опасность ей не угрожает. И, тем не менее, я не должен был позволять ей…

— Вы? — Бохан насмешливо взглянул на него. — Да кто вы такой, чтобы позволить ей или нет? — Он сделал несколько шагов вперед, а затем резко развернулся. — Вы знаете, что я собираюсь сделать? Я поиграю в детектива. Я найду того, кто это сделал. А потом…

— Послушайте, Джон. — Уиллард споткнулся о куст, когда они повернулись, чтобы идти, и схватил Бохана за руку. — Есть одна вещь, которую я хотел бы узнать. На что это похоже, там? Я имею в виду, как все это выглядит? Как она умерла… Я не могу толком объяснить, что именно я имею в виду…

— Думаю, что понимаю вас. Кто-то был у нее в гостях.

Они пошли.

— Есть очевидное затруднение, — веско произнес Уиллард, — о котором я не могу умолчать. Я боюсь полиции. Вы меня понимаете, Джон?

— Вы имеете в виду скандал? — поинтересовался тот. Для Беннетта было сюрпризом, что он произнес это спокойным тоном. Казалось, он что-то искал в уме и, наконец, нашел; на его постном лице промелькнуло что-то саркастическое и мгновенно исчезло. — Возможно. Вот если бы Марсия Тейт умерла в монастыре, никакого скандала бы не случилось. А так — обязательно будет. Может быть, это прозвучит странно, Уиллард, но эта сторона вопроса меня совершенно не заботит. Ее никогда не заботила ее репутация; меня тоже.

Джервис Уиллард кивнул. Казалось, он разговаривает сам с собой.

— Да, — сказал он. — И, думаю, я знаю, почему. Вы знали, что она влюблена в вас, и ничто другое в целом мире вас не интересовало. — Он повернулся, чтобы посмотреть, какое впечатление его слова произвели на Бохана, и увидел Беннетта; он взглянул на него так, словно видел впервые, и выпрямился. Присутствие Беннетта заставило его замолчать. — Извините, Джон. Вы — вы должны простить нас, мистер Беннетт. Все мы сегодня утром не в лучшей форме.

Больше по дороге к дому не было произнесено ни слова. Бохан привел их к боковому входу, рядом с которым, под навесом, стоял автомобиль Беннетта. На верху лестницы, открыв дверь, они обнаружили Томпсона: не самый величественный образец дворецкого, но зато исполнительного, как джинн. Он был маленький, лысый, сморщенный, но все понимающий с первого взгляда, как человек, долгое время знавший семью. Маска респектабельности в какой-то мере скрывала покрасневшие глаза и припухшие губы.

Бохан произнес: «Библиотека», и остановился, чтобы о чем-то с ним переговорить; Уиллард продолжил путь. Беннетт оказался в лабиринте узких проходов, темных, пропитанных запахом старого дерева, с половиками на полу, сплетенными из копры. Здесь неожиданно попадались лестницы и застекленные окна в глубоких нишах. Он не чувствовал, что сильно замерз, пока Уиллард не привел его в большой зал, в одной стене которого располагались окна, сделанные по моде Тюдоров, а три остальные представляли собой огромные полки, уставленные книгами. Ничего лишнего, каменный пол и железные галереи вдоль стен; электрические лампы в ажурных железных канделябрах, мягкие кресла, обитые декоративной тканью, возле камина. Книги виднелись даже позади камина; в камине пылал огонь. Едва Беннетт увидел его, как почувствовал сильный озноб и усталость. Он опустился в мягкое кресло и принялся смотреть на плящущие огни пламени. Тепло разливалось по телу, он едва сдерживался, чтобы не закрыть глаза. Слегка повернув голову, он увидел неподвижные серые тучи за окном, и склоны холмов, покрытые снегом. В доме было очень тихо.

— Вы видели ее? — раздался голос Джервиса Уилларда. Беннетт пришел в себя.

— Да.

Уиллард стоял у камина, сцепив руки за спиной. Отсветы пламени придавали его волосам пепельно-серый цвет.

— Весьма своевременно, надо полагать. — Голос его стал живее. — Могу я узнать, как случилось, что вы оказались там?

— Совершенно случайно. Я только что прибыл из города. Я услышал, как Бохан кричит — или кого-то зовет — что-то в этом роде. Кроме того, выла собака…

— Знаю, — отозвался Уиллард, провел рукой по глазам, и быстро спросил: — Думаю, вы обладаете большим хладнокровием, нежели Джон. Вы ничего не заметили? Что-нибудь, что могло бы нам помочь?

— Нет. Она была…

И он коротко рассказал о том, что видел. Пока он говорил, Уиллард смотрел на огонь, облокотившись на каминную доску. Отмечая про себя его некогда уверенный, а сейчас довольно дряблый вид, Беннетт подумал: вот актер довоенного времени, пользовавшийся когда-то успехом у женщин. Старавшийся двигаться в ногу со временем. Что-то величавое, шекспировское, в манерах держать себя. Мудрый, понимающий, ироничный Друг Семьи; если бы у Бохана была племянница (он почему-то в первую очередь подумал о племяннице), она, вероятно, называла бы Уилларда дядюшкой.

— По всей вероятности, — он услышал свой голос как бы со стороны, — она с кем-то собиралась выпить немного портвейна. Последовала короткая борьба…

— Не убедительно, — произнес Уиллард, улыбаясь и глядя в сторону, — вывод не убедительный. На самом деле, это я, собственной персоной, мог выпить за ее здоровье. — Он выпрямился и принялся быстро ходить взад-вперед по комнате. — Однако, шутки в сторону. Все гораздо сложнее… Вы уверены насчет обгоревших спичек?

Он остановился; дверь открылась и захлопнулась с глухим стуком. Джон Бохан подошел к камину и протянул к нему руки. Хлыст все еще обвивал ремешком его запястье. Он отбросил его; затем ослабил шерстяной шарф вокруг горла, так что стал виден твидовый пиджак.

— Томпсон, — сказал он, глядя на огонь, — сейчас принесет кофе. Джеймс, мой мальчик, ваш багаж доставлен наверх, а автомобиль поставлен в гараж. Вы можете принять горячую ванну и сменить белый галстук.

Затем он повернулся.

— Кстати, что вы говорили насчет обгоревших спичек?

— Я полагал, — спокойно ответил Уиллард, — что мы могли бы обвинить в происшедшем грабителя.

— Вот как? — произнес Бохан. Он, казалось, колебался.

— Когда вы увидели Марсию, вы не обратили внимания на множество обгоревших спичек, разбросанных вокруг нее?

— Понятия не имею, — отвечал Бохан, — ни о каких обгорелых спичках. Нет. Я не включал свет. Но что, черт возьми, вы хотите сказать? Говорите!

Уиллард прошел мимо него и сел по другую сторону камина.

— Кажется, это были цветные спички. Они имеются (если я не ошибаюсь) в каждой комнате этого дома, после того как Морису пришла в голову эта странная идея. Подождите-ка! — Он поднял руку. — Полиция станет задавать вопросы, и вполне разумно, Джон, подумать об этом сейчас. Дело в том, что в павильоне таких спичек не было. Могу в этом поклясться. Кроме убийцы, наверное, я был последним человеком, видевшим Марсию живой. Прошлой ночью, после того, как огонь был зажжен, в доме не оставалось никаких спичек…

— Вы мне напомнили, — сказал Бохан. — Служанка! Ее служанка. Шарлотта! Где все это время была Шарлотта?

Уиллард с интересом взглянул на него.

— Любопытно, Джон. Я думал, вы знаете. Шарлотта осталась в Лондоне. Отпуск, или что-то в этом роде. Не имеет значения. В павильоне не было ни цветных, ни каких-либо других спичек. Я оставил ей коробку обычных, прежде чем уйти. Взглянем правде в глаза. Позволю себе обратить ваше внимание на то, что случайные грабители не усыпают пол обгоревшими цветными спичками. Это пока все. Но в этом доме творятся и более странные вещи. Прошлой ночью что-то страшно испугало дочь старого Канифеста, так что она почти обезумела. Я услышал ее крик и нашел ее лежащей в коридоре рядом с комнатой. Я не мог добиться от нее ничего связного, кроме того, что кто-то или что-то бродит по коридорам и этот кто-то или что-то схватил ее за запястье. Остаток ночи она провела с Кэтрин.

Беннетт слышал, как потрескивает огонь. Джон Бохан, который открыл серебряный портсигар, со щелчком захлопнул его и обернулся.

— Луиза, — сказал он, — Луиза Кэрью. Она здесь?

— Почему бы и нет? Она — подруга Кэтрин; они не виделись несколько месяцев, пока она была в Америке. Но почему это вас удивляет? Вам не стоит так нервничать, мальчик мой, — добавил он с раздражением. — Хорошо, что вы никогда не станете актером. Вы бы вывели зрителей из себя за пять минут.

— Не знаю, не знаю, — отвечал тот. Он поднес зажженную спичку к сигарете. Пламя на мгновение высветило самодовольное, возбужденное, выдававшее затаенную радость выражение его лица. — Не знаю. Но, полагаю, я мог бы стать лучшим актером, чем вы. Нет, меня это не удивляет. Дело в том, что вчера вечером я разговаривал с Канифестом у него в офисе, и он ни словом о ней не обмолвился. Так, так. Возможно, она нарушила покой какого-нибудь семейного призрака. Еще кто-нибудь?

— Да, ваш старинный приятель Рейнджер.

Беннетт выпрямился.

— Потише, — Уиллард прошелся, Бохан вытащил сигарету изо рта. — Успокойтесь, и выслушайте меня. Вы ничего сделать не можете. Он здесь, и он в очень хороших отношениях с Морисом. Мне бы не хотелось это упоминать, но прежде чем вы предложите свернуть ему шею, позвольте все-таки напомнить, что вы — младший брат. Морис чудак и весьма рассеянный человек, но он встанет на дыбы, если вы попробуете повлиять на него… Не стоит недооценивать врага. Их интересы заставляли держаться их поближе к Марсии, что они и делали.

— Так. И как же нам поладить с этой свиньей?

В глазах Уилларда можно было прочесть некоторое удовольствие. Казалось, он постепенно приходит в себя от полученного шока при известии о смерти Тейт. Он пошарил по карманам в поисках трубки.

— Легко. Рейнджер проницательный, умный, воспитанный, — да-да, не фыркайте, — воспитанный человек. Он прибыл сюда раньше нас вчера около полудня. Когда мы приехали, Морис уже суетился вокруг него, по-отечески похлопывая по плечу.

— Следовательно, Морис не отлучался в Лондон?

— Нет. Рейнджер прислал ему любопытную телеграмму, содержащую интересные предложения. Кажется, у него появилась идея, с далеко идущими последствиями; что совершенно потрясающий фильм может быть сделан на основе академических исследований Мориса, и его же, Мориса, технической консультации. Вероятно, это — обман, но Морис всего лишь человек.

— Кажется, я начинаю понимать. Танцующие девушки, обилие песен и название типа «Король устраивает вечеринку». — Бохан возвысил голос. — Говорю вам, Уиллард, что мой брат никогда на это не согласится!

— Вы неправы, Джон. Вам следует признать, что у Рейнджера есть некоторые достижения. Его постановки «Борджиа» и «Королевы Екатерины» были чертовски хороши. Он настолько точен в передаче истории, насколько возможно вымыслом не противоречить истине.

Бохан сделал шаг вперед.

— Спасибо, — сказал он, — что не пытаетесь скрывать ваше искреннее восхищение. Возможно, оно станет еще сильнее, если я сообщу вам, что эта свинья предприняла. — Беннетт чувствовал, что он говорит то, что не должен говорить, и о чем может впоследствии пожалеть; что он сознает это и, тем не менее, не может остановиться. — Да будет вам известно, что он полностью разрушил наши планы. Если бы Марсия была жива, ни о какой пьесе не могло быть и речи. Канифест не дал бы нам ни гроша.

Рука Уилларда дернулась. Он едва не выронил трубку и слегка приподнялся в своем кресле.

— Но ведь он же говорил…

— Он так и сказал мне вчера вечером: ни гроша. Мы встретились в редакции журнала «Глоб». ОН был величествен, как памятник самому себе. По зрелом размышлении (хм), он решил, что будет в высшей степени благоразумным и осторожным, если имя Канифеста не будет связано с театральными постановками. Его имя! Оно не должно быть с ними связано, это повредит… Мне кажется, Уиллард, вы потрясены? Разве режиссеры перестанут быть в вас заинтересованы как раньше, — когда была жива Марсия? Или же, если вы не получите приглашения…

Он замолчал.

— Я никогда не изображал из себя великого актера, Джон, — спокойно ответил Уиллард. — И не думаю, что заслужил подобных слов.

Наступило молчание; Бохан провел рукой по глазам. Затем тихо произнес:

— Прошу прощения, старина. Видит Бог, я не хотел сказать, что… Вы должны видеть теперь во мне эгоистичного осла, который обычно боится лишнее слово сказать, но если уж возьмется говорить, то наговорит черт знает чего. Я вовсе не имел в виду… Но шок, и все навалившееся вдруг, разом… Не думаю, что все это теперь имеет значение. Рейнджер, должно быть, говорил с Канифестом об обычных вещах, только и всего. Не думаю, чтобы он знал. Разве только Марсия не оказалась настолько глупа?

Он снова замолчал, но на этот раз по другой причине. По взаимному молчаливому согласию, слова, имевшие отношение к Уилларду, были забыты, но последняя фраза заставила Уилларда вскинуть голову.

— Знал? — резко произнес он. — Что вы имеете в виду?

— Ничего.

— Ни даже того, к примеру, что наш выдающийся издатель рассматривал возможность для Марсии сделаться леди Канифест?

Бохан фыркнул.

— Это чушь, и вы должны это понимать. Ведь не думаете же вы, что она была на это способна? — С чего вы это взяли?

Уиллард взглянул на него и отвесил шутовской поклон.

— Мне кажется, это наказание за мой преклонный возраст и дряхлость. У меня нет особого желания выступать в роли отца-исповедника, но молодые дамы, кажется, воспринимают меня именно в таком качестве. О, это не секрет. Дочь Канифеста сообщила об этом известной вам племяннице Кэтрин, а Кэтрин (с ее разрешения, я ни секунды в этом не сомневаюсь), сообщила мне. Девушка, как мне показалось, была взволнована. Все, что я мог сделать, это фыркнуть и никак не прокомментировать это сообщение. Видит Бог, если Канифест женится на Марсии, это будет такой скандал… — Он резко оборвал себя. — Она мертва. Я совсем забыл об этом. Я никак не могу привыкнуть к этому, Джон, — произнес он с надрывом в голосе. — Я все время представляю себе, что в любую минуту откроется дверь и войдет она…

Эти слова заставили еще более почувствовать уныние, царившее в комнате. Бохан сделал шаг в сторону графина с бренди на столике; остановился, пожал плечами и обернулся.

— Расскажите все, — сказал он, — что произошло здесь прошлой ночью.

Уиллард задумался.

— Это сложно описать. Марсия играла. Она излучала внутреннюю силу, дьявольскую силу, гипноз, что угодно, чему вы не могли противостоять; но я никогда не видел, чтобы она так вела себя — в домашней обстановке — столь возвышенным образом. Она говорила, что «настраивает себя» и тому подобные нелепости.

— Вы полагаете, это были нелепости?

Уиллард заметил его взгляд.

— Да, я понимаю, как вы оба относитесь к магии этого места. Может быть, она верила в это, а может быть, кто-то придал соответствующее направление ее мыслям. Теперь мне кажется, что в этом замешан Рейнджер: он вполне на это способен. По крайней мере, я бы ничуть не удивился, если бы это именно он постарался направить эту силу в нужном направлении.

Он взглянул на Бохана и занялся своей трубкой.

— Продолжайте.

— За ужином, должен признать, она блистала. Частично этому виной ваша столовая: полированный дуб, канделябры, большие окна и луна позади них. Кроме того, она надела платье, расшитое серебром, а волосы уложила на манер герцогини Кливлендской на этом портрете над камином. Сходство было полным, вплоть до ее жестов. Рейнджер сохранял непроницаемое выражение лица, но Морис, кажется, был готов боготворить ее. По этому случаю, он даже нацепил старомодные очки с толстыми стеклами. Что же касается Кэтрин и дочери Канифеста, то я не думаю, чтобы на них она произвела хоть какое впечатление. Мне кажется, маленькая Луиза ненавидела ее. Кэтрин же позволила себе несколько довольно резких замечаний относительно Ее Светлости, когда Марсия произнесла несколько напыщенных глупостей…

— Малышка Кейт… — протянул Бохан. — Господи, никогда бы не подумал! Впрочем, мне кажется, сейчас я не способен думать вообще ни о чем. Я оставался в Лондоне, я не был здесь в течение нескольких месяцев. Я даже не видел малышку Кейт…

Уиллард фыркнул.

— Малышка Кейт, — сказал он, — будь я проклят. Послушайте, Джон, вы что-нибудь о ней знаете? Вас вообще интересует хоть что-нибудь, помимо ваших фантазий? Ей двадцать один, она ради вас следит за этим домом, она довольно красива, и она никогда в жизни не выезжала далее Лондона. Для вас и Мориса этот дом населяют тени и видения. Конечно, вы не видели ее. Вы ее просто не замечали.

— Что вы сказали? — вежливым тоном осведомился Бохан.

Уиллард на мгновение задумался.

— Только то, что сказал. Что вы не имеете представления, какова была Марсия, и кто мог желать ей смерти. И что вы не можете почувствовать нечто зловещее в этом доме. Она привносила подобную атмосферу в любое место, где появлялась. Если вы не любили ее, то она страстно желала, чтобы вы — или кто-либо другой, — ненавидели ее. — Он ударил руками по подлокотникам кресла. Его карие глаза сверкнули. — О, да. Я знаю. Она приложила бы к этому все усилия; она действовала бы кнутом и пряником. Что же касается нас, то мы, бедные полосатые твари, прыгали через бумажные кольца и лазили вверх-вниз по шесту, и ей, обычно, хватало одного-единственного холостого выстрела, чтобы мы снова стали послушными. Я говорю обычно…

А теперь я расскажу вам, что случилось после обеда, и почему я не был удивлен, узнав об убийстве.

Марсия настояла на путешествии по дому при лунном свете; чтобы Морис при этом освещал дорогу свечами и рассказывал предания об Уайт Прайор. Конечно, Морис пришел в восторг. Остальные просто согласились. Рейнджер шутил и оказывал бесчисленные знаки внимания Благородной Луизе; Кэтрин шла рядом со мной. Марсия общалась со всеми. Она была блистательна. Иногда она брала канделябр из рук Мориса, и тогда была видна ее улыбка, выражение ее глаз, при виде впечатления, которое она на него производила; даже флегматичный Рейнджер подхватил ее серебряную накидку, когда та едва не коснулась пола. К девушкам она относилась с материнским сарказмом. Один я испытывал подавленное чувство — сам не знаю почему. Она потешалась надо мной, сравнивая с бедным Карлом Вторым, которого я намерен был сыграть. Вы будете удивлены, но только теперь я начал понимать, как именно должна быть сыграна эта роль. В этих темных комнатах, казалось, только-только покинутых людьми, меня вдруг осенило: я осознал, я почувствовал свою роль, чего не бывало со мной с тех пор, как я сыграл Питера Иббетсона! Я почувствовал, какой оглушительный успех у зрителей будет иметь моя игра.

— Затем мы пришли в комнату Карла Второго.

Казалось, Уиллард ощущал аудиторию даже сейчас. Он повернулся к Беннетту.

— Боюсь, вы не поймете. Комната Карла Второго — это та комната, которую сейчас занимает наш друг Бохан. Она сохранила свой вид с тех времен. Ее особенностью является наличие лестницы в стене, между внутренней и наружной стенами, которая ведет вниз к двери, открывающейся на боковое крыльцо, по которому мы вошли в дом. Дверь (не потайная, разумеется) находится в дальнем конце крыльца. Все устроено так, чтобы Карл мог спуститься вниз и пройти на лужайку возле павильона, не будучи замеченным от главного входа.

— Все правильно, — нетерпеливо сказал Бохан. — Что было дальше?

— Морис, — продолжал Уиллард, — показывал нам потайную лестницу. Конечно, я видел ее и раньше. Марсия вытащила меня на небольшую лестничную площадку, пока остальные толпились на ступеньках. Там был сквозняк, а единственным средством освещения была свеча в руке Мориса. Это крутая, узкая и длинная лестница. Помню, мне еще подумалось, что она напоминает собой пропасть. Не знаю, да и никто не знает, почему это случилось: то ли сквозняк задул свечу, то ли кто-то толкнул Мориса под руку, а может что еще. Свеча погасла. Я услышал в темноте чей-то смешок. Не смех, а какое-то хихиканье, что было совсем отвратительно. А затем я почувствовал около себя какое-то движение. Я поймал Марсию в тот момент, когда она едва кубарем не скатилась по лестнице.

— Ее, — хрипло пробормотал Бохан. — Ее…

— Толкнули? Да. Вне всякого сомнения.

Уиллард встал. Он закурил трубку, затянулся, выпустил густой клуб дыма и ткнул в него чубуком.

— Более того, она была в этом уверена. Но когда свеча снова была зажжена, она обернулась, — на лице ее сияла улыбка, — и произнесла (не могу воспроизвести ее мимику, зато слова ее я запомнил в точности): «Какая неловкость! Я чуть было не разбилась!» И она бы действительно разбилась, Джон. Но ей это нравилось; она получала своеобразное удовольствие от ненависти, которая была способна убить ее.

Бохан принялся расхаживать по каминному коврику взад-вперед. Его сигарета догорела почти до его губ, и он обжег руку, стряхивая пепел в огонь.

— Вы не знаете, — спросил он, — кто мог это сделать?

— Понятия не имею. Мы завершили наше путешествие вскоре после этого, примерно в четверть двенадцатого…

— А потом?

Уиллард задумался.

— Она казалась чем-то взволнованной. Я полагаю, вовсе не тем, что случилось; она была рассеяна, в ней ощущалось нетерпение, словно она чего-то ожидала. — Его глаза приняли загадочное выражение. Он мягко спросил: — Может быть, встречи с вами?

— Может быть. Но у меня не было желания возвращаться. Способны ли вы представить, — спросил Бохан, — как я чувствовал себя после услышанного от Канифеста? Крушение всех наших планов. Если хотите знать, я напился. Я бродил по улицам, и одному Богу известно, как и когда оказался дома. — Он скрестил руки. — А потом? Что случилось потом?

— Погодите, я должен подумать, — задумчиво протянул Уиллард, — ее состояние было… впрочем, это не важно. В полночь она настояла, чтобы все отправлялись спать; немного рановато для Марсии. Я был против того, чтобы она оставалась там, — Морис предложил, чтобы одна из горничных ночевала там же и прислуживала ей, — но она отказалась. Мы ушли, а она осталась. Ночь выдалась ненастной; пошел снег, усилился ветер. Когда мы вернулись обратно в дом, — голос его дрогнул, — а она осталась там одна, Морис потащил Рейнджера в библиотеку, чтобы обсудить сценарий. Он совершенно забыл о пьесе. Рейнджер пожелал мне, весьма странным голосом, — я бы сказал, в нем слышалось нечто кровожадное, — спокойной ночи, когда я сказал, что отправляюсь к себе. — Он постучал трубкой, вытряхивая пепел. — Но на самом деле я вернулся в павильон.

— Вот как…

— Я пробыл там, — очень спокойно ответил Уиллард, — ровно десять минут. Ровно столько, сколько она позволила мне остаться. Она, казалось, была удивлена, когда я постучал в дверь, удивлена и раздражена, словно бы ожидала кого-то другого. Дважды, пока мы разговаривали, — мы разговаривали в спальне, — она выходила в гостиную и смотрела в окна. Она, казалось, все сильнее нервничала и расстраивалась. Мы пили портвейн и курили сигареты. Но когда я сказал, что кто-то всерьез предпринял две попытки убить ее, это ее удивило и позабавило. Она сказала: «Вы ничего не поняли про конфеты; а что касается другого случая, то я нисколько не боюсь…»

— Кого?

— Понятия не имею. Она только вытянула руки над головой (вам, конечно, знаком этот ее жест?), словно бы наполняясь жизнью, и при этом выглядела совершенно удовлетворенной. И это не было игрой. А спустя десять минут она спустилась со мной к наружной двери. Она все еще была одета в расшитое серебром платье, а снег снаружи повалил густыми хлопьями. Это последнее, что я запомнил.

Снегопад. Беннетт склонился к камину. Ему затуманенный мозг упорно продолжал возвращаться к одному и тому же — нетронутому снежному покрову.

— Мистер Уиллард, — спросил он, — вы не помните, во сколько точно начался снегопад?

— Ну, почему же?.. Если это имеет какое-то значение… Он начался, когда мы оставили Марсию в павильоне, около десяти минут первого.

— Однако полагаю, вы не знаете точно, когда он закончился?

Актер обернулся. Казалось, он хотел сказать что-то резкое в ответ, но сдержался, увидев выражение лица Беннетта и бросив быстрый оценивающий взгляд в сторону Бохана.

— Как ни странно, знаю. По причине того, что провел скверную ночь, почти без сна. Сначала лаяла собака. Я несколько раз подходил к окну, и хотя моя комната расположена не в задней части дома, я не мог видеть павильона. Однако я заметил, что сильный снегопад продолжался недолго. Он длился всего лишь около двух часов, примерно с начала первого до начала третьего. Я несколько раз за ночь смотрел на часы… — Он замолчал.

— Почему?

Стук в дверь гулким эхом раскатился по комнате. Взметнулось пламя, взвыл в дымоходе ветер. Краем глаза Беннетт увидел вошедшего Томпсона.

— Прошу прощения, сэр, — произнес Томпсон. — Только что прибыл доктор Винн, а также инспектор полиции, за которым вы посылали. И еще, если быть абсолютно точным, «ему сопутствует некто…»

Следовательно, Марсия Тейт была убита раньше двух часов, незадолго до двух, и все следы убийцы были уничтожены снегопадом. Но почему, подумал Беннетт, это так беспокоит его? Он почти догадался, когда Томпсон продолжил:

— Этот другой джентльмен попросил передать свою визитную карточку мистеру Беннетту. Мистер Беннетт — это вы, сэр? Пожалуйста.

Беннетт взглянул на лист картона, на котором было написано: «Друг сэра Генри Мерривейла. Хотелось бы переговорить с вами с глазу на глаз». Аккуратная гравировка гласила:

ХЭМФРИ МАСТЕРС

ГЛАВНЫЙ ИНСПЕКТОР

ОТДЕЛ УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА.

НОВЫЙ СКОТЛАНД ЯРД, S. W.

ГЛАВА ПЯТЬ. Тени в Галерее

— Скажите доктору Винну и инспектору, — сказал Бохан, снова придя в состояние боевой готовности, — что я сразу провожу их в павильон. Вы пойдете, Уиллард? — Он взглянул на Беннетта, все еще рассматривавшего визитную карточку. — А вы весьма популярный молодой человек, Джимми, — добавил он с любопытством в голосе. — Приезжаете сюда на рассвете, проходит всего ничего, и в четверть девятого люди уже начинают вами интересоваться. Могу я спросить, кто это?

Беннетт решил быть откровенным, хотя и чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Он протянул карточку Бохану.

— Я не знаю этого человека, — ответил он, — ни как он оказался здесь в восемь часов утра. Мой дядя…

— Я его знаю, — сказал Бохан. Голос его был тихим, веко нервно подергивалось.

— Мне очень жаль. Признаю, что это было не вполне корректно, но я рассказал ему об отравленных конфетах, совершенно конфиденциально. Однако, учитывая то, что случилось теперь, разве вы не думаете, что, возможно, это даже к лучшему?..

— Господи, что было — то было, — ответил Бохан, даже слишком поспешно. — А нам следует заняться насущным. Должен сказать, он весьма расторопен, если уже явился сюда. «В частном порядке» — если я правильно его понял. Да, конечно. Томпсон, проводите главного инспектора Мастерса сюда. Мистер Уиллард, я и доктор Винн отправимся в павильон. Мы не будем ждать инспектора; если он хочет приватной беседы — не станем ему мешать.

Когда Бохан и Уиллард вышли, Беннетт почувствовал большое облегчение. Пропитанная сильными эмоциями атмосфера, за которой едва проглядывался человек; противоречивое отношение и ненависть, оставшиеся в наследство после Марсии Тейт; казалось, все это ушло из библиотеки вместе с ними. И еще более этому способствовал внешний вид вошедшего главного инспектора Мастерса, какой-то домашний, добродушный.

Дородный мужчина, Мастерс, с его мягким проницательным взглядом, в темном строгом пальто, с котелком, прижатым к груди, будто он присутствует на церемонии поднятия флага, вошел в комнату. Глаза, совершенно молодого человека, тяжелые челюсти и седые волосы, тщательно приглаженные, чтобы скрыть лысину. Как только он вошел в библиотеку, атмосфера неуловимо изменилась, под стать вошедшему.

— Доброе утро, сэр, — сказал Мастерс, пожал протянутую ему руку и улыбнулся. Его глубокий голос благотворно подействовал на Беннетта. — Прошу прощения за столь ранний визит. Я дал слово вашему дяде присматривать за вами.

— За мной?

— Ну, хорошо, хорошо, — произнес Мастерс, успокаивающе махнув рукой. — У меня всего лишь такая манера изъясняться, только и всего. Собственно говоря, он позвонил мне только вчера, но меня на дежурстве не оказалось. Нет. Жена местного инспектора полиции, моя кузина, тому виной. Я был у нее в гостях. Между нами говоря, — он огляделся и понизил голос, — я дал согласие выступить в роли Санта Клауса на рождественском фестивале детской лиги методистов. Понимаете? Когда утром позвонил мистер Бохан, я договорился с инспектором Поттером, и вот я здесь. Мне хотелось переговорить с вами.

Беннетт был весьма удивлен, обнаружив, что Томпсон доставил чайный столик на колесиках, с ароматным дымящимся кофейником, горячим молоком и чашками. Он вдруг ощутил голод.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — пригласил он. — Кофе?

— Ах! — с благодарностью произнес Мастерс.

— И — сигару?

— Ах! — прочувственно произнес Мастерс.

Главный инспектор аккуратно примостился на краешке дивана и взял чашку. Беннетт почувствовал, как удушливые миазмы ненависти, скопившиеся в комнате, уступают место вменяемой обыденности.

— Вот что я хотел сказать, — продолжал Мастерс конфиденциальным тоном. — Я не стану задерживать вас надолго, мне нужно идти в павильон. Но сначала мне бы хотелось договориться об отношениях. О манере общения. Понимаете? Да? Не скрою от вас, — он снова заговорил доверительно, словно собираясь поведать какую-то тайну, — этот случай способен наделать шуму. И Ярд будет вынужден им заняться официально. И мне бы хотелось установить определенные отношения с кем-то, кому я мог бы доверять. Сэр Генри рекомендовал мне вас. Это хорошо. Видите ли, я очень подозрительный человек, мистер Беннетт…

Не смотря на добродушное выражение лица, Беннетт чувствовал на себе проницательный взгляд, не упускающий ни единой мелочи.

— Вам доводилось работать с сэром Генри прежде, не так ли? — спросил он.

— Доводилось, — пробормотал инспектор, уставившись в свою чашку. — Если можно так выразиться, он думал, а я исполнял. — Он подмигнул. — Вам не следует сердиться на сэра Генри, мистер Беннетт. Он ворчит и ворчит, до тех пор, пока пребывает в полной уверенности, что именно этим он и должен заниматься; затем он принимается за работу — нечто вроде ребенка, сооружающего карточный домик. А затем вы вдруг узнаете, что дело раскрыто, и он вновь принимается ворчать. Да… Но я многим ему обязан, и это непреложный факт. Те случаи, которые мне приходилось распутывать вместе с ним, они… представляли для меня некоторые затруднения. Мне не нравятся «невозможные» преступления, которые не могли быть совершены, и тем не менее совершились. Например, убийство Дарворта в каменном доме…

Невозможно было даже представить себе, о чем думает этот человек, но, поймав взгляд светлых глаз, Беннетт вдруг почувствовал, как к нему возвращаются его прежние сомнения.

— Надеюсь, что это не тот случай, — сказал он. — Черт возьми, он просто не может быть таким! Впрочем, все зависит от времени, когда она была убита…

Мастерс подался вперед.

— Возможно. Инспектор Поттер сообщил мне некоторую информацию, полученную им по телефону. Она заключается в том, что по приезде из Лондона, — он бросил взгляд на мятый воротничок и галстук Беннета, — вы и мистер Бохан обнаружили тело. Так?

— Да, так. Ну, в общем, почти так. Он оказался там на две или три минуты раньше меня.

— Почти так… А теперь расскажите мне, что произошло. Все, что вы видели, — предложил Мастерс, — что происходило. Как можно более подробно.

Он закурил сигару и выслушал рассказ Беннетта с непроницаемым лицом. Только к концу он как будто немного встревожился.

— Погодите, погодите! — резко произнес он. — Погодите! Давайте посмотрим. Только одна цепочка следов, которая вела к павильону (мистера Джона Бохана), и ни одной, которая бы вела в обратном направлении?

— Да.

— Эти следы были свежими.

— Готов в этом поклясться. Я заметил, что они едва припорошены снегом. Кто-то прошел незадолго до меня.

Мастерс внимательно смотрел на него.

— Свежие следы, а к тому времени, по вашим словам, тело уже остыло. Грррм. То есть следы не могли быть оставлены за несколько часов перед тем, как вы их увидели… Так, молодой человек, так-так-так! И никто не мог их оставить, хм. Во всяком случае, кроме мистера Бохана. — Его улыбка выглядела почти искренней. — Но кто-нибудь может подтвердить, что он делал, согласно его собственным словам? А?

— Да. Конюх, или что-то в этом роде. Я позабыл его имя…

— Угу, — произнес Мастерс, кивнув. Он поставил свою чашку и учтиво склонил голову. — А теперь мне хотелось бы узнать как можно больше об обитателях этого дома. Все, что с ними связано. Марсия Тейт убита! — сказал он. — Вот так история! Мне впервые повезло с тех пор, как… Хорошо… Прошу прощения за мои слова. Видите ли, я и миссис Мастерс часто ходим в кино, мистер Беннетт. — Он, казалось, был удивлен счастливой, точнее, ужасной возможности оказаться рядом с Марсией Тейт. — А к вам я обратился потому, что, по словам сэра Генри, вы хорошо знакомы с ними всеми? Вы путешествовали с ними, общались, знаете, что они из себя представляют… Так? Или нет?

— Я путешествовал с ними. Но нисколько не уверен в том, что знаю их достаточно хорошо.

Мастерс сказал, что так даже лучше; а затем, когда они искренне пожали друг другу руки, добавил, что он должен повидать инспектора Поттера и узнать, как дела. Когда он ушел, Беннетт поразмыслил над предположением Мастерса относительно Джона Бохана и пришел к выводу, что оно абсурдно. Это одновременно волновало и угнетало его. Найдя звонок около камина, он вызвал Томпсона и сказал, что хотел бы удалиться в свою комнату.

Несколько извилистых проходов и одна великолепная лестница, — и вот он уже сидит на кровати, в очень большой и очень холодной комнате, двери которой выходят на широкую галерею второго этажа дома. В целом, место выглядело довольно печально. Хуже всего было то, что когда они шли по сумрачной галерее, он явственно услышал (и мог бы в этом поклясться!) чьи-то рыдания в одной из комнат. Томпсон, очевидно, это заметил, хотя и сделал поначалу вид, будто ничего не слышал. Он сказал, что завтрак будет подан через полчаса. Человек со вспухшей щекой (кажется, Бохан что-то упоминал о зубной боли?) явно испытывал боль, а сообщение об убийстве очевидным образом отрицательно повлияло на остатки его самообладания. Когда он услышал приглушенное всхлипывание, то начал говорить громким голосом, словно бы желая заглушить его; указывая пальцем на дверь в конце галереи, он все время повторял с истеричными нотками: «Комната короля Карла, сэр. Комната короля Карла. Ее сейчас занимает мистер Джон!». Галерея простиралась вдоль всего дома, и комната короля Карла располагалась как раз напротив той, которую отвели Беннетту.

Сидя на кровати с выглядевшим весьма ненадежно балдахином, Беннетт исподлобья глянул на кувшин с горячей водой в раковине неподалеку. Черт бы побрал и их кувшины, и их камины, и их открытые окна. Изнеженный американец, да? Хорошо, почему бы и нет? Его багаж был аккуратно распакован. Он нашел свои принадлежности для бритья, а над умывальником обнаружил небольшое зеркало, повешенное под немыслимым углом, из которого на него смотрело криво ухмыляющееся лицо, достойное Кони-Айленда. Это было похуже, чем проснуться с похмелья. Где его чувство юмора? Голод, бессонница, страх; и вдобавок ко всему через коридор комната, в которой кто-то пытался столкнуть вниз с каменной лестницы Марсию Тейт.

А потом он услышал это. Звук, крик, что-то вроде, раздавшийся где-то в галерее. Бритва выскользнула из его пальцев. На мгновение он почувствовал ничем не объяснимый ужас.

Какое-то шарканье, и затем тишина.

Он должен был что-то предпринять, чтобы обуздать свой гнев, или страх, или и то и другое одновременно. Нащупав халат, он закутался в него. Все очень просто: вы просовываете руки в проймы и обертываете его вокруг себя; после чего обматываете вокруг талии пояс и становитесь похожи на упакованный зонтик. Покончив с одеванием, он открыл дверь и выглянул в галерею.

Ничего, по крайней мере, ничего пугающего или опасного. Он стоял в конце галереи; сквозь большие решетчатые окна можно было видеть внизу крышу крытых въездных ворот. Неяркий свет позволял разглядеть выцветшую красную ковровую дорожку, длиной футов в пятьдесят, простиравшуюся до самой лестницы; линию дверей в обшитых дубовыми панелями стенах; позолоченные рамы и кресла с изогнутыми ножками. Он посмотрел на дверь напротив. Не было никаких оснований предполагать, что шум происходил из комнаты короля Карла, за исключением того, что она ассоциировалась со всеми таинственными перемещениями в доме. В этой комнате расположился Бохан, но сейчас его там быть не могло. Он направился к двери и постучал. Внушительного вида дверь, заскрипев, подалась под его рукой.

В комнате царил полумрак, создаваемый опущенными почти до половины окон гардинами. Он видел тусклый отсвет серебряной вазы, высокий балдахин над кроватью и отражение собственного лица в зеркале. Кровать была убрана, но одежда Бохана разбросана по креслам, ящики бюро выдвинуты в беспорядке. Непроизвольно, он искал глазами скрытую дверь на лестницу… Комната располагалась на углу дома, окна выходили на подъездную дорогу и лужайку. Лестница, должно быть, располагалась в стене слева; скорее всего, между двумя окнами. То место, где…

Снова послышался шум. Он исходил откуда-то сзади, из-за какой-то выходившей в галерею двери, скрывавшей секреты Уайт Прайор. Он сделал несколько шагов по галерее, когда дверь прямо перед ним внезапно распахнулась. Ее движение было очень тихим, равно как движения вышедшей девушки, тяжело дышавшей и державшей руки на горле.

Она не смотрела в его сторону. Из комнаты за ее спиной раздался шум, какое-то бормотание и шевеление, словно там находился больной. Дверь закрылась, шум смолк. Она наклонила голову, сделала шаг и выпрямилась.

Прежде чем они взглянули друг на друга во мраке, она опустила руки, и он увидел синяки на ее шее. И еще он увидел лицо Марсии Тейт.

ГЛАВА ШЕСТЬ. «Кто-то шел, не оставляя следов»

Он стоял немного в стороне, глядя на нее сверху вниз, так что серый свет падал на ее лицо. Как ни странно, испытав шок в первое мгновение, он не подумал ни о призраке, ни о галлюцинации, хотя лицо Марсии виделось ему везде. Он только подумал, испытав при этом громадное облегчение, что убийство — фарс, чудовищная шутка, обман, умышленный розыгрыш; ему хотелось рассмеяться.

А потом он понял, что это не Марсия, и испытал еще большой шок. Еще мгновение — и он был поражен тем, что вообще мог найти признаки сходства между Марсией и этим созданием, облаченным в белое, освещенным слабым светом, проникающим сквозь решетчатое окно. Девушка была ниже ростом и имела более хрупкое телосложение; ее темные волосы были небрежно закинуты назад; на ней был легкомысленный серый джемпер и черная юбка. И все же, — пусть и на краткий миг, — прошлое вернулось: характерные линии лица, привычные жесты, тяжелые веки над темными глазами…

Он совсем забыл, что она испытывает боль. Он слышал ее голос, который не был голосом Марсии Тейт.

— Джон, — с трудом произнесла она, в голосе ее слышались вопросительные нотки. — Джон? Вам не нужно ее видеть… О чем это я? Ах, да, о Луизе. Все в порядке; в самом деле, все хорошо. Это был шок. Я успокоила ее. Она меня не узнала. Она была в истерике после того, что случилось ночью. Она попыталась… — Слова давались ей с трудом. Она снова подняла ладони к горлу; преодолевая подступающую тошноту, она попыталась улыбнуться. — Но мне бы хотелось, чтобы вы поговорили с доктором Винном, чтобы он…

Она замолчала.

— Вы… Вы — не мой дядя! Кто вы?

— Успокойтесь, — пробормотал Беннетт, он почему-то испытывал чувство вины. — Все в порядке. Честное слово, все в порядке! Я друг вашего дяди. Меня зовут Беннетт. Мне кажется, у вас синяки. Позвольте мне…

— Нет. Я в полном порядке. Это все Луиза… О! Беннетт! Да, я вас знаю. Луиза мне о вас рассказывала. Вы тот самый человек, который сопровождал ее отца в Нью-Йорке. Что вы здесь делаете? — Она сделала шаг и встала между ним и дверью. — Я же говорю, вам не следует сюда входить. Понимаете, не следует! Она не одета, на ней всего лишь ночная сорочка…

— И что из того? — Беннетт был поражен и не сразу нашелся, что сказать. — Разве это дает право набрасываться и душить… А ведь именно это она и сделала, не так ли?

Трудно было представить себе что-то более нелепое. Он вспомнил веснушчатую, довольно неряшливо одетую, с дежурной улыбкой девушку, тенью следовавшую за лордом Канифестом; которая деловито и эффективно заведовала его перепиской и которой не разрешался второй коктейль.

— Набрасываться? — повторила Кэтрин Бохан, хотя ей было трудно говорить. Она сделала слабую попытку рассмеяться. — Луиза? Это ей не поможет, она в истерике. После того, что случилось вчера ночью… о, пожалуйста, не валяйте дурака! Я не очень хорошо себя чувствую…

— Это видно, — мрачно ответил он, и подался вперед, поскольку она прислонилась к стене. — Вам совсем плохо? Я помогу вас! Идемте со мной, вы слышите?

Он подхватил удивленную и немного испуганную молодую леди, которая спросила, не сошел ли он с ума, понес ее в свою комнату, пинком распахнул дверь. Здесь, отчасти потому, что это было удобно, отчасти потому, что хотел разглядеть ее при лучшем освещении, он посадил ее в мягкое кресло около окна. Не глядя в ее сторону, он порылся в чемодане и извлек оттуда бутылку коньяка, которую нашел целесообразным прихватить с собой в Англию на тот случай, если спиртное понадобится после закрытия соответствующих заведений. Когда он вернулся, она сидела, прислонившись спиной к углу окна; на лице ее не было ни гнева, ни чувства облегчения — только усталость.

— Нет-нет, — быстро произнесла она. — Я в порядке. Никакого коньяка, спасибо.

— Но ведь немного спиртного вам не повредит.

Он подумал, что она сказала правду только по причине крайнего изнеможения; она не следила за словами, и злилась на себя.

— Поскольку дядя Морис может сказать, что я пила. Добрый старый дядя Морис! Он…

Она глотала с трудом, испытывая сильную боль, в то время как он намочил полотенце в воде, выжал его и попытался пристроить вокруг пурпурных синяков на ее шее.

— Так-то лучше. Все будет хорошо. Вам понравилось?

— Да, спасибо. Очень хороший коньяк.

— Еще? Нет? Подождите, я приложу полотенце к вашим синякам, а потом, мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне, почему ваша подруга, я имею в виду почтеннейшую Луизу Кэрью, — его слова прозвучали необычно даже для него самого, когда он представил себе скромную девушку, старавшуюся держаться незаметно. Он продолжал. — Ваша подруга, почтеннейшая Луиза Кэрью, впала в истерику и попыталась вас убить. Не двигайтесь!

— Вы превратите меня в совершенное пугало. Дайте-ка мне полотенце…

Она пошевелилась, слабо улыбнулась и попробовала привести себя в порядок. Когда она подалась в сторону окна, он внимательно взглянул на нее. Сходство? Возможно ли найти его, если только отбросить в сторону стечение обстоятельств или игру света.

В ее тихих, плавных, но несколько нервных движениях была своеобразная красота. Лицо ее было бледно, на нем отсутствовали следы макияжа; тонкие брови, немного изогнутые кверху, пронзительно черные, поблескивающие глаза. Ее взгляд был прямым, в отличие от Марсии, и какой-то волнующий; но у нее были такие же тяжелые веки, такой же маленький рот с пухлыми губами и маленькая шея.

Кто она? Еще одна жертва мрачного обаяния этого места? Объект для помпезных капризов братьев Бохан, подобный тому, каким являлась Луиза для лорда Канифеста? Или все дело в тоне голоса Джона Бохана, когда он рассеянно говорил о маленькой Кейт? Или в том, что говорил Уиллард?

— Вы должны простить меня, — сказала она несколько возбужденно, — когда я расстроена, то всегда говорю глупости. Но я очень люблю Луизу. Она всегда была в тени отца. Ее отец… Вы знаете его, не так ли?

— Я знаком с ним.

— Да-да, именно это я и имела в виду, — кивнула она. — Вы меня правильно поняли. Луиза вам понравится. Она совершенно другой человек, когда находится среди друзей. Я думаю, мы все… — Она на мгновение выглянула в окно, затем снова повернулась к нему. — Могу я кое о чем вас спросить? Стелла сказала — Стелла, это горничная, которая приносила мне сегодня утром чай, — Стелла сказала, что они говорили о случившемся, о том, что это правда. О Марсии. Это правда? Ведь так?

Она затаила дыхание, он молча кивнул в ответ.

— Стелла сказала, что она была убита там, в павильоне; что ей пробили голову, и что ее нашел там Джон. Это тоже правда?

— Боюсь, что да.

Она снова повернулась к окну и застыла, закрыв глаза. После паузы, он тихо спросила:

— Вы любили ее, правда?

— Любила ее? О, нет. Я ее ненавидела. Нет… это не правда. Я завидовала ей. Боже, как я ей завидовала!

Он не знал, что сказать, и чувствовал себя не в своей тарелке. Он встал и принялся шарить в своем багаже в поисках сигарет. Ее присутствие непонятно тревожило его, чего он никогда не замечал прежде. Она снова заговорила.

— Они знают, кто это сделал?

— Нет. Но они предполагают, что это совершил кто-то из тех, кто в настоящий момент находится в доме.

— Конечно, кто-то из находящихся в доме. Это тот же самый человек, который проходил по галерее прошлой ночью.

Он присел у окна; он не знал, как себя повести — ему не хотелось ни добиваться признания, ни предлагать дальнейшую помощь, что могло бы выглядеть просто неприлично. Он испытывал сложные ощущения, которые вряд ли мог бы объяснить даже самому себе. Должно быть, она поняла это, и, к его удивлению, произнесла:

— Спасибо. Благодарю вас. Вы даже не знаете, насколько я вам благодарна. — Она улыбнулась. — Многие люди сказали бы, что я могу за себя постоять. Это правда. Но то, что произошло, испугало меня так сильно, как только что-либо вообще могло бы меня испугать. Кто-то был в галерее вчера вечером, он шел, спотыкаясь, шаря по стенам; не знаю даже, как сказать. Он напугал бедную Луизу почти до безумия, так что нам, вероятно, придется прибегнуть к помощи доктора. Кем бы он ни был, он схватил ее в темноте за руку и толкнул.

— А вы не предполагаете, что она могла это придумать?

— На ней была кровь, — ответила Кэтрин.

— Когда это произошло?

Она задумчиво склонила голову.

— Не могу сказать точно. Наверное, около четырех часов; я только потом посмотрела на часы. Я была в своей комнате, той самой, около которой вы меня встретили. Что-то разбудило меня; не знаю, что именно это было. Но я слышала какую-то возню у своей двери, кто-то теребил дверную ручку. Как будто… как будто большая собака. Мне кажется, тогда я подумала о собаке, потому что Темпест вел себя очень шумно прошлым вечером, и я слышала, уже под утро, его вой. Шум за дверью… А потом я услышала звук, похожий на падение, и чьи-то быстрые шаги. Я не решилась выглянуть, пока не услышала голос Джервиса Уилларда снаружи. Он услышал какой-то шум, вышел в галерею и включил свет, чтобы посмотреть, что происходит. Когда я открыла дверь, он поднимал с пола Луизу, которая была в обмороке.

— Какого дьявола она бродила по темной галерее в четыре часа утра? — сказал Беннетт довольно раздраженно.

— Не знаю. Ее было не понять. Думаю, она искала мою комнату; она не спала всю ночь и была на грани истерики. Наверное, когда она вышла из комнаты, то не нашла выключатель, заблудилась и сильно испугалась, поскольку не могла вернуться к себе или прийти ко мне. Я думаю так, потому что она все время повторяла: «Свет, свет!» — Кэтрин Бохан смотрела прямо перед собой, стискивая руками колени. — Вам когда-нибудь случалось сильно испугаться, ощущая себя потерянным в темном лабиринте и думая, что вам никогда не удастся попасть туда, куда вы собирались? Мне случалось. Иногда, во сне.

Он внезапно наклонился вперед, взял ее за плечи и сказал:

— Мне очень нравятся истории о призраках и прочих ужасных вещах. Просто потому, что мне никогда не приходилось сталкиваться на протяжении всей моей жизни ни с чем подобным. Вам не следует пугаться привидений и тому подобной чепухи, вы слышите меня? Даже думать об этом.

— Но я говорю не о призраках…

— То, что вам сейчас нужно больше всего, это покинуть дом с его кувшинами, наполненными холодной и горячей водой, с его дурацкими зеркалами и побитыми молью призраками. Необходимо отправиться в Лондон или Париж, лучше в Париж, и предаться безудержному веселью, какое только можно придумать, совершенно позабыв о проведенном здесь времени. Вам нужно погрузиться в мир ателье и красного плюша отелей; вам нужно слушать музыку и кружить головы, напиваться допьяна в каждом баре вокруг Площади Клиши; вам необходимо видеть китайские фонарики в Булонском лесу и почти полностью обнаженных танцовщиц в Шато Мадрид; наслаждаться прекрасным жарким и выдержанным бургундским, а вы вместо этого застряли в маленькой дурацкой комнатке, бывшей, быть может, прекрасным местом лет двести тому назад. Вам нужно видеть цветущие весной каштаны на Елисейских полях, и ощутить вкус лукового супа на рынках около реки, когда они только открываются на рассвете; вам нужно…

Он словно бы увидел все это своим внутренним взором. Под влиянием момента он встал и принялся размахивать руками. Но вдруг с его глаз спала пелена, и он осознал, каким дураком себя выставил. Перед ним снова была мрачная комната и снег за окном. Тем удивительнее было видеть живое, заинтересованное личико Кэтрин Бохан. Она смотрела на него.

— Вы… Вы — чертов янки! — воскликнула Кэтрин Бохан, сделав над собой усилие, заставившее ее голос дрогнуть. Потом она рассмеялась, но не обидно. Казалось, ничто не может ее остановить.

— Хм… Да. Вы правы.

— Вы — самый безумный человек, какого я когда-либо встречала.

— Напротив, это вы — чертова англичанка, которую я оцениваю как…

— И вам не следует так говорить; по крайней мере, — я имею в виду, — там, где вас может услышать еще кто-нибудь.

— Простите?

Она осеклась. Было видно, что она нервничает.

— Не берите в голову. Мне следует быть более благоразумной и следить за своими словами. Я имела в виду Марсию. Я не могу думать о чем-то еще. Марсия была способна делать то, о чем вы говорили. Марсия была независима, она была замечательная… по-своему. — Она крепко сжала руки. — И может быть — я думала и об этом тоже — она была вполне удовлетворена. А теперь она лежит там, мертвая. Но она умерла, когда имела все, что хотела, все, о чем женщина может мечтать: она была независима, она была красива, она была вне возраста. Что ей смерть? И если ценой всего того, что она имела, была смерть от удара по голове хлыстом, то может быть, это того стоило?

Казалось, она будет говорить и говорить, но она резко оборвала себя. Вы могли почувствовать, как невысказанные ею слова замерли, словно остались позади захлопнувшейся двери. Самые важные слова.

Беннетт смотрел на нее.

— Хлыстом? — спросил он. И понял, что ему не следовало этого спрашивать. Что воображаемая дверь была закрыта не случайно.

Она поднялась с кресла.

— А разве нет? Мне кажется, я слышала это от Стеллы, — быстро и громко произнесла она. В этот момент тихая, придавленная происшедшим Кэтрин Бохан как будто очнулась, ее дыхание было возбужденным. — Мне нужно вернуться к моей пациентке. Спасибо вам за все. Вам, наверное, сейчас лучше спуститься вниз и позавтракать.

И прежде, чем он смог пошевелиться или сказать хоть слово, выскользнула из комнаты, словно ее и не было. Некоторое время он стоял, глядя на закрывшуюся дверь и теребя небритый подбородок. Затем подошел и яростно пнул пустой чемодан, отлетевший в другой конец комнаты. Он последовал за ним, намереваясь пинком вернуть его обратно, но раздумал, сел на кровать, закурил сигарету и выпустил клуб дыма.

Дело становилось все более запутанным. Его руки дрожали, везде, куда бы он ни взглянул, ему виделся насмешливо улыбающийся образ Марсии Тейт. Если характеристика, данная ей Уиллардом, соответствовала действительности, ей никогда бы не удалось так посмеяться над ними в жизни, как это она сделала своей смертью. Хлыст! Никакого хлыста на месте преступления не было, не было его и поблизости, кроме одного — который Джон Бохан носил на руке. Но ведь это невозможно!

Полицейские уже вернулись из павильона. Ему нужно спуститься вниз. Стараясь не думать о Кэтрин Бохан, он побрился; холодная вода немного привела его в чувство, но голова все еще немного кружилась; он переоделся и спустился вниз.

Он намеревался было пойти в столовую, но голоса доносились со стороны библиотеки. Дверь была открыта. Люстра под потолком освещала полутемную комнату и группу людей, расположившуюся возле камина. За столом, на диване, спиной к двери, освещенный бронзовой лампой с желтым абажуром, сидел мужчина в форме инспектора полиции. Он постукивал карандашом себя по голове. Рядом с ним стоял нервничавший Томпсон; главный инспектор Мастерс отвлеченно рассматривал книги на полках. Человек, чей голос слышал Беннетт, — говоривший с невероятным апломбом и размахивавший при этом руками подобно семафору, — был небольшого роста, обладал острыми чертами лица, в потертом черном пальто и котелке, сдвинутом на затылок. Он стоял спиной к огню, очки в огромной оправе сползли у него на кончик носа, и он решительным жестом поправил их.

Он говорил.

— Не думаю, что вы в состоянии правильно оценить мою работу, Поттер. Ваше мнение, будь оно высказано, прозвучало бы оскорбительно; но когда я проведу полное вскрытие, Поттер, тогда, поверьте, вы сами убедитесь, что я был абсолютно прав! — Он криво улыбнулся поверх очков. — То, что я сообщил вам, есть медицинский факт. Если хотите, можете поручить лучшему полицейскому хирургу проверить мои выводы. Любому проклятому шарлатану с Харлей Стрит. Ха! Тогда вы поймете… — Он заметил Беннетта, стоявшего в дверях. И смолк.

В комнате наступила тишина. Мастерс подошел к столу.

— Входите! — быстро произнес он. — Входите, мистер Беннетт, если вам угодно. Я только что собирался послать за вами. Это — доктор Винн. Это — инспектор Поттер. За последние полчаса нам пришлось выслушать несколько весьма необычных вещей…

Доктор Винн фыркнул. Мастерс несколько утратил свой прежний вид; вокруг его рта образовались складки, он выглядел обеспокоенным.

— Которые требуют разъяснения. Именно так. Как вы понимаете, сэр, я уже сообщил этим господам то, что недавно услышал от вас. Возможно, вам лучше будет это повторить самому, чтобы соблюсти формальности, как вы полагаете, инспектор?

Инспектор Поттер оторвался от своего блокнота. Это был гигант, с головой, лишенной малейшего признака растительности, с небольшими усиками, красноватым лицом и глазами размышляющей коровы; он был смущен и озадачен. Во взгляде, брошенном им на Беннетта, читалась явная подозрительность.

— Имена и адреса, — пророкотал он, очевидно считая это шуткой. — Если вы иностранец, — теперь подозрение чувствовалось и в голосе, — то последуйте моему совету. Хоть вы и не под присягой, но, для вашего же собственного блага, советую вам быть полностью откровенным. Приступайте!

— Мне кажется, Поттер, — несколько жестко проговорил Мастерс, — вы хотели моей помощи, не так ли? А?

— Совершенно верно, сэр, — ответил инспектор.

— В таком случае, позвольте мне! — веско произнес Мастерс, махнув рукой. — С вашего позволения, я начну. Прежде всего, мистер Беннетт, мне бы хотелось напомнить вам о чрезвычайной важности всего происходящего. И внести некоторую ясность. Томпсон!

Томпсон сделал шаг вперед. Взгляд его покрасневших глаз казался в некоторой степени враждебным, но голос звучал ровно; он выглядел (по мнению Беннетта) самым спокойным человеком в комнате.

— Вы сообщили инспектору Поттеру, — резко сказал Мастерс, — что снегопад прошлой ночью прекратился вскоре после двух часов — плюс-минус — вы можете поклясться в этом?

— Да, сэр. Боюсь, что могу.

— Боитесь? Что вы имеете в виду, когда говорите, что боитесь?

— Только то, сэр, что мне не хотелось бы причинять каких-либо неприятностей полиции, — ответил Томпсон прежним тоном. — Я могу в этом поклясться. Я не смыкал глаз всю ночь.

Мастерс повернулся.

— А доктор Винн говорит нам…

— Я говорил вам, — подхватил доктор и потрепал Мастерса по плечу, — что, учитывая все факторы, включая температуру тела, я могу со всей определенностью положить время смерти женщины между тремя часами и половиной четвертого ночи. Это окончательный вердикт. Вы говорите, что снегопад прекратился около двух часов. Пусть так, это не мое дело. Я хочу лишь сказать, что если снегопад прекратился в два часа, то женщина была жива после этого еще по крайней мере на протяжении часа. — Он обвел присутствующих хитрым взглядом. — Не завидую я вашей работе, парни.

Инспектор Поттер ожил.

— Но, сэр, — вскричал он, — это невозможно! Это абсурд! Давайте посмотрим; имеется две цепочки следов по направлению к дому, — внушительно произнес он и для убедительности поднял два пальца. — Мистер Бохан говорит нам, что они были оставлены им самим и этим джентльменом. Прекрасно. И две цепочки следов, ведущие от дома, оставленные теми же самыми людьми. И все. Каждая из этих четырех цепочек оставлена совсем недавно, насколько мы можем судить… я произвел, можно сказать, опыт, и сравнил оставленные мной отпечатки с уже имеющимися. Они были сделаны сегодня утром, примерно в то самое время, как утверждает мистер Бохан! Это не вызывает сомнения. — Он посмотрел на зажатый в огромном кулаке маленький карандаш, после чего ударил кулаком по столу. — Сто футов нетронутого снега вокруг дома, куда ни взгляни. Ни деревьев, ни кустарника. И все окружено шестьюдесятью футами тонкого льда. Это невозможно, это абсурд, но не сойти мне с этого места, если это не так!

Инспектор тяжело дышал. Мастерс сделал неуклюжую попытку образумить этот разговорившийся паровой каток. Он бросил на него более чем свирепый взгляд. Его отношение к инспектору Поттеру как к члену семьи, на мгновение заставили его позабыть о достоинствах последнего.

— Вот что, — заявил он. — Вот что я скажу тебе, Чарльз Поттер. Выражайся осторожнее и держи при себе все, что тебе сказали, или я сообщу начальнику полиции графства, как ты ведешь расследование. Подсказываешь свидетелям, что говорить, да? Какая нам разница, если мы знаем, что это — правда. О Господи! Ты работаешь в департаменте уголовного розыска, парень? Сомневаюсь.

Инспектор Поттер зловеще прищурил глаз.

— Вот как? — спросил он с достоинством. — И кто же будет разбираться с этим делом, хотел бы я знать? — Ты, который разыгрывает здесь Санта Клауса! Ха! Прекрасно. Продолжай разыгрывать Санта Клауса. Здесь. Сейчас. Я сообщил только всем известные факты. Но могу сказать больше. У нас есть свидетель, Билл Локер, которого я знаю очень давно, который абсолютно честен и заслуживает доверия, который выигрывал скачки в течение последних трех лет, и который оказал несравненно большую помощь, чем ты: так вот, Билл Локер видел мистера Бохана входящим. Так? И мы проверили, что здесь никто не прятался. Так вот! — Он швырнул карандаш на стол, как перчатку. — Пока ты не станешь настоящим Санта Клаусом и не объяснишь все это, я попросил бы тебя относиться с уважением…

— Так, так, парни, — сказал маленький доктор с неподдельным интересом. — Думаю, я еще немного задержусь. Да. Ничто так не добавляет интереса к расследованию, как разногласия, возникшие между полицейскими в самом его начале. Однако хотели бы вы узнать от меня еще что-нибудь?

Усилием воли Мастерс вернул себе прежнюю невозмутимость.

— Да, да, — сказал он. — Забудьте о моих словах, инспектор. Забудьте. Вы ответственны за расследование, действовали совершенно правильно и в пределах ваших полномочий. — Он скрестил руки на груди. — Тем не менее, я склонен предположить, что прежде, чем доктор нас покинет, вы зададите ему вопрос относительно орудия убийства.

Доктор Винн нахмурился.

— Орудие убийства? Хм. Не знаю. Это по вашей части. Все, что я могу сказать — какой-то тупой предмет. Он нанес сильные повреждения. Исходя из нанесенных ран, все выглядит так, как если бы первый удар был нанесен спереди, а потом еще пять или шесть раз, когда она уже лежала на боку или лицом вниз. Сильные удары. Да. Ваш полицейский хирург сообщит вам более точные результаты около полудня.

— Полагаю, сэр, — сказал Поттер, поскольку эта потрясающая мысль, казалось, только что посетила его, — полагаю, что такие удары не могла нанести женщина, не так ли?

— Могла бы. Почему нет? Если учитывать тяжесть предмета, то почему нет?

— Та самая кочерга, которая одним концом лежала в камине?

— Я бы сказал, нечто более толстое и имеющее один-два выступа. Но, повторяю, это по вашей части.

Во время этого диалога, Беннетт заметил, как выражение лица Мастерса, — отсутствующее, исполненное скорби и безграничного терпения выражение лица учителя школы для умственно отсталых, — стало неприкрыто саркастическим. Он многозначительно хмыкнул, когда инспектор Поттер спросил:

— Вот как! А не мог ли этим предметом быть тот самый графин, осколки которого мы видели? Он достаточно тяжелый?

— Можете меня повесить, если это не могло быть все, что угодно! Ищите отпечатки пальцев, следы крови, повторяю, все, что угодно. — Доктор Винн лихо нацепил свою шляпу и взял черный саквояж. После чего насмешливо покосился на инспектора. — Хм. Не думаю, чтобы это был графин; а вы? Мне кажется, в этом случае на ней были бы следы портвейна, к тому же осколки валялись довольно далеко от тела. Выглядит так, будто она ударилась головой об угол стола или что-то в этом роде… Видит Бог, мой мальчик, я бы с радостью оказал вам помощь, если бы смог. Меня, признаться, поражает, что вам брошен вызов в виде совершенно невозможной ситуации.

— Совершенно верно, — раздался голос из скрытого полумраком другого конца комнаты. Это было так неожиданно, что все вздрогнули. — Но были бы вы мне признательны, если бы я объяснил вам, как именно было совершено убийство?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Первый кандидат на виселицу

Инспектор Поттер в ярости вскочил и едва не опрокинул тяжелый стол, за которым сидел. Даже Мастерс был поражен. Все они находились на небольшом пространстве, освещенном огнем в камине и двумя лампами с желтыми абажурами. Где-то вверху под потолком горели электрические лампы, в люстре, видом своим напоминавшей корону, свисавшей из-под крыши; но в большом помещении библиотеки было по-прежнему сумрачно, словно книги обладали способностью создавать полумрак.

Беннетт взглянул в направлении застекленного окна в проеме дальнего конца стены, напротив которого располагалось единственное высокое гобеленовое кресло, обращенное спинкой в библиотеку. Над креслом возникла голова, после чего медленно показалась фигура человека. Невысокий, он четко выделялся на фоне окна и серого неба; они услышали звон стекла и ощутили запах табачного дыма. Послышались неуверенные шаги по каменному полу. Было нечто сверхъестественное, что-то гоблинское в этой маленькой фигуре, пошатывавшейся и размахивавшей сигарой; и это впечатление только усилилось, когда она приблизилась настолько, чтобы можно было рассмотреть короткие черные волосы, жесткую улыбку на напряженном лице и взгляд маленьких, налитых кровью, глаз.

Беннетт понял не только то, что перед ними Карл Рейнджер, закутавшийся в шелковый халат не по росту, изукрашенный цветочками; но также и то, что Карл Рейнджер сильно пьян.

Рейнджер произнес каким-то утробным голосом, исходившим откуда-то из глубины его тела.

— Прошу прощения. В самом деле, прошу простить меня, ввиду той помощи, которую я намерен вам оказать. Я все слышал, господа. Я слушал очень внимательно. Когда вы пришли, то застали меня сидящим вон в том кресле с Бетси, — он погладил горлышко бутылки, высовывавшееся из кармана его халата, — Бетси второй, наслаждаясь общением с природой. Все новые красоты взгляд повсеместно веселят. Прекрасная страна.

Он сделал попытку рассмеяться.

Его плотная фигура вступила в круг света. Лицо напоминало застывшую маску, в которой не было почти ничего человеческого, кроме странной застывшей улыбки. Он кивнул, мигнул обоими глазами и сделал театральный жест сигарой, долженствовавший означать вежливое приветствие. Но красные глаза, казавшиеся неподвижными, тем не менее, смотрели очень внимательно.

— Мое имя Рейнджер; думаю, вам всем это известно. Подайте мне тот стул, мистер Мастерс. Тот, который стоит позади вас, если вы не против. Спасибо! Вот так! Доброе утро, джентльмены.

— Доброе утро, сэр, — после некоторой паузы, невозмутимо ответил Мастерс. Рукой, бывшей у него за спиной, он сделал резкое движение, подавая знак Поттеру помолчать. — Вы хотите сделать заявление? Да?

Рейнджер задумался. Он принялся поглаживать себя по голове взад-вперед, как это делают дети, и смотрел на огонь.

— Да, полагаю, что да. Да, конечно. Я могу объяснить ситуацию, которая кажется вам невозможной.

Он хмыкнул.

Мастерс внимательно смотрел на него.

— Естественно, сэр, мы будем рады выслушать вашу версию. Вне всякого сомнения. Но есть одна вещь, о которой я хотел бы спросить, если вы не возражаете. Вы уверены, что ваше состояние позволяет вам предложить нашему вниманию нечто серьезное?

— Мое состояние?

— Вы уверены, что не хватили лишнего, если можно так выразиться?

Рейнджер медленно повернулся, его халат распахнулся. Лицо его приняло хитрое выражение, словно он за кем-то подглядывал из-за угла; затем на нем появилась почти пугающая улыбка.

— Видит Бог, вы очень наивны, инспектор, — произнес он нежным тоном. — Не хватил ли я лишнего? — Он расхохотался, в то время как глаза его помутнели. — Хорошо, хорошо, расставим все по своим местам. Конечно, я хватил лишнего. Более чем. Можно сказать, что я пьянее пьяного, инспектор, и мы это прекрасно знаем. Ну и что? В прежние времена, когда я еще не стал респектабельным, безнадежно респектабельным, вы бы вряд ли нашли меня в каком-нибудь другом состоянии. Но я жил так, как жил, и стал таким, каким я есть, а мой мозг, — он постучал себя по лбу, — он был слишком хорош для них. Я был вынужден кое от чего отказаться, — я слишком хорошо видел и понимал, — а они считали это чем-то вроде болезни.

Он хмыкнул.

— Хотите, я вам это докажу, инспектор? — требовательно спросил он, ткнув сигарой в направлении Мастерса. — Сказать вам, что вы сейчас думаете? Вы думаете: «Возможно, это будет признание. Может быть, мне лучше дать этому мерзкому маленькому бабуину высказаться, и я услышу от него признание». Не так ли? Вы опять демонстрируете свою наивность. Я более болтлив, чем обычно, признаю. Но я не убивал ее. Можете мне поверить, у меня есть алиби.

Он издал какое-то кудахтанье. Мастерс бесстрастно кивнул.

— Ну, сэр, если вы подумали об этом, то не будет ничего странного в том, что я мог предположить за вас то же самое.

— Теперь что касается вас… — Он внезапно повернулся к Беннетту. — Вы думаете: «Снова этот сукин сын». Так или нет? — Его взгляд был столь же страшен, как и его ухмылка; затем в нем появилось сомнение, смятение, и, наконец, торжество. — А почему вы так думаете? — осведомился он с любопытством. — Почему все так думают? Всю свою жизнь я пытался выбиться в люди. Я — Карл Рейнджер. Я начал свой жизненный путь на строительстве железной дороги. Не хотите ли взглянуть на мои руки, каковы они, даже сейчас? И я имею право получать столь же высокий доход, как и любая звезда, с которой я имел дело, поскольку, когда я заканчиваю картину, кто-нибудь из актеров становится звездой. Это делаю я. Потому что умею это делать. Почему… — Он провел рукой по лбу и произнес на удивление бесцветным голосом: — Черт с ним, с почему. Это все, что я должен был сказать. — Теперь он казался удивленным. — Они — паршивые крысы, вот кто они такие. Я в этом убежден. Несомненно. А теперь — где вы, инспектор? А, вот вы где!.. Я намерен открыть вам глаза на то, что вы упустили, и представить свои доказательства.

— Доказательства чего, сэр?

— Доказательства того, — сказал Рейнджер, и лицо его снова ожило, — что мистер Джон Бохан убил Марсию Тейт.

— О Господи! — произнес доктор Винн и остановился. Мастерс взглянул на него.

— Большое спасибо, доктор, — быстро произнес он бесцветным голосом. — Ваши замечания были чрезвычайно полезны. Мы не смеем больше задерживать вас… Э-э, Томпсон? Вы еще здесь? Я думал, что отпустил вас; прошу прощения. Вам лучше подождать некоторое время снаружи.

— Этот человек пьян, — заявил маленький доктор. — Но он хотя бы понимает, что говорит? Джон Бохан, вот как? Владелец поместья. Хорошо, я, пожалуй, пойду. Джон сейчас, наверное, завтракает. Думаю, мне следует сказать ему, чтобы он поднялся сюда.

Мастерс, у которого на виске билась жилка, вежливо взял доктора под локоть, отвел его в сторону и что-то тихо принялся ему говорить. Вспомнив, что произошло наверху, Беннетт предложил навестить Луизу Кэрью; он коротко описал происшедшее, но на его слова отреагировал не доктор, а Мастерс, сказавший: «Вот как?», а затем Беннетту: «Останьтесь здесь!», после чего выставил Томпсона и осторожно выдавил доктора Винна. После того как в холле смолк шум голосов, Мастерс вернулся к Рейнджеру, который достал из кармана бутылку джина и прикладывался к ней, саркастически поглядывая на главного инспектора.

— Вы хотите обвинить мистера Джона Бохана, — сказал Мастерс, жестом призывая Поттера помолчать, — в убийстве. Смею полагать, вы понимаете, что это — весьма серьезное обвинение, и что оно основывается на наличии веских доказательств?

— Конечно, я могу это доказать, дружище. Ха! Да. У вас есть показания, — сказал Рейнджер, и лицо его сразу стало холодным и непроницаемым, — Бохана и этого актера, Уилларда. Только не надо смотреть на меня взглядом брокера, отказывающегося от ссуды, дружище; я слышал, как вы обсуждали это, и я знаю, что именно они сказали. Они изложили вам свою версию происшедшего прошлой ночью. А я сейчас изложу вам свою. Разве вы до сих пор не поняли, почему там была только одна цепочка следов на снегу?

— Будьте поосторожнее, сэр. Помните, что это были свежие следы.

— Конечно, следы были свежими. — Он тяжело дышал. — Сначала! Бохан вчера вечером был в Лондоне, чтобы увидеть его светлость. Увидеть великого лорда Канифеста. Он вам сказал об этом?

— Вот как? — сказал Мастерс, и искоса взглянул на Беннетта. Беннетт вспомнил, что у Мастерса был разговор с Г.М., и он должен быть сколько-нибудь осведомлен относительно всей этой истории. — Мистер Бохан сообщил, что у него было деловое свидание; вот и все. Вы подразумеваете, с владельцем газеты? Не так ли?

— Теперь вы понимаете, почему Бохан виделся с ним, если вы этого не знали, — сказал Рейнджер, глядя на него странным взглядом. — Канифест обещал вложить деньги в постановку, если в ней будет играть Марсия. Прошлой ночью Канифест изменил решение. Бохан и Марсия боялись, что так и будет. Именно поэтому Бохан занервничал и поехал к нему вчера вечером.

— Хорошо, — пробурчал Мастерс после паузы. — И что же заставило лорда Канифеста изменить свое решение?

— Кто-то сообщил ему. Лорд Канифест подумывал о браке. Он уже почти предложил руку и сердце, — сказал Рейнджер с соответствующим жестом, — нашей прекрасной нимфе. Его светлость, как вам, вероятно, известно, кристально честный человек, и очень щепетильно относится к вопросам брака. Но кто-то сообщил его светлости кое-какие известия. Бохан опасался, что вечером лорд Канифест сообщит ему нечто неприятное, того же самого опасалась и Марсия.

Мастерс прокашлялся.

— Погодите. Если я вас правильно понял, кто-то сказал ему о том, что Марсия Тейт ведет себя… не очень хорошо?

— Не очень хорошо? О, Бог вознаградит вас, инспектор, — сказал Рейнджер, едва ли не растерянно, — за вашу трижды благословенную наивность! Вовсе нет! Разве можно предположить, что до Канифеста не доходили слухи подобного рода? Ее семья была такова, что ее поведение выглядело невинными шалостями. Ха-ха, нет. Боюсь, ему сообщили, что Марсия, наоборот, чересчур добродетельна.

— Чересчур добродетельна?

— То, что она уже замужем, — произнес Рейнджер и залился каким-то кудахтающим смехом.

— Уже замужем! — пробормотал инспектор после некоторого молчания. — И кто же ее муж?

Рейнджер позволил себе разыграть маленький спектакль во французской манере. Он закрыл один глаз, напоминая маленького Мефистофеля в своем ярко расцвеченном халате, а другим, налитым кровью, уставился на инспектора сквозь сигарный дым. И улыбнулся.

— Откуда мне знать? То, что я сказал — всего лишь теория; но это моя теория и, на мой взгляд, — это очень хорошая теория. Кто мог быть ее мужем? Интересно. Правда?

И прежде, чем Мастерс успел высказать какое-либо предположение, сказал мягким голосом:

— Продолжим. Теперь вы понимаете, что поведал вам мой хороший друг Джервис Уиллард относительно Марсии, расстроенной, почти обезумевшей, с отчаянием ожидавшей вчера вечером… ожидавшей Бохана, который должен был вот-вот возвратиться. Думаю, теперь вам это понятно. Если бы Канифест отказался финансировать эту постановку, это означало бы, что она никогда не будет поставлена.

— Погодите, погодите, — призвал Мастерс, стараясь быть сдержанным, — насколько мне известно, мисс Тейт была весьма популярной актрисой. А значит, многие продюсеры…

— В этом вы неправы, — ответил Рейнджер, несколько раз кивнув. — После того, что она сказала о них обо всех вместе и о некоторых в частности в газетах, а некоторым даже и в лицо, их количество сильно приуменьшилось. — Механическая улыбка на его лице выглядела ужасно. — А то, что она не договорила, ей было приписано как сказанное. Понимаете?

— И именно эти известия, — медленно произнес Мастерс, — по вашему мнению, мистер Бохан должен был доставить ей прошлой ночью?

— Естественно. Должен вам сказать, она обладала завидным темпераментом. Что должен был подумать Бохан, если ему предстояло вернуться и сообщить ей это? Они могли бы попробовать заполучить еще кого-нибудь, но… Марсия не была слишком популярной. По крайней мере, в этом доме она популярностью точно не пользовалась. Это позабавило меня вчера вечером, когда мисс Кэтрин Бохан попыталась столкнуть ее вниз, в пролет той самой каменной лестницы…

— Какого дьявола?

Беннетт почувствовал, как у него оборвалось сердце, и в груди образовалась неприятная пустота. Он сделал шаг вперед, так, чтобы Рейнджер мог его видеть.

— В чем дело? — резко спросил Рейнджер. — Она ваш друг? Не берите в голову. Что сделано — то сделано. Ладно, инспектор, вернемся к нашим баранам. Уиллард не рассказал вам об этом маленьком эпизоде, правда? Забудьте. Я сообщу вам следующее, что может быть первым шагом, чтобы привести Джона Бохана на виселицу… Когда он сказал вам (может быть, не он?), что вернулся из Лондона около трех часов ночи, он солгал. Он вернулся сюда в час тридцать, когда снегопад еще не запорошил дорогу.

— Вот как? — полюбопытствовал Мастерс. — Хорошо. Примите это к сведению, Поттер. Откуда вам это известно? Вы видели его?

— Нет.

Мастерс тяжело вздохнул.

— В таком случае, прошу меня извинить. Я вас внимательно выслушал, в надежде услышать нечто большее, чем беспочвенные обвинения, и, должен признаться, несколько утомился. А теперь я попрошу вас закончить наш разговор, отправиться в свою комнату и лечь спать.

Рейнджер всплеснул руками.

— Нет, вы выслушаете меня, черт бы вас побрал! — Его голос на мгновение дрогнул, а затем сбился на визг. — Вы не хотите слушать мои объяснения? Вы не хотите дать мне возможность быть честным? Дайте мне минуту, две минуты, всего лишь две минуты! Ради Бога, позвольте мне сказать то, что я должен сказать! — Его очевидное отчаяние разом смело обычные блеск и флегматичность, но ненадолго, ибо он почти сразу же взял себя в руки, и на небритом лице вновь не читалось ничего, кроме холодного презрения. — Сейчас я все объясню. Вчера около полуночи, когда мы оставили Марсию одну в павильоне (это вы слышали от Уилларда, и это правда) — мистер Бохан и я — мистер Морис Бохан, наш хозяин, — отправились в библиотеку. В эту самую комнату. Мы говорили о книгах, и еще кое о чем, что вам не интересно. Мы пробыли здесь порядка двух часов. Естественно, никто из нас не мог видеть Джона Бохана: дорогу можно видеть только из другого конца дома. И мы не могли его слышать, по той же причине. Но мы слышали собаку.

— Собаку?

— Большую служебную собаку, которую вы называете овчаркой. Они не выпускают ее ночью, поскольку она может наброситься на кого угодно. Они держат ее на привязи, чтобы она могла отдаляться от конуры футов на двадцать-тридцать, но не далее. Она лает на любого, знаком он ей или нет, — так сказал мне мистер Морис Бохан. Теперь вы меня понимаете? Когда мы сидели здесь вчера вечером, то услышали, как она начала лаять, и лаяла не переставая. Я спросил его, я сказал: «Быть может, в дом хочет пробраться грабитель?», на что он ответил: «Нет. Это вернулся Джон. Уже половина второго». Мы поговорили о детективах (он любит детективы), о собаках, которые не подают голоса, поскольку признают кого-то, предоставляя, таким образом, ключ к разгадке. Это полная ерунда. В реальности собаки лают на всех, пока вы не подойдете к ним достаточно близко, чтобы их успокоить.

Рейнджер кашлянул. Его лоб был влажным от напряженной мысленной работы, должно быть, у него закружилась голова; он провел рукой по лицу, и речь его странным образом изменилась.

— Это было в половине второго. Старина Бохан протянул часы и сказал: «Взгляните, уже половина второго». Он всегда суетится, а тут стал еще совсем нервным, когда показывал мне книги, по причине возникшего шума. Потом он вызвал дворецкого, и сказал ему, чтобы тот позвонил в конюшню и там уняли собаку. Он сказал, что этот лай сведет его с ума…

Инспектор Поттер произнес, внушительно и нетерпеливо:

— По крайней мере, эта часть соответствует истине, сэр. Дворецкий сказал, что в половине второго он позвонил в конюшню, чтобы там успокоили собаку…

Мастерс махнул рукой.

— И это, мистер Рейнджер, — произнес он, — все основания, по которым мы должны обвинить человека в убийстве?

— Нет. Но я собираюсь рассказать вам, как повел себя Джон Бохан. Он прибыл сюда в час тридцать и оставил свой автомобиль снаружи. Он был одет в смокинг и светлые лакированные вечерние туфли.

— Откуда вам это известно?

— Как видите, я просто использую свою способность размышлять, — сказал Рейнджер, наклонившись вперед. — Я узнал это от горничной, которая сегодня утром зашла в его комнату разжечь камин. Она увидела разбросанную одежду. Она также сказала мне (вы хотите что-то сказать?), что кровать его была не тронута, и он не ложился спать прошлой ночью.

После паузы Мастерс произнес:

— Возьмите это на заметку, Поттер.

— Он отправился прямо в павильон, как они с Марсией и договорились. (Этот идиот солгал вам, когда сказал, будто не знал, что Марсия находилась там, но даже он признался: она сказала ему, что пойдет туда. Он знал, что Марсия не меняет принятого решения; вы скоро поймете, почему он солгал.) Собака лаяла дольше, чем обычно. Почему? Потому что через некоторое время он спустился. Если бы он вошел в дом и остался там, собака бы замолчала.

Инспектор Поттер издал удивленное восклицание.

— Вы полагаете?.. — быстро спросил Мастерс.

— Что он был ее любовником? — сказал Рейнджер. — Я это знаю.

Он вдруг наклонился и плюнул в огонь.

— Теперь судите сами. У него были плохие новости. Марсия терпеть не могла плохих новостей; она могла устроить погром. Но вы плохо знаете Бохана, если думаете, что он высказал бы ей их прямо. Он слишком слаб. Он оттягивал, и поначалу даже сказал ей, что все в порядке. Последовала любовная сцена; этот идиот полагал, что после этого Марсия придет в соответствующее настроение. Ха! Потом он рассказал ей правду. А она сказала, какие чувства испытывает к нему на самом деле.

Голос Рейнджера перешел на повышенные тона.

— Он разбил ей голову примерно через полтора часа после того, как пришел в павильон. А потом этот идиот обнаружил, что снегопад давно закончился. Его следы, ведущие в павильон, завалило снегом. Их больше не было, и если бы он ушел оттуда, то оставил следы, послужившие уликой, которая, в конечном итоге, привела бы его к виселице. Итак? Что он делает? Что делает этот распсиховавшийся идиот?

Рейнджер, должно быть, заметил, что его слушают очень внимательно. На мгновение Беннетту показалось, что он протрезвел, по крайней мере, огромным усилием воли заставляет себя не поддаваться опьянению, и если бы не дрожание рук и неопределенные движения головой, Беннетт бы в это поверил.

— Напрягите ваши умственные способности, — заявил Рейнджер с поистине дьявольской усмешкой. — Что было единственно возможным путем к спасению?

Мастерс внимательно смотрел на него.

— Если бы я оказался на его месте (предположим, что это так), то поступил бы очень просто.

— Вот как? И что бы вы сделали?

— Что за идиотскую игру мы затеяли! Что? Хорошо, так вот, я вышел бы из павильона и испортил свои следы, как только возможно: затоптал бы, и замел бы, и засыпал так, чтобы никто не догадался, кому они могут принадлежать. Я бы протоптал дорожку через лужайку к воротам, или куда угодно еще. Хоть к дому… Время? Да, признаю, это отняло бы некоторое время, к тому же было темно, но мне все равно хватило бы времени устроить все до рассвета.

Рейнджер прервал эмоциональную речь инспектора.

— Любой дурак, — сказал он, — подумал бы о собаке.

Мастерс остановился.

— Собака, инспектор, лаяла без перерыва — хотя Бохан достаточно быстро прошел в павильон — так что слуга был вынужден ее запереть. Вы об этом подумали? Мистер Джон подумал о собаке; о том, как она себя вела. А если бы он в течение пятнадцати-двадцати минут занимался уничтожением следов? Откуда ему было знать, что ее заперли? Что происходило бы в доме, если бы собака продолжала лаять без перерыва в четыре часа утра? Все проснулись бы. Выглянули бы в окна. И обнаружили Бохана в середине лужайки.

Беннетт переместился на диван. Мысли его блуждали, но он понимал, что Рейнджер говорит правду. Он сказал:

— Но что он мог сделать? У него не было времени, чтобы уничтожить следы, он не мог выйти так, чтобы не оставить других следов, которые выдали бы его с головой… Итак, он в павильоне, при отсутствии следов снаружи; при этом он утверждает, что разговаривал с дворецким в начале седьмого сегодня утром, и при этом был одет в смокинг; кроме того, я готов поклясться на Библии, что, когда я сегодня утром подошел к павильону, там имелась только одна цепочка следов, и она вела внутрь.

— Вот именно. Именно так, сэр, — сказал Мастерс. — Он разбудил дворецкого в четверть седьмого. Так утверждает дворецкий.

Рейнджер упивался собственным триумфом. Он переводил взгляд с одного на другого.

— Конечно, конечно. Это и было его алиби. Он вспомнил про утреннюю прогулку верхом; но разве его слова не выглядят забавными, когда он говорит, что поднялся рано утром, надел костюм для верховой езды и отправился разбудить дворецкого, до того, как убедился, что эта прогулка состоится?.. Он хотел быть предусмотрительным. Он думал, что все просчитал. Для верховой езды более подходят сапоги. Высокие большие сапоги подходят намного более чем маленькие лакированные туфли для танцев.

Мастерс присвистнул. И сделал удивленный жест, когда Рейнджер сказал:

— Он ждал, когда станет достаточно светло, и тогда он сможет избежать встречи с кем-нибудь. Мне нравится думать о том, как он провел время около мертвой женщины… Когда он покидал павильон, он пятился. Затем он сменил одежду и обеспечил себе алиби; теперь, все что ему оставалось, это вернуться назад по своим собственным следам и обнаружить тело. Он не мог этого сделать, если бы на нем оставались те же самые вечерние туфли. Если бы он попробовал двигаться след в след — даже при наличии очень тонкого слоя снега — прежний след выглядел бы размытым. Если бы снег был глубокий, он разрушил бы прежний след. Но он прошел по первоначальному следу в обуви большего размера и тем самым скрыл его. Глядя на отпечатки носка и каблука, вы всегда можете определить направление идущего. Неудивительно, что следы были свежими. Неудивительно, что они вели по направлению к входной двери в павильон. Потому что новый след полностью покрывал старый. Он создал себе самое железное алиби, какое когда-либо создавал преступник. Когда вы оказались там, молодой человек, — Рейнджер из последних сил старался сохранить ровный тон, — вам не показалось, что он немного напуган?

Рейнджер оглядел всех присутствовавших, чтобы оценить эффект произнесенных им слов.

Затем попытался встать на подкашивающиеся ноги. Казалось, его тело сделано из теста; перед глазами у него, по всей видимости, все плыло. Мотая головой и тяжело дыша, он достал из кармана бутылку.

— Я рассказал вам, как все происходило, — заявил он. — Теперь можете его повесить.

Он попытался поднести бутылку к губам, когда ноги перестали его держать. Он рухнул бы на пол, если бы Мастерс не успел его подхватить.

ГЛАВА ВОСЕМЬ. Доктор «Сухарь» завтракает

— Помогите мне, Поттер, — живо произнес Мастерс. Его лицо, флегматичное, с квадратным подбородком, было по-прежнему невозмутимо. — Положим его на диван. Нужно будет позвонить и позвать дворецкого. Погодите. Берите его за ноги.

Вдвоем они подняли бесчувственное тело, словно бы сделанное из теста, лишенное всяких признаков разума. Рейнджер хрипло дышал и пускал слюни. Когда они уложили его на кушетку, халат распахнулся. На нем были брюки от вечернего костюма и рубашка с жестким воротничком; на ногах, маленьких, как у женщины, — красные кожаные тапочки. Мастерс осторожно вынул сигару у него из пальцев и бросил ее в камин. Затем поднял с пола бутылку и посмотрел на нее, затем на присутствовавших в комнате.

— Очень странный парень, — сказал он, — действительно, очень странный. О чем это я? Погодите, мистер Беннетт. Куда это вы собрались?

— Завтракать, — устало отозвался тот. — Я чувствую, что перестал что-либо соображать…

— Так, так. Терпение, мой мальчик. Погодите немного, и мы пойдем вместе. Нам нужно поговорить. В настоящий момент…

Беннетт взглянул на него с любопытством. Он был не в состоянии понять, почему главный инспектор Департамента расследования преступлений настойчиво ищет его компании, едва ли не желает стать его другом. Довольно скоро все прояснилось.

— …встает вопрос, — продолжал Мастерс, массируя подбородок, — насколько он прав? Насколько его предположение соответствует истине? Что ты думаешь по этому поводу, Поттер?

Тот поерзал, скривил губы, заглянул в свою записную книжку в поисках вдохновения, после чего выругался.

— Выглядит правдоподобно, сэр, — проворчал Поттер. — В некотором смысле. И даже… — Он стукнул карандашом по столу. — То-то и оно. Думаю, какая-то часть из сказанного может оказаться правдой. Этот способ оставления следов и тому подобное. Это было сделано… Хорошо… Каким еще способом это могло быть сделано?.. Вот что меня беспокоит.

Голубые, приветливые глаза Мастерса остановились на Беннетте.

— Мы готовы выслушать ваше мнение, инспектор Поттер и я. Что вы думаете по этому поводу?

Беннетт ответил, с негодованием, что это полная чепуха.

— Почему чепуха?

— Потому что…

— Потому что мистер Бохан ваш друг? Чепуха, чепуха, чепуха… Забудьте об этом. Хотя, конечно, это делает вам честь. Но мы должны признать, что эта версия все объясняет. Не так ли?

Его глаза широко раскрылись.

— Да. Но неужели вы думаете, что он и впрямь мог проделать этот забавный фокус со следами? Если первая часть рассказа не была бы настолько вероятной, и если бы это не объясняло несколько необъяснимых вещей, то вы ни на секунду не поверили бы в это. Не думаю, чтобы он мог так поступить. Кроме того, этот человек, — Беннетт сознавал, что говорит громко, и говорит глупости, — совершенно пьян, и не может полностью отвечать за свои слова. Разве вы не слышали, какие дикие вещи он тут рассказывал?

— Да… Какие вещи вы имеете в виду?

— Ну, например, о том, что племянница Бохана хотела убить Марсию Тейт и пыталась столкнуть ее с лестницы…

И тут он увидел, что сам загнал себя в ловушку. Мастерс приветливым тоном произнес:

— В самом деле. Мне бы хотелось узнать об этом поподробнее. Я говорил с мистером Уиллардом и мистером Боханом, но никто из них не упомянул, даже намеком, на попытку убить Марсию Тейт. Весьма странно. Кто-то попробовал столкнуть ее вниз, да?

— Послушайте, давайте спустимся и позавтракаем. Мне почти ничего неизвестно; вам лучше поговорить с ними еще раз. Кроме того, вы же не хотите получить информацию из вторых рук. К тому же, я не доносчик.

— Доносчик… — Мастерс взглянул на растянувшуюся на диване дряблую фигуру, чья грудь вздымалась, подобно мехам, в такт хриплому дыханию. И рассмеялся. — Доносчик… То есть, иными словами, стукач? Ну, нет. Мне нужна как можно более полная информация, понимаете? И мне не важно, откуда я ее получу. Как вы думаете, Поттер? Эта племянница мистера Поттера молода и красива, я полагаю? А мистер Рейнджер сделал очень любопытное предположение о том, что мисс Тейт была замужем. Нам нужно это проверить. И еще мне интересно, как мистер Рейнджер сумел прийти в такое состояние? Я имею в виду — испачкаться. Взгляните.

Он отвернул края халата. На белой рубашке имелись полосы черной грязи, напоминавшие просыпанный сверху вниз порошок; на плечах ее было больше, и они казались более черными; Мастерс чуть подвинул халат — рукава рубашки оказались точно в таком же состоянии. Когда он перевернул его, как манекен, они увидели, что со спины на рубашке имеются точно такие же пятна.

— А руки, между прочим, чистые. Абсолютно чистые. Взгляните на них. Хм. Не знаю, что и подумать, но мне весьма интересно, что он имел в виду, когда говорил об алиби. Мне кажется, нам следует доставить его наверх, а еще мне кажется, что нам следует просто оставить его там. А, Поттер? Ты сказал, что провел кое-какие эксперименты со следами, и кое-что выяснил. Как ты думаешь, мог ли мистер Бохан попытаться одурачить нас такой нехитрой уловкой?

Поттер погрузился в нелегкие размышления.

— Вот! — произнес он не к месту, но вполне определенно, и уставился на Мастерса. — Я скажу вам, что я об этом думаю. Мне это дело не нравится. Вы говорите, что вы здесь старший, пусть так и будет. Я собираюсь позвонить в Ярд, высказать свою официальную позицию, и запросить помощь. Я не желаю возиться с этим. Таково мое мнение.

— Иными словами, ты не думаешь, что Бохан мог так поступить. Верно?

— Не знаю. Я несколько озадачен. Но, — сказал инспектор, встав и захлопнув блокнот, — я отправлюсь еще раз осмотреть эти следы. Тогда, может быть, что-нибудь прояснится.

Мастерс сказал, что может дать ему дельный совет и проводил до двери, что-то вполголоса втолковывая, после чего Поттер издал звук, похожий на довольный смешок. Выражение его лица, когда он выходил, свидетельствовало о какой-то хитрой затее. Затем Мастерс позвал Беннетта, и они отправились завтракать.

Большая столовая располагалась в задней части дома, ее окна выходили на лужайку, тянувшуюся к аллее вечнозеленых насаждений и павильону. Ветви падуба обрамляли люстры и почерневший портрет над камином. Они испытали в некотором роде шок, попав в эту беспечную атмосферу; весело плясал огонь в камине, весело подмигивала до блеска начищенная посуда в шкафу. За столом, откинувшись на спинку стула, уставившись в потолок, с постным, скучающим выражением лица сидел Джон Бохан. В углу рта торчала сигарета, он был бледен, как бывает бледен выздоравливающий после долгой болезни человек. Напротив него, усердно расправляясь с беконом и яичницей, сидел маленький человечек, тут же спешно поднявшийся, как только они вошли.

— Прошу прощения, — сказал маленький человечек, замерев в неудобной, напряженной позе. — Вы…

Взгляд его ничего не выражал, он промокнул губы салфеткой. На худощавом лице выделялся большой нос с горбинкой, высокий лоб, седые волосы. Выражение лица — покрытого морщинами, с чуть подрагивающими губами, бледно-серыми глазами с маленькими черными точками зрачков — было неопределенным и могло означать что угодно, в зависимости от быстро меняющегося настроения: и приветливость, и обиду. Он был одет очень тщательно, в черное, он был пропитан той же атмосферой, что и книжные полки в его библиотеке.

— …вы — какая глупость с моей стороны. Все время забываю! Вы — мой гость, а вы — полицейский инспектор.

Последовало вялое рукопожатие, после чего он подтолкнул их к столу.

— Я, кажется, не представился? Меня зовут Морис Бохан. А это — мой брат Джон. Вы уже встречались с ним, не так ли? Ну, конечно. О, Господи, что за страшное событие! Я узнал о нем всего лишь с полчаса назад. Но я сказал Джону, что лучше всего будет подкрепить свои силы, чтобы быть в состоянии оказывать полиции необходимую помощь, проще говоря — позавтракать. Вы присоединитесь к нам? Отлично. Томпсон! Подайте, пожалуйста, приборы.

Как только приборы были поданы, Морис Бохан снова сел. Беннетт заметил, что он прихрамывает, и что к спинке его кресла была прислонена трость с большим золотым набалдашником. И этот суетливый человечек был автором фривольной комедии? Мастерс изучал братьев; в особенности Джона, который продолжал неподвижно сидеть, засунув руки в карманы.

— Должен предупредить вас, сэр, — сказал Мастерс с той самой интонацией, которая была призвана рассеивать возникавшее напряжение, — что вы принимаете меня на ваш собственный страх и риск. Официально я никак не связан с этим делом, хотя инспектор Поттер и является моим родственником. Так что я всего лишь один из ваших гостей. Так что если вы ничего не имеете против того, чтобы сидеть за одним столом с полицейским… Что ж, парни, если вы и в самом деле не против…

Джон Бохан опустил голову.

— Прошу вас, инспектор, оставьте эти любезности. Вам удалось что-нибудь выяснить из разговоров со мной и Уиллардом?

— Боюсь, что нет, сэр. На самом деле, я имел беседу с господином по имени Рейнджер, — отвечал Мастерс с набитым ртом.

— Твой многоуважаемый друг, Морис, — сказал Джон, посмотрев в сторону брата. — Тот самый, который собирался привлечь тебя в качестве консультанта для своего фильма…

Морис мягким движением отложил нож и вилку. Глянул через стол и произнес: «Почему нет?» голосом, в котором звучало столько здравомыслия, что Беннетт оглянулся, чтобы посмотреть на говорившего. Морис тем временем неопределенно улыбнулся и продолжил завтрак.

— Боюсь… — начал Мастерс и, казалось, заколебался. Губы позади поднесенной ко рту вилки растянулись в усмешке. — Мистер Рейнджер весьма интересный собеседник, и я им восхищаюсь, но, боюсь, сегодня утром он был несколько выпивши. Мда. Именно так. И высказал совершенно дикое обвинение, которые вряд ли сможет подтвердить фактами. Определенно, не сможет.

— Обвинение? — резко спросил Джон Бохан.

— Да. В убийстве, — Мастерс был откровенен. — По сути, он обвиняет вас. Вот такая ерунда. Ах! Какие замечательные сливки!

Джон вскочил со своего кресла.

— Он обвиняет меня? И что же сказала эта свинья?

— Полегче, полегче, сэр, не принимайте это всерьез. Это ведь легко опровергается, не так ли?.. Но я хотел бы поговорить с вами, сэр, — сказал он, обращаясь к Морису, словно бы не желая далее продолжать разговор на эту тему, — о мистере Рейнджере. Он сказал, что большую часть прошлого вечера вы провели вместе; но поскольку он выпил, на мой взгляд, несколько сверх меры, мне было бы любопытно узнать, чему в его — хм — галлюцинациях можно доверять.

Морис отодвинул свою тарелку, тщательно сложил салфетку и положил руки на стол. Неяркий свет освещал его высокий лоб, слишком высокий при таком хлипком телосложении, оставляя в то же время в тени бледно-серые глаза с черными точками зрачков. Вид его выражал рассеянность и вместе с тем мягкую укоризну.

— Ах, да, — сказал он. — Хм… где я был? Позвольте вспомнить. Насколько я понимаю, вам желательно знать, не я ли совершил убийство.

— Сэр?

— Само собой разумеется, это не в точности ваши слова, но именно таков смысл вашего вопроса… — Он говорил примирительным тоном, воспринимая все как должное, словно вопрос не содержал в себе ничего необычного. — Итак, мистер Рейнджер был пьян? Я не одобряю пьянство, но в мире существует тенденция использовать алкоголь в качестве средства от скуки. Это не значит, что я против спиртного, против скуки, но я бы предпочел, чтобы против нее использовались чисто интеллектуальные лекарства. Вы меня понимаете, сэр?.. Вижу, что не вполне. Я имел в виду исследование прошлого.

Мастерс кивнул, давая тем самым понять, что слушает с большим вниманием.

— Да, — подтвердил он. — История, сэр. В самом деле, очень интересно и поучительно. Мне тоже очень нравится читать книги по истории.

— Разумеется, — сказал Морис Бохан. — То есть… Хм… наверное, это не совсем то, что вы имеете в виду, сэр. — Он наморщил лоб. — Позвольте мне объяснить. Вы имеете в виду, что, прочитав главу из сочинений Маколея или Фруда, к своему удивлению обнаружили, что это занятие несколько менее скучно, чем вы ожидали. У вас нет особого желания продолжать чтение, но, по крайней мере, вы почувствовали, что ваш интерес к истории совершенно не угас… Я же имел в виду нечто более глубинное. А именно то, что сегодня называют не вполне внятным словосочетанием «жить в прошлом». Откровенно говоря, я именно так и живу — в прошлом. Это единственный способ существования, который наполняет смыслом скуку сегодняшних дней.

Он говорил мягким, приятным голосом, почти не меняя тона. Его поза, с локтями на столе, с пальцами тонких рук, прикрывающими глаза, по-прежнему выражала укоризну. Беннетт, хоть и был сильно голоден, оторвался от еды и взглянул в его сторону. Он начинал ощущать силу этого невзрачного человека, который прочно держал в своих руках все нити управления домом. Беннетту он не понравился; он испытывал чувство, знакомое по школе, — при виде приводивших учеников в замешательство внимательных глаз, — учеников, не приготовивших уроков. Они, эти глаза, глядели насмешливо; это были глаза учителя, имевшего дурную привычку вызывать таких учеников к доске за пять минут до звонка.

— Пусть будет так, сэр, — по-прежнему невозмутимо сказал Мастерс. — Это кажется вполне приемлемым способом существования. Но, насколько я могу судить, смерть молодой леди вас нисколько не обеспокоила…

— Это не совсем так, — сказал Морис Бохан и улыбнулся. — Сейчас многие будут говорить, что любили ее. Так всегда бывает. Впрочем… Мы говорили о…

— Мистере Рейнджере.

— Ах, да. Совершенно верно. Я совсем забыл: прошу простить мне эту ужасную привычку. Итак, мистер Рейнджер пьян? Нет ничего удивительного в том, что случившееся несчастье привело его в такое состояние. Я нахожу его интересным и забавным, и даже с некоторыми странными претензиями на ученость. По этой причине я частенько подшучиваю над ним. Джон, ты не мог бы прекратить стучать пальцами по столу? Спасибо.

— Мастерс, — с яростью произнес Джон Бохан. — Я хочу знать, что сказала эта свинья. Я имею право это знать!

Он попытался обогнуть стол.

Морис, обеспокоенный его движением, преградил ему путь.

— Да ладно тебе, Джон. Успокойся. Конечно же, — он нахмурился, — мистер Мастерс вовсе не хочет вывести тебя из равновесия. Во всяком случае, — добавил Морис с выражением некоторого недоумения, — не следует ожидать, что он все тебе расскажет. Будь благоразумным, мой мальчик. Он просто выполняет свою работу.

Беннетт, ненавидевший Мориса Бохана, ощущал, как это ненависть возрастает с каждым произнесенным им словом. Сама мысль о том, что он мог быть прав, была невыносима, даже когда эта правота была очевидной; а несколько старомодная форма выражения просто бесила. Беннетт почувствовал, что все сильнее сочувствует Кэтрин. Он заметил также, что Мастерс испытывает некоторый дискомфорт. На крупном лице инспектора виднелись следы подавляемого гнева, он сложил свою салфетку и произнес совершенно неожиданно:

— Вы не устаете, сэр, — флегматично сказал Мастерс, — от постоянной игры на публику?

В течение короткого времени на лице Мориса читалась растерянность, словно он раздумывал, возмутиться ему или нет. Затем оно приняло выражение холодного эпикурейского удовольствия.

— Никогда, — ответил он. — А вы проницательнее, чем я думал, мистер Мастерс… Могу я сделать вам одно предложение? Теперь, когда вы сняли пуговку с конца вашей рапиры, или, вероятно, точнее будет сказать — чехол с вашей дубинки, не будет ли с вашей стороны лучшим задавать мне вопросы так, как это принято у вас в Скотланд-Ярде? Постараюсь дать вам как можно более ясные ответы. — Он выглядел несколько обеспокоенным. — Что, если я попрошу вас ознакомить меня с подробностями ваших проблем? Я бы оценил это по достоинству. Криминология всегда представляла для меня большой интерес. Может быть, я смогу оказать вам посильную помощь.

Мастерс был весьма учтив.

— Что ж, сэр, это, может быть, неплохая идея. Насколько вы знакомы с ситуацией, в которой мы оказались?

— Э… Мой брат рассказал мне…

— Полдюйма непотревоженного снега вокруг павильона, — сказал Мастерс, — и никаких следов, нигде, кроме следов, оставленных вашим братом, и, конечно, не имеющих отношения к убийству.

— Разумеется. Но мне бы хотелось, Джон, чтобы ты вел себя поспокойнее. Мне кажется, — произнес Морис с холодной улыбкой, — я и так в состоянии тебя защитить.

— Думаю, что в состоянии, — мрачно заметил Мастерс, — если сможете объяснить, каким образом было совершено убийство.

Морис сделал движение, как бы поправляя отсутствующие очки, после чего примирительно улыбнулся.

— Каким образом, инспектор? — сказал он. — Весьма возможно, что смогу.

— Черт возьми! — воскликнул Мастерс, что называется, «выпуская пар». Он вскочил из-за стола, глядя на то, что казалось ему самой причудливой рыбой, какая когда-либо попадала ему в сети, в то время как Морис издал звук, напоминающий довольное кудахтанье. Некоторое время он приходил в себя, затем сглотнул и снова сел. Очевидно, чехол с дубинки снова был снят. — Прекрасно, сэр! У всех, кажется, имеются объяснения, кроме полиции. Всем все ясно и понятно. Скажу вам откровенно, мне было бы жаль старину Чарли Поттера, если бы он оказался в вашей компании без помощника. Но я не хочу выслушивать всякую чушь о полетах, или ходулях, или прыжках с шестом, или путешествии по деревьям. На расстоянии ста футов нет ни единого куста, и ни единого следа на снегу. И никто не скрывался в доме, когда мы его осматривали. Кстати, этот павильон — довольно странное место, мистер Бохан… Зачем вы держите там эту мебель и все такое прочее?

— Чисто из прихоти. Я уже говорил вам, что живу в прошлом. Я часто провожу там ночи в одиночестве. — Морис сделал движение рукой, прикрыв и затем снова открыв ею глаза. — Боюсь, вам это будет непонятно. С таким же успехом я мог бы рассказать об этом глухому… Видите ли, мистер Мастерс, я сделал большое дело. Я создал собственных призраков. — Он тихо засмеялся. — Не желаете ли еще копченой рыбы, сэр? Томпсон, принесите, пожалуйста, копченой рыбы инспектору.

— Вы были весьма заинтересованы в мисс Тейт? — перешел в атаку Мастерс.

Морис выглядел несколько обеспокоенно.

— На ваш вопрос… если я его правильно понял… между нами не было близких отношений, сэр. По крайней мере, я так думаю. Я восхищался ею как некоей случайной реинкарнацией…

— Настолько, что написали специально для нее пьесу, если я не ошибаюсь?

— Следовательно, вам известно, — пробормотал Морис, наморщив лоб, — о моих скромных успехах. Нет. Я написал ее, исключительно чтобы развлечься. Я стал довольно мелочным, тем, что называют доктором Педантом… — Он сложил ладони перед собой, словно бы собирался куда-то нырнуть, и немного подумал. — В молодости я страдал от иллюзий. Они заключались в том убеждении, что неоспоримая значительность исторического исследования заключается в экономической и политической подоплеке событий. Но я достаточно состарился для того, чтобы осознать, что практически единственное настоящее знание, которым никогда не обладал ни один историк, — заключается в знании человеческого характера. Сегодня, боюсь, я буду выглядеть старым сатиром. Вам уже сказали (думаю, что да), о моем восхищении мисс Тейт? Ваши слова тому свидетельство. Но это верно лишь отчасти. В мисс Тейт для меня сосредоточился весь шарм давно умерших куртизанок, с которыми я желал бы закрутить любовную интрижку.

Мастерс провел рукой по лбу.

— Не сбивайте меня с толку! Вы поощряли желание мисс Тейт переночевать в павильоне?

— Да.

— Который, — задумчиво произнес Мастерс, — вы отремонтировали и восстановили, и который в прежние времена использовался королем, чтобы незаметно посещать своих любовниц…

— Конечно, конечно, — торопливо перебил Морис, словно что-то вспомнив. — Понимаю. Должно быть, вы подумали о тайном подземном ходе, наличие которого объяснило бы отсутствие следов на снегу? Уверяю вас, ничего подобного.

Мастерс, наблюдавший за ним, перешел в наступление.

— Мы могли бы разобрать его на части, сэр. Оторвать те самые панели, за которыми, как вам известно, могут находиться…

— Вы этого не сделаете, — заявил Морис. Его голос едва не сорвался на визг.

— Или вскрыть полы. Если мрамор сохранился со старых времен, это было бы несколько затруднительно, сэр, но чтобы убедиться…

Вставая, Морис задел рукой трость с золотым набалдашником, и она с грохотом упала на пол. Этот звук прозвучал своеобразным эхом слов Мастерса.

— Так вот, сэр, давайте прекратим эту игру, эти увертки, эти обтекаемые, уклончивые разговоры. Говорите, как подобает мужчине, отвечайте на поставленные вопросы, вы меня понимаете? — Он ударил ладонью по краю стола. — Для меня не составило бы никакого труда получить ордер на то, чтобы разобрать эту вашу маленькую любимую лачугу по камешку. И, если я не получу от вас помощи, то моего терпения хватит ненадолго, чтобы этого не сделать. Так вот, согласны вы оказать мне помощь в этом деле?

— Конечно… да-да, конечно… Разве я уже не обещал?..

Последовала длинная пауза; Беннетт знал, что главный инспектор дает таким образом возможность Морису осознать положение, в котором тот оказался. Джон Бохан отошел от окна, в котором рассматривал что-то снаружи. Его лицо (в особенности теперь, когда он и его брат были несколько напуганы) являло любопытное сходство с лицом Мориса, хотя в обычных условиях это было совершенно незаметно. Мастерс вел свою игру с искусством опытного фехтовальщика, скрывающего свое подлинное мастерство под видимой неуклюжестью.

— Ваш подчиненный, — сказал Джон и ткнул пальцем в окно. — Там, на лужайке… Что он там делает?

— Замеряет ваши следы в снегу, сэр. Надеюсь, это вас не особенно беспокоит, не так ли? Вы не желаете присесть, господа? Никто? Может быть, это хорошо.

Это вовсе не было хорошо. Лицо Джона побелело.

— Вчера вечером состоялось покушение на жизнь мисс Тейт, до того, как ей разбили голову. Кто-то предпринял попытку, как мне кажется, — произнес Мастерс, поворачиваясь к Морису, — столкнуть ее вниз. Кто бы это мог быть?

— Я не знаю…

— Это не могла быть ваша племянница, мисс Бохан?

Морис, успокоившись, сел. Он снова улыбался.

— Я так не думаю, дружище. Если бы мне пришлось обвинить в этом кого-нибудь, то я выбрал бы благородную Луизу Кэрью, дочь моего старинного друга лорда Канифеста… Однако, если вы обернетесь, то увидите за вашей спиной мою племянницу. И я не буду возражать, если вы зададите ей несколько вопросов.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Случайное алиби

Беннетт отодвинулся на стуле и обернулся. Она вошла бесшумно и стояла неподалеку от стола. Беннетт начал было отодвигать соседний стул, чтобы она могла присесть, прежде чем невозмутимый Томпсон успел сделать хоть одно движение, но она отрицательно покачала головой.

— Кто-то хочет обвинить меня, — сказала она, — в попытке столкнуть Марсию с лестницы? И это замечание относительно Луизы… — Она с любопытством взглянула на Мориса, словно бы никогда не видела его прежде. — Вам не кажется, что ваша шутка была отвратительной?

Она надела платье, которые было, по всей видимости, самым лучшим в ее гардеробе, словно бросая вызов. Оно было мрачного серого цвета. На мгновение показалось, что от ее нервозности не осталось и следа, хотя она постоянно вертела в руках платок. Свет падал на одну сторону ее лица, и Беннетт впервые мог его отчетливо разглядеть. Она выглядела старше, чем он думал. В ее лице, с мягкими чертами, в ее взгляде читалась решимость.

Вокруг шеи, скрывая синяки, был подчеркнуто небрежно обмотан газовый шарфик.

— Ты… хм… что ты сказала, Кейт? — спросил Морис. Он не смотрел в ее сторону и казался несколько удивленным. — Ты, конечно же, лучше меня осведомлена, что мне говорить, а что нет? В связи с чем ты решила, что можешь обсуждать мои слова, сказанные по какому-либо поводу?

Она дрожала; она закусила нижнюю губу; ее глаза сверкали яростью, когда она сделала шаг вперед. Однако она была побеждена, и знала это, поскольку Морис продолжил:

— Вот как! С моей точки зрения, боюсь, это выглядит чрезвычайно глупо. Очередной маленький бунт на корабле. Ты ведь хочешь сказать: «идите к дьяволу», или я не прав?

Абсолютно уверенный в своей правоте, полностью удовлетворенный тем, как разрешил возникшую проблему, Морис бросил на нее взгляд, полный нежной укоризны и заботы. Ее глаза полыхнули.

— Я не позволю выставлять себя в глупом виде! — сказала она, сдерживаясь. — Ни вам, ни кому-либо… и, и… Джон! Что такое? Хочешь о чем-то спросить?

Она обернулась и посмотрела на него.

— Все в порядке, Кейт. Просто я не очень хорошо себя чувствую. Не обращай внимания. — Он поднял голову и оперся одной рукой на стол. Он в самом деле выглядел больным, на его лбу выступил пот. Твидовый пиджак казался сейчас слишком большим для его худощавой фигуры. — Иди сюда, Кейт… Мы ведь еще не виделись с тех пор… с тех пор как я вернулся. — Он протянул руку и попробовал улыбнуться. — Как ты, старушка? Выглядишь прекрасно. Ты изменилась… Я привез тебе подарок, вот только еще не успел распаковать свои вещи.

— Но что случилось?

Она подошла к нему. Он осторожно взял ее за подбородок и приподнял ее голову, чтобы лучше рассмотреть; он улыбался, очевидно, не думая ни о чем, кроме нее. У Беннетта возникло чувство, что только сейчас он видит истинного Джона Бохана, скрывавшегося до этого момента под множеством масок.

— Ничего страшного, пустяки. Не позволяй им запугивать себя, слышишь? Они поймали меня в скверной ситуации, когда не важно, что именно я попытаюсь доказать; в любом случае я попаду из огня да в полымя. Любое мое слово может быть шагом к виселице.

Мастерс сделал шаг вперед, Джон остановил его жестом руки.

— Спокойно, инспектор. Никакого признания я не делал. Я просто полагаю, что сейчас нет никакого смысла в том, что я скажу, или не скажу. А потому я отправляюсь в свою комнату и лягу спать. Не пытайтесь меня остановить. Вы же сами сказали, что никаких официальных полномочий у вас нет.

В его поведении сквозило какое-то напряжение, так что никто ничего не сказал. Кажется, он понял, что никто не собирается его останавливать, и быстро направился к двери, но, подойдя к ней, остановился, обернулся и внимательно осмотрел всех изучающим взглядом.

— Всего хорошего, — произнес он. Дверь за ним закрылась.

Наступила тишина. Беннетт смотрел на спокойное, немного забавное выражение лица Мориса, и ему пришлось подавить внезапно возникшее желание схватить его и стереть в порошок. Некоторое время он боролся с этим желанием. И победил. Затем взглянул на Кэтрин и попробовал закурить; его руки дрожали.

— Что происходит? — воскликнула девушка. — В чем его подозревают?..

Беннетт тихо подошел, положил руки ей на плечи и заставил сесть. Ему показалось, что она незаметно пожала ему руку. Мастерс повернулся; если он правильно понял выражение лица главного инспектора, — тот испытывал точно такие же ощущения по отношению к возникшим в деле затруднениям, что и он сам.

Мастерс медленно произнес:

— Вчера вечером и сегодня утром я был вынужден задать мистеру Бохану целый ряд вопросов по поводу происшедшего. И я полагаю, мне нужно установить некоторые факты, чтобы… Прошу прощения; вы — мисс Бохан? Ну да. Что ж, начнем с вас.

Она налила себе в чашку кофе, ее руки немного тряслись; но она ни разу не взглянула на Мориса, сидевшего напротив.

— Начнем с меня, — уверенно повторила она. — Позвольте мне кое-что вам сказать! Прежде всего, весьма глупо, что Луиза… Это совершенная глупость и бессмыслица, думать, что она могла сделать это. — Возникла пауза, во время которой со стороны Мориса донесся звук, весьма напоминавший сдержанный смех; она заколебалась, как если бы сказала лишнее. Вспыхнув, она взглянула на Беннетта.

— Могу я предложить вам кофе?

Во взгляде Мастерса ясно читалось: «Хорошая девочка!», вслух же он произнес:

— Должен сообщить вам, мисс Бохан, что вас обвиняют в том же самом. Разве вы не слышали, что я говорил?

— Что? Это не менее глупо. Я этого не делала; с какой стати я должна была так поступить?

— Тогда кто?..

Морис, в знак протеста, издал какое-то невнятное кудахтанье. Он снова потер переносицу, как если бы был сильно озадачен; затем протянул руку и мягко коснулся руки Кэтрин, успокаивая ее.

— Конечно же, нет, моя дорогая; и как только такая мысль могла прийти в твою маленькую головку? Пожалуйста, поосторожней, ты прольешь кофе мне на руки. Не могла бы ты так не трясти чашкой? Спасибо… — Доброжелательная улыбка. — Я полагаю, мистер Мастерс, что вы неверно передали сообщенную вам информацию. Я не слышал никаких обвинений. Вы позволите? Могу я продолжать? Благодарю. Поскольку никто из присутствующих не мог совершить того, о чем вы говорили, мне пришло в голову, что, учитывая крайне отрицательное отношение мисс Кэрью к возможному браку своего отца с мисс Тейт, у нее имелась весьма веская причина совершить нечто подобное, гораздо более веская, чем у других. Я, конечно, могу ошибаться…

— Мы уже слышали, — быстро произнес Мастерс, — что произошло, и не будем повторяться. Мисс Бохан, а вы что думаете по этому поводу?

— Ничего определенного. А вы не могли бы сказать мне, кто именно предположил, что это я хотела столкнуть ее с лестницы?

— Мистер Рейнджер. Это вас удивляет, мисс Бохан?

Ее рука с чашкой замерла в воздухе. Гневное выражение на лице сменилось вспышкой истеричного смеха.

— Это ничтожество… Он и правда так сказал? О, да, он мог! Он ведь собирался сделать из меня звезду экрана. Да, теперь я понимаю…

— Что?

— Наша маленькая Кэт, — неопределенно заметил Морис, — имеет в виду некоторые нравственные принципы. Иногда…

Она пристально смотрела на Мастерса; в ее блестевших глазах читался вызов и гнев.

— Нравственные принципы?.. — произнесла Кэтрин Бохан, с трудом сдерживая дыхание. — Вот как? Проклятье! Ничтожество! Я не могу позволить ему говорить обо мне то, что… Не знаю, что он там еще сказал. Я расскажу вам о вчерашнем вечере, если уж он вас так интересует. За ужином было высказано предложение, чтобы дядя устроил — вам это уже известно — Марсии и всем остальным экскурсию по дому при луне, причем не должно было быть никакого иного освещения, кроме свечи у него в руках.

На протяжении ужина этот тип Рейнджер постоянно смотрел в мою сторону. Он не говорил ничего. Сначала он долгое время смотрел на Марсию, а потом переключился на меня, и ничего не отвечал, если кто-то обращался к нему. Но когда Марсия предложила прогуляться по дому при лунном свете, он заявил, что это прекрасная идея; или что-то вроде этого. Он сидел… — Она перевела взгляд на Беннетта, и он заметил странное выражение ее глаз: словно бы она хотела что-то скрыть. — Здесь. Кажется, здесь… я не помню. О чем я? Да. Марсия не разрешила мужчинам остаться за столом одним, и когда мы шли через библиотеку, он отстал от других и взял меня за руку. — Она снова рассмеялась и была вынуждена приложить к глазам платок. — Он казался таким смешным и забавным, что я даже не могла себе представить, что случиться буквально через минуту; а именно, этот подонок прошептал, едва скривив уголки губ: «Ты не против, детка?» Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что он имеет в виду; они всегда говорят так в своих фильмах; однако, я сделала вид, что не понимаю, и спросила: «Не против чего?» Он ответил: «Несколько отстать; в Штатах это прекрасно понимают», — довольно избитый способ. На что я ответила: «Здесь это тоже понимают, но для того, чтобы чего-нибудь добиться в Англии, следует выбрать другой путь».

— Боже мой! — непроизвольно вырвалось у Мориса Бохана.

— Неплохо! — так же непроизвольно произнес Беннетт.

Морис Бохан наклонился чуть вперед.

— Мне кажется, — тихо произнес он, — это весьма замечательное заявление, высказанное в равной степени замечательным языком. Мне придется принять определенные меры, чтобы вы впредь не пользовались подобным способом выражения мыслей ни в разговоре со мной, ни с кем-либо из гостей.

— Идите к черту! — сказала она, повернувшись к нему и сверкнув глазами. — Я буду говорить то, что считаю нужным, и так, как считаю нужным.

— Нет, — мягко сказал Морис после небольшой паузы. — Думаю, что вам лучше пойти к себе в комнату.

— Теперь я позволю себе сказать несколько слов, мистер Бохан, — произнес Мастерс спокойным голосом. — У меня нет ни малейшего желания вмешиваться в… хм… ваши внутренние дела. Да. Но меня это несколько утомляет. То, чем мы занимаемся, это не внутрисемейные отношения. Это — убийство. И если дело касается свидетелей, то это мне решать, что им делать. Да. Сидите спокойно, мисс Бохан. Продолжайте, пожалуйста; так о чем вы говорили?

Морис поднялся.

— В таком случае, вы не станете возражать, — сказал он, несколько повышенным тоном, — если моя племянница разрешит мне отправиться к себе?

— Я бы хотел поговорить с вами сейчас, сэр, — учтиво отозвался Мастерс. — Но если ваша племянница не возражает — пожалуйста.

Морис сделал жест в сторону Томпсона, который быстро поднял с пола его трость с золотым набалдашником. Он был бледен, на его губах играла зловещая улыбка, на лбу, от еле сдерживаемой ярости, выступили капельки пота; его взгляд при этом напоминал мертвый взгляд восковой фигуры.

Он произнес:

— Признаюсь, никогда бы не подумал, что полицейские, время от времени оказывающие важные услуги высокопоставленным лицам, окажутся способными к поощрению у детей совершенно неприемлемого поведения. Конечно же, я не могу допустить, чтобы это ускользнуло от вашего внимания. Я привык, чтобы в доме царствовало беспрекословное послушание, в конце концов, это залог моего спокойствия, и я был бы глупцом, если бы малейшее нарушение заведенного порядка осталось незамеченным. Разве я не прав? — Он вежливо улыбнулся. — Вы будете сожалеть о том, что позволили себе нарушить мое спокойствие, Кейт.

Лицо его приняло прежнее благодушное выражение; он поклонился и вышел.

Беннетт протянул руку, и они с Кейт обменялись дружеским рукопожатием.

— Нет, нет! — запротестовал Мастерс и погладил свой подбородок. — Прошу, по возможности, воздержаться от подобных вещей. Я все-таки полицейский офицер, причем при исполнении. Я… — Он пытался выглядеть бесстрастным, но его губы предательски растянулись в улыбке. Коснувшись ее плеча, Мастерс добавил, понизив голос: — Бог мой, вы вывели старика из себя, мисс! Хм. Хм! Именно так.

— Прекрасная работа, инспектор! — одобрительно заметил Беннетт. — Вполне в духе старого доброго бюро расследований. Если бы вы были рождественской елкой, мы бы сейчас водили вокруг вас хоровод.

Весь вид Мастерса говорил о том, что он не был рождественской елкой. Сама идея, казалось, была для него неприемлема, и он попросил Кейт продолжить свой рассказ.

— На самом деле, мне почти что нечего больше сказать, — произнесла она, все еще находясь в некотором возбуждении, о чем свидетельствовал цвет ее щек. — Я имею в виду, относительно Рейнджера. Он пообещал мне роли во всех своих фильмах, словно перед таким предложением не смог бы устоять никто в целом мире. Затем он нагнулся и… больше ничего. — Она устроилась поудобнее в своем кресле. — Там было темно, другие шли впереди нас, совсем близко; и единственное, что я могла сделать, это незаметно наступить ему на ногу. Вот, собственно, и все. Потом я догнала Джервиса Уилларда и взяла его под руку. Больше он ничего не говорил мне; он принялся болтать с Луизой. Но я не думаю, чтобы он мог оказаться лжецом и сказать, что я…

Затем она быстро рассказала об инциденте, случившемся на секретной лестнице возле комнаты короля Карла, и ее рассказ полностью совпадал с тем, который Беннетт уже слышал от Уилларда.

— Я в самом деле не думаю, что кто-то толкнул ее преднамеренно. Марсия считала, что это не так; наверное, ей было лучше знать, правда?

— Хм. Возможно. Итак, на верху лестницы находилось шесть человек: вы, мисс Тейт, мисс Кэрью, и трое остальных, правильно? Правильно. Как вы стояли? В частности, кто стоял позади нее?

— Я… Относительно других, ничего сказать не могу; там была совсем маленькая площадка, все толкались. Кроме того, у нас имелась всего одна свеча, дававшая мало света.

— Кстати, свеча. Как случилось, что она погасла?

— Сквозняк. Если открыть дверь спальни, то возникает сильный сквозняк.

— Хорошо. Что происходило потом?

— Потом? Ничего… Наша компания распалась. Все вели себя довольно тихо и, казалось, с подозрением посматривали друг на друга; но никто ничего не сказал. Было уже начало двенадцатого. Марсия единственная вела себя так, будто ничего не случилось. Мне и Луизе дядя велел отправляться спать. Остальные отправились вниз; затем они пошли в павильон, я это знаю, поскольку окно моей спальни было открыто, и я слышала их голоса.

— И никому из вас, — произнес Мастерс, припечатав ладонь кулаком, — ничего не показалось странным?

— Нет! С чего бы? Марсия сказала… она в каком-то смысле — не знаю, как правильно выразиться, господствовала над нами. Она была настолько привлекательна, что при взгляде на нее мороз подирал по коже; ее смуглая кожа, и ясные глаза, и то, как она была одета, и вообще, все. Если бы я надела платье, подобное тому, которое носила она, мой дядя убил бы меня, но, как я уже сказала… К тому же, в ее отношении ко мне было что-то материнское. — Длинные ресницы дрогнули и опустились. — Мне кажется, она слышала то, что сказал мне этот человек, Рейнджер…

— Вот как?

— Потому что она обернулась. И уронила серебристый плащ из парчи, в который была одета (прекрасная вещь), а он наклонился, чтобы его поднять. Она посмотрела на него так… забавно, и что-то сказала.

— Мисс Тейт? Хм… Предостерегла?

— Предостерегла? Ах, понимаю. Мне кажется, что да, — искренне ответила Кейт. — Она могла поступить именно так. А он сказал: «Что вы имеете в виду?»

— Превосходно… — вполголоса, с каким-то унылым скептицизмом пробормотал Мастерс. Он нахмурился. — Больше вы ничего не можете вспомнить о происшедшем на лестнице? Совсем ничего? Пожалуйста, подумайте. Что-нибудь важное.

Она провела по лбу тыльной стороной ладони.

— Н-нет. Ничего. Потом я спустилась вниз и отперла дверь у подножия лестницы, чтобы мой дядя Джон, по возвращении, мог войти в дом. Но это было уже после… несчастного случая. Видите ли, когда он возвращается поздно, он всегда пользуется этой боковой дверью, поскольку в этом случае ему не приходится идти через весь дом.

Она взяла чашку и заставила себя сделать глоток обжигающего кофе.

— Все было не так, как я рассчитывала. Я собиралась встретить Джона вчера вечером, независимо от того, как поздно он приедет, после столь долгого пребывания в Америке. Но этого не произошло. Когда я услышала лай Бури в половине второго, я подумала, что он, наконец-то, прибыл. Но это был не он. Я встала и пошла к его комнате, спустилась по лестнице, надеясь встретить его… но никого не было.

Выражение лица Мастерса не изменилось, в то время как руки сжали край стола. Комнату, в которой царил полумрак, пересекали тени облаков. В наступившей тишине можно было слышать потрескивание дров в камине.

— Итак. Вы уверены, — внезапно произнес Мастерс и прокашлялся, прочищая горло, — вы абсолютно уверены, что он не входил? Будьте осторожны, мисс. Это может послужить очень важным доказательством.

— Да, я совершенно уверена. Я спустилась вниз и выглянула на подъездную дорожку… Но что случилось? Почему вы смотрите на меня с таким подозрением?

— Ах! Ничего, мисс, ничего; кроме того, что кто-то говорил, будто он вернулся в половине второго. Он не мог поставить машину в гараж таким образом, чтобы вы его бы не увидели?

— Нет, определенно нет. Я бы его увидела. К тому же, его машина сегодня утром стояла на подъездной дорожке. Тогда мне это показалось странным, поскольку в окнах его комнаты горел свет; но его самого не было… Но ведь это ни о чем не говорит, не правда ли? Я ведь не сказала ничего, что могло бы ему навредить, не так ли? Скажите же мне!

— Напротив, мисс. Можете быть совершенно спокойны. Но время, когда он приехал сюда, вам неизвестно, не так ли?

— Да. Я уснула. Кроме того… — Она замялась.

— Продолжайте!

— После того, как я убедилась, что он не приехал, я возвращалась к себе от дверей его комнаты, шла по галерее и видела, как мистер Рейнджер поднимается наверх…

— Вот как? — произнес Мастерс и сжал губы. — Повторяю, странный парень, этот джентльмен. Не буду скрывать от вас, мисс, то, что он сказал сегодня: а именно, что после того, как они повидались с мисс Тейт в павильоне, немного позже двенадцати он и Морис Бохан вернулись в библиотеку. Он сказал, что они провели там, беседуя о книгах, или что-то вроде того, как минимум пару часов. Еще он сказал, что они услышали лай собаки, приблизительно в половине второго, и подумали, что это вернулся Джон Бохан. Два часа должно означать, что они оставались в библиотеке по крайней мере до двух часов. Прекрасно. Теперь скажите мне вот что, мисс. Около половины второго вы спустились вниз к дядиной комнате; сколько прошло времени до того, как вы поднялись к себе?

— Несколько минут. Не долго. Это правда!

— Несколько минут спустя вы увидели мистера Рейнджера, поднимающегося наверх. Где именно?

— Возле его комнаты. Я видела, как он шел к ней. Видите ли, я сразу поспешила к себе, потому что… потому что я была не совсем одета, и подумала, что он, может быть…

— Понятно. Что было дальше?

— Он… Он крикнул мне: «Можете забыть то, что я сказал вам вечером»; при этом в голосе его не было никакой злости, скорее торжество, поскольку он добавил: «У меня есть кое-какие дела поважнее». После чего вошел и захлопнул дверь своей комнаты.

Рассказ о Рейндежере вызывал у нее раздражение; она поправила свои пышные каштановые волосы и наклонилась вперед, ее руки сжались.

— Хватит о нем. Что вы думаете относительно Джона?

Мастерс глубоко вздохнул.

— Вас вряд ли удивит, мисс, что среди прочих утверждений мистера Рейнджера было обвинение в убийстве. Да, да! Успокойтесь, мисс. Прекрасное свидетельство. Рейнджер обратил внимание на проблему со снегопадом, и основывается на том, что мистер Бохан приехал на полчаса раньше, чем он прекратился… Если бы нам точно было известно, во сколько он вернулся…

В буфете загремела оловянная посуда. Кто-то кашлянул.

— Прошу прощения, сэр, — раздался голос Томпсона. — Можно мне сказать?

Он был взволнован, но полон решимости и готов к возможному возражению Мастерса.

— Я знаю, что не должен здесь находиться, — сказал он. — Я слышал ваш разговор. Я служу здесь длительное время, и могу кое-что себе позволить. Я могу вам сообщить точное время, когда мистер Джон вернулся домой прошлой ночью; моя жена может подтвердить мои слова, поскольку она тоже не спала.

— Во сколько же?

— Он вернулся немногим позже трех часов, сэр. Он назвал вам правильное время. Собака лаяла на кого-то еще.

ГЛАВА ДЕСЯТЬ. Как мертвец говорил по телефону

— Мне жаль, что вы не спросили меня прежде, — продолжал Томпсон. Он поджал свои пухлые губы. — Если нужно, могу повторить под присягой. Наша комната, моя и моей жены, находится на другой стороне дома, но, — он кивнул, — она расположена высоко. Почти под крышей. Я слышал, как машина подъехала минут пять-десять четвертого. Я собирался спуститься вниз, помочь ему перенести багаж и узнать, не нужно ли ему чего еще, сэр. Но я — моя жена может подтвердить — передумал, — он потер подбородок. — Я подумал, что если я ему понадоблюсь, он может позвонить. Когда мистер Морис сказал, что я могу идти спать, я уже включил свет в комнате мистера Джона и оставил там виски и бутерброды. Но в половине второго мистер Морис позвонил и поднял меня с кровати, сказав, чтобы я позвонил в конюшню и приказал запереть собаку…

— А он сам, — буркнул Мастерс, — он сам не мог туда позвонить?

— Нет, сэр, — веки Томпсона слегка дрогнули. — Мистер Морис никогда так не поступает. Я сделал так, как он сказал.

— Но если вы готовы поклясться в том, что никто другой не приходил в дом в половине первого… а вы ведь готовы в этом поклясться, так? Прекрасно! — сказал Мастерс и подался вперед. — Тогда почему лаяла собака, а?

Томпсон пожал плечами.

— Это не мое дело, сэр. Но если речь идет об обвинении, выдвинутом против мистера Джона… Собака лаяла, потому что кто-то вышел из дома и отправился в павильон. Моя жена может вам это подтвердить. Она видела это собственными глазами.

Беннетт заметил, что всякий раз, когда Мастерс испытывал нечто сродни потрясению, он отворачивался и говорил: «Погоди, погоди», даже если все молчали. Главный инспектор поднялся со стула, окинул мрачным взглядом Кейт и повернулся к дворецкому.

— Вы ничего этого прежде нам не сказали, — внушительно произнес он.

— Мне очень жаль, сэр, что я этого не сделал, и я этого никогда более не сделаю, чтобы не доставлять неприятностей никому. Кроме того, теперь я понимаю, что это не мог быть…

Томпсон, у которого профессиональное снисходительное спокойствие сменилось нервным возбуждением, бросил взгляд на Мастерса. Он поправился настолько быстро, что только внимательный наблюдатель мог бы заметить возникшую короткую паузу.

— И я не был уверен в том, что вам понравятся мои слова, сэр.

— Вы сказали: «это не мог быть…» Кто?

— Мистер Джон.

— Вы уверены, — спокойно произнес Мастерс, — что это именно то, что вы хотели сказать?

— Да, сэр. Вы хотите услышать подробности? Когда собака начала лаять, я и моя жена подумали, что это вернулся мистер Джон, особенно, когда раздался звонок из библиотеки. Я поспешил одеться; согласно заведенным правилам, я должен быть одет и ответить на звонок не позже, чем в течение двух минут, иначе мистер Морис… — На мгновение Томпсон превратился в старого, очень усталого человека, затем обрел прежний вид. — Моя жена (она кухарка, сэр) выглянула в боковое окно, но крыша въездных ворот мешала что-либо увидеть. Однако кое на что она все-таки обратила внимание. Конечно, было темно, и шел снег, но в задней части дома несколько верхних окон были освещены, и она увидела, как кто-то очень быстро пробежал по направлению к павильону. Вот и все.

— Так. Хорошо. И кто же был этот человек?

— Как она могла разглядеть его, сэр? Это было невозможно.

— Был ли это мужчина или это была женщина, — сухо произнес Мастерс. — Хотя бы это. А теперь ступайте и попросите вашу жену прийти сюда.

Томпсон резко повернулся.

— Клянусь, я хотел как лучше, мисс Кейт! Они бы все равно докопались. И я не думаю, чтобы мистер Джон или…

Он сжал руки.

— Понятно, — сказал Мастерс. — Довольно. Идите.

Как только за ним закрылась дверь, Мастерс повернулся к Кейт с добродушным видом.

— Не хотите ли побиться об заклад, мисс Бохан, что он собирался сказать «мистер Джон или вы»? Нет? Думаю, миссис Томпсон скажет нам, что видела женщину. Он слышал достаточно. И достаточно хитер. Он рассказал нам все только тогда, когда понял, что это не могли быть вы. Поскольку вы разговаривали с Рейнджером наверху лестницы возле его спальни как раз в то самое время, когда некто бежал по направлению к павильону. Томпсон уверен, что вы не настолько глупы, чтобы выдумать эту историю. Так?

Она откинулась назад в своем кресле, сделанном из дуба, в своем сером платье, делавшем ее похожей в темноте на тень, с шарфом из марли, скрывающем ее горло. Ее полная грудь вздымалась и опадала. Бледное лицо было отчетливо различимо на фоне мрачного дуба, горящие карие глаза и брови, изогнутые немного вверх, — и Беннетт внезапно почувствовал нечто вроде древней магии, как бы исходившей от портрета в золоченой раме в столовой, — он вдруг осознал, насколько она походила на Марсию Тейт. Все для него встало на свои места. Он понял, что влюбился не в призрак, он влюбился в Кейт Бохан.

— А почему вы так уверены, — внезапно произнесла она, — что рассказанная мной история — не выдумка? Если Рейнджер сказал вам, что это я пыталась убить Марсию прошлой ночью, он наверняка не подтвердит моих слов, не так ли? Мы не знаем, когда миссис Томпсон увидела кого-то на лужайке, если она и в самом деле кого-то видела. Собака лаяла долго. Некто мог покинуть дом вскоре после того, как я разговаривала с Рейнджером… Я догадываюсь, о чем вы думаете, но это абсурдно! Неужели вы этого не понимаете? Человек, о котором вы думаете, и мухи не обидит.

— Ничего не может быть лучше хорошего друга, — философски заметил Мастерс. — Простите меня, мисс: откуда у вас на шее синяки?

Ее руки взметнулись к шарфику. После некоторой паузы, она произнесла:

— У Луизы была истерика. Она сильно испугалась…

— Понятно. То есть, мисс, из того, что рассказал мне доктор Винн и из некоторых намеков мистера Уилларда, мы можем считать твердо установленным, что она лежала возле двери вашей комнаты с кровавым пятном на запястье… В какое время вы нашли ее?

— Я… Не помню точно… — Она колебалась, глядя на него из-под полуопущенных век, а затем вдруг выпалила, со свойственной ей иногда откровенностью, ей же самой идущей во вред. — Я бы немедленно примчалась к вам, если бы знала, в какое время была убита Марсия. Но я этого не знаю, и мне нет смысла ничего скрывать. Я нашла ее где-то между половиной четвертого и четырьмя часами… Это правда… Вы мне верите?

Мастерс улыбнулся.

— Так, так! Прощу прощения, но, видите ли, я не могу обвинить молодую леди в убийстве, прежде чем хотя бы один раз не увижу ее. Если бы у меня имелись веские доказательства, я бы в ту же минуту вас арестовал. Все дело выглядит странным. Но вот, — он стукнул кулаком одной руки по ладони другой, — в этом странном деле, самом странном, о котором я когда-либо слышал в Олд Бейли, появляются улики против вашего дяди. Я имею в виду вашего дядю Джона. И все становится на свои места! Появляется единственное возможное объяснение невозможной ситуации. Однако новые свидетели дают показания, и все рассыпается как карточный домик. Это не означает, что он не виновен, поскольку отсутствовал до трех часов; это означает, что он может оказаться виновным с той же степенью вероятности, что и все остальные. Может быть, даже в меньшей степени. Особенно, если оставленные следы не имеют к нему отношения, но это снова возвращает нас к невозможной ситуации, и я уже даже не знаю, что может быть хуже этого… Да?

Он принялся расхаживать. В столовую, тяжело дыша, поспешно вошел инспектор Поттер. Он явно собирался что-то сказать, но, увидев, сколько здесь собралось людей, осекся; Мастерс жестом подал ему знак говорить.

— Я не отниму много времени, — сказал Поттер, — прибыл полицейский врач и фургон для перевозки тела… уф… уф… и еще два моих эксперта — снять отпечатки пальцев и сделать фотографии. Я позвонил начальнику полиции в Скотланд-Ярд, вы можете располагать своим временем, как считаете нужным. Что касается всего остального… Ничего хорошего. Догадка не подтвердилась. Эти следы…

Мастерс немного подождал, пока инспектор восстановит дыхание.

— С ними все в порядке? — наконец, спросил он.

— Они не могли образоваться тем способом, о котором нам говорил тот джентльмен, вот что! Прошу прощения, мисс. — Инспектор Поттер снял свою шляпу и промокнул лысину большим платком. — Это невозможно. Парень, который прибыл снять отпечатки пальцев, изучал подобные вещи, и утверждает, что если бы некто попытался наложить новые следы на старые, то снег спрессовался бы особым образом внутри следа, и не был бы совершенно четким. Он сказал еще кое-что; что именно в точности, я не запомнил, но вот что он имел в виду. Они большого размера, они совершенно четкие на фоне окружающего их снега. Абсолютно четкие, за исключением тех мест, где снег налип на подошву. Таким образом, — сказал инспектор, подводя неутешительный итог, — можно утверждать, что никаких махинаций со следами не было. Мистера Бохана можно исключить из списка подозреваемых. Надеюсь, ему от этого станет легче. Он… О Господи, что это?

Беннетт почувствовал движение своих рук, отрывающее его от кресла; его бросило в жар, сердце сильно забилось. Большая столовая, черный силуэт Мастерса, повернувшийся в сторону донесшегося шума. Задрожали стоявшие на столе чашки. Разом сдвинулись портреты в тяжелых рамах, как бы инстинктивно отодвигаясь от того, что было смертью. Мощный звук выстрела был значительно ослаблен деревянными панелями Уайт Прайор. Он был приглушенным, как если бы пистолет, прежде чем нажать на курок, вдавили в подушку…

Наступила тишина; Мастерс продолжал говорить, словно по инерции.

— Теперь он может быть совершенно спокоен, — повторил он очень медленно. — О, Господи!

Кэтрин Бохан закричала. Беннетт попробовал ухватить ее за руку, поскольку она рванулась к двери вслед за Мастерсом, но тяжело дышащий инспектор Поттер оказался у него на пути. Она оказалась даже впереди Мастерса, что-то ей кричавшего, когда они по темным коридорам мчались наверх, туда, откуда донесся звук.

Широкая лестница, покрытая красным ковром, привела их наверх, в темный коридор, свет в который попадал из окна в дальнем его конце. Они увидели здесь маленькую фигуру, серую на фоне окна, которая, немного поколебавшись, протянула руку и осторожным движением толкнула приоткрытую дверь в комнату короля Карла, подобным тому, каким отталкивают случайно оказавшуюся на дороге мертвую змею, — позолоченным шаром на конце трости. Когда дверь открылась, они почувствовали запах дыма. Фигура заглянула внутрь.

— Идиот! — раздался голос Мориса Бохана, тонкий и пронзительный, как стрекот саранчи. Он подался назад и отступил.

Беннетт поймал девушку, потому что она снова рванулась вперед. В проходе появились Уиллард и доктор Винн, они бежали к комнате, за ними следовал Мастерс. Они замерли на несколько мгновений в нескольких шагах от распахнутой двери, после чего вошли.

Она не могла говорить; ее била крупная дрожь, он не знал, как успокоить ее, а она отворачивала лицо и пыталась вырваться.

— Послушайте, — сказал он хриплым голосом. — Послушайте! Смотрите мне в глаза! Клянусь вам! Клянусь, что не обману. Сейчас я войду туда, узнаю, что случилось, вернусь и расскажу вам все без утайки. Обещайте мне, что дождетесь меня здесь. Обещаете?

— Он сделал это, — сказала она, продолжая дрожать. — Он иногда говорил, что собирается это сделать. И вот теперь он исполнил свое обещание.

— Вы останетесь здесь? Отвечайте!

— Да! Да, останусь. Идите — и скорее возвращайтесь. Расскажите мне о том, что там случилось; только бы это было не то, о чем я подумала. Идите же!

Когда он вошел в комнату, то едва не столкнулся с инспектором Поттером. Обогнув его, он заметил краем глаза Мориса Бохана, сидевшего на подоконнике; неподвижный, — свет из окна падал на одну сторону его лица, — кожа его лица казалась сероватой, плечи его были слегка приподняты, одна рука лежала на набалдашнике трости.

Уиллард потянул за кольцо, шторы раздвинулись, в комнату короля Карла проник свет. Стала видна большая фигура в коричневых сапогах, сложившаяся чуть ли не вдвое, и ставшая напоминать манекен, стоило Мастерсу и доктору Винну ее распрямить. Запахло дымом и паленой тканью; рот Джона Бохана открылся, из его пальцев что-то выпало, раздался глухой удар металла о ковер.

Уиллард раздвинул шторы на втором окне. Низкий голос доктора Винна перекрыл производимый шум.

— Он жив. Есть шанс выкарабкаться. Это хорошо, что он не выстрелил в голову, тогда ему уже ничем нельзя было бы помочь. Они всегда думают, что сердце располагается ниже, чем на самом деле. Хм. Все, отойдите, предоставьте его мне… Отойдите же, черт возьми!

— Вы уверены? — запинаясь, произнес Уиллард. — Вы можете…

— Какого черта? Я вам что, пророк? Помолчите. Помогите его поднять. Только не трясите! Что? Карета для перевозки тел? Почему нет? Если она здесь, это прекрасно.

— Идите вниз, Поттер, — сказал Мастерс. — Подгоните карету сюда, и пусть принесут носилки. Скажите им, что это мой приказ. И не важно, что у них там мертвец. Да не стойте же; быстрее!

В комнате имелось четыре окна: два в левой стене, возле двери на лестницу, и два в задней стене, выходившие на лужайку. Тень в виде решетки протянулась через большой стол и кресло, на котором лежал Джон Бохан; между окнами и дверью тянуло сквозняком, со стола слетели бумаги. Одна из них, будто живая, кружась, двигалась по полу в направлении двери. Беннетт, смотревший на тело, застывшее в кресле, механически наступил на нее ногой.

Он вспомнил выражение лица Джона Бохана, и его последние слова, которые он произнес, прежде чем оставить сидевших в столовой. Они должны были понять их. Это витало в воздухе. Но к чему эти слова, «не важно, что именно я попытаюсь доказать; в любом случае я попаду из огня да в полымя; любое мое слово может быть шагом к виселице». К чему подозрительное поведение, поведение, которое способно привести на виселицу любого человека; к чему демонстративный ужас, связанный с Марсией, если он мог доказать невиновность в… Человек с пулей в груди застонал и пошевелился. Беннетт опустил глаза. Его взгляд упал на прижатый его ногой лист бумаги, пробежал по нему. Трудно разбираемый почерк, неряшливые каракули пьяного человека, вытянувшиеся неровной линией.

«Сожалею о доставленных неприятностях. Прошу простить меня, но я должен был так поступить. Хотите знать, почему я убил Канифеста?»

Ошеломленный прочитанным, Беннетт отказывался это понимать. Он мог подумать единственно, что здесь какая-то ошибка. Затем озарение пришло, подобно яркой вспышке света, так что он не смог понять сразу, что, возможно, имеет перед собой ответ на все загадки. Он наклонился и дрогнувшей рукой поднял листок.

«…почему я убил Канифеста? Я не хотел этого делать. Всю свою жизнь я пытался объяснить людям и самому себе, что не хотел делать того, что делал, и как я от этого устал; я не ударил бы его, если бы знал о его больном сердце. Я всего лишь последовал за ним, чтобы поговорить».

Он увидел перед собой Джона Бохана, как тот вел себя, как веселился; его осторожное заявление, что он видел Канифеста рано вечером, и даже его позднее прибытие в Уайт Прайор…

«Но, клянусь, я не убивал Марсию, и не имею к этому никакого отношения, это ужасное заблуждение, что вы пришли к этому заключению. Я не знаю, кто убил ее. Но теперь — какая разница? Когда ее нет, у меня нет причины оставаться. Господь благословит тебя и пребудет с тобой, Кейт. Держись, старушка».

Подпись, «Джон Эшли Бохан», была четкой и ясной.

В комнате стоял резкий запах лекарств. Мастерс светил фонариком, Беннетт услышал звуки ножниц и щелчок замка черного саквояжа доктора Винна. Сквозняк удалил пороховой дым. Беннетт сделал знак Мастерсу, показав ему зажатую в руке бумагу. Тот кивнул. Этот жест предназначался Уилларду, который быстро подошел, бросив быстрый взгляд на Беннетта, и взял фонарик из руки инспектора.

— Воды, — сказал доктор Винн. — Теплой воды. Кто-нибудь, сходите за ней. Где эти чертовы носилки? Не могу же я извлекать пулю здесь. Поддержите немного его голову; одной рукой. Осторожно…

Подошел Мастерс, у него был озабоченный взгляд. Беннетт сунул ему в руку листок бумаги и отправился за водой. Дверь в его комнату была открыта. Он вошел, взял чашку и маленькую коробку цветных спичек. Кэтрин Бохан ожидала его там, где он оставил ее. Казалось, она немного успокоилась, хотя ладони ее рук были крепко сжаты.

— Он жив… жив, — сказал Беннетт, надеясь, что говорит правду. — Они думают, что он выкарабкается. Теплая вода, где ванная?

Она кивнула и открыла дверь позади себя. Здесь, в темной комнате, располагалась ванна, древняя, тяжелая. Она зажгла спичку; газовый рожок осветил пустую комнату, отблески желтого света играли на ее лице, когда она взяла чашку.

— Полотенце, — произнесла она. — Оно вам тоже понадобится. Простите, что вела себя как дурра. Мне бы хотелось помочь вам. Но…

— Оставайтесь здесь. Они ему помогут. Но вам лучше этого не видеть.

Они посмотрели друг на друга, и она неожиданно произнесла очень странную фразу, совершенно не соответствующую обстоятельствам.

— Вы знаете, это я могла быть убийцей.

Когда он вернулся в комнату, Мастерс стоял неподвижно, держа в руке наполовину смятый листок. Он протянул чашку с теплой водой в сторону доктора Винна. «Они спасут его». Он надеялся на это? Для него было бы лучше умереть. Для этого измученного, потерявшего покой, находившегося в шаге от нервного расстройства человека, распростертого в кресле, было лучше умереть в руках доктора Винна, чем оказаться на скамье подсудимых по обвинению в убийстве Канифеста. Он умер бы, благословляемый или проклинаемый, прежде чем закон приговорил бы его к виселице, прежде, чем его имя будет смешано с грязью. Беннетт попробовал представить себе, что случилось вчера вечером. «Я всего лишь последовал за ним, чтобы поговорить» — после того как Бохан видел Канифеста в газетном офисе. Но все, что он видел, была вода в чашке, медленно окрашивающаяся красным.

Когда, наконец, он получил разрешение поставить чашку на пол, то услышал голос Мастерса.

— Вот оно, значит, как, — тяжело произнес главный инспектор. — Но как мы могли догадаться? Он пришел сюда, взял револьвер вон из того ящика, — Мастерс кивнул, — и сел. Ему потребовалось какое-то время, чтобы написать записку. Взгляните на длинные и короткие промежутки между предложениями. Полагаю, это его почерк? — Мастерс провел рукой по лбу. — Хорошо. Но что он хотел этим сказать? Он держал это в одной руке, а второй прижал револьвер к своей груди и выстрелил; это выпало, когда мы его поднимали.

Он разжал ладонь, на которой оказался небольшой треугольный кусочек серебра, с одной неровной стороной, как если бы он был от чего-то отломан. Мастерс быстро взглянул на него, после чего снова сжал ладонь.

— Могу я спросить, — произнес холодный голос у него за спиной, — есть ли какая-нибудь надежда?

— Не знаю, сэр.

— Будет мне жаль или нет, — произнес Морис Бохан рассудительным голосом, который в неподходящие время и место способен многих привести в бешенство, — будет мне жаль или нет, насколько я понимаю, зависит от того, что он написал в записке, которую вы читали. Могу я узнать о ее содержании?

— Я бы попросил вас, сэр, — спокойно сказал Мастерс все тем же тоном, — взглянуть на эту записку и сказать мне, написана ли она рукой вашего брата. Я был бы также благодарен вам, если бы вы ответили мне, что, по вашему мнению, это означает?

— Я не выношу глупости, — отозвался Морис. Он произнес это, отчетливо выделяя каждый слог, на его лбу вздулась каждая жилка. — А он, как мне кажется, всегда выглядел дураком. Да, это его почерк. Но… что это?.. Он убил Канифеста? В таком случае, есть надежда, что он не выживет. Если он действительно это сделал, его повесят. — Произнося последние слова, Морис протянул записку Мастерсу.

Внизу раздались голоса и топот ног. Доктор Винн поднялся, Беннетт поспешно вышел. Он оглянулся в поисках Кэтрин, но та ушла; это вызвало у него ничем необъяснимое беспокойство. Внизу зазвонил телефон. В холле появились люди с носилками, телефон продолжал звонить.

— Не понимаю, — раздался голос Мориса, — что могло задержать Томпсона. В этом доме существует вполне определенный порядок, согласно которому ответ на телефонный звонок должен последовать немедленно. Вы что-то сказали, инспектор?

— Я хотел бы узнать, если вы не против, где вы и все остальные находились в тот момент, когда услышали выстрел?

Морис вышел в холл и сделал знак двум санитарам. После чего вернулся.

— Уверен, вы даже представить себе не могли, инспектор, — сказал он, — что произойдет второе убийство? Этого нельзя было себе представить. Я оказался здесь первым. Я опасался, что может случиться нечто подобное, мне хотелось переговорить с моим братом и попытаться понять, что у него в голове.

В комнате возникло движение.

— Полегче, парни, — командовал доктор Винн, — поднимайте его очень аккуратно.

Беннетту вспомнились слова, содержавшиеся в записке: «Господь благословит тебя и пребудет с тобой, Кейт. Держись, старушка». Лежавшего загораживали санитары, он мог видеть только коричневый кожаный ботинок.

— Думаю, это еще одно убийство, — сказал Морис, глядя на брата, — которое вам предстоит расследовать. Лорд Канифест… Да, Томпсон? Да? Что там?

Показался Томпсон, который почти бежал по галерее. Увидев тело, лежавшее на носилках, он замер, не отводя от него взгляда. Его лицо сморщилось, он судорожно сжимал и разжимал ладони. Спокойный голос Мориса, казалось, снова привел его в чувство. Он подошел.

— Да, сэр… Я только… Я только хотел сообщить вам, сэр, что внизу имеется джентльмен, спрашивающий мистера Беннетта. Его зовут сэр Генри Мерривейл. И еще, сэр…

Беннетт и Мастерс переглянулись. Первого внезапно охватило чувство, сродни ликованию, подобное ощущению близкого триумфа…

— …и еще, сэр…

— Да?

Томпсон с трудом перевел дыхание. И произнес, четко выговаривая каждое слово.

— Лорд Канифест хотел бы поговорить с вами по телефону, сэр.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Охотничий хлыст

Пребывая в состоянии готовности поверить во что угодно, Беннетт, тем не менее, решил, что это уже слишком. Лица вокруг него выглядели нереальными и напоминали маски. И, в довершение ко всему, здесь был Г.М. Он каким-то неведомым образом прибыл сюда, одно его присутствие внушало уверенность, что теперь все объяснится и будет хорошо. То же самое испытали некоторые из присутствовавших. Случилось невозможное, но теперь это не имело никакого значения. Некоторое время царила тишина, затем Морис Бохан сделал шаг вперед, но Мастерс положил свою тяжелую руку ему на плечо.

— О, нет, — сказал он. — Будет лучше, если вы останетесь здесь. Я сам отвечу на телефонный звонок.

Морис напрягся и пробормотал:

— Разве, инспектор, лорд Канифест изъявил желание поговорить с вами?

— Я сказал, — спокойно повторил Мастерс, — что сам отвечу по телефону.

Он легким движением оттолкнул Мориса, отчего тот едва не растянулся; затем Беннетт почувствовал, как инспектор схватил его за руку и потащил по галерее, будто арестованного.

— Вот что я хочу вам сказать… Идемте, Томпсон… Мы поговорим с сэром Генри… Вот что я хочу, чтобы вы сказали ему, — продолжал Мастерс вполголоса. — Вы скажете ему, что это вы послали ему телеграмму.

— Я послал ему телеграмму?

— Вы, вы; на споры нет времени. Что сделано, то сделано. Сегодня — канун Рождества. Если бы я попробовал связаться с ним, он просто зарычал бы — в буквальном смысле; он всегда так делает, когда ему что-то не нравится — и отказался бы участвовать в этом деле наотрез. Но что касается некоторых вещей, тут он сентиментален, хотя, если вы скажете ему об этом, он убьет вас на месте; и одна из таких вещей — семья. Вы — его племянник. Если бы у вас возникли затруднения, он поспешил бы вам на помощь… Случилось именно это. Он звонил вам вчера вечером. Когда сегодня утром случилось то, что случилось, я понял, что это первое для меня дело в моей новой должности, и оно для меня крайне важно. Но это не такого рода загадка, которую я способен разгадать. Первым, кого я здесь встретил, был некий молодой человек. — Мастерс с трудом переводил дыхание. Он пробовал выглядеть с достоинством, но это у него плохо получалось. — Который привлек к себе мое внимание… Я действовал в интересах правосудия. Именно так. Правосудия. Итак, что вы мне ответите, после того, что я вам рассказал? — Мастерс кинул на Беннетта хитрый взгляд.

Тот присвистнул.

— Кажется, я начинаю понимать… Вы послали ему телеграмму от моего имени, в которой говорилось, что у меня возникли проблемы? И в чем же именно они заключаются? О Господи, надеюсь, вы не написали ему, будто я подозреваю, что меня обвиняют в убийстве?

— О, нет! Конечно же, нет. Если бы я это сделал, он разоблачил бы меня, едва появившись здесь. Я не стал конкретизировать. Просто не смог придумать ничего подходящего. Но теперь, прошу прощения, — Мастерс огляделся, — я заметил, как вы смотрели на мисс Бохан… Так вот! Теперь у меня есть объяснение; то есть, если бы…

Объяснение инспектора выглядело несколько странным; странным выглядела его готовность, вопреки всем правилам, обсуждать случившееся; его осторожное отношение к Кэтрин, его…

— Что, если вы скажете, будто ей нужна ваша помощь, что она ужасно взволнована, и без вашей помощи ей не обойтись. А? Вы мне поможете?

Они оказались на верхней площадке широкой, с тяжелыми перилами, лестницы. Томпсон спустился вниз, где лестница упиралась в пол коридора, и стоял, держа в руках телефонную трубку. Из коридора раздавалось грозное рычание Г.М.

— Вы не знаете, вот как? — грохотал Г.М. — А почему вы не знаете? Остановитесь здесь и дайте мне взглянуть на него. Ах. Гм. Да…

— Могу я спросить, сэр, — пищал доктор Винн, — какого черта вы тут делаете и что вы имеете в виду? Вы — врач?

— Хм. Мне нравится цвет крови. Нет пены и… нет… Пятно. Дайте-ка взглянуть. — Пауза. — Порядок, сынок, можете уносить. Пуля не задела жизненно важных органов. Я скажу вам, в чем прелесть этой пули. В том, что она мягкая. Ее следует искать выше отверстия. Хм… Разрази меня гром, что здесь творится? Вы открываете дверь, а вам навстречу тащат какие-то чертовы носилки…

Далее последовал ряд замечаний, которые Г.М. закончил громогласным:

— Фу!

Мастерс схватил Беннетта за руку.

— Итак? — требовательно спросил он.

— Конечно, вы можете рассчитывать на меня, — ответил тот. — Но вам нужно спуститься и усмирить его. После этого я тоже спущусь. Он ведет себя так, будто вышел на тропу войны. Послушайте, Мастерс, старик действительно так… так…

— Ценен для полиции? — закончил за него инспектор. — Вы сможете увидеть все своими глазами.

Мастерс поспешил вниз, к телефонному аппарату. Беннетт перегнулся через перила, пытаясь услышать, о чем он разговаривает с лордом Канифестом. Который, очевидно, был жив. Но Мастерс держал телефонную трубку намеренно близко, так что невозможно было ничего разобрать. Услышав шаги в галерее позади себя, Беннетт отступил и повернулся с виноватым видом. Рядом с ним стояли Джервис Уиллард и Морис Бохан.

— Мои гости, — заметил Морис, — столь же странные, сколь странны телефонные звонки. Визит сэра Генри Мерривейла — честь для меня. Это даже большая честь, чем звонок от мертвеца… Могу я узнать, что происходит? — тон Мориса был безразличным, но его голос дрогнул.

— Хорошие новости, сэр. Думаю, что могу сказать вам со всей определенностью — ваш брат оправится.

— Благодарение Богу, — сказал Уиллард. — Почему он это сделал, Морис? Почему?

Бледное, искаженное гневом лицо Мориса на секунду стало ужасным.

— У моего брата довольно своеобразные представления о совести. Я… Полагаю, мне можно встретить посетителей моего собственного дома? Благодарю. В таком случае, я иду вниз.

Он повернулся и принялся спускаться, постукивая тростью по перилам.

— Что случилось? — спросил актера Беннетт тихим голосом. — Я имею в виду Бохана? Он только что поднялся наверх, собираясь идти в свою комнату, как вдруг?..

— Насколько я могу судить, действительно что-то случилось. — Уиллард протер глаза. — Но что, не знаю. В последний раз я видел его, когда он шел на завтрак. Я поднимался наверх и встретил Кейт Бохан. Она спросила, не побуду ли я с мисс Кэрью в ее комнате, пока она спустится выпить кофе. Возможно, она собиралась куда-то еще, но я больше не видел ее до того момента, пока… пока не поднялись все. Уделите мне еще минуту.

Оглядевшись, он увлек Беннетта в угол галереи, к проходу, который вел к большому эркерному окну. Уиллард больше не выглядел беспечным, а его поведение — уверенным. Он выглядел старым. Он снова поднес руку к глазам, как если бы намеревался протереть стекла очков.

— Ответьте мне, — спросил он, — вы не призывали на помощь высшие силы?

— Нет! Клянусь, я этого не делал. И я кажусь себе своего рода куклой, которую они используют для каких-то своих целей…

— Этот Мерривейл — ваш дядя, насколько я понимаю? Вы хорошо его знаете?

— Вчера я встретил его первый раз в своей жизни. Но почему вы спрашиваете?

— Вы полагаете, — спокойно спросил Уиллард, — что кто-то сможет его обмануть?.. Я скажу вам, почему спрашиваю. Я сидел у кровати Луизы Кэрью. И слышал, что она говорила об убийстве Марсии Тейт.

Беннетт взглянул на него. Нечто странное в выражении лица Уилларда словно гипнотизировало. Он попробовал вспомнить, что оно ему напоминает. И память услужливо подсказала те слова, которые Уиллард произнес утром. «Мы несчастные голые животные, прыгающие сквозь бумажный обруч и лазящие по шесту, а она всего лишь стреляла холостыми патронами, когда мы изъявляли непослушание». Теперь он, наконец, понял, увидев нечто странное в светло-карих глазах Уилларда, устремленных на него. Он напоминал животное в клетке.

— Вы не думаете, — услышал Беннетт себя, словно со стороны, — что это ее признание…

— Не знаю. Это был бред, в своем роде. Я подумал, и позднее это подтвердилось, что она приняла слишком большую дозу снотворного, но не это главное. Я был там, когда появился доктор Винн. Он сказал, будто вы упомянули о том, что она плохо себя чувствует. Пока он осматривал ее, я подошел поближе к кровати, и моя нога задела что-то, лежавшее под ней; это был охотничий хлыст с тяжелым серебряным набалдашником, утяжеленный свинцом и выполненный в виде головы собаки…

— Этого не может быть! Это не ее комната; это комната…

— Кейт? Да, я знаю. — Уиллард с любопытством взглянул на него. — Но эта вещь была у Луизы, когда она кричала в галерее прошлой ночью, где я нашел ее, близкой к обмороку. Это — то, что я не сказал инспектору. Я говорю совершенно искренне, кажется, я использовал правильное выражение? — Он запутался в словах и сделал жест, словно бы рассеивал их. — Совершенно искренне, — я не хочу совать голову в петлю. Но Луиза… она так беззащитна! Вот и все. Мне не хочется этого вспоминать. Когда я поднял ее, на ней были длинная ночная рубашка и халат, из кармана которого торчал этот хлыст.

— И Кейт это знала? — спросил Беннетт. Он начал припоминать. Он вспомнил слова девушки, показавшиеся бредовыми, о том, что Марсия Тейт была убита охотничьим хлыстом. — Она это знала?

— Да. Я не заметил халата, когда зашел в комнату сегодня утром, но Кейт, казалось, смотрела на меня так, словно я ее сообщник. Во всяком случае, как я уже сказал вам, моя нога задела хлыст, лежавший под кроватью. Я постарался не привлекать внимания доктора Винна, и запихнул его дальше под кровать. Но, пока доктор Винн был в комнате, Луиза кое-что сказала, а именно, что это она попробовала столкнуть Марсию той ночью… Да, я понимаю, что это плохо. Доктор Винн ничего не сказал, он дал ей рвотное. Позже, когда ей стало легче, он сказал, что хочет поговорить со мной. При этом у него был очень странный взгляд. Мы вышли в коридор. И когда вышли… — Уиллард нахмурился. Он пошевелил пальцами, словно стараясь помочь тем самым своим воспоминаниям. — Кто-то громко разговаривал внизу по телефону, насколько я могу вспомнить. Он продолжал повторять: «В павильоне, в павильоне, говорю вам». Я вспомнил об этом потому, что он говорил слишком громко, я намеревался спуститься вниз и сказать ему об этом. Но Винн заявил: «Это не кто иной, как Рейнджер. Я оставил его разговаривающим в библиотеке с инспектором, но теперь, полагаю, он предоставлен самому себе. Он смертельно пьян».

— Когда это случилось? — спросил Беннетт. — Мы оставили его лежавшим на кушетке в библиотеке, когда пошли в столовую. Я был бы готов поклясться, что он оставался там.

— Не знаю. Возможно, где-то минут через пятнадцать после того, как доктор Винн пришел осмотреть Луизу. Во всяком случае, Винн сказал, что хочет сообщить мне нечто важное. Они, кажется, рассматривают меня, — сказал Уиллард, вскинув брови и выглянув из окна, — как опекуна или исповедника. Голос, говоривший по телефону, смолк. Винн отвел меня к тому месту, где мы с вами сейчас стоим. Он только начал говорить, когда мы услышали выстрел… О Господи, какое ужасное чувство я испытал! Думаю, мы одновременно подумали о Луизе. Мы взглянули друг на друга, а затем бросились в комнату, где она лежала. Она была в полном порядке; она сидела на кровати, как будто только-только пришла в себя: слегка дрожащая, очень тихая, с виноватой улыбкой, однако, она, кажется, всегда такая. Лихорадка оставила ее. Она сказала: «Вы слышали шум?», а затем: «Что я делаю в этой комнате?» А потом мы услышали, как по лестнице поднимаетесь вы. Остальное вы знаете.

Уиллард присел в амбразуре окна. Он казался взволнованным, как если бы снова пережил все, о чем только что рассказал; действуя, скорее всего, подсознательно, он принял театральную позу, уперев кулак в бедро и склонив голову. Беннетт слышал его дыхание.

— И если, — добавил Уиллард спустя мгновение, — полиция ее заподозрит, дело может кончиться очень плохо!

Он обернулся. К ним направлялась Кэтрин Бохан.

— Я видела их, — сказала она, — когда они несли Джона… он был как мертвый… Я слышала их разговор. Кто-то сказал, — по крайней мере, я так поняла, стоя наверху, — что ему ничего не угрожает. Это правда?

Беннетт взял ее руки в свои и увидел, как тревожное выражение исчезло с ее лица, когда он ответил утвердительно. Она слегка дрожала, подобно человеку, пришедшему в тепло с холода.

— Забавно, — задумчиво произнесла она, — но я даже в некоторой степени рада, что так случилось. Рада, что он сделал это, потому что…

— Рады? — спросил Уиллард.

— Потому что он никогда больше не попробует сделать это снова. Не понимаете? — спросила она. — Когда он снова придет в себя, то начнет понимать. Он сделал это — ради нее. И он поймет, что этого делать не стоило. Не думаю, что смогу объяснить, почему я полагаю именно так, но этот его поступок, — она прикоснулась рукой к груди и вздрогнула, — он приведет к тому, что с этим будет покончено навсегда.

Уиллард смотрел через окно на строгую белизну снега. Он произнес рассеянно, низким голосом, постепенно набиравшим силу:

— …или очистит грудь от рискованного признания, которое давит сердце…

На мгновение его голос стал очень громким.

Его рука соскользнула на подоконник. Он обернулся и улыбнулся.

— Слишком радикальное средство, Кейт. А как там Луиза? Ей лучше? — Молчание. — Полагаю, лучше сказать ей, что подозревает полиция?

— Да, наверное… Она что-нибудь говорила вам?

— Нет.

— Но вы не думаете, что, возможно…

Они взглянула на Беннетта.

— Давайте спустимся вниз и поговорим с мистером Мастерсом. Я… Я хотела бы, чтобы вы при этом присутствовали. Вы были здесь, когда Томпсон сказал о женщине, выходившей из дома прошлой ночью; и миссис Томпсон готова это подтвердить. Странно, как я не подумала об этом прежде. Но я могу доказать, что это была не Луиза. Вы идете?

Она повернулась, не дожидаясь его ответа. Он вдруг испугался, и этот страх удержал его на месте, пока она не скрылась из виду; он догнал ее на лестнице. В тусклом коридоре все еще пахло порохом. Этот запах казался уродливым дополнением к дубовым панелям и потрепанной красной ковровой дорожке. Он положил руку на перила и преградил ей путь. После чего спокойно спросил:

— Это были вы, не так ли?

Он чувствовал, как дрожит его рука. Он видел синяки на ее горле, только частично скрытые шарфом. Она почти выкрикнула свой ответ.

— А если бы и так? Что это меняет?

— Ничего, за исключением того, что мы скатываемся ко лжи…

— Лжи полиции?

— Если в этом есть необходимость, лжи Гос…

Он делал над собою усилие, стараясь говорить тихо. Она попыталась пройти мимо него, убрав его руку с перил. Ее щека при этом едва не коснулась его щеки; они разом отпрянули друг от друга, словно ужаленные. Он видел ее маленькие полные губы и почувствовал, что его сердце готово выпрыгнуть из груди, когда произнес:

— Какая, черт возьми, разница, что вы делали? Все, к чему я вас призываю, это придумать правдоподобную версию и придерживаться ее.

— Я не утверждаю, что это я убила ее. Но я могла бы это сделать! — Она дрожала. — Я завидовала ей до такой степени, что желала, чтобы кто-нибудь убил ее. Это ужасно, что я говорю, правда? Говорить так — это почти то же самое, что сделать это. Позвольте мне пройти. Нет никакой разницы…

— Прежде я должен вам кое-что сказать. Внизу, вместе с Мастерсом, находится мой дядя, обладающий безобразной репутацией человека, способного видеть сквозь стены. Мастерс вызвал его сюда, воспользовавшись мной. Он использовал мое имя и сообщил дяде, что причиной моего якобы обращения к нему была заинтересованность вами…

— Как вы сказали? Заинтересованность?

— Да, заинтересованность. Здесь так говорят? Ладно, воспользуемся этим словом. Скажите, что я интересуюсь вами. Скажите все, что вам угодно. Почему я интересуюсь вами, сейчас я вам сказать не могу; здесь произошло убийство, дом пропитан подозрением, здесь имеется комната, в которой кто-то, кого вы прекрасно знали, попытался убить себя менее часа назад. Я до сих пор ощущаю запах пороха, и никто из нас не в состоянии говорить ни о чем другом. Но дом не сможет вечно оставаться в таком состоянии, и тогда, если Господу будет угодно, вы узнаете, почему я уверен, что вы — самая прекрасная девушка во всем мире, какую мне довелось встречать! — и если кто-то посмеет заподозрить вас во лжи, кто бы это ни был, это не имеет значения, и не будет иметь никакого значения, — ни за что не делайте такую глупую вещь, как признание.

— Я понимаю, — сказала она после долгого молчания. — Я была рада услышать то, что вы мне сказали, — ее глаза наполнились слезами. — Вы?.. Вы?..

— Да, — ответил он. — Будьте осторожны. Идемте.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Г.М. обсуждает случившееся

Часы в коридоре пробили половину двенадцатого, когда они подошли к библиотеке.

— …полный отчет, — произнес инспектор Поттер. — Заключение полицейского врача, распоряжение о посмертном вскрытии, вам на подпись. Здесь гипсовые слепки следов, мистера Бохана и мистера Беннетта: мы обнаружили только их следы. На плане показаны цепочки следов, в масштабе. Мне показалось необходимым это сделать, поскольку снова начался снегопад. Здесь отпечатки пальцев. Фотографии будут отпечатаны и присланы сюда после полудня. Тело все еще здесь, но его поместили на кровать.

Поттер разложил листы бумаги ровной линией на столе под лампой с желтым абажуром. За окнами было темно, высохшие виноградные лозы хлестали по оконным стеклам, поскольку ветер усилился. В дымоходе раздавалось ворчание, сквозняк раздувал пламя, которое с треском подпрыгивало над тлеющими угольками. Мастерс, чье лицо при свете лампы казалось еще более морщинистым, сидел в кресле с раскрытым блокнотом. Морис Бохан, выглядевший заинтересованным и довольным, также сидел возле стола, глядя, не мигая, на угол камина. По другую сторону стола, черными силуэтами на фоне огня, подобно манекенам, стояли Томпсон и женщина с седыми волосами, одетая в черное. Беннетт не мог видеть Г.М. Однако большая темная масса расположилась возле дальнего угла камина, и ему казалось — он видит свет на стеклах очков и паре белых носков.

— Спасибо, Поттер, — сказал Мастерс. — Вот ваш блокнот. Я прочитал сэру Генри все, что нам удалось узнать на настоящий момент. И теперь… какие будут инструкции, сэр?

— Грррммм?

Мастерс подвинулся немного в сторону, так что свет упал на угол камина. Теперь Беннетт мог видеть Г.М., встрепенувшегося и открывшего глаза. Углы его широкого рта были опущены, как если бы он по запаху определил, что поданное на завтрак яйцо — несвежее, пучки волос по обеим сторонам его лысой головы торчали в стороны.

— Какие будут инструкции, сэр?

— Я не спал, черт бы вас подрал, — заявил Г.М. Он сунул погасшую трубку в рот и запыхтел ею. После чего ворчливо добавил: — Я думал. Не торопите меня! Не нужно меня поторапливать, вы поняли? Вы вывалили на меня кучу информации и ожидаете, что я тут же разъясню вам ее смысл и свяжу все воедино. Кроме того, мне нужно добраться до павильона прежде, чем снова пойдет снег; а это тяжелая работа. Я не люблю тяжелую работу, Мастерс. Это ужасно — просто ужасно. Что вы там спрашивали? А, отчеты. Нет, отложите их на некоторое время, пока я кое-что не спрошу. Отложите их ненадолго, сынок, — сказал он Поттеру, — и позвольте мне поговорить с мистером и миссис Томпсон.

В поведении Г.М. было что-то, несмотря на его простоту, что заставляло Томпсонов держаться скованно.

— Послушайте, — сказал Г.М., зажигая трубку. — Я слышал, что вы сказали инспектору полиции, и намерен использовать ваши показания для проверки прочих. Если кто-то солжет, вы должны сказать старику об этом. Так вот. — Он повернулся к Томпсону. — Находились ли вы в числе тех, кто вчера ночью, при свете свечей, отправились осматривать дом?

— Нет, сэр. Мы с женой готовили павильон для мисс Тейт. Стелили постель, чистили дымоход, зажгли свечи, поверили работу водопровода; все как обычно. Моя жена позаботилась об одежде мисс Тейт…

— Такая прекрасная одежда! — сказала миссис Томпсон, всплеснув руками и глядя в потолок. — Она не доверяла никому из домработниц. Только мне.

— Грррммм. В какое время вы ушли из павильона?

— В половине двенадцатого, сэр, когда мистер Морис и два других джентльмена проводили туда мисс Тейт.

— Вы уверены, что не оставили там спичек?

Беннетт, с того места, где они стояли с Кэтрин, в тени двери, мог видеть только спину Томпсона. Но ему казалось, что этот человек впервые занервничал. Томпсон взглянул на Мориса, сидевшего безмятежно, с застывшим приятным выражением гостеприимного хозяина на лице.

— Простите, сэр. Это была моя оплошность.

— А когда вы вернулись домой?

— Это было, — неожиданно вмешалась миссис Томпсон, — когда я легла спать.

— Да, сэр, как сказала моя жена, это было, когда она легла спать. Я почистил столовое серебро, согласно распоряжению мистера Мориса, и ожидал, когда другие джентльмены вернуться из павильона. Они вернулись без четверти двенадцать, после чего я запер дом.

— И никто из них потом не выходил?

— Выходил, сэр, мистер Уиллард вышел после того как мистер Морис и другой джентльмен прошли в библиотеку. Он оставался в доме минут десять-пятнадцать. Он спросил меня, не смогу ли я впустить его; он сказал, что выйдет через черный ход, около кладовой, и постучится в окно, когда вернется. Так он и сделал, сэр.

Г.М. взглянул на кончик своего носа так, словно на него уселась муха. После чего прорычал.

— Грррммм. Забавно, что никто, кажется, не потрудился задать этот вопрос. Но, черт побери, это очень важно! Посмотрим. Между полночью и половиной первого множество людей бродило вверх и вниз, туда и сюда, между домом и павильоном — и собака ни разу не залаяла. Но когда некая персона покинула дом в половине первого, собака подняла такой лай, что разбудила всех в доме. Как это можно объяснить?

Мастерс чертыхнулся. Он посмотрел в блокнот, на Г.М., и снова в блокнот.

— Ну, сэр, — сказал Томпсон, — это объяснить очень легко. Я это знаю, поскольку говорил с Локером, который был в конюшне, по телефону. Простите, сэр, я забыл вам об этом сказать. Мисс Тейт попросила меня проследить, чтобы для утренней прогулки, для нее и мистера Джона, были приготовлены две лошади. Я вспомнил об этом только тогда, когда мистер Уиллард возвратился из павильона; как раз тогда я подумал (прошу прощения, сэр), почему Буря не лаяла. Я подумал, что собака сейчас вместе с Локером — Локер ее любит и часто задерживает у себя допоздна. Я вспомнил, что мне нужно ему позвонить и предупредить насчет лошадей. Что я и сделал, приблизительно двадцать минут первого, и он сказал мне, что только-только отвел Бурю в конуру…

Он был старым человеком, и сейчас казался очень смущенным; он постоянно бросал взгляд в сторону Мориса. Он даже повернулся вполоборота, чтобы лучше видеть своего хозяина.

— Боюсь, вы забыли слишком многое, — сказал Морис, все с тем же приятным выражением на лице. Затем улыбнулся. Но теперь он смотрел на Г.М., поскольку тот, казалось, пришел в некоторое возбуждение.

— Не волнуйтесь, сынок, — вежливо произнес Г.М. — Припомните все хорошенько и отвечайте со всей определенностью. Вы хотите сказать, что собаки не было в будке прошлой ночью вплоть до половины первого?

— Да, сэр.

— Прекрасно, разрази меня гром! — пробормотал Г.М. Он снова сунул трубку в рот и продолжал почти восхищенно. — Прекрасно! Это лучшая новость, которую я услышал об этом кошмаре. У меня была некая смутная идея; ничего серьезного, должен признаться, никакой сверхъестественной догадки; но я подумал, что кто-то мог на некоторое время удалить собаку. Никто до этого не додумался. Это сделал я.

Мастерс пристукнул кулаком по столу.

— Признаю, что мы упустили это из виду, сэр! — сказал он. — И что такого? Я не понимаю, почему это должно быть важным только потому, что мы это упустили… Важно то, что собака отсутствовала в конуре до половины первого.

— Грррммм. Нужно это проверить. Хорошо, вернемся к вам, Томпсон. Вы отправились спать… Когда?

— После того как закончил чистить серебро, сэр. Приблизительно в час. Мистер Морис мне разрешил. Я оставил сэндвичи для мистера Джона, я уже говорил об этом инспектору; и я не спускался вниз до половины второго, когда залаяла Буря и вернулся мистер Морис.

Он сделал глотательное движение, словно проглотил готовые вырваться слова, и снова посмотрел на своего хозяина.

— Я полагаю, у Томпсона есть еще, что нам сообщить, — заметил Морис. — А именно — что ваша жена видела таинственную фигуру, покидавшую дом. Это была моя племянница Кэтрин или благородная Луиза Кэрью?

Томпсон быстрым движением коснулся руки своей жена. Но она не стала сдерживаться. Она была похожа на черную курицу, когда из ее уст хлынул словесный поток. Она почти кричала.

— Сэр, и вы тоже, сэр, и вы, не нужно меня, предупреждаю вас, пытаться припереть к стенке моими собственными словами! Сэр, я не знаю, кто была та леди. Я просто видела, сэр, и не нужно припирать меня к стенке тем, что я видела. А если мне приписывают, будто я видела мисс Кейт, то я предпочла бы лучше вообще промолчать, вот что я хочу вам сказать.

— Вы правы, мадам, вы совершенно правы, — прогрохотал Г.М., голосом и выражением лица напоминая Старого Слугу. Потом фыркнул. — Грррммм, да. Я полагаю, вы рассказали нам все? Да, я думаю — все. Вы можете идти.

Когда Томпсоны вышли, Г.М. в течение некоторого времени сидел, задумчиво потирая виски.

— Итак, сэр… — нарушил тишину Мастерс.

— Теперь вы, — сказал Г.М., глянув на Мориса и ткнув в него пальцем со злорадным выражением. — Не желаете что-нибудь сказать?

— Я полностью в вашем распоряжении, сэр Генри. И я уверен, у вас не будет причин жаловаться на мою откровенность.

Г.М. мигнул.

— Грррммм. Этого-то я и боялся. Видите ли, сынок, откровенность — достоинство только в том случае, если вы говорите о самом себе, и это — большое неудобство. Кроме того, это попросту невозможно. Имеется только одна разновидность людей, которые действительно могут сказать правду относительно себя, но они, как правило, находятся в сумасшедшем доме. Но когда человек говорит, что он намерен быть совершенно откровенным в отношении другого человека, это означает только одно, — он намерен дать этому человеку хорошенький пинок… Хорошо. После того, как вы, Уиллард и Рейнджер вернулись из павильона вчера ночью, вы и Рейнджер остались в библиотеке. Как долго вы здесь находились?

— До тех пор, пока я не позвал Томпсона и не приказал ему запереть собаку.

— Понятно. До половины второго. А потом вы разошлись?

Морис осторожно, подобно дуэлянту, взглянул на него, но Г.М. казался совершенно невозмутимым.

— Таково было желание мистера Рейнджера, — ответил он. — Я тогда подумал, что вернулся мой брат Джон, и сказал об этом. Должен признать, мне хотелось увидеть встречу мистера Рейнджера и Джона, который не знал (думаю, вам об этом уже сказали?) о его присутствии. Между ними имелись определенные трения… Должен ли я об этом говорить?

— Попробуйте. Вы, наверное, подумали, что это будет забавно, взглянуть, как Джон заедет в челюсть Рейнджеру? Как это называется — психологическим исследованием? А Рейнджер, не желая ничего подобного, просто взял и ушел? Но почему вы не стали его останавливать?

Морис медленно потер ладони. По его лбу побежали морщины.

— Я посчитал неразумным, сэр, создавать условия, при которых мистеру Рейнджеру может быть нанесен хоть какой-нибудь урон. Поэтому сделал вид, будто принимаю его неуклюжие оправдания, и не стал препятствовать его уходу.

— Но сами вы спать не пошли?

Морис улыбнулся.

— Боюсь, вы заблуждаетесь. Я лег спать. Просто моя комната расположена на первом этаже.

— Ладно, есть еще кое-что. Вы — довольно необычная семейка. Вы полагаете, что в половине второго, после долгого пребывания в Америке, возвращается ваш брат; тем не менее, вы даже не вышли ему навстречу, чтобы поздороваться?

Морис казался озадаченным.

— Не вижу в этом ничего странного, сэр. Я — то, что называют главой дома. Если у моего брата было, что сказать мне, я всегда готов его выслушать; но ждать его появления или бросаться ему навстречу, — не в моих правилах. Я привык, сэр Генри, — он взглянул на него, — что люди обращаются ко мне. И если это происходит, я всегда к их услугам. И… о чем это я? Ах, да. Он знал, где меня можно найти. Следовательно…

— Достаточно, — сказал Г.М., закрывая глаза. — Я услышал то, что хотел услышать.

— Прошу прощения?

— Вы хотите уйти? — раздраженно спросил Г.М.

Морис заговорил, быстро и монотонно.

— Я с превеликим удовольствием оставлю вас, если получу гарантии, что вы не станете разрушать Зеркало Королевы. Я был чрезвычайно терпелив, сэр, я старался не обращать внимания на доставляемый мне дискомфорт и игнорирование моего мнения. Но когда ваш подчиненный заявил, что подобное осквернение возможно, — то есть это почти священное здание может подвергнуться разгрому в поисках несуществующего тайного прохода, — тогда… тогда…

— Я даю вам такие гарантии, — сдержанно согласился Г.М. — Все в порядке. Можете идти. Обещаю, что никаких поисков тайных проходов не будет.

Морис был настолько поражен, что, выходя, не обратил внимания на две фигуры возле двери. Это было первый раз, когда он спешил; Беннетт видел пот у него на лбу и что он, по всей видимости, направился к себе. Подозрения Беннетта, похоже, разделял Мастерс, поскольку он услышал:

— Прошу прощения, сэр, — прорычал инспектор, — но какого черта вы даете обещания, подобные этому? Не искать секретный проход?

— Потому что его нет, — сказал Г.М. И добавил, ворчливо: — Секретный, вот как? Эта привередливая старая леди позеленеет от страха, если вы хоть пальцем коснетесь ее прекрасного гостевого домика. Если бы имелся секретный проход, он тут же все выложил бы вам о нем, лишь бы вы не касались в павильоне ни единой панели. Неужели не понятно? Грррммм!

— Я на вашем месте не был бы в этом так уверен, сэр, — возразил Мастерс. — А что, если секретный проход ведет прямо к нему в комнату?

— Я думал об этом. Если бы это было так, мы загнали бы его в угол. Но я думаю, что никакого секретного прохода не существует. — Г.М. почесал голову. Впервые нечто вроде усмешки появилось на его лице, когда он взглянул на Мастерса. — Чертовски неприятны эти ситуации с запертой комнатой, не так ли? Но такова ваша участь. Кажется, что убийцы находят особенное удовольствие в том, чтобы подсовывать инспектору Хамфри Мастерсу именно такие загадки. Но когда вы сталкиваетесь с запертой комнатой, такие загадки, как правило, решаются довольно просто. Каждому известны способы закрыть дверь с другой стороны. Задвижку можно переместить с помощью булавки и нитки. Ключ можно провернуть плоскогубцами. Можно снять дверь с петель и повесить обратно так, что никто ничего не заметит. Но когда проблема запертой комнаты заключается в решении простой загадки в виде свежевыпавшего снега в половину дюйма глубиной, при отсутствии следов на сотню футов вокруг… Хорошо, не берите в голову. Есть кое-что похуже этого, Мастерс.

— Хуже?

— Я думал относительно попытки Джона Бохана убить лорда Канифеста, когда она не удалась, и подумал, что он…

Беннет почувствовал, что стоявшая возле него в темноте девушка напряглась. Она непонимающе смотрела на него; он сделал ей знак не шуметь. Они оказались в положении подслушивающих, он боялся выдать свое присутствие. Он сожалел, что оказался здесь, когда что-то внутри Кэтрин, казалось, заставляло ее заговорить. Он сжал ее руку.

— Впрочем, оставим это на некоторое время, — задумчиво продолжал Г.М., - и рассмотрим эту невозможную ситуацию. Первое, что нам нужно сделать, это понять мотив убийцы. Я имею в виду не собственно мотив убийства, а мотив создать ситуацию невозможного убийства. Это очень важно, сынок, поскольку является важным ключом к разгадке мотива убийства. Зачем он это сделал? Никто не станет заниматься подобными трюками только для того, чтобы посмеяться над полицией. В убийстве Тейт этого мотива предостаточно, и нет необходимости добавлять чего-либо к нашему предположению, что убийца попросту сумасшедший. В таком случае, какие еще у него могли быть причины? Сначала, по поводу фальшивого самоубийства. Оно организуется достаточно просто. Я иду в ваш дом, стреляю вам в голову и помещаю пистолет вам в руку. Предположим, дом — подобный этому, с небольшими окнами. Грррммм. Я запираю дверь комнаты на задвижку изнутри. Со мной имеется мешок, а в нем — стекло, замазка и нужные инструменты. Я удаляю стекло из окна, выбираюсь наружу, просовываю руку и запираю задвижку окна изнутри. После этого я вставляю новое стекло, принесенное с собой, использую замазку и посыпаю ее пылью, так что никаких следов моего пребывания внутри не останется. Комната оказывается запертой, и все думают, что вы сами стреляли в себя.

Мастерс бросил на него странный взгляд.

— Меня удивляет, сэр, — сказал он, — что вы знаете все уловки…

— Уверены, что я знаю все уловки, — кисло повторил Г.М. Он смотрел на огонь. — Я видел так много вещей, сынок, что мне не хочется вспоминать о них в Рождество. Как бы я сейчас хотел сидеть у себя дома, пить горячий пунш и любоваться рождественской елкой. Но давайте забудем об этом, и вернемся к нашему делу. Если это — новое слово в искусстве убийства, я хочу все о нем знать. Для начала, исключим самоубийство. Никто не в состоянии представить самоубийством убийство женщины, у которой разбита голова.

Во-вторых, отсутствует призрак, то есть никто не пытается представить убийство как совершенное чем-то потусторонним. Такие случаи редки; это — дело очень тонкое, и требует осторожного и аккуратного создания соответствующей атмосферы и выстраивания обстоятельств. Очевидно, этот момент также отсутствует в данном случае, поскольку никто до сих пор не сообщил о каком-нибудь странном видении или о том, что павильон посещается кровожадным призраком.

Наконец, последняя возможность, стечение обстоятельств. Когда убийца создает невозможную ситуацию ненамеренно, не прилагая к этому усилий. Предположим, вы и инспектор Поттер спите в соседних комнатах, и имеется только одна внешняя дверь, которая ведет в его комнату, запертая изнутри. Я хочу убить вас так, чтобы подозрение пало на него. Я заявляюсь к вам ночью, намереваясь воспользоваться уловкой «стекло и замазка»; я наношу вам удар в темноте, вылезаю наружу и заменяю стекло. Грррммм. Но то, о чем я не знаю, или забываю — дверь, соединяющая вашу комнату с его, также заперта изнутри, — и вот мы имеем невозможную ситуацию. Это все. Но провалиться мне на этом самом месте, — сказал Г.М., оглядывая всех свирепым взглядом, — можно ли все эти объяснения применить к тому, что мы имеем? Случайность? Какая, к черту, случайность, если человек не оставляет следов в снегу?

Мастерс нахмурился.

— Видите ли, сэр, этому может быть только одно разумное объяснение. Вроде того, что неизвестный убийца ушел отсюда, пока снегопад не прекратился…

— Грррммм. Вы думаете относительно дочери Канифеста?

Главный инспектор имел мрачный и сосредоточенный вид человека, старающегося не упустить идею. Он продолжал:

— Терпение, сэр! Терпение. Рассматриваем случайность как предположение. Так вот, неизвестный уходит отсюда во время снегопада. Затем, после того как мисс Тейт убита, она обнаруживает…

— Девушка? — спросил Г.М. — Вот теперь вы высказались совершенно определенно.

— Почему нет? Если мисс Бохан сказала правду относительно того, что она видела Рейнджера, поднимающегося на галерею в час тридцать, когда он покинул библиотеку, это снимает с нее подозрения. Но я думаю о другой женщине, имевшей мотив. Мисс Кэрью идет туда; вспыхивает ссора; она убивает другую женщину, и после этого обнаруживает, что снег прекратился, и она оказалась в ловушке! Это и есть ваша случайность, сэр. Она не создавала невозможную ситуацию, ситуация возникла сама собой.

Г.М. потер лоб.

— Грррммм. А как она вернулась обратно в дом, не оставив следов? Тоже — случайность?

— Вы не очень-то, — сказал Мастерс, добавив несколько прилагательных, — вежливы. Эта юная леди, в соответствии с показаниями, которые я вам зачитывал, была найдена лежащей в галерее, в обмороке, с кровью на запястье, около четырех часов утра…

Г.М. нахмурился и сердито взглянул на свою трубку.

— Я помню. Это как раз то, о чем я хотел вас спросить. Как она была одета?

Беннетт видел, что сеть начала затягиваться. Он осознал это за мгновение до того, как Кэтрин выпустила его руку, которую до того крепко сжимала, и быстро направилась к камину.

— Вы хотите знать, как она была одета? — сказала она, предпринимая усилия, чтобы ее голос звучал спокойно. — Она была в длинной ночной рубашке и халате поверх нее.

Мастерс поднялся из-за стола. Он стоял так, что Беннетт не мог видеть Г.М.

— Но на ней не было ботинок, — продолжала Кэтрин, сжимая и разжимая кулаки. — Понимаете, мистер Мастерс? Никаких ботинок; только шлепанцы. Она не могла уйти оттуда без ботинок. А если бы она сняла их, то впоследствии они оказались бы влажными, и оставались бы влажными до сих пор. Но ведь они не были влажными? Так вот, я заходила в ее комнату сегодня утром…

— Погодите, мисс, — спокойно сказал Мастерс. — Вы не рассказывали нам этого прежде.

— Я об этом и не думала! Но сегодня утром я отправилась к ней в комнату за нюхательной солью. У нее всегда есть нюхательная соль; это… в общем, она у нее есть. И я обратила внимание, что в комнате лежат все те вещи, которые она привезла с собой: я в этом уверена, потому что накануне она показывала мне их, это были новые вещи, купленные в Штатах, понимаете? И ничто из них не было влажным; я знаю это, потому что искала пару теплых тапочек для нее… Вы мне верите?

В наступившей тишине слышалось только потрескивание дров в камине; Беннетт мог видеть хлопья снега, проплывающие за окном.

— Я верю вам, мисс, — спокойно сказал Мастерс. — Хотя это было бы очень просто — скрыть пару калош. И, думаю, найти их не составит никакого труда. Спасибо, мисс, что обратили на это мое внимание. Поттер!

— Сэр?

— У вас найдется пара человек? Прекрасно! Вы все слышали; вы знаете, что искать. Какую-либо влажную обувь, ботинки или калоши, в любом месте. Вы не будете против, мисс, если вашу комнату также осмотрят?

— Конечно, нет. Но не стоит…

— Действуйте, Поттер, — сказал Мастерс. Когда тяжелые шаги инспектора стихли, он жестом указал девушке на стул. — Не желаете присесть, мисс? Должен признаться, я допустил много глупых упущений, но, кажется, это — самое глупое. Мисс Кэрью вообще не выходила вчера вечером, не так ли? Вы тоже этого не делали. Обнаружение влажных мужских ботинок ничего не будет значить. Но если мы найдем кое-что еще…

Позади него раздалось рычание.

— Занимаетесь самобичеванием, вот как? — заявил Г.М. — Не мешайте свидетелю, черт подери! Каждый раз, стоит человеку сказать что-нибудь разумное, вы начинаете сомневаться. Грррммм. Послушайте, дайте-ка мне взглянуть! Вы выглядите как прекрасная нимфа, разрази меня гром!

Он пошевелился, когда Мастерс подвинулся в сторону, и на его лице появилось выражение искреннего восхищения. Теперь Беннетт мог видеть, что на нем было надето пальто с меховым воротником, а из карманов торчали рождественские пакеты, безвкусно перевязанные ленточкой.

— Ага, и вы тоже здесь? — добавил он, увидев Беннетта. Выражение его лица изменилось. — Похоже, вы подняли зайца, сынок. И теперь хотите, чтобы я поймал его для вас? Нет причин расстраиваться, мисс Бохан. Подождите немного, пока старик приступит к работе. Поведение Мастерса нельзя назвать тактичным. Сядьте, все, и успокойтесь.

— Мне пришло в голову, — сказал Мастерс, — что… какого черта, Поттер?

Главный инспектор выглядел раздраженным. И у него были для этого причины. Поттер не хотел стучать дверью, когда вернулся в комнату. Это получилось случайно, и громкое эхо отозвалось в библиотеке.

— Прошу прощения, сэр, — виновато сказал Поттер, — но не могли бы вы ненадолго пройти со мной?

— Что случилось? — спросил Мастерс. Ему, казалось, совершенно не хотелось вставать. — Ненадолго?

— Не знаю, сэр! Репортеры. Десяток, и среди них некто, кого я поначалу тоже принял за репортера; но он сумасшедший, сэр, или что-нибудь в этом роде. Говорит, что это он убил мисс Тейт.

— Вот как?

— Да, сэр. Говорит, что это он отправил ей коробку с отравленными конфетами. Его имя Эмери, сэр; Тим Эмери.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Муж Цирцеи

От угла камина донеслось долгое удовлетворенное ворчание.

— Ага! — сказал Г.М., с торжеством пыхтя пустой трубкой. — Это случилось. Я ожидал этого, Мастерс. Я предполагал, что это он. Позвольте ему войти, Поттер… И еще, сынок: вам лучше чем-нибудь занять репортеров, пока я сам не осмотрю павильон.

— Вы имеете в виду, сэр, — сказал Мастерс, — что этот человек, как его зовут? Я помню, что уже слышал его имя — убил мисс Тейт, и…

Г.М. фыркнул.

— Как раз этого я не имею в виду. Наоборот, я этого опасаюсь. Он один из двух-трех, о которых я думаю, что они никогда не хотели убить ее. Да, он послал ей отравленные конфеты. Но она не должна была их есть. Он знал, что она не ест шоколад. Знаете, сынок, думаю, это довольно забавно — посылать отравленные конфеты тому, кто их не ест. Он никого не собирался убивать. Были отравлены всего две, причем даже вместе они не составляли смертельной дозы. А теперь этого идиота замучила совесть. К тому же, когда ему предложили коробку, он взял одну из них и проглотил сам. Ха! Сейчас вы все поймете, Мастерс… Ведите его сюда.

Мгновением позже они увидели Эмери. Если, — когда Беннет видел его в последний раз два дня назад, — тот казался беспокойным и недовольным, — узкое лицо с заостренными чертами, с подергивающимися губами, с покрасневшими глазами, — то теперь он выглядел просто больным, приняв половину грана стрихнина. Его лицо выглядело вылепленным из воска, а скулы — горными кряжами; мертвое лицо и разделенные пробором светлые волосы, напоминавшие парик. Он был одет в пальто из верблюжьей шерсти, на котором таявший снег превращался в воду, а в руках он крутил шапку. Они слышали его свистящее, похожее на астматическое, дыхание.

— Кто… кто здесь главный? — хрипло спросил он.

Мастерс подвинул ему стул, а Г.М. наклонился вперед.

— Полегче, — хмыкнул он. — Так вот, сынок, что это за идея, ворваться сюда и кричать, что виной всему коробка с конфетами? Хотите сесть в тюрьму?

— Это был единственный способ проникнуть сюда, — хрипло ответил Эмери. — Они думали, что я репортер. И запросто могли выставить. Какая разница? Не возражаете, если я выпью? — Он пошарил у себя во внутреннем кармане.

Г.М. смотрел на него.

— Ваш маленький трюк с этой коробкой выглядит не очень, не правда ли?

— Стоп! — сказал Эмери. Его рука дернулась. — Я не сказал…

— Теперь можете. Не будьте глупцом. Она запрещала вам сообщать газетам, где находится, любую мелочь о своей жизни. Это вас ужасно раздражало, поскольку вам была нужна реклама. И вы придумали, как можно сделать так, чтобы она вам не помешала, при этом не подвергая опасности ее жизнь. Ни чью-либо еще, если угодно. Вы собирались обнаружить, что конфеты отравлены, если только вас не опередит Рейнджер, и тогда в газетах появилась бы сенсация: «Покушение на жизнь Марсии Тейт». Хорошая реклама, правда? Конфеты отправятся в лабораторию, будет установлено, что они отравлены. Но когда Джон Бохан настоял на том, чтобы каждый взял по одной, у вас случился острый приступ совести… Ха. — Г.М. пристально взглянул на него сквозь свои большие очки. Надул щеки и громко выдохнул; затем посмотрел на Беннетта. — Вы начинаете понимать, почему я вчера сказал вам в своем офисе, что бояться нечего, и что мисс Тейт вне опасности? Так и было бы — если бы мы имели дело только с этим парнем, Эмери. Но это не так. Мы имеем дело с тем, кто и в самом деле хотел убить ее.

— Ха, ха, — невесело произнес Г.М. — Прекрасная работа. Все, что получил за свою изобретательность наш замечательный рекламный агент, это хорошую порцию стрихнина, и ничего кроме. Потому что наш мудрый друг Рейнджер указал на то, что он упустил: что будет полицейское расследование, а потому мисс Тейт не сможет вернуться в Америку вовремя, как это указано в ее контракте. Очень разумный парень, этот Рейнджер.

Мастерс заглянул в свою записную книжку и мрачно кивнул.

— Для полицейского расследования, — сказал он, — имеется все необходимое. Нам здесь не очень-то по нраву такая журналистика. В конце концов, если вы посылаете кому-то яд, это представляет собою покушение на убийство. Осмелюсь спросить, вы об этом знали, мистер Эмери?

Эмери, с покрасневшими глазами, выглядел озадаченным. Он сделал неопределенный жест, как если бы отгонял надоедливую муху.

— Да, но… какого черта! — воскликнул он. — Это была хорошая история. Это… Какая разница, так пошло все или не так. Есть кое-что еще. Говорю вам, есть кое-что еще!

— И вы что-то об этом знаете? — небрежно спросил Г.М.

— Мне звонил Карл. Он был совершенно пьян. Я… я могу увидеть ее? — задавая этот вопрос, он дрожал и медленно перевел взгляд на Г.М. — Он был совершенно пьян. Он сказал что-то о том, что случилось в павильоне, что-то невнятное, и о мраморном гробе. Эта тряпка рыдала. Карл Рейнджер. Я не знаю, как, но мы решили положить ее в самый лучший гроб здесь, в Лондоне, пока не сможем перевезти через океан. Он сказал, что Бохан арестован. Что его здесь повесят, понимаете?

Он говорил, не переставая, но голос его был еле слышен. Его пальцы метались по подлокотнику кресла. Казалось, его мучили угрызения совести, и он не мог остановиться, пока не выговорится до конца.

— Я должен рассказать вам все. Тем более, вы все равно это узнаете, рано или поздно. Если Бохан убил ее, как сказал Рейнджер, это моя вина. Потому что я сказал Канифесту… Сказал вчера днем; удрал из больницы, чтобы сделать это. Карл узнал об этом всего пару дней назад, и сказал, что это будет самым лучшим способом предотвратить это. Да. Я имею в виду, он выяснил, что ангел Канифеста… — Он сунул руку в карман.

— Полегче, сынок. Можете выпить, — сказал Г.М., вяло махнув рукой, — и продолжим. Итак, что вы сказали Канифесту?

— Что она уже замужем.

— Должен предупредить вас, мистер Эмери, что вы должны давать себе отчет в ваших словах. Вы сами, только что, по собственной воле, признали себя в преступном замысле, а именно преднамеренном и жестоком убийстве, — мрачно произнес Мастерс.

— Убийстве? — почти взвизгнул Эмери. Он подскочил в кресле. — О Господи, да я не посмел бы и пальцем ее тронуть! У вас много странных идей, но почему вы постоянно твердите именно об этом? Послушайте, вы, несчастный глупец, она была моей женой!

В наступившей тишине кто-то присвистнул. Эмери медленно окинул взглядом всех присутствовавших, и заговорил, с каким-то циничным отчаянием.

— Да. Я знаю, что вы думаете. Фигляр. Пустышка. Которую никто никогда не пригласит в приличный дом. Хорошо! Я скажу вам кое-что. Я сделал Марсию Тейт звездой. — Он говорил спокойно, со своего рода жестоким триумфом. — Спросите любого, кто ее знает, кем она была. Спросите их, и увидите, что они вам ответят. Я создал ее, когда она была никем. Имеется большое число хороших директоров, пытающихся сделать звезды из хороших актрис; но если вы думаете, что в этом деле главную роль играют деньги, вы заблуждаетесь. Не деньги делают звезд. Для того чтобы они ими стали, нужен такой, как я.

Я делал все, что она хотела. Всегда. Одним из ее условий было то, что никто не должен знать о нашем браке, в том случае, если это будет угрожать ее карьере. Хорошо, допустим, она была права. Было прекрасно сознавать, что она — моя. Все, что я мог сделать, — вы наверняка подумаете, что я величайший идиот в мире; я ничего не могу поделать с тем, что вы это подумаете, но я чувствовал, — все, что я могу сделать, это придумать себе жену, о которой мог бы говорить и упоминать в разговорах, имея в виду Марсию. Это было своего рода утешением. Я называл ее Маргарет, потому что мне всегда нравилось это имя…

Хриплый голос смолк. Эти последние слова, как ему показалось, должны были прозвучать совсем глупо, и он обвел присутствующих вызывающим взглядом. Его рука, все еще покоившаяся в нагрудном кармане, извлекла большую плоскую серебряную флягу, которую он машинально предложил всем по очереди, прежде чем приникнуть к ней губами. Сделав длинный глоток, он выдохнул.

— Какого черта? — с внезапной усталостью произнес он.

— Вы имеете в виду, — быстро, с недоверием, спросил Мастерс, — что вы согласились… Мда…

— Новый вид брака. Грррммм. Я начинаю понимать, — сказал Г.М. Он сонно моргнул, очки скользнули вниз по его носу; но он продолжал сидеть неподвижно, подобно Будде, скривив рот так, что это придавало его лицу немного циничное выражение. Не обращайте на него внимания, сынок. Это главный инспектор Мастерс, он уже на грани сумасшествия и готов вас арестовать. Я знаю, как вам нелегко это говорить; но если вы знаете, что делать дальше… Видите ли, я слишком хорошо знаю этот мир, чтобы быть удивленным тем, что вы сказали. Вы не слишком рассердитесь на меня, если я назову ее пиявкой?

— Независимо от того, что я думаю, — сказал Мастерс, — у меня есть определенные обязанности. И они заключаются в том, чтобы узнать, кто убил мисс Тейт. Поэтому я вынужден спросить мистера Эмери, знал ли он, будучи ее мужем, что мисс Тейт и мистер Джон…

Г.М. фыркнул.

— Вы знаете, о чем он собирается спросить вас, сынок. У вас достаточно мозгов, чтобы ответить на незаданные вопросы. Многие чувствуют себя лучше, делая вид, что если вещи не названы своими именами, то их попросту не существует. Итак?

— Перестаньте, — сказал Эмери, не открывая глаз. Он дрожал. — Да, я об этом знал. Вы удовлетворены? Я знал это с самого начала. Она сама мне об этом рассказала.

— Понятно, — прорычал Мастерс. — А вы, случайно, не?..

— Если это делало ее счастливей, — тупо сказал Эмери, — это было законом для меня. Но какое вам до этого дело, позвольте спросить? — Он повысил голос. Г.М., пристально смотревший на него, поднял руку, предупреждая Мастерса, чтобы тот помолчал. Г.М., казалось, знал, что Эмери сказал еще не все…

— Я хотел, чтобы она продолжала, — резко произнес последний, — и стала Звездой. Звездой, в том смысле, который я вкладываю в это слово. Сказать по правде, меня не волновало, вернется она в Штаты или продолжит карьеру здесь; я бы поддержал любое ее решение. Трудно поверить в то, что она мертва, после всего… Есть только одно, чего я хочу больше всего. Я хочу убраться из этой страны. И мне наплевать, что обо мне подумают. Когда я сказал Канифесту, что она — моя жена, он посмотрел на меня так, будто я — вошь. Но мне-то какое до этого дело? — Послушайте, я скажу вам, что я уже сделал. — Он немного оживился. — Я нанял лучший роллс-ройс, закрытый, чтобы перевезти ее в Лондон. У меня есть специальный шофер, одетый в черное. Мы наполним машину цветами, и она отправится в Лондон в составе похоронной процессии, самой пышной, какую этот город видел, с тех пор как…

Он говорил совершенно серьезно. Казалось, сейчас для него не было ничего важнее, чем организация похорон.

— Нам нужно выполнить кое-какие формальности, — перебил его Г.М. и медленно поднялся. — Нам с инспектором Мастерсом нужно пойти и осмотреть павильон. Позже, если хотите, мы можем продолжить. Кстати, по вашим словам, вчера вы все сказали Канифесту. Это была ваша собственная идея?

— Отчасти, да… хотя, подождите минутку… да, думаю, что так. Не помню. Мы с Карлом разговаривали. Карл приехал ко мне в больницу, перед тем как отправиться сюда. — Эмери пытался вспомнить, снова прибегая к помощи фляги. — Он сказал, что все будет в порядке. Что едет сюда, чтобы умаслить братца Бохана и наобещать ему чего угодно, чтобы только попасть в дом. Господи, как это смешно! Он собирался предложить старому Бохану пятьдесят тысяч в год как консультанту.

— Неплохое предложение, не так ли?

— Не будьте идиотом!

Г.М., преднамеренно или неумышленно, повысил голос, и Эмери, сам того не замечая, поступил так же.

— Значит, Рейнджер знал, что вы женаты на Тейт, так?

— Он предполагал это. Во всяком случае, я допускал это, когда он сказал, что мы должны все делать быстро.

— А Джон Бохан знал об этом?

— Нет.

— Осторожнее, сынок: вы уверены, что держите себя в руках? Успокойтесь. Разве Джон Бохан не знал об этом?

— Она сама сказала мне, что он ничего не знает! Она поклялась мне, что ничего ему не говорила.

Г.М. выпрямился.

— Хорошо, — бесцветным голосом произнес он. — Вы можете отыскать своего друга Рейнджера и попробовать привести его в нормальное состояние. А мы пока наведаемся в павильон… — Он оглянулся, уголки его рта опустились. — Где мой племянник? Где Джеймс Б. Беннетт? Ага! Грррммм. Вы идете с нами. Я хочу знать, как она лежала на полу, когда вы нашли ее. И кое-что еще. Идемте.

Беннетт взглянул на Кэтрин, которая не произнесла ни слова с момента появления Эмери. Даже сейчас она промолчала, ограничившись жестом, что он должен идти.

Вслед за шумно двигавшимся Г.М. и Мастерсом, делавшим записи в своем блокноте, он проследовал по коридорам к боковой двери, где инспектор Поттер сдерживал натиск журналистов. Беннетт поспешно снял чье-то пальто, но не свое собственное.

— Останьтесь здесь, — прорычал Г.М. Мастерсу. — Сделайте им заявление, а потом присоединяйтесь к нам. Только не говорите много! — Он открыл дверь. — Заходите, ребята, и поговорите с главным инспектором.

Он пробирался через толпу, прокладывая себе дорогу локтями, ворча и оберегая старый полинявший цилиндр, который держал в руке. Дверь захлопнулась.

Они какое-то время стояли на боковом крыльце, вдыхая морозный воздух. Слева от них, петляя, вниз, уходила гравийная дорожка, под переплетенные ветви дубов, и далее к шоссе, находившемуся в двухстах ярдах. Справа вниз уходили лужайки, сыпал снег. Было что-то настойчивое, что-то умиротворяющее, в этих хлопьях, скрывающих все следы. Они были символом и предвестником, подобно одной из машин на подъездной дорожке. Хотя автомобилей теперь стояло много, длинный роллс-ройс с опущенными занавесями мрачно чернел на фоне ослепительно-белого снега: словно в нем ожидала смерть, чтобы забрать Марсию Тейт. Его присутствие казалось абсурдом, но не было им. Он выглядел еще более мрачным из-за стоявшего рядом маленького ярко-желтого автомобиля Эмери, с надписью CINEARTS STUDIO и маленьким аистом на радиаторе; Жизнь и Смерть, ожидающие бок о бок. Беннетт подумал, что символы такие же несуразные, как и жизнь, — аист и черные шторы, — и еще то, что на таинственных дорогах черный автомобиль всегда обгоняет желтый. А потом перед его мысленным взором возник образ Марсии Тейт.

Он попробовал прогнать его, топчась по лужайке возле Г.М. Взглянув на часы, он обнаружил, что уже половина второго. Прошлой ночью, в это же время, также падал снег.

— Все верно, — услышал он голос Г.М. Обернувшись, он увидел устремленные на него глаза последнего. Темный силуэт на фоне белого снега, в громоздком цилиндре и пальто, с побитым молью меховым воротником, Г.М. выглядел карикатурным старым актером. — Прошлой ночью, как раз в это время, все и случилось. А что там такое с вами и молодой девушкой?

— Я встретил ее только этим утром.

— Грррммм. Она похожа на Марсию Тейт. Причина в этом?

— Нет.

— Не имею ничего против. Есть только одна вещь, в которой следует удостовериться, а именно, что она — не убийца, или, — Г.М. провел рукой по подбородку, — не связана с убийцей. Крайне неприятно в первом случае, и вызывает некоторое замешательство во втором. Способны ли вы взглянуть на дело с этой точки зрения? Думаю, вряд ли. Было бы слишком хорошо, если бы вам это удалось. Однако вы можете кое-что прояснить для себя. Она приехала сюда прошлой ночью вовсе не для того, чтобы поговорить с мисс Тейт… Нет, нет, сынок. Она также очень стремилась выгородить дочь Канифеста. Потому что полагает, — это сделала она.

— Вы тоже так думаете?

— А вы все еще полагаете, что это сделала женщина? — осведомился Г.М. — Но ведь миссис Томпсон сказала, что это не была женщина. Нет, нет. Это не она. Постарайтесь взглянуть на дело шире. Включите воображение. Кроме того, есть еще одна причина, почему некий старый зануда полагает, что Луиза Кэрью не могла проникнуть в павильон и размозжить голову мисс Тейт. Я не стану спрашивать вас по поводу замечательной способности этой девочки преодолеть более сотни футов, не оставив на снегу следов. Я хочу спросить о другом. Что заставило ее так медлить?

— Что вы имеете в виду?

— Она ушла отсюда в половине второго. Согласно Мастерсу, Тейт была убита в начале четвертого. «Она пошла туда, чтобы высказаться и попытаться убедить, — скажете вы, — а когда это не сработало, она ее убила». Разница во времени составляет почти два часа. Не могу себе представить, чтобы Тейт позволила кому-то оставаться у нее в течение двух часов. Важно вот что. Тейт ожидала посетителя — Джона Бохана. Если у вас есть в этом какие-нибудь сомнения, выбросьте их из головы. Она ожидала важных известий о Канифесте. Вы можете себе представить, чтобы Тейт хотела чьего-либо присутствия в тот момент, когда должен был прийти ее дорогой друг, особенно — дочь человека, которого она удерживала на веревочке в виду предполагаемого с ним брака? Она избавилась от присутствия Уилларда достаточно быстро, но вы хотите заставить меня поверить, будто она позволила оставаться молодой Кэрью, в течение двух часов, когда появления Бохана можно было ожидать в любую минуту? Эти два часа — ужасно большой промежуток времени, сынок.

— Но взгляните сюда, сэр! Вы возвращаетесь к идее Рейнджера о том, что Бохан приезжал сюда ночью? Поскольку мы знаем, что Джон не возвращался до трех часов…

Г.М. остановился. Они шли вдоль исчезающей линии следов вниз, к входу в аллею. Оглянулся на дом, стоявший наверху, в сотне ярдов от них. Казалось, он прикидывает расстояние.

— В настоящий момент я ничего не могу сказать, за исключением того, что идея Рейнджера о поддельных следах еще более глупая, чем казалась. Джон Бохан вернулся сюда, как и сказал, в этом не может быть никаких сомнений; и перед тем, как он вернулся, здесь не было никаких следов… Нет, нет. Как раз это меня совсем не беспокоит. А что меня по-настоящему беспокоит, это его поведение в Лондоне: как он набросился на Канифеста, когда тот подумал, что он покушался на его жизнь…

Внезапно Беннетт вспомнил то, о чем совершенно забыл в суете и тревогах дня. И спросил, что случилось, что Канифест сказал Мастерсу по телефону. Г.М., смотревший в конец аллеи, нахмурился.

— Не знаю, сынок. Кроме того, что сказал мне Мастерс. Кажется, Мастерс попытался подражать голосу Мориса и сказал: «Да?» На что Канифест ответил нечто вроде: «Я хотел поговорить с тобой, Бохан, но, я надеюсь, мне не нужно объяснять, почему я хочу, чтобы мою дочь немедленно отправили домой». Что-то вроде этого. Мастерс сказал, что его голос звучал очень слабо и неуверенно. Тогда Мастерс ответил: «Почему? Потому что Джон заехал тебе в подбородок и подумал, что ты отдал Богу душу, в то время как у тебя случился сердечный приступ?» Конечно, парень понял, что с ним разговаривает не Морис, и начал спрашивать: «Кто это? Кто это?» Мастерс сказал, что он полицейский, и что Канифесту лучше приехать сюда и оказать нам помощь, если он не хочет угодить в неприятную ситуацию. Я понимаю, он несколько преувеличил. Сказал, что дочь Канифеста обвиняется в убийстве, и что-то еще. Все, что Мастерсу удалось узнать, — Бохан приходил к Канифесту прошлой ночью; вошел через боковой вход или еще как-то, и попробовал возобновить «некий деловой разговор»; причем вел себя необычайно грубо. Естественно, Канифест не пожелал изъясниться более подробно. Мастерс заявил, чтобы он приезжал сюда, с сердечным приступом или без, и повесил трубку, пока Канифест переваривал возможные последствия для себя, в случае отказа сотрудничать с полицией.

— Но разве это не кажется достаточно…

Г.М. хмыкнул.

— Это? Идемте к павильону. — Он шел, переваливаясь, с раздражением сбивая снег одетой в перчатку рукой с веток деревьев. — Разве они не сказали, что оставят тело здесь, и используют катафалк, чтобы доставить Бохана в больницу? Гм, да. Надеюсь, это так. У вас есть носовой платок? На мои очки налип снег. Вас что-то беспокоит?

— Конечно, сэр; женщина была убита, но при этом здесь не было никаких следов.

— Ах, это… Вы похожи на Мастерса. Забавно, но это легче всего объяснить. Не скажу, что знаю, как был выполнен этот трюк, пока не взгляну на павильон. Но у меня есть предчувствие, сильное предчувствие… А если я найду то, что ожидаю здесь найти…

— То вы будете знать, кто убийца?

— Нет! — сказал Г.М. — Пусть меня повесят, если это не так. Все, что я могу сказать прямо сейчас, это назвать пару-тройку человек, которые этого не совершали. И это тоже против правил. Как правило, стоит только обнаружить какую-то ловкость рук, и она выводит прямо к убийце. Каждое преступление сопровождается определенным набором обстоятельств, и изучение этих обстоятельств постепенно выделяет среди подозреваемых одного. Но сейчас я имею дело с исключением. Даже если я окажусь прав в своем предположении, я не назову вам имя убийцы, потому что…

— Потому что?

Они вышли на большое сумеречное открытое пространство перед замерзшим озером, по которому сейчас тянулись цепочки следов. Павильон не был освещен, он выглядел темным пятном на фоне снежной белизны. Стояла такая тишина, что можно было слышать шорох снежных хлопьев среди ветвей.

— Когда я говорил с Мастерсом о невозможном убийстве, — сказал Г.М., - я думал, что это будет всего лишь безобидная лекция. Я спросил, было ли это случайностью, что убийца пришел и ушел с места преступления, не оставив следов? Это была своеобразная шутка. Но, видите ли, сынок, в этом вся сложность того, что случилось.

Беннетт огляделся. Он начинал испытывать те же самые жуткие ощущения, какие испытал, когда впервые пришел на эту поляну на рассвете; ощущение того, что он оказался в сумеречном месте, где не существует настоящее, где Марсия Тейт, убитая в павильоне, жива не менее чем накрашенные дамы, украшенные париками, побивающие расфуфыренных валетов на карточных столах веселого монарха…

Внезапно он вздрогнул.

В павильоне вспыхнул свет.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Пепел в павильоне

Желтые полосы света были видны в венецианских жалюзи в окне комнаты слева от двери: одинокий свет посреди озера. Г.М., сунув пустую трубку в рот, загромыхал сквозь зубы.

— Возможно, там кто-то из людей Поттера, — сказал он. — Но, может быть, и нет. Зажгите спичку и посмотрите, нет ли где свежих следов…

— Их занесло снегом, — ответил Беннетт, впустую потратив несколько спичек, — но они выглядят достаточно свежими. Большие ботинки. Что будем делать? Я…

Г.М. двинулся вперед, так быстро, как позволяли ему его скрипучие ботинки. Поверхность покрывал снег, но им не нужно было прятать собственные следы. Когда они добрались до павильона, дверь оказалась открыта.

— Мне показалось, — донесся из темноты позади нее голос Джервиса Уилларда, — что я кого-то здесь видел. Приношу свои самые глубокие извинения, если вторгся сюда без разрешения. Но полиция ушла, и оставила дверь открытой.

Голова Джервиса была немного наклонена, свет из гостиной падал на половину его красивого лица, на котором сейчас не было заметно ни одной морщинки. Свет создавал причудливую игру теней; парчовый занавес у него за спиной создавал эффект надетого на нем черного парика.

— Вы — сэр Генри Мерривейл, — заявил он. — Я ухожу. Надеюсь, я не помешал. Она все еще в спальне.

Если Г.М. и уловил что-то необычное в его голосе, то не подал виду. Он лишь мельком взглянул на Уилларда и поднялся по ступенькам.

— На самом деле, вы — именно тот человек, с которым мне хотелось бы переговорить, — объявил он с некоторой рассеянностью. — Не уходите. Пройдемте сюда. Хм. Да. Это случилось здесь? — отодвинув занавес, он некоторое время изучал комнату, прежде чем войти. — Ба! — добавил он.

Электрические свечи отбрасывали свет на черно-белый мраморный пол, внушительные бронзовые вазы на шкафах, покрытых японским лаком, — все в комнате казалось черно-белым или тускло-красным. Уиллард, проследовав за Беннеттом в комнату, остановился спиной к камину.

— Я видел вас в «Колоколах», — сказал Г.М. — Вы, конечно, не Ирвинг, но тоже чертовски хороши. Ваш Отелло — превосходен… Не скажете, какую комедию вы играете в этой комнате?

— Спасибо за комплимент, — ответил Уиллард и медленно огляделся. — Я здесь потому, что в этой гостиной совсем недавно был кто-то другой.

— Я имею в виду, были ли вы еще одним, кто посещал ее гостиную.

— Только гостиную.

— Угу. Я так и думал. Мне хотелось бы узнать у вас кое-что относительно вчерашнего вечера, поскольку вы, наверное, последний человек, видевший ее, за исключением убийцы. Когда вы, Бохан и Рейнджер пришли сюда, где вы расположились? Здесь?

— Нет. В спальне. Но мы не расположились, даже не присели. Мы ушли через несколько минут.

— А когда вы вернулись сюда, — как мне сказали, — где вы были?

— Также в спальне. Мы выпили по бокалу портвейна.

— Угу, — рассеянно хмыкнул Г.М. — У вас есть спички?

В глазах Уилларда мелькнул огонек.

— Сожалею. Последнюю коробку я отдал Марсии прошлой ночью, к тому же, я не пользуюсь цветными спичками, какими пользуются в доме. Устроит ли вас зажигалка?

— Разумеется, — кивнул Г.М., и уголки его рта дрогнули. — У меня и в мыслях не было ловить вас. Кстати сказать, выказывать подозрение — плохая политика. Независимо от того, кто это делает, я или вы. Если бы я хотел подловить вас, то сначала попросил бы зажигалку. На самом деле, я хотел осмотреть камин…

Щелкнув зажигалкой, протянутой ему Уиллардом, он внимательно осмотрел пушистый серый пепел и несколько обгоревших поленьев. Сунул руку в широкий дымоход и вывернул шею, чтобы заглянуть в него.

— Очень сильный сквозняк. Заметили? Дымоход такой же большой, как в доме. Гм, да. Имеются железные ступени для трубочиста. Тем не менее, я не думаю, чтобы…

Он уныло взглянул на очаг и край коврика.

— Теперь другая комната. Я еще ненадолго оставлю зажигалку у себя.

Уиллард прошел вперед, вошел в спальню и щелкнул выключателем. Беннетт изо всех сил старался успокоиться, однако зрелище оказалось менее волнующим, чем он себе его представлял. Комната напоминала собой рабочий кабинет, со множеством зеркал и высоким ложе с красным балдахином. Запах магниевой вспышки еще чувствовался; белые пятна, там, где предполагали наличие отпечатков пальцев, виднелись во многих местах. За исключением того, что тело было уложено на кровать и накрыто, люди Поттера оставили все предметы в том же положении, в каком их видел Беннетт. Осколки графина лежали на краю ковра перед камином; осколки бокалов — на каминной полке; кочерга уткнулась в маленькую кучку пепла; один стул стоял, другой — лежал справа от камина; перевернутая скамеечка и разбросанные сожженные спички — немые свидетели убийства.

— Грррммм, — сказал Г.М.

Он, щурясь, внимательно исследовал пепел в камине. Зажег зажигалку и заглянул в дымоход, подвергая свою шляпу опасности и ворча проклятия. Поднял кочергу, фыркнул и положил на место. Присел, с неимоверным трудом, чтобы осмотреть осколки на ковре, которые, казалось, привели его в хорошее расположение духа. Затем его внимание привлекли сгоревшие почти до конца спички. Потом он занялся занавешенной нишей, в которой висела одежда, и перебрал ее всю, пока не добрался до серебристого платья. Бросив взгляд на ванную, вернулся на середину комнаты, где поднял палец и злобно ткнул им в своих спутников, застывших в дверном проеме.

— Болваны! — проревел он.

Болваны переглянулись.

— Да, да, я имею в виду вас, — продолжал Г.М., по-прежнему указывая на них пальцем. — И вы, и Мастерс, и все прочие, кто были здесь. У кого-нибудь из вас есть мозги? Кажется, специально для вас здесь оставлена куча подсказок. Например, что вы можете сказать, глядя на этот камин?

— Ну, сэр, — ответил Беннетт, — если вы имеете в виду, что убийца вошел и вышел через дымоход, это кажется вполне возможным. Но не думаю, чтобы это принесло ему какую-нибудь пользу. Проблема заключается в том, как он пришел в павильон и ушел отсюда. Я имею в виду, что даже если он и забрался на крышу, то перед этим ему все равно пришлось бы преодолеть сто фунтов непотревоженного снежного покрова. Что же касается Санта Клауса, то он поступил бы гораздо более просто, и вошел бы через дверь.

Г.М. надулся.

— Желаете пошутить над стариком, не так ли? Пытаетесь шутить? Такова ваша благодарность! Хорошо. Хорошо! Именно поэтому, молодой человек, я не скажу вам, что имел в виду. Ха! Надеюсь, это послужит вам уроком! На самом деле, я совершенно не думал о дымоходе.

— В таком случае, сэр Генри, — сказал Уиллард, — что же вы имели в виду?

Г.М. недоброжелательно кивнул.

— Я скажу вам, что имел в виду. Это означает то же самое, что сказал мой старый друг Рихтер, дирижируя лондонским оркестром, когда вторая флейта, на репетиции, во второй раз сфальшивила в одном и том же месте. Рихтер топнул ногой и сказал: «Послушайте, вторая флейта! Я смог стерпеть вашу глупость один раз, и второй; но, видит Бог, я не могу терпеть ее вечно!» Вот что я имел в виду, и именно это я собираюсь сказать Мастерсу, когда он придет. Я явился сюда не затем, чтобы терпеть шуточки. А теперь я задам несколько вопросов…

Он подошел к кровати и приподнял покрывало. Это вполне обычное действие словно бы наполнило атмосферу комнаты холодом. Немного света из большого окна сбоку кровати, с тенями снежинок, упало на лицо, омытое водой, на темные волосы, убранные назад…

Беннетт, который было отвернулся, повернулся снова и увидел, что взгляд маленьких глаз Г.М. сосредоточен не на остававшемся по-прежнему красивым лице, а на нем.

— Пятнадцать минут четвертого, — сказал Г.М., - это время, когда она умерла… Когда вы пришли сюда сегодня утром, жалюзи на этом окне были опущены или подняты? Вспомните.

— Подняты. Я помню это совершенно точно, потому что хотел открыть окно и проветрить комнату, но вспомнил, что в подобных случаях ничего нельзя трогать.

Г.М. опустил покрывало и выглянул из окна.

— Окна чьих-то комнат над конюшнями находятся прямо напротив этого. Вы это заметили — эй, вы?.. Хорошо. А теперь подойдите и покажите, как она лежала на полу, когда вы ее увидели. Знаю, что вы будете чувствовать себя по-дурацки, но ложитесь и покажите… Грррммм. Хорошо, можете вставать. Это означает, что большая часть сгоревших спичек лежала рядом с ней. Выглядит так, словно кто-то зажигал спички в темноте, продвигаясь к камину… Теперь: когда вы вошли, кровать выглядела так, как если бы она ложилась?

— Кажется, нет.

— Простите, что я вмешиваюсь, — беспокойно произнес Уиллард, — но мне кажется, вы слишком много внимания уделяете спичкам, которые не имеют к делу никакого отношения.

— Вы так думаете? — резко осведомился Г.М. — Вы полагаете, что кто-то сидел здесь, закуривая сигареты одну за одной и бросая спички на пол? Для того чтобы закурить сигарету, не нужно сжигать спичку почти полностью; будь их одна или две, я мог бы счесть это случайностью; но когда их двенадцать или пятнадцать, то я склонен думать, что их зажигали в темноте.

— Даже если и так, — сказал Уиллард. — Это ни о чем не говорит. Предположим, когда Бохан обнаружил тело, плохо освещенное, он наклонился и стал зажигать спички, чтобы убедиться…

Г.М. надул щеки.

— Он сказал, что этого не делал, и, похоже, нет никаких причин, по которым он должен был бы это отрицать; человеку не нужно зажигать десяток спичек, чтобы убедиться, что кто-то мертв. Кроме того, насколько я себе представляю, в это время было достаточно света, чтобы все разглядеть без спичек… не так ли? — Он резко покачнулся. Беннетту показалось, что этот вопрос задан неспроста.

— Да, — сказал он, — вполне. Я помню, что свет из окна падал прямо на нее.

— Но, черт возьми, — вмешался Уиллард, — не могла же она быть убита в темноте!

Г.М., по какой-то причине, внезапно выказал какое-то фантастическое веселье. Он сдвинул шляпу набок и казался очень дружелюбным.

— О, это весьма забавно, сынок. Чрезвычайно забавно. Почему посетитель зажигает спички в темноте? Почему спички обожжены одинаково? Почему посетитель странным образом разбивает два бокала около камина? Кстати, вы ведь этого не делали?

— Что?

— Грррммм. Я лучше покажу вам. Подойдите сюда и взгляните. Видите этот графин? Видите, какой он тяжелый? Видите, где он находится? — не на каминной полке, а на ковре. Держу пари, что графин не мог разбиться, упав сначала на скамеечку, а потом — на пол. Посетитель сам разбил его, сынок… Теперь взгляните на осколки бокалов. Вы когда-нибудь обращали внимание, как бьется стекло? Боюсь, что нет. Посетитель намеренно положил осколки на каминную полку.

— Но если была борьба…

— Ха, — сказал Г.М., пожимая плечами. — Попробуйте сами. Положите бокал на пол, изобразите кого-нибудь, перемещающегося по комнате так, словно он с кем-то борется, и посмотрите, удастся ли вам разбить его. Они перекатываются, сынок. Они скользкие, как угри. А когда вы обнаружите, что вероятность разбить сразу два еще меньше, чем разбить один, думаю, вы поймете, что старик оказался прав. Хотя я слышал, как кто-то сказал, будто с возрастом мы не становимся лучше. Теперь, что касается дымохода…

Они не слышали, как открылась дверь в гостиную, ни звука шагов. Но они почувствовали холодный поток воздуха, пошевеливший пепел в камине и (Беннетт заметил это уголком глаза) покрывало на теле Марсии Тейт. В этом было что-то очень жуткое, и никто не обернулся. Затем до них донесся слабый голос.

— Итак, — произнес голос, — наконец, кто-то обратил внимание на дымоход? Должен его поздравить.

Морис Бохан, укутанный шарфом, в вульгарном твидовом кепи, сдвинутом набок, стоял, опираясь на трость, в дверном проеме. Его стеклянный взгляд остановился на теле, лежавшем на кровати; после чего он снял кепи галантным жестом. Позади него виднелся Мастерс, сбитый с толку, подававший какие-то сигналы поверх его плеча.

— Но даже если это пришло вам в голову, что весьма удивительно, — сказал Морис, забавно шевеля губами, — думаю, я могу сказать об этом больше, чем кто-либо другой. Вы не против выйти в другую комнату? Я не выношу вида смерти!

Он внезапно отступил.

— Видите ли, сэр, — сказал Мастерс поверх его плеча, обращаясь к Г.М., - я не утверждаю, что верю ему. И не утверждаю, что это правда. Но если вы выслушаете то, что скажет мистер Бохан…

— Благодарю вас, инспектор.

— …это, возможно, поможет. По крайней мере, это объясняет многие вещи, ставившие нас в тупик. Во всяком случае, мне кажется, в этом что-то есть, некая изюминка.

— Помолчите, Мастерс, — меланхолично заметил Г.М. — Ненавижу тарабарщину. О чем идет речь? Неужели человек обязан постоянно выслушивать чушь?

Морис слегка наклонился вперед.

— Вы должны извинить главного инспектора, — заявил он. — В своей, несколько несвязной манере, он излагает то, что известно как поэзия закона. Я поясню. Мистер Карл Рейнджер, пылая злобой, попытался свалить убийство Марсии Тейт на моего брата Джона. Он объяснил невозможную ситуацию так неуклюже, что его объяснение рассыпалось бы после тщательного изучения хотя бы в течение пяти минут.

Он сделал паузу, глядя на неподвижное тело стеклянными глазами. Потом продолжил:

— Если вы пройдете в другую комнату, сэр Генри, я обязуюсь показать вам, как именно Карл Рейнджер убил Марсию Тейт и попытался с помощью неуклюжих уловок избежать подозрения. Я не хотел говорить с вами в доме, поскольку это могло бы привести к неприятностям… Вы идете? Благодарю вас. Я не могу вынести вида смерти.

Он так быстро шагнул из комнаты, что споткнулся и удержался, только прислонившись к дверной раме.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Второй кандидат на виселицу

В половине шестого вечера, Беннетт сидел в кресле, возле камина, в своей комнате, не чувствуя в себе сил переодеться к ужину. Он очень устал; по комнате гулял легкий сквозняк; Кэтрин еще не вернулась от доктора Винна, хотя позвонила и сказала, что Джон вне опасности. По телефону разговаривали. «Это говорит секретарь лорда Канифеста. Его светлость совершенно не в состоянии в настоящий момент воспользоваться автомобилем, из-за сердечного приступа, случившегося прошлой ночью, и находится в своей комнате. Если у полиции имеются в этом отношении какие-либо сомнения, она может связаться по телефону с врачом его светлости…» Бу-бу-бу.

Беннетт смотрел на темную картину, висевшую над камином, и на теплую рубашку, лежавшую у него на коленях. Убийство, самоубийство, бойня, но ужин и чай должны были состояться как обычно. Морис был очень возбужден сегодня вечером; он даже отдал распоряжение поставить на стол какой-то необыкновенный херес, вместо коктейлей, специально для сэра Генри Мерривейла. Сэр Генри Мерривейл согласился остаться на ночь в Уайт Прайор. Что, черт возьми (думал Беннетт), было у Г.М. на уме?

Его терзал один и тот же ужасный вопрос: прав ли был Морис относительно убийства? Когда Беннетт, Мастерс и Г.М. возвращались из павильона, — Уиллард и Бохан шли немного позади них, — Г.М. вполголоса облегчал душу, высказываясь о Морисе, его характере и привычках, в выражениях, заставлявших слышавших его непроизвольно вздрагивать. Но это — все. Он только фыркнул, когда Морис изложил свою версию убийства. Он сидел с деревянным лицом, при электрических свечах, в гостиной павильона, и слушал, как Морис ловко плетет сеть вокруг Карла Рейнджера. Мастерс был впечатлен. Равно как и Уиллард. Беннетт был готов признать, что версия звучит более чем убедительно. В отличие от Г.М.

— Вы говорите, — прорычал он, — что Рейнджер все еще находится в своей комнате, запершись от мира? Правильно. Оставим его. Полагаю, вы не побоитесь изложить вашу историю перед ним?

Ну и что дальше? В то, что Г.М. поверил этому объяснению, Беннетт сомневался. Но оно казалось таким правдоподобным и убедительным, что почти не вызывало сомнений у остальных. Когда Рейнджер выдвинул обвинение против Джона Бохана, он разбудил змею, готовую ужалить. Беннетт снова услышал тихий, ровный голос Мориса, в чем-то подобный змеиной трещотке.

— Я понял сегодня утром, что этот человек, Рейнджер, по всей видимости, виновен, и могу рассказать вам, как он это сделал. — Его голова, чем-то напоминая змеиную, повернулась в сторону Мастерса. — Помните, инспектор, я говорил вам о том, что, возможно, могу объяснить загадку, которая вас беспокоит? Да. Думаю, вы это помните. И понимаете, почему не сказал об этом раньше?

— Не знаю, что мне с вами делать, сэр, — проворчал Мастерс. — И это факт. Да, я знаю, почему. Вы задавались вопросом, какое именно деловое предложение будет сделано вам этим человеком, Рейнджером. И если бы он предложил вам фантастическую работу с фантастическими деньгами, то, хотите сказать, вы скрыли бы от нас его вину в преступлении?

Морис слегка обеспокоился и выглядел озадаченным.

— Это было бы логично, вы не находите?

— И вы приняли это фантастическое предложение от Рейнджера?

— Признаюсь, — резко произнес Морис, — что почти принял! Что в этом такого? Эти американцы, как известно, дураки с мешками, набитыми деньгами. А те, кто имеют дело с киноиндустрией, хуже прочих. Кроме того, позволю себе заметить, я достаточно высоко ценю себя. Но когда я услышал разговор между вами, сэр Генри, и этим ничтожеством, по имени Эмери, мои сомнения отпали. Он намеренно выставлял меня идиотом, — Морис спохватился, что его тон выставляет его в глупом свете. И сухо продолжил: — Интересно, сэр Генри намеренно разговаривал с Эмери так громко, или это получилось случайно?..

Г.М. сонно моргнул. Откуда-то из глубины его груди донесся рык.

— Возможно. Вполне возможно. Мое зрение не такое хорошее, как могло бы быть, но я заметил нечто серое, похожее на призрак, проплывшее за дверью; и я подумал, что вы тоже могли это увидеть. А?..

Пытаясь отогнать эту картину, Беннетт поднялся и прошелся по комнате, продолжив одеваться. Он предпочел бы забыть о ней, пока ему не представится возможность обсудить ее с кем-нибудь, лучше всего, с Кэтрин, поскольку это касалось Луизы Кэрью. Г.М. настоял на том, чтобы отложить ее допрос, и Морис (даже если учесть, что он был очень увлечен своей теорией) не стал возражать.

Проблема заключалась в том… Он поправил галстук, и стал надевать костюм, когда кто-то постучал в дверь.

— Могу я войти? — раздался голос Кэтрин. — Я знаю, что время сейчас неподходящее, но мне нужно было вас увидеть. Все в порядке, я только что от Джона. Он без сознания, но ему ничего не угрожает.

Она была без шляпки, в тяжелом твидовом пальто, все еще покрытом снегом. Холод разрумянил ее щеки.

— На самом деле, у меня хорошие новости; замечательные новости. Я видела Луизу. Она встала, одевается и собирается спуститься к ужину. Это забавно, но я чувствую себя лучше. — Она подошла к огню, протянула к нему руки и, полуобернувшись, откинула волосы назад. — Кстати, что случилось с дядей Морисом?

— Случилось?

— Он в приподнятом настроении. И это мне не нравится. Когда я пришла, Томпсон сказал, что здесь случился какой-то скандал с человеком, которого зовут Рейнджер; и что другой, Эмери, весь день пытается привести его в чувство. Но он не хочет трезветь, Томпсон сказал, что он бредит и говорит какую-то чепуху; а это — то, что ненавидит дядя Морис. Но когда я вошла, то увидела спускающегося мистера Эмери, а дядя Морис подошел и хлопнул его по плечу. Это совершенно невероятно, если вы знаете Мориса. И еще он спросил: «Ты куда?» Эмери выглядел больным; я имею в виду, ему действительно было плохо. Я хотела остановить его и спросить, не могу ли чем-нибудь ему помочь, но я его совсем не знаю. Я слышала, он сказал, что снял номер в отеле в Эпсоме, неподалеку от того, где останавливалась она…

— Успокойтесь! Ничего страшного не произошло. Продолжайте.

— А дальше дядя Морис сказал: «Вы ведь друг мистера Рейнджера?» Эмери ответил: «Разумеется, и что из того?» Дядя Морис сказал: «Тогда вам следует дождаться ужина. Вы услышите кое-что интересное». Эмери странно посмотрел на него, должно быть, о чем-то размышляя, а потом спросил: «Вы приглашаете меня на ужин? А что по этому поводу скажет Канифест?» Мне показалось, он чем-то очень расстроен. Может быть, он думал о том, что кто-то считает его… ну, хорошо, он сам использовал это слово — «блохой». А дядя Морис ответил: «Если вы друг мистера Рейнджера, вам будут только рады». Это совершенно на него не похоже. Вот и все.

— Это более похоже на него, чем вы можете себе представить.

Она опустила руки, повернулась и взглянула на него.

— Я, кажется, знаю, что вы имеете в виду, — сказала она, — но я не понимаю…

И он рассказал ей. Рассказал то, что касалось обвинений, и добавил:

— Присядьте, и позвольте мне объяснить, потому что… это касается вас. А также Луизы. Вы будете со мной полностью откровенны?

— Да. За исключением одной вещи, но она не имеет никакого отношения к убийству.

Это прозвучало очень резко; это прозвучало бы так, даже если бы она попыталась как-то скрыть это. Она смотрела на него, ее голова была вызывающе откинута назад, но он видел, как дрожат ее плечи, как часто поднимается и опускается ее грудь.

— Нет! — внезапно, почти истерично, произнесла она, когда он сделал шаг вперед. — Это как раз то, что я имела в виду, сказав, что не буду полностью откровенной. Не сейчас! Не сейчас, разве вы этого не понимаете? Я плохая девочка… я не знаю! Но я… я забыла о своих чувствах, пока не останутся только они, пока я не смогу беспокоиться и думать только о них; когда все, что меня будет беспокоить, о чем я буду думать, это… Пожалуйста! Скажите, что вы собирались рассказать о Морисе? Это очень важно.

— Морис, — ответил он, произнося ненавистное имя почти с удовольствием, — обвинил Рейнджера в убийстве Марсии. Я уже говорил вам об этом. И собирался спросить, верите ли вы в то, что Луиза ходила в павильон? Потому что, по словам Мориса, она сделала это. Сядьте. В некотором смысле, это касается вас.

— Вы действительно считаете, что это Рейнджер? А что думает ваш дядя, человек, способный видеть сквозь каменную стену?

— Я этого не знаю. Единственное, что он мне сказал, очень серьезно, что Рейнджер виновен. То есть, я имею в виду, что он может оказаться причастным; но я не думаю, что он верит… Ситуация такова. Рейнджер затеял с вами игру вчера вечером, и Марсия это заметила. Ей это не понравилось. Она держала его на коротком поводке, и реагировала немедленно, как только что-то шло вопреки ее желанию; вы и сами могли это видеть. Помните, вы сказали нам, что именно сказала ему Марсия, а он ответил ей: «Что ты имеешь в виду?» После этого, по словам Мориса, она позвала его прийти ночью в павильон.

Ее глаза расширились, затем сузились. Она вспыхнула.

— Когда я увидела Рейнджера, поднимавшегося наверх в половине первого, — резко сказала она, — он сказал: «Забудьте то, о чем я попросил вас сегодня вечером; у меня возникли другие дела». Возможно, он имел в виду, что собирается позже наведаться в павильон. Это все?

— Да. Но Морис пошел дальше, пытаясь всему найти объяснение. Она не приглашала Рейнджера ради любовного приключения; совсем наоборот, хотя Рейнджер этого не знал. Она пригласила его туда, чтобы она и ваш дядя Джон, — кстати, я ничего против него не имею, — могли загнать Рейнджера в угол и, в случае необходимости, свернуть ему шею.

— Но почему?

— Потому что это Рейнджер был тем, кто рассказал лорду Канифесту о женитьбе Эмери. Она знала, что сможет удержать Эмери; но не когда Рейнджер, играя у Эмери на нервах, взволновал его и отправил к Канифесту, чтобы все ему рассказать! Во всем этом деле вы можете видеть руку Рейнджера, независимо от того, виновен он в убийстве или нет. Марсия слышала, что ее тайна, якобы, стала известна. Вот почему Джон отправился к Канифесту. — Он остановился, не зная, стоит ли ему продолжать, но она сделала нетерпеливый жест. — Ну, честно говоря, Джон мог знать, а мог и не знать о браке Марсии и Эмери. Эмери полагал, что он этого не знает; но, вне зависимости от этого, он был шокирован, услышав от Канифеста, что его великая мечта о спектакле рассеивается, как дым, и это само по себе было плохо. И Джон знал, кто заставил Эмери говорить. Сегодня утром, когда он разговаривал со мной и Уиллардом, он заявил, что виной всему — Рейнджер. Понимаете? Он и Марсия так считали. И Марсия пригласила Рейнджера в павильон прошлой ночью, потому что ожидала, — Джон вернется с подтверждением их предположения, и тогда они оба окажутся с Рейнджером с глазу на глаз.

— Но этого не случилось! Этого не могло случиться, потому что…

— Нет. Все было именно так. — Он сомневался, знает ли она о разговоре Джона с Канифестом, и решил, что будет лучше сказать ей. — Потому что Джон задержался в городе, и после того, как она попыталась задержать Рейнджера в надежде, что Джон вернется, и была вынуждена разговаривать с ним один на один. Все сходится почти идеально! Даже если в этом замешана Луиза. Она оказалась замешана совершенно случайно. Таинственная женщина, которую миссис Томпсон видела идущей по лужайке в час тридцать, человек, который лаял собакой, это была Луиза. Она пошла в павильон, чтобы в последний раз поговорить с Марсией. Если бы Марсия прислушалась к голосу разума, она не стала бы ее убивать; но ваша маленькая подруга собиралась изуродовать ей лицо охотничьим хлыстом.

Кэтрин побледнела. Он почувствовал тошноту от знания, что был прав. Прикусив губу, Кэтрин вздрогнула.

— Как, — вырвалось у нее, — и дядя Морис это знал? Никто ничего не говорил об этом хлысте! Я никому не рассказывала. Значит, я укрывательница?

— Да, я знаю, что вы сделали. У Мориса есть странная привычка подслушивать у дверей. Он знает все, что было сказано в этом доме. И я не удивлюсь, если он сейчас подслушивает нас.

Беннетту в самом деле показалось, будто он видит холодное, бледное лицо с большим лбом и черными колючими глазами. Впечатление оказалось настолько сильным, что он подошел к двери, открыл ее и выглянул. Убедившись, что коридор пуст, он успокоился и вернулся.

— Он указал на еще одну вещь, которую мы совершенно упустили из виду: ни одна женщина не станет использовать охотничий хлыст в качестве орудия убийства. Он был нужен совсем для другого. Это становится ясным как день, когда вы думаете о таком орудии, как серная кислота или хлыст, первое, что приходит на ум: уродство. Так вот, она отправилась в павильон в час тридцать. Рейнджер, со своей стороны, подумал, что лай собаки означает возвращение Джона. Он отправился в свою комнату и несколько минут оставался там, ожидая, пока Джон пройдет к себе и не попадется ему на пути. Понимаете?

— Да, но…

— Минуту. Примерно без двадцати два Рейнджер спустился вниз (все еще в вечернем костюме). Он вышел через заднюю дверь и отправился в павильон, намереваясь провести там ночь любви.

Но когда он добрался туда, во время снегопада, то услышал шум. Скандал. Луиза не сдержалась, и набросилась на Тейт с хлыстом. Она нанесла ей удар, выступила кровь; но Тейт оказалась сильнее физически и более хладнокровна; она вытолкала Луизу, прежде чем Рейнджер успел вмешаться. Видите ли, Тейт не знала, что отец Луизы отказался поддержать их игру, и хотела избежать проблем. Луиза, все еще с хлыстом в руке, спотыкаясь и плача, расстроенная, ушла. Тейт только посмеялась ей вслед. Она была довольна.

Повторяя, практически, рассказ Мориса, Беннетт понял, почему этот человек мог написать блестящую пьесу. Он не мог и надеяться воспроизвести ту живость, с которой тот передавал чувства униженной женщины. Он снова увидел, как Морис наклонился вперед и улыбнулся, опершись на трость.

— Что, по его мнению, произошло с Луизой дальше, — сказал Беннетт, — вы можете догадаться без труда. Ее запал пропал. Она вернулась в дом в истерике не позднее четверти третьего. Она не сняла ничего, кроме мокрой обуви. Она лежала в темноте и бредила, дойдя до умоисступления. И решила пойти к вам и все рассказать. Можно ли придумать более вероятный мотив для чьего-то пробуждения так рано? По дороге в вашу комнату она заблудилась в темноте, — что-то, возможно, просто тень, — окончательно лишило ее рассудка, — она закричала, а когда пришла себя — над ней склонились вы и Уиллард. Она могла все рассказать вам, но не Уилларду. Она снова стала чопорной, возбудимой мисс Кэрью. Но, увидев на себе кровь, она выкрикнула первое, что могло прийти на ум девушке ее склада, что на нее напал какой-то таинственный незнакомец…

— Этого не может быть, — спокойно сказала Кэтрин. — Но это не важно. Это не имеет отношения к Рейнджеру и павильону. Я знаю все о «невозможной ситуации». Мне рассказал доктор Винн. Если ее убил Рейнджер, то как он это сделал?

— Если это правда, то это самый простой дьявольский трюк, какой когда-либо срабатывал. Вы говорите, доктор Винн вам обо всем рассказал? И как же он это объяснил?

— Да. Продолжайте. Я хочу знать вашу версию!

— Хорошо. На улице сильный снегопад; Рейнджер отправляется на свидание. Она по достоинству оценит этого бабуина… Тейт не собиралась отпускать его, пока Джон не вернется с новостями; или же, она полагала, что Рейнджер может сыграть свою положительную роль, или же, наоборот, побаивалась его и ожидала, что он способен на какую-нибудь гадость. Она была приветлива с ним, очаровывала его, пока Джона не было рядом, и он не мог прийти ей на помощь. Но — время шло, и ситуация становилась все более напряженной; два часа, половина третьего… Джона по-прежнему не было.

Все случилось, должно быть, около трех, поскольку Рейнджер становился все более подозрительным, и Марсия внезапно поняла, что если бы новости были хорошими, Джон уже должен был бы вернуться. Другими словами, план рухнул, и Джон боялся прийти и сказать ей об этом. И виной всему был Рейнджер. Мерзкий тип, который приставал к ней…

— Нет! — сказала Кэтрин и вздрогнула.

— Боюсь, — с беспокойством произнес Беннетт, — вы только подтверждаете точку зрения Мориса. В таком случае, можете себе представить, что она ему наговорила? Забавно, но когда сам Рейнджер рассказывал нам сегодня утром о воображаемом разговоре между Марсией и Джоном, — как раз перед тем, когда сказал, что ее убил Джон, — он произнес фразу: «она впервые сказала ему, что думает о нем на самом деле».

Господи, на самом деле, говоря так, он говорил о самом себе. Понимаете? Все, что он говорил о Джоне, он на самом деле говорил о себе. Взбешенный (как считает Морис), он, тем не менее, не утратил разум до конца. Он понял, что если убьет Марсию, разбив ей голову, вина, вероятно, падет на Луизу, которая, как он знал, ударила Марсию хлыстом.

Во всяком случае, он сделал то, что сделал. Он ударил ее одной из тех тяжелых посеребренных или бронзовых ваз, которые имеются в доме в изобилии, — с острыми краями, — и она оставила именно такую рану, какая оказалась у нее на голове. После этого он помыл ее и вернул обратно в один из японских шкафчиков — и теперь Луиза могла быть обвинена в убийстве ударом хлыста.

— Вот почему, моя дорогая, — сказал Беннетт, — предположение Мориса кажется разумным. Вот почему он утверждает, что история Луизы о том, будто ее схватил в темноте какой-то окровавленный человек была чистой воды выдумкой. Разве убийца настолько глуп, чтобы вернуться из павильона, не вымыв руки? Там внизу есть вода. Но даже если бы он не был знаком с павильоном, то это первое, что он попытался бы найти.

Последовала пауза, затем девушка провела рукой по лбу.

— И это маленькое пятно крови, — пробормотала она, — оно появилось, потому что Луиза пыталась… Но Рейнджер? Он ведь должен был вернуться из павильона, не так ли? А снег прекратился! Кроме того, что он сделал это непонятным образом, если он знал, что Луизу будут подозревать, то зачем попытался свалить вину на Джона?

— Разве вы не видите, что он должен был поступить именно так? Ему внезапно пришлось изменить свои планы, по той же причине, которая выступала за тех, кого обвиняли: снег прекратился, а он на это не рассчитывал. Должно быть, для него это стало шоком; ситуация была идеальной, и вдруг он обнаружил, что снегопад прекратился час назад. Это разрушало всю его схему. Если будут обнаружены его следы, ведущие от павильона, у него нет ни единого шанса обвинить кого-то другого. Вот почему у менее умного человека, чем Рейнджер, просто не хватило бы сообразительности, как выкрутиться из этой ситуации. Но он сделал это просто блестяще. Понимаете…

— Подождите! — запротестовала она. — Доктор Винн сказал мне об обвинении, которое он выдвинул против Джона… Но если бы он хотел обвинить Луизу, что могло бы ему помешать? Кто-то спросил, почему человек, оказавшийся в павильоне, не мог просто выйти и испортить следы так, чтобы их нельзя было идентифицировать? Рейнджер ответил, что на это ушло бы слишком много времени; собака залаяла бы и разбудила весь дом. Но к Рейнджеру это не относится. Он знал, что Буря привязана; он слышал, как дядя Морис отдавал распоряжение. Испорченные следы приписали бы Луизе, и он добился бы всего, чего хотел, разве не так?

Беннетт достал сигарету и закурил.

— Хорошая девочка! — ответил он. — Это именно то, что Мастерс сказал вашему дяде. Но обстоятельства сложились так, что Рейнджер оказался в ужасном положении. Он не мог позволить себе рисковать. Он знал, что может не опасаться собаки, но…

— Да?

— Он ожидал, что Джон в любое мгновение может вернуться из города! Естественно, Марсия сказала ему, что ожидает прихода Джона. Она сказала, что, как только он вернется, то сразу придет в павильон. Рейнджер знал, что тот еще не вернулся, иначе он услышал бы его машину. Итак, если он начнет уничтожать следы, то рискует столкнуться с Джоном на лужайке… Понимаете?

— Пытаюсь… И что же он сделал? Что он мог сделать?

Беннетт глубоко затянулся.

— Наконец-то мы к этому пришли. То, что Джон не пришел, по словам Мориса, подсказало Рейнджеру решение. Он знал, что в какой-то момент, ночью или рано утром, Джон отправится в павильон. Он пойдет туда либо как только вернется из Лондона, либо когда отправится на утреннюю прогулку верхом, согласно просьбе Тейт. Рейнджеру, возможно, придется долго ждать, но вероятность того, что Джон будет первым, кто придет в павильон утром, была очень высока. Или кто-то другой, кроме Джона, также мог прийти.

Он услышал, что автомобиль Джона подъехал около четверти четвертого.

Джон не появился сразу, и это могло означать, что он на короткое время вошел в дом. Рейнджер оказался бы в опасности, если бы вышел из павильона, не зная, что делает Джон. Он продолжал размышлять, пока не придумал схему, дававшую ему идеальное алиби… Вы видели Рейнджера сегодня утром?

Она странно посмотрела на него.

— Да. Около половины девятого. Он стоял в дверях своей комнаты, в ужасном халате. Мне кажется, он гладил по голове какую-то служанку… Да, это была Берил!.. Он гладил ее по голове и повторял: «Хорошая девочка, хорошая девочка». Не знаю, был ли он тогда пьян…

— Хорошо! Мы снова возвращаемся к предположению Мориса. Берил была той самой девушкой, которая сообщила ему, что кровать Джона была не смята. Она была не смята потому, что Джон вообще не ложился спать. Он ходил по комнате всю ночь, после того, как вошел и включил свет, задаваясь вопросом, хватит ли у него смелости пойти к Марсии с плохими новостями! Понимаете? И все же, Рейнджер, как я уже говорил, не отважился выйти из павильона, потому что видел свет в комнате Джона…

Морис задался весьма важным вопросом: «Почему Рейнджер, когда все только началось, еще до того, как кто-либо из нас узнал какие-либо обстоятельства, пришел узнать, смята ли кровать Джона? Что заставило его думать об этом?» И Морис отвечает: потому что Рейнджер видел свет в комнате Джона, и разработал план, как свалить вину на него. Итак, вы видели Рейнджера сегодня утром. Он был все еще в вечернем костюме, не так ли? По крайней мере, рубашке и брюках?

— Д-да, наверное, это так. Я не помню.

— Он был на нем, когда мы разговаривали с ним в библиотеке. Вы не заметили черные пятна на плечах и черную пыль на его рубашке?

— Заметила, потому что подумала: он даже более неприятен, чем казалось прежде, потому что…

Беннетт встал. Медленно провел рукой внутри дымохода камина, и вынул ее, испачканную сажей.

— Похоже? — спросил он. — Да. Я сам видел эти пятна. И дымоходы в павильоне. Они огромны, и внутри них имеются железные скобы для трубочиста. Проверяя, может ли он поместиться там, Рейнджер скинул с себя костюм. И обнаружил, что да. Поэтому он терпеливо дожидался появления Джона. Он должен был выключить свет задолго до рассвета, на тот случай, если кто-то увидит его и полюбопытствует, почему тот горит всю ночь. А потому был должен время от времени зажигать спички в темноте, чтобы посмотреть на часы. Он оставил входную дверь в павильон открытой. Когда послышались шаги Джона, настало время действовать.

Вы все еще не понимаете? Когда Джон обнаружил тело, Рейнджер прятался в дымоходе. Он знал, что находится в безопасности, когда дом будут обыскивать. Так и случилось. Мы с Джоном стали осматривать павильон. И пока находились в задней его части…

— Но ведь он все равно должен был покинуть его!

Беннетт вспомнил выражение триумфа, появившееся на лице Мориса, когда тот внезапно указал своей тростью на Г.М. и поставил последнюю точку в своем обвинении.

— Вы забыли, — сказал Беннетт, прислушиваясь к эху своих слов, — что у Рейнджера очень маленький размер ног, почти как у женщины? Мы обратили на это внимание сегодня в библиотеке. Вы также забыли, что у вашего дяди Джона, наоборот, самый большой размер. Вам не кажется, что вы, например, могли бы вернуться в дом по его следам, не касаясь их внешних краев, пока два болвана обыскивали другую сторону павильона? Вы забыли, что как только переберетесь через озеро, вечнозеленая аллея скроет вас от их взгляда? В обуви номер шесть, ступая в следы, оставленные номером десять, вы могли бы идти обычным способом; вы могли бы позволить себе вернуться в дом через дверь, оставленную Джоном открытой, чтобы затем снова выйти; а поскольку впоследствии может все-таки возникнуть вопрос о нечетких следах, вы можете объяснить это так, как сделал это Рейнджер, — обвинив Джона Бохана.

Возникла длинная пауза. Сигарета Беннетта почти догорела, и он бросил ее в камин.

После чего глубокомысленно добавил:

— Не стану называть это насмешкой судьбы или примером игры случая. Все, что я хочу сказать: если меня пригласят в жюри, я буду очень осторожен. В нашем случае, мы имеем две правдоподобные версии, каждая из которых строится на одних и тех же фактах, указывает на разных людей, и по-своему объясняет очевидным образом невозможную ситуацию. Но если в этой кошмарной путанице появится еще и третья версия, способная все объяснить, мне останется только одно — добровольно отправиться в сумасшедший дом. Обвинение против Джона — несостоятельно. Если обвинение против Рейнджера также рухнет… Что вы об этом думаете?

— Как раз об этом я и собиралась вам сказать! — взволнованно произнесла она. — Я совершенно запуталась! Помните, я сказала вам, что у меня хорошие новости? Это не имеет никакого отношения к обвинению против Рейнджера. Это вообще не имеет никакого отношения к Рейнджеру, но…

Она обернулась и, находясь в крайне взволнованном состоянии, едва не вскрикнула. Снаружи, на подъездной дорожке, под навесом, раздался шум заводящихся автомобилей, — это инспектор Поттер выпроваживал последних, громко негодовавших, репортеров. Но не этот шум заставил их насторожиться и замереть.

— Что это? — прошептала Кэтрин, и тут же смолкла.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Серебряный треугольник

Для раздавшегося звука невозможно было подобрать названия: какое-то невнятное бормотание, которое могло быть как приглушенным криком, так и подавленным смехом. Нельзя было сказать, находится его источник близко или далеко, но вслед за ним послышался приглушенный удар. Беннетт почувствовал, как его бросило в жар, несмотря на холод в комнате.

Под навесом пыхтели моторы, но звук исходил явно не от них. Он подошел к двери и распахнул ее.

— Что это?.. — прошептала Кэтрин. — Не уходите!

В галерее было темно. Он почувствовал, как в нем снова пробуждается чувство близкой трагедии.

— Здесь не должно быть темно, — сказал он. — Всего минуту назад здесь горел свет. Мне показалось, что кто-то, — вы знаете, кто, — мог стоять снаружи и подслушивать нас. Поэтому я и выглянул… Что значит, не выходить? Разве это не ваш собственный дом? В собственном доме нечего бояться.

Никакого движения, ни малейшего звука в плотной темноте: казалось, даже сама галерея затаила дыхание. От порыва ветра стукнула оконная рама. Кто-то недавно выключил свет. У него появилось чувство, возникающее иногда у тех, кто остается один в старом доме, погруженном в темноту: чувство, будто темнота отделила его от рода человеческого, и что он не должен выходить из круга света, в котором находится, чтобы не столкнуться с тем, чего не хочет увидеть. И, как всегда, совершенно необъяснимо, почему, мысли его вернулись к двери в комнате короля Карла, дальше по коридору. Он стоял здесь, на этом самом месте, почти в таком же состоянии, как когда сегодня утром услышал звук, ставший причиной его первой встречи с Кэтрин Бохан. Утром, когда Луиза Кэрью, в бреду, пыталась задушить…

Что-то очень похожее… Затем он вспомнил слова, которыми кто-то описывал сцену прошлой ночи, когда неизвестный попытался столкнуть Марсию Тейт вниз по крутой лестнице комнаты короля Карла: «звук, похожий на хихиканье», когда свеча погасла. Убийца в безумной ярости разбил голову Марсии Тейт, но передвигается очень осторожно, когда наступает темнота. Ибо в нем укрепилось ни на чем не основанное убеждение, что это убийца рыщет сейчас по дому. Но кто это? Кто?..

Он пересек галерею, коснулся двери комнаты короля Карла и едва не подпрыгнул, когда внизу раздались тяжелые шаги.

— Кто выключил свет? — раздался грозный рык Г.М. — Человек не видит дальше очков на своем носу. Эй! Взгляните, Мастерс, не сможете ли вы найти выключатель.

Что-то щелкнуло, вспыхнул тусклый свет. Г.М. и главный инспектор остановились, увидев Беннетта.

— Привет! — сказал Г.М., кисло улыбнувшись племяннику. — Что у вас стряслось? А? Видели бы вы сейчас выражение своего лица! — Он повернул голову и увидел в дверях Кэтрин. — Вы с маленькой девочкой во что-то играли? Добрый вечер, мисс.

— Вы что-нибудь слышали?

— Что-нибудь? Вы, наверное, шутите, сынок. Я весь день слышу какие-то странные звуки, и большинство из них исходят из моей собственной головы. Я устал, хочу виски, и никто никуда меня сегодня не вытащит. Впрочем, есть кое-что, что мне необходимо сделать.

— Давайте посмотрим, — сказал Беннетт. Он открыл дверь комнаты, вошел и быстро повернул выключатель.

Никого. Комната короля Карла, комната Джона Бохана, была приведена в порядок: одежда убрана, серый ковер, возле большого стола, стоявшего в центе, почищен. Тяжелые черные бархатные шторы были закрыты и слегка шевелились от сквозняка.

— Благодарю. Никаких тел? Тогда я пошел, — заявил Г.М. — Мне нужно кое на что взглянуть, и я хочу кое-что сделать, если увижу то, что надеюсь увидеть. Мастерс, идемте со мной. Почему бы вам не рассказать мне обо всех уликах? Вы находите Джона Бохана с пулей в груди и нелепым кусочком серебра, зажатым в руке; но никто ни слова не сказал мне об этом кусочке. Куда вы его положили, Мастерс?

Мастерс переступил с ноги на ногу. На нем были шляпа и пальто, и он, предположительно, направлялся к инспектору Поттеру, выпить чаю.

— Но нам неизвестно, насколько он важен, сэр! — запротестовал он. — Возможно, это подарок на память. Он не имеет к убийству никакого отношения, и вряд ли мог стать ключом к разгадке, тем более, потому что Джон Бохан написал предсмертную записку, в которой сообщал, что он к убийству непричастен. Вероятно, он был дорог ему как память… Я положил его в ящик стола.

— Дорог как память, вот как? Что ж, мы это выясним. Вы не против, если мы войдем, мисс Бохан? Джимми, мой мальчик, закройте дверь.

Г.М. подвинул большое дубовое кресло и погрузился в него. Затем открыл ящик стола.

Теперь, что мог бы сказать любой игрок в покер в клубе Диоген, Беннет обнаружил, — любая попытка проникнуть в мысли Г.М. - дело совершенно безнадежное. На его лице присутствовало все то же унылое выражение. Он достал из ящика стола маленький треугольный кусочек серебра, который Беннетт видел утром, когда его осматривал Мастерс. Г.М. не нахмурился, и никаким образом не изменил выражения лица. Но перед тем, как заговорить, он сделал значительную паузу, словно не рассматривал что-то, а к чему-то прислушивался.

Он взвесил серебро в руке.

— Гм. Нет. Похоже, это обломок чего-то. Вы ничего не можете о нем сказать, мисс Бохан? Часть чего-то сентиментального, что он решил взять в руки, прежде чем отважиться на самоубийство? Нет-нет, не волнуйтесь, уверяю вас, с ним все будет в полном порядке.

Она покачала головой.

— Н-нет. Я никогда его раньше не видела.

Когда Г.М. бросил кусочек серебра обратно в ящик, раздался слабый звон.

— Вот что я вам скажу, Мастерс. Завтра утром я собираюсь в Лондон. Я знаю одного ювелира, парня, которому я как-то раз оказал услугу, у него есть маленький магазин на Линкольн-инн-филдс. Он сразу скажет мне, что это за штука. Я возьму ее завтра с собой и покажу ему. То есть, если в этом будет необходимость. Может, будет, а может, нет. В зависимости от обстоятельств. И вот что еще. — Он достал свои часы и моргнул. — Сейчас семь часов. Мы собирались обедать в половине второго… Мисс Бохан, во сколько вы вчера вечером отправились на экскурсию в лунном свете и пришли в комнату, где кто-то попытался столкнуть Марсию Тейт с лестницы?

— Насколько мне помнится, около одиннадцати.

— Ну почему не раньше, — капризно произнес Г.М. — Пусть меня повесят, но должен же я хоть немного поспать! Конечно, мне хочется придерживаться романтических правил, но я должен позаботиться и о своей конституции. Ладно, хорошо. Пусть будет одиннадцать. Это позволит Мастерсу поесть и вздремнуть, прежде чем он присоединится к нам. А чуть позже одиннадцати я, возможно, смогу познакомить вас с убийцей… Мы снова отправимся на экскурсию из этой комнаты. Попробуем воспроизвести сцену спуска по лестнице. Я возлагаю на нее очень большие надежды.

Мастерс, продолжавший переминаться с ноги на ногу, застыл. Г.М. говорил так небрежно, что присутствующие не сразу поняли смысл его слов.

— Это одна из ваших шуточек, сэр? — быстро спросил главный инспектор. — Или вы и в самом деле имеете в виду…

— Я говорю совершенно серьезно.

— Человек, который убил Марсию Тейт, — один из пятерых, которые спускались вместе с ней по лестнице прошлой ночью?

— Угу. Именно это я и имел в виду.

Беннетт, мысленно представивший себе всю группу, с беспокойством оглянулся на Кэтрин. Она сделала жест, словно бы протестуя. Все вздрогнули, когда последняя из машин с репортерами удалилась с негодующим гудком. Г.М., постукивавший себя по кончику носа пальцем, казалось, был поражен какой-то внезапно пришедшей мыслью. Он направился к дальнему окну в боковой стене, из которого был виден кусочек навеса. Порыв морозного воздуха смел бумаги со стола, когда Г.М. распахнул створки.

— Эй! — крикнул он.

Внизу появился инспектор Поттер.

— Мы здесь. Зайдите в дом, сынок, и отыщите этого парня, Томпсона. Пусть он поднимется к нам. Мне пришла в голову одна мысль. Спасибо.

Окно захлопнулось.

— Погодите, сэр! Давайте не будем уходить далеко! — сказал Мастерс. — Я ничего не понимаю. Вы, совершенно неожиданно, говорите, что собираетесь представить нам убийцу в одиннадцать часов. И что вы сделаете это, воспроизводя сцену с попыткой столкнуть мисс Тейт по ступенькам…

— Угу.

— Я не собираюсь ставить под сомнение ваши идеи. Я первый, сэр, кто готов признать, что в прошлом они всегда были хороши. Но что вы замыслили и собираетесь продемонстрировать? Вы ведь не можете ожидать, что убийца любезно согласится столкнуть кого-нибудь другого, не так ли? Кроме того, нет смысла пытаться поймать кого-то на лжи, стоял он именно на этом месте или на другом; я допросил всех; все смотрели на горящую свечу, и никто не помнит, где находились другие. Но тогда, что еще?

Мастерс замолчал. Его взгляд был устремлен на большую узкую дверь, с длинным железным засовом над замочной скважиной. Г.М., наблюдавший за ним, в некотором роде развеселился.

— О, нет. Я знаю, о чем вы подумали! — Он хмыкнул. — Мастерс, ваш разум склонен к мелодрамам. Я прочитал, наверное, с дюжину таких историй, и это было забавнее, чем видеть, как кто-то уселся на собственную шляпу. Знаю, знаю… Мы оденем кого-нибудь как Тейт, скажем, мисс Бохан. Мы поставим ее у подножия лестницы. Огни погашены; группа людей собирается на площадке; зажжена свеча; становится видима таинственная призрачная фигура, восставшая из могилы. Призрачная фигура медленно поднимает руку, указывая наверх, и замогильным голосом произносит: «Ты сделал это!» Терзаемый угрызениями совести убийца вскрикивает и падает замертво. Провалиться мне на этом самом месте, Мастерс, но разве работа полиции не напоминала бы ложе, усыпанное лепестками роз, если бы все было так просто?

Он задумчиво взъерошил волосы.

— Самое забавное, Мастерс, в этом деле то, что в девяти случаях из десяти убийца со скучающим видом сказал бы нам, чтобы мы сняли фальшивые усы… Но я не могу сбрасывать со счетов десятый случай; что если бы мы действительно проделали этот фокус, некто испытал бы страшный шок. В этом случае человек должен обладать воображением конкретного типа, чтобы мы могли на него повлиять. Мозг здесь ни при чем. Кроме того, у этого некто достаточно мозгов, но это не помогло при совершении убийства. Я говорил раньше, могу повторить это и сейчас, что мы имеем дело с выходящей из ряда вон случайностью, на которую убийце следует молиться.

Но мы не будем прибегать ни к каким трюкам, потому что это не поможет нам напугать его, если мы не сможем ничего доказать. У меня появилась другая идея. Я просто сидел и думал, и вдруг у меня появилась идея, благодаря которой убийца может быть повешен выше, чем Иуда, если она сработает. Если, если, если! Не знаю, получится ли. И, провалиться мне на этом самом месте, Мастерс, меня это очень беспокоит.

— Полагаю, сэр, — прорычал главный инспектор, — что не имеет смысла спрашивать вас…

— Не имеет. Только относительно инструкций. Мне нужно, чтобы Поттер и двое его людей стояли там, где я укажу; желательно, чтобы они были вооружены. Теперь, я жду ответа на телеграмму; я должен получить его, иначе могу попасть в глупое положение. Кроме того, мне нужно задать этому парню, Томпсону, вопрос, который для меня очень важен. Пять персонажей на лестничной площадке и я, в роли Марсии Тейт, — итого шесть, — все это будет ни к чему, если я получу неправильный ответ.

— От Томпсона? — поинтересовался Мастерс. — Вопрос относительно чего?

— Относительно его зубов, — ответил Г.М.

— Замечательно! — угрюмо отозвался Мастерс, после того, как некоторое время все молчали. — Зная вас, полагаю, что вы говорите вполне серьезно, как бы абсурдно не прозвучали ваши слова. Мы сделаем все так, как вы говорите. Но есть одна вещь, которую бы мне хотелось понять, и, по крайней мере, ее-то вы можете мне прояснить. Эта история Мориса Бохана о Рейнджере, совершившем убийство — вы в нее верите или нет? Вы знакомы со всеми другими версиями, но не остановили его, когда он говорил. Он прав? Это сводит меня с ума, сэр, и, клянусь, я не знаю, что и подумать.

— Я знаю, — сказала Кэтрин.

Она произнесла это со спокойной уверенностью. Девушка стояла перед столом, слегка касаясь его пальцами. Свет электрических свечей блестел на ее темных волосах, ее грудь быстро поднималась и опускалась под старым твидовым пальто, но это был единственный признак ее нервозности.

— Вы настаиваете, — сказала она, — на том, чтобы воспроизвести… чтобы постараться сегодня воспроизвести то, что случилось тогда, не так ли?

— Минутку! — сказал Г.М. Он переместился и одной рукой прикрыл глаза. — Думаю, так будет лучше. У вас есть против этого какие-нибудь возражения?

— Нет. Но прежде, чем вы начнете, вы можете исключить одного человека. Может быть, двух.

— Это интересно. Почему, мисс Бохан?

— Перед тем, как вы пришли сюда, я услышала теорию дяди Мориса. Да, она очень красива. Это на него похоже. Я не знаю, совершил ли убийство этот человек, Рейнджер. Но, насколько я понимаю, все доказательства против него построены на поведении одного человека. И если он вел себя иначе, это будет означать, что обвинение рассыплется…

— Вы имеете в виду…

— Луизу. — Она резко опустила ладонь на стол. Затем заговорила быстрее. — Что Луиза ходила в павильон. Что впоследствии в галерее на самом деле не было никого, кто мог бы испачкать кровью ее запястье, и она это выдумала… Я должна вам сказать. Я слышала это от доктора Винна, и он это подтвердит. Сегодня утром, после того, как он осмотрел Луизу, он отвел Джервиса Уилларда в галерею и собирался ему что-то сказать. Именно тогда они услышали выстрел…

Ее глаза замерли на потертости старого ковра; некоторое время она молчала.

— Именно тогда они услышали выстрел. И доктор Винн был так озабочен состоянием Джона, что забыл о том, что собирался сказать. Дело вот в чем. Вчера поздно вечером он сказал, что Луиза, должно быть, приняла слишком большую дозу снотворного, скорее всего, веронала. Вы можете догадаться, почему. Но когда она ее приняла, это вызвало обратный эффект, то есть, она бодрствовала, но ее тело было частично парализовано. Возможно, у нее появилось желание пойти в павильон; возможно, у нее возникли галлюцинации; возможно, она даже пошла туда. Может быть, она направлялась именно туда, когда упала возле моей комнаты. Но доктор Винн готов поклясться, после осмотра, что она приняла лекарство не позже часа, и в течение следующих четырех-пяти часов была абсолютно не в состоянии отойти далее двадцати-тридцати футов от своей комнаты. Просто не могла. А когда смогла, то бродила по галерее и в самом деле столкнулась с кем-то в темноте; она не могла узнать его, но, в конце концов, это служит доказательством, что вы не можете обвинить ее в убийстве.

Мастерс, доставший свою записную книжку, положил ее на стол и пробормотал проклятие. Затем взглянул на Г.М.

— Это возможно, сэр?

— Угу. Вполне возможно. Зависит от дозы, зависит от человека. Несколько самоуверенно это утверждать, не зная, в каком состоянии находился пациент, но доктору Винну виднее. Может быть, он прав, а может быть, нет. Я склонен предположить, что он ошибается, но решайте сами. — Г.М. ухмыльнулся. — Итак, Мастерс?

— Вы имеете в виду, сэр, что вы полагаете предположение мистера Бохана верным?

Г.М. выглядел так, словно в чем-то сомневался.

— Послушайте, Мастерс, я не хочу сбивать вас с толку без крайней необходимости. Это дело и так достаточно запутанное. Я не хочу размахивать руками над хрустальным шаром и издавать таинственные шумы, чтобы произвести впечатление. Есть кое-что, что вы способны увидеть сами. В одном мисс Бохан права. Если вы принимаете гипотезу о том, что Рейнджер виновен, то вы не можете взять из нее только то, что вам нравится, вы должны принимать ее целиком или отказаться от нее. Краеугольным камнем этой гипотезы является девушка, утверждающая, что кто-то испачкал кровью ее запястье. Если вы верите, что человек в холле выдумка, то все в порядке. Но если вы верите, что это был реальный человек, вы должны отказаться от гипотезы о вине Рейнджера. Почему? Потому что было бы слишком неправдоподобно представить двух людей, бродящих здесь с окровавленными руками. К тому же, в то время, когда, по утверждению девушки, ее кто-то измазал кровью в доме, согласно гипотезе Мориса Бохана, Рейнджер должен был находиться в павильоне. Он не покидал его, пока не вернулся по следам, оставленным Джоном. Так вот. Либо кто-то в галерее это выдумка, либо нет. Если нет, то вы должны отказаться от гипотезы Бохана и предпринять действия для установления невиновности Рейнджера.

Мастерс сделал несколько шагов, словно намереваясь измерить размер ковра. Потом развернулся; на его лице было сердитое выражение.

— Именно так. Именно так, сэр. Но вот что меня раздражает. Вы не разрешаете мне расспросить мисс Кэрью и не задаете ей вопросы сами?

— Ха! У вас отлично получается, сынок.

— Вы также не хотите задать вопросы Рейнджеру. Вы ничего не делаете, за исключением того, что встречаетесь с Эмери и просите его привести Рейнджера в нормальный вид так быстро, как это возможно.

Г.М. прищурился.

— Думаю, вы не совсем поняли, что я сказал, Мастерс. Согласно полученным от меня инструкциям, Эмери должен поддерживать Рейнджера в состоянии постоянного опьянения. Именно так. Сидеть у его кровати, внимательно наблюдать, и, как только тот подаст признаки пробуждения, тут же поднести ему очередную порцию спиртного. Эмери, подобно вам, думает, что я рехнулся. Но я обещал познакомить его с убийцей его жены, и он согласился исполнить мое поручение в точности. Подобно вам.

На лице Мастерса стало медленно появляться какое-то странное выражение, Г.М. кивнул, с явным злорадством.

— Наконец-то! Я знал, что рано или поздно вы догадаетесь. Вы совершенно правы. Вот и все. Я не хочу задавать вопросы юной Кэрью или Рейнджеру, особенно Рейнджеру. Скажу вам честно, сынок, если Рейнджер когда-нибудь получит возможность ответить на выдвинутые против него обвинения… Все, что мне сейчас нужно, это несколько спокойных часов. Но они мне очень нужны. А потому, в качестве одолжения, прошу вас, мисс Бохан: что бы вы ни делали в оставшиеся три часа, ради Бога, никому не передавайте слов доктора Винна о вашей подруге. Договорились?

Его голос прозвучал тихо, тише даже, чем ветер, завывавший в дымоходе, но, казалось, эхом отдался в холодной комнате. Наклонившись вперед, он вдруг словно бы стал великаном на фоне массивной серо-черной мебели. За окном летали снежинки. Беннетту вдруг показалось, что к нему вернулся кошмар. Среди шума ветра он расслышал звук, который услышал тем утром.

— Слушайте, — внезапно произнесла Кэтрин. — Вы слышите вой собаки?

Они все слышали, но никто не ответил; Кэтрин кивнула и повернулась.

— Прошу меня извинить, — бесцветным голосом произнесла она. — Уже поздно. Мне нужно переодеться.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Относительно картины убийства на абажуре лампы

— Итак, сэр, — обеспокоенно сказал Мастерс, — у вас есть по этому поводу какие-нибудь идеи? — Он прищелкнул языком и попытался улыбнуться. — Я допрашивал слуг, как вам известно. И все они утверждали, что собака выла тем самым утром, когда все случилось, — я очень люблю собак. Ваше мнение?

Г.М. сжал губы. Его глаза бродили по комнате, создавалось впечатление, что он чем-то сильно обеспокоен.

— Грррм? Мнение? Хорошо, я вам отвечу. Вы и этот молодой человек сейчас спуститесь вниз и посмотрите, как там Рейнджер. Удостоверитесь, что он крепко спит. Черт возьми, куда могли подеваться Поттер и этот дворецкий? Я хочу поговорить с ним, а потом кое-что осмотреть. Наконец-то!

Он выглядел почти приветливо, когда раздался стук в дверь. Вошел инспектор Поттер, подталкивая впереди себя испуганного Томпсона.

— Наконец-то! — проворчал Г.М. — Вот человек, которого я хочу видеть. Успокойтесь, я не собираюсь вас есть! Вы можете остаться, Поттер. А вы отправляйтесь, ребята. Возвращайтесь, когда закончите. Грррм! Начнем. Я хочу знать, как сильно у вас болел прошлой ночью зуб, Томпсон. Было дьявольски больно? Да, я представляю. Боль не давала вам заснуть всю ночь? Могли вы, скажем, задремать ближе к утру, часа, скажем, в четыре, в пять…

Это было все, что услышали Мастерс и Беннетт, поскольку инспектор закрыл дверь. После чего обычно спокойный инспектор сжал кулаки и яростно потряс ими в воздухе, в тускло освещенной галерее. Беннетт сказал:

— Что у него на уме? Вы имеете хотя бы смутное представление о том, что у него на уме?

— Да, — ответил Мастерс, опуская руки. — Да. Но, скажу вам прямо, мне это не нравится. Или — нет. Не то, чтобы мне это нравилось… Видите ли, если он кого-то в чем-то заподозрил, думаю, у него есть на это веские основания. Но я не понимаю, как он собирается это доказывать. Некоторые джентльмены могут оказаться не по зубам даже ему. Прежде всего, я не понимаю, что он надеется получить, восстановив покушение на жизнь этой леди прошлой ночью. Но, черт возьми, он надеется получить что-то очень важное. И боится, что может не получить, как вы знаете.

— Да. Знаю. Вы слышали, как завыла собака?

— Все собаки воют, — коротко сказал Мастерс. — У нас есть поручение. Идемте в комнату этого парня и проверим его состояние. Замечательная работа для полиции. Не находите? Если он не находится в нужном состоянии, это может нарушить планы сэра Генри. Как-то так.

Комната Рейнджера располагалась рядом с лестницей, где галерея сворачивала в сравнительно современную часть дома. Дверь была приоткрыта, внутри горел свет. Мастерс почти инстинктивно замер, услышав голоса. Один был женский, полузадушенный рыданиями. Другой принадлежал Эмери.

— Успокойся, наконец! — сказал Эмери. — Вот уже пять минут я повторяю одно и то же: хватит плакать. Я и так взволнован, что едва могу сидеть на месте. Хватит! Если у тебя есть, что сказать мне, перестань плакать и скажи. Я слушаю. Вот, ради Бога, выпей немножко джина. А теперь, мисс… м-м-м… как ты сказала, тебя зовут?

— Берил, сэр. Берил Саймондс.

— Хорошо. Успокойся. Что ты хочешь мне сказать?

Говорившая девушка постаралась взять себя в руки.

— Я пыталась, сэр, честно сказать, я пыталась сказать джентльмену сегодня днем, я действительно пыталась, но он был таким пьяным, и все, что он сделал… он схватил меня. Я сказала ему, что я не собиралась говорить хозяину, потому что хозяин не поймет и просто уволит меня…

— Послушай, — сказал Эмери. — Ты хочешь сказать мне, что Карл напал на тебя? Так?

— Он сказали, что вы — его друг, сэр, и не позволите мне ничего сказать! Ничего. Он сказал мне это сегодня утром, когда я подавала ему чай: «Ты была права»; он так и сказал: «Ты была права!» Я имею в виду, что повернула ключ прошлой ночью. А я сказала ему, что они все время говорили об убийстве, и он побледнел, — он уже был выпивши, — а потом подбежал ко мне, схватил за халат и сказал: «Хорошая девочка, хорошая девочка; если они станут спрашивать обо мне, ты ведь знаешь, где я был прошлой ночью, не так ли?» — Я сказала, что да. Но…

Мастерс постучал в дверь и почти сразу же открыл ее.

Девушка не вскрикнула только потому, что ее сковал ужас. Она вздрогнула и прошептала: «О Господи, это полиция!» Эмери, с бледным лицом, растрепанный, вскочил с кресла, с его коленей упал журнал.

Кровать была пуста, возле нее на столе горела лампа и лежала газета. Стояло несколько бутылок, две из них — пустые; лежали шкурки лимона и сахар; переполненные пепельницы казались влажными. В тусклом освещении висел дым, воздух казался тошнотворным.

— Совершенно верно, — сказал Мастерс. — Полиция. И я — тот, кто очень хотел бы услышать вашу историю, мисс.

— Послушайте, — сказал Эмери. Он снова сел. Взял остаток сигары из пепельницы; его рука дрожала, когда он поднес его к губам. — Что за безумие творится в этом доме? Кто-то стучится в дверь, а когда открываешь ее, за ней никого нет. Внезапно гаснет свет. Кто-то прячется в холле.

— Это шутка?

— Я не шучу! Спросите у нее. Это случилось совсем недавно, не знаю, когда. Карл не может быть шутником, поскольку никогда не напивается. Никогда, с тех пор, как я знаю его; говорю вам, я даже на секунду испугался. Как будто кто-то хотел привлечь к чему-то мое внимание. Не знаю, к чему. Бред какой-то.

Мастерс бросил быстрый взгляд на кровать.

— А где мистер Рейнджер? — осведомился он.

— О, с ним все в порядке. Он вышел… — Эмери взглянул на девушку и сказал: — …в ванную. Он чувствует себя лучше, когда его оставляют в покое. Но я утверждаю, кэп, этот человек не может вместить в себя алкоголя больше, чем уже вместил, иначе с ним случится острый приступ алкоголизма. Он…

— Понятно, — сказал Мастерс. — Итак, юная леди.

Берил Саймондс отступила. Это была маленькая брюнетка, с симпатичным, хотя и несколько грубоватым лицом, чуть полноватой фигурой и карими глазами, опухшими от слез. На ней были надеты чепчик и фартук горничной, который она теребила руками.

Внезапно она вспыхнула.

— Я видела все его фильмы! Он их снял. Его имя написано большими буквами. От наших разговоров не было никакого вреда, но я не хочу в тюрьму! Пожалуйста, не сажайте меня в тюрьму!

— Я разговаривал с вами, — медленно произнес Мастерс, — сегодня днем. Вы сказали, что ничего не знаете относительно случившегося вчера вечером. Это говорит не в вашу пользу и может быть использовано против вас. Вы когда-нибудь имели дело с судьями?

Постепенно, им удалось узнать ее историю. Беннетт, постоянно держа в уме довольно нелепую фигуру Рейнджера, задавался вопросом, почему он не ожидал этого. Психологически, в этом был весь Рейнджер. Он вполне мог предположить, что именно так все и случится. Берил Саймондс сказала, что зашла в комнату Рейнджера, чтобы приготовить ее к его прибытию и разжечь камин, перед тем как он приехал. Он застал ее, но ничего не сделал, кроме как игриво ущипнул ее («некоторые джентльмены так поступают, а некоторые — нет»), и пробормотал вслед что-то непонятное, когда она выходила. Она испытывала волнение. И была польщена. Она увидела его только вчера, поздно вечером, в одиннадцать часов, когда ложилась спать. Хозяин и его гости отправились смотреть комнату короля Карла. Рейнджер держался на некотором расстоянии позади остальных, казался расстроенным, взвинченным и очень забавным. Внезапно он остановился, заметив ее, ожидая, пока остальные не скрылись из виду.

Зачем? Он сказал ей, чтобы она пришла к нему в комнату в два часа, когда остальные уснут, и он расскажет ей все о Голливуде. Он сказал, что у него есть бутылка джина. Он сказал, к черту все. А она была взволнована этим романтическим приключением, «точно так, как в фильмах, которые он снимает, и в которых может снять ее», и она сказала, что может быть. Она поднялась к себе, вся дрожа; она рассказала об этом Стелле, с которой спит в одной комнате, а у той случился припадок, и она сказала: «Святая Богородица, не глупи; что будет, если тебя увидит хозяин?»

— Это не важно, — сказал Мастерс. — Вы пришли в два часа?

Но и он, и Беннетт начали понимать смысл саркастического замечания Рейнджера в адрес Кейт Бохан, когда он поднялся наверх в половине первого. Берил кричала, и повторяла снова и снова, — все, что она хотела, это спуститься и посмотреть на него. Казалось, она черпает силы в этом своем утверждении, «спуститься вниз и посмотреть», и, когда она увидела его…

— Когда я спустилась и вошла, то поняла, что не должна здесь оставаться. Потому что мистер Рейнджер был пьян, он ходил и что-то бурчал про себя. Потом он обернулся и увидел меня. Засмеялся. На мгновение я увидела его лицо, и была так напугана, что не могла пошевелиться, и поняла, что мне не следовало спускаться…

— Да, да, это все не важно. Что вы сделали потом?

— Он стал приставать ко мне, сэр. А потом я увидела ключ в двери, выскочила, закрыла ее и повернула ключ в замке.

Мастерс взглянул на Беннетта и медленно провел рукой по лбу.

— Но вы открыли ее снова, не так ли? — спросил он.

— Нет, сэр! Я даже вцепилась в ручку снаружи, и от страха не могла пошевелиться. Потом он позвал меня, не очень громко, но так, чтобы я могла услышать его через дверь: «Это что за глупости?» Вот что он сказал. А потом начал злиться и добавил: «Тебе лучше открыть дверь, если не хочешь, чтобы я выбил ее и разбудил весь дом. Что ты тогда будешь делать?» А я ничего не могла ему сказать, кроме того, что сказала: «Лучше вам не делать этого, сказала я, потому что, если вы это сделаете, то будете выглядеть ужасно глупо, сэр, не так ли?»

Берил замолчала и некоторое время переводила взгляд с Беннетта на инспектора и обратно.

— Это было все, что я могла сказать! — Она расплакалась. — Во всяком случае, это обычно останавливает джентльменов.

— Вполне, — с тяжелым вздохом согласился Мастерс. — Это все?

— Я не знала, как мне поступить, сэр, потому что боялась открыть дверь, и боялась оставаться в галерее, поскольку меня мог найти здесь мой хозяин. Поэтому я отошла и стала в конце галереи. Он ничего не говорил, и не шумел, пока не попытался вылезти в окно.

— Вылезти в окно, — повторил Мастерс. — А во что он был одет?

— Одет? Я не понимаю, — воскликнула Берил, — что это за намеки! Не понимаю! Я лучше отправлюсь в тюрьму! Он был одет. Он был в рубашке без рукавов. Но я знала, что он не сможет вылезти из окна, потому что оно открывается в другую сторону; и все, что он смог сделать, это испачкать рубашку на плечах, пытаясь протиснуться. И он не вылез. Я слышала, что он сказал: «Я знаю, что ты там. Готов поспорить. Неважно. Я собираюсь напиться». И рассмеялся. Я была очень напугана тем, как он это сказал, сэр. Я побежала наверх, сэр, это правда, и не открывала дверь его комнаты до утра.

Мастерс опустил голову.

— Катастрофа, — сказал он. — Второе объяснение выстрела горит синим пламенем. И сэр Генри знал это, так или иначе. Так вот что имел в виду этот парень, сказав, что у него есть алиби! — Он в ярости повернулся к Берил. — Ну? Что там насчет сегодняшнего утра?

— Я открыла дверь. А тем временем, все говорили об этом ужасном убийстве. Так что я подумала: «Ах! Если он станет что-нибудь мне говорить, и будет сердиться, я остановлю его, сказав, что мисс Тейт больше нет, бедной леди». — На мгновение глаза Берил снова наполнились слезами. — И это сработало. Так сработало, что я думала, он умрет на месте. Он схватил меня за руку и сказал: «Это ведь сделал Бохан, не так ли? Где сейчас Бохан?» А я сказала: «Хозяин?» Он сказал, ты знаешь, а я ответила: «Нет! Кто-то другой». А еще я сказала, что не знаю, что могло случиться с мистером Джоном, потому что его кровать не была смята, но его вещи были разбросаны; и еще я рассказала ему, что слышала внизу. Он хотел, чтобы я сказала, в том случае, если у него будут проблемы, что он был заперт в комнате. И я пообещала, просто, чтобы избавиться от него. Но теперь Стелла говорит, что это сделал хозяин, и я пыталась сказать этому джентльмену…

— Уходите, — сказал Мастерс.

— Сэр?

— Уходите, мисс! И надейтесь! Это все. Не нужно хватать меня за руку, мисс, я посмотрю, что можно для вас сделать. Я полицейский, черт возьми! Все, что я мог, я сказал; сделаю все, что смогу.

Когда ее, наконец, удалось выпроводить, Мастерс вернулся и покачал головой.

— Замечательно откровенно, — с горечью произнес он. — Я начинаю понимать, что собой представляет Рейнджер. Понимать, что у него на уме; каждое слово, сказанное им нам сегодня утром; я также понимаю, почему он не хотел говорить, в чем заключается его алиби. Но это нам ничем не поможет. Так?

— Кстати, ему бы давно уже следовало вернуться, — сказал Беннетт.

И был поражен своими словами. Глядя на пустую, смятую кровать, на беспорядок на столе, он обнаружил, что почти загипнотизирован свечением лампы с обернутой вокруг нее газетой. Он мог видеть часть заголовка. Он мог разобрать только одно слово на скомканной бумаге, но чем дольше он на него смотрел, тем четче виделись черные буквы.

— Давно, — повторил он, — вернуться… Разве мы не должны…

— Чепуха! — сказал Мастерс. — Кто-то идет. Наверное, это он.

Но это был не Рейнджер. Это был Г.М. Он застыл в дверях, массивный, чуть сгорбившийся. Затем вошел, закрыл дверь, огляделся и встал напротив нее.

Мастерс достал записную книжку.

— Мы получили дополнительную информацию, сэр. Не знаю, подозревали вы это или нет, но у Рейнджера есть алиби. Девушка… Я вам прочитаю. Рейнджер еще не вернулся, но это полностью снимает с него подозрения.

— В этом нет необходимости, сынок, — медленно произнес Г.М. — Он не вернется.

Страшные слова, произнесенные негромко, прозвучали в комнате подобно крику. Ветер за окном почти стих; в доме царила тишина. Беннетт взглянул на Г.М., стоявшего напротив двери, а затем — на обернутую вокруг тускло горевшей лампы газету. Отчетливо различимым словом было — убийство.

В молчании, Г.М. проследовал к столу. По очереди взглянул на Мастерса, Беннетта и Эмери.

— Мы, все четверо, — сказал он, — должны провести военный совет. Мой план остается в силе; его безумие заключается в том, что сейчас он даже лучше, чем прежде, если у нас хватит наглости и бессердечия воплотить его в жизнь. Вы верите в дьявола, Мастерс? Вы верите в дьявола, как человеческую сущность, подслушивающую у замочной скважины и щелях у дверей, и мешает жизни людей, подобно костяшкам домино? Итак, что мы имеем. Рейнджер мертв. Его задушили и скинули вниз по лестнице в комнате короля Карла. Бедняга! Он был слишком пьян, чтобы защищаться, но не слишком, чтобы думать. Его убили размышления. Что это в бутылке? Джин? Ненавижу джин, но сделаю глоток… Он был не очень красив в жизни, мертвым он еще менее красив. Но я испытываю к нему нечто вроде симпатии.

— Но, — вмешался Эмери, — он вышел…

— Угу. Это то, о чем вы подумали. Разве кто-нибудь мог подумать о том, насколько далеко этот парень зашел в своих размышлениях? Он вышел и застал кого-то в той комнате, в конце галереи. Этот кто-то задушил его и сбросил вниз… Я — напыщенный идиот, не так ли? — спросил Г.М., сжимая и разжимая кулаки. Он взглянул на Беннетта. — Я издевался над вашими призраками. И пока я сидел в той комнате, этот бедняга, Рейнджер, лежал у подножия лестницы с синим лицом и отпечатками пальцев на горле. Но откуда мне было это знать? Я кое-что подозревал. Но не думал об убийстве. Мы обнаружили его только тогда, когда осматривали лестницу с Поттером. Полегче, Мастерс! Куда это вы собрались?

Голос старшего инспектора слегка дрогнул.

— Куда я иду, сэр? — сказал он. — Разумеется, я собираюсь выяснить, кто где находился в этом доме…

— Нет, сынок. Этого делать не нужно. Никто в этом доме не должен знать, что он мертв.

— Что?

— То, что я сказал. Его охраняет Поттер, он никого к нему не подпустит. Что мы можем сделать для него сейчас, кроме как снять шляпы? Он мертв. Оставим его там, где он сейчас, Мастерс, на несколько часов. Это может выглядеть жестоко; это может показаться оскорбительным; но спектакль будет продолжен в соответствии с программой. Когда наша маленькая группа спустится в темноте по лестнице и будет поднята свеча, они увидят его там, где он лежит. Именно так. Мне нужно выпить еще.

Он взял бутылку и стакан из трясущихся рук Эмери, севшего на кровать, и посмотрел на него.

— Я дам вам кое-какие инструкции, сынок. Я хочу, чтобы вы внимательно меня выслушали, и, ради Бога, все сделали в точности так, как я скажу. Вы единственный, кому они поверят, потому что вы — друг Рейнджера. Вы не пойдете на ужин. Вы останетесь здесь и запретесь изнутри. Кто бы ни подошел к двери, под каким бы предлогом ни просил открыть ее, вы не должны этого делать. Вы будете отвечать через дверь, что Рейнджер приходит в себя, что он плохо выглядит, и вы никому не откроете, пока он окончательно не придет в себя. Понятно?

— Да, но…

— Далее. После ужина, все соберутся здесь, чтобы поставить небольшой эксперимент в комнате короля Карла. Неважно, в чем он заключается. Если кто-то станет рваться сюда, чтобы позвать Рейнджера, говорите то же, что и прежде. Джим Беннетт займет место Рейнджера, а я буду Марсией Тейт. Я не смею предложить участие Мастерсу; он будет, по очень веской причине, находиться у подножия лестницы. Когда мы войдем в комнату короля Карла, и все будут думать, что вы по-прежнему здесь, выскользните из этой комнаты, отправляйтесь туда, займите место в дверном проеме и смотрите. Вас, вероятно, никто не заметит. Площадка будет освещена только одной свечой. Что бы вы ни увидели и ни услышали, ничего не предпринимайте, пока я не дам вам знак. Понятно?

Мастерс стукнул кулаком по столу.

— Но послушайте, сэр! Не могли бы вы хотя бы намекнуть, чего вы ожидаете? Если вам угодно, я приму участие в этом безумии. Но вы все-таки не настолько сошли с ума, чтобы полагать, будто убийца выдаст себя, увидев тело Рейнджера там, где оно сейчас лежит, не так ли? Убийца прекрасно знает, что оно там.

Г.М. с любопытством взглянул на него. Налил на три пальца джина и с видом акулы проглотил его. Затем уставился на стакан.

— Вы все еще не понимаете? Ладно, не берите в голову. Для вас также есть инструкции. Давайте спустимся и взглянем на Рейнджера. Боюсь, дьявол не оставил своей подписи; но мы все спустимся и посмотрим. Да, и вы тоже пойдете с нами. Не стоит так бледнеть. Когда будете ужинать, ведите себя естественно! Понятно?

— Я в порядке, — сказал Беннетт. — Но мне просто интересно, что вы ожидаете от ужина. Он тоже входит в ваши планы? Послушайте, сэр, мне это не очень нравится! Этот ваш ужасный спектакль! Вы можете раздать роли нам, но как насчет женщин? Что они почувствуют, когда посмотрят вниз? С Луизы достаточно потрясений, вы же знаете, что она не виновата. Вы знаете, что Кейт также невиновна. В таком случае, какой смысл пугать их видом мертвеца, точно ребенка — резиновым пауком на проволоке?

Г.М. поставил стакан на стол. Пошел к двери и обернулся только затем, чтобы позвать Мастерса.

— Я не могу раскрыть вам все детали, — сказал он, — в настоящее время. Но спектакль должен состояться. И если я не ошибаюсь, мой резиновый паук кого-то укусит. Все, что я могу вам сказать, — вы меня здорово подведете, если хоть словом намекнете кому-нибудь про наш план. Понимаете? Никому — ни слова. Идемте, Мастерс.

Он открыл дверь. Мягкий и глубокий, но одновременно торжественный и вселяющий ужас, по дому разнесся удар гонга, призывающий к ужину.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Переигранный гамбит

— Я думаю, — сказал Морис Бохан, медленно проводя одной ладонью по другой, словно что-то растирая между ними, — я думаю, что всем нам следует согласиться с любопытным экспериментом, предложенным сэром Генри. — Он оторвался от созерцания своих рук. — Хочу сказать, что это, конечно, никоим образом не выведет нас на убийцу мисс Тейт. Хотя, идя навстречу пожеланиям сэра Генри, я воздерживался от того, чтобы сказать вам о том, что до тех пор, пока некий джентльмен не будет в состоянии защитить себя — не может быть сомнений в его виновности. Но…

Каким образом Беннетту удалось пережить тот ужин, он не помнил. Вопреки своему желанию, своей воле, он все-таки пошел в комнату короля, прежде чем спуститься вниз. Он не мог вообразить, исполненный ужаса, как это может выглядеть, пока не увидел. И пожалел, что пришел сюда. Инспектор Поттер стоял у двери в галерею: в комнате не горело светильников, через окна проникал слабый лунный свет. Дверь в секретный проход была открыта настежь, внизу, где Г.М. о чем-то тихо переговаривался с Мастерсом, двигались фонари. Он подошел к двери. Он не знал, насколько высока, крута и опасна эта лестница: затхлый запах, неровные каменные ступеньки между узкими стенами, ведущие в какую-то яму. Луч фонаря Мастерса осветил его лицо так внезапно, что он едва не потерял равновесие. Затем луч снова переместился вниз, на другое лицо, возле нижней ступеньки, на глаза, не сощурившиеся от света.

Ужин, на котором Беннетт присутствовал месте с пятью другими — Г.М., Морисом, Уиллардом, Кэтрин и Луизой, превратился, благодаря Морису, в отвратительную формальность. Впоследствии он постарался забыть о нем. Все, кроме хозяина, ощущали напряжение, хотя им не сказали, что дом снова посетила смерть. Когда он спустился в библиотеку, то впервые увидел Луизу, после возвращения в Англию. Она сидела у камина, одетая в темно-синее, с волосами мышиного цвета, с пробором посередине. Он всегда помнил ее как невысокую и полненькую, с веснушками, двадцати восьми лет. И был удивлен тем, насколько худой она казалась сейчас, с темными, но удивительно прекрасными глазами. Эмоциональное напряжение делало ее похожей на привидение, но привидение не неряшливое. Что касается возраста — ей запросто можно было дать сорок.

Он пробормотал пару банальностей. Сказать было нечего, и он не сделал большой ошибки, сказав их. Она механически улыбнулась, когда протягивала руку; затем сжала в ладони носовой платок и смотрела на огонь, словно бы забыв о присутствии остальных. Морис, чопорный и элегантный, превозносил херес, предлагая заменить им вошедшие в моду коктейли. Он много смеялся. Джервис Уиллард вел себя тихо и вежливо; но когда начал расхаживать по библиотеке, словно зверь, запертый в клетке, было видно, что ему необходимо побриться. Когда появился Г.М., моргая и бормоча приветствия, Беннетту показалось, что все пришли в волнение. Он не мог сказать, говорилось ли что-нибудь о предстоящем спектакле. Кэтрин спустилась последней. Она была одета в черное, без каких-либо украшений, но ее плечи поблескивали на фоне темных панелей.

Ее присутствие здесь заставило Беннетта вздрогнуть. Она была реальной, она была живой и красивой; кто-то из остальных был убийцей, надевшим на себя маску, в этом не было сомнений. В том, что им предстояло ужинать вместе, заключался какой-то невероятный гротеск. И, конечно, едва войдя в тусклую, сумрачную столовую, возможно, совершенно случайно, задели тему, которой избегали.

— Я распорядился поставить еще один стул, — сказал Морис, кивая.

Казалось, не стало слышно даже звука шагов.

— Еще один стул? — спросила Кэтрин.

— Разумеется, для мистера Рейнджера, — мягко ответил ее дядя, — на тот случай, если он почувствует себя настолько хорошо, чтобы присоединиться к нам. Ты разве не в курсе, Кейт? — Он кивнул Томпсону и улыбнулся. — Мистер Эмери сказал мне, что он сегодня вечером не в состоянии поужинать. Вы что-то сказали, сэр Генри? — быстро спросил он.

— Я? — отозвался Г.М. — Может быть. Я задумался о своем. Я подумал, какое железное здоровье должно быть у этого парня, Рейнджера.

Стулья скрипнули.

— Вы правы, — согласился Морис. — Он может вынести многое. Даже петлю, я полагаю. — Его омерзительное настроение, казалось, выплескивалось через край. Кто-то за столом громыхнул ложкой о тарелку. — Принимайся за еду, Кейт! Тебе необходимо поесть. Рекомендую этот суп. Если ты так оделась к столу, полагаю, тебе нужно что-то, чтобы согреться. Или, возможно, ты уже? Наш молодой американский друг, насколько я могу судить, также страдает отсутствием аппетита, не так ли? Да. Но это ставит хозяина в неудобное положение. Уж не думаете ли вы, мой мальчик, что ужинаете у Борджиа?

— Нет, сэр, — ответил Беннетт. Он почувствовал, как внутри него начинает закипать раздражение. Он поднял глаза. — Ужиная с Борджиа, я, по крайней мере, знал бы, чего ожидать.

— Ну, разумеется, — с упреком в голосе сказал Морис. — Вы ведь американец? Изобретательны в вопросах кулинарии, а также любовных? Вы действительно опасаетесь яда, или же не знаете способа, каким подсыпать яд самому Борджиа?

— Ни то, ни другое, сэр, — отозвался Беннетт.

— Попробуйте сами свой замечательный суп, дядя Морис, — сказала Кейт. Она вдруг откинулась на спинку стула и истерически рассмеялась. В большой комнате раздался слабый звук, пламя свечей пригнулось сквозняком, словно к ужинавшим присоединился кто-то невидимый. Тяжелый, язвительный взгляд Джервиса Уилларда обежал всех, сидевших за столом.

— Послушайте, Морис, — заметил он, — мне не хчется прерывать эти глубокомысленные рассуждения о супе и яде, но давайте на некоторое время станем благоразумными, идет? Во-первых, может быть, не всем приятно слышать… — Он замолчал. Он снова казался сбитым с толку, как в ту ночь; и будто проклинал себя, сказав то, чего говорить не намеревался.

— Я не против, — сказала Луиза тихо, но отчетливо. Она подняла глаза от стола. — Я вовсе не пыталась отравиться, вы же знаете. Я хотела уснуть. Можете мне не верить, я ничего не имею против. Все, что мне хочется, это сесть на поезд, уехать в город и убедиться, что с отцом все в порядке.

Они не сказали ей о том, что случилось с Джоном Боханом даже теперь: слишком многое было понятно по ее тону. Но Беннетт, быстро взглянув на Мориса, подумал о том, какие мысли скрываются за этими поблескивающими, мертвенно-серыми глазами. Морис словно бы выбирал хирургический нож, задаваясь вопросом, какой именно применить. И, наконец, выбрал.

— Вернуться в город на поезде? — повторил он. — Уверен, что мы приветствуем ваше заботливое отношение, как это сделал бы и мой брат Джон, окажись он здесь. Но, боюсь, полиция не окажется настолько любезной. Кстати, вы знаете? То, что мы должны сыграть те роли, которые играли прошлой ночью; мы должны повторить попытку убийства бедной Марсии на лестнице в комнате короля Карла. Сэр Генри считает, что это принесет пользу; но я больше ничего не скажу. Мне очень жаль, если я испортил кому-нибудь ужин.

За столом раздался легкий шум; в нем было больше удивления, чем чего-либо другого. Вошел Томпсон, и это словно стало бы причиной, по которой на длительное время наступила тишина. Каждый звук казался неестественно громким. Беннетт, не поднимавший глаз, вдруг обнаружил, что наблюдает за руками. Выделявшимися на фоне темного полированного дуба. Тонкие руки Мориса отбрасывали тени, перемещаясь по поверхности так, словно чистили ее. Розовые ногти Луизы издавали слабый скрежет. Большой указательный палец Уилларда постукивал по ложке. Руки Кэтрин, белые, как ажурные салфетки, были сжаты в кулачки и неподвижны. Затем Беннетт взглянул на пустое кресло, предназначавшееся для Рейнджера, и вспомнил сцену внизу лестницы, чьи руки…

— Что за чушь? — наконец, нарушил тишину Уиллард.

— Полагаю, — сказал Морис, — возражений ни у кого не имеется? Это выглядело бы неуважением по отношению к сэру Генри, как вы понимаете.

— Это ужасно, — произнесла Кэтрин. — Но если это нужно, значит, мы должны в этом участвовать. Однако не думаю, чтобы этот спектакль имел хоть какую-то ценность, если в нем не примет участие мистер Рейнджер…

— Что касается меня, — задумчиво сказал Морис, — я считаю, что это должно быть интересно, даже если роль мистера Рейнджера сыграет кто-то еще. Смею заметить, что наш молодой друг из Америки будет иметь гораздо больший успех в этой роли, чем сам мистер Рейнджер. Но давайте больше не будем говорить об этом.

Ужин затянулся. Беннету он показался ужасным, но разговоры — еще ужаснее. Морис, казалось, был готов говорить до бесконечности. Часы пробили половину девятого. Кэтрин и Луиза попытались встать из-за стола, но Томпсон принес изящные графины, и Морис приказал им остаться. Г.М., почти все время молчавший, сидел неподвижно, точно деревянный. Треск раскалываемых Морисом орехов звучал в большой комнате подобно выстрелам. Огонь в камине угасал, за одним из окон показалась луна…

Треск смыкающегося щелкунчика. Беннетт оттолкнул остывший кофе…

— Думаю, — сказал Морис, — мы почти готовы приступить к любопытному эксперименту, предложенному сэром Генри. Со своей стороны, считаю, что это нисколько не поможет нам найти настоящего убийцу мисс Тейт. Хотя, исполняя пожелание сэра Генри, я воздерживаюсь от того, чтобы изложить вам все факты, тем не менее, полагаю, вы и сами в этом сомневаетесь. Но для кое-кого из нас эта реконструкция должна стать очень интересной, в частности (крак! — снова щелкнули маленькие стальные челюсти), для моей маленькой дорогой Луизы. Ха-ха-ха. Кроме того, я всегда готов прочитать лекцию о красотах Уайт Прайор, как делал это вчера вечером. Сэр Генри, вы хотите, чтобы я провел вас по всему дому, как прошлой ночью?

— Нет, — ответил Г.М. Все слегка вздрогнули, вспомнив о его присутствии. — Ничего такого. Мы начнем отсюда и поднимемся в комнату. Грррм. Я не возражаю против вашей лекции, если вам угодно. Кроме того, я был бы не очень хорош в роли мисс Тейт, не правда ли? А? Нет. Мы просто представим, что она с нами. В темноте это будет легче. Представим, что она идет вместе с нами. Пусть все идут так же, как шли вчера вечером.

Морис поднялся.

— Хорошо. Луиза — с моим другом Джервисом. Маленькая Кейт с мистером Беннеттом в роли нашего второго отсутствующего гостя. Настоятельно рекомендую каждому вести себя так, как он или она вели себя прошлой ночью. Что касается меня, то мне так часто казалось, будто я хожу и общаюсь в этом доме с умершими дамами, что мне едва ли придется слишком напрягать воображение, чтобы представить, как последняя из них идет рядом со мной… Томпсон, погасите все свечи, кроме одной.

Свечи гасли, одна за одной, и это было похоже на то, как если бы в дверь, закрывающую прошлое, пусть даже недавнее прошлое, вбивались гвозди. Сквозь окна пробивался лунный свет, падая на движущиеся силуэты и окрашивая их в цвет обезжиренного молока. Слышалось шарканье ног. Маленькое желтое пламя свечи в руке Мориса замерцало, когда он поднял ее вверх. Он коснулся рукой потемневшего и потрескавшегося от времени портрета женщины в желтом платье, и всем показалось, что они узнали ее глаза, за мгновение до того, как свеча опустилась.

— Сюда, — сказал Морис.

Снова шуршание шагов по камню. Маленькое пламя двинулось вперед. Беннетт почувствовал, как рука Кэтрин дрожит в его собственной. Сейчас, когда они оказались в лабиринте проходов, Морис заговорил, спокойно и приятно.

— Интересно, что эта прелестница, — ухмыляясь, произнес он, — помимо интрижки с монархом, что можно было бы объяснить защищающим ее Провидением, любила в своей жизни еще четырех мужчин. Один был известным актером. Другой — драматургом. Третьим был лихой капитан, которого звали Джон. Ну, а четвертым, разумеется, ее самодовольный муж.

Я имею в виду Барбару Вилльерс Палмер, первую леди Кастлмейн, позже герцогиню Кливлендскую. Актером был Чарльз Харт, внучатый племянник Шекспира и великий трагик Друри Лейн; который, как говорят, мог научить любого короля, как себя вести. Драматург был Уильям Уичерли, остроумный и язвительный, поставивший себе целью «заставить общество взглянуть на самое себя». Лихим капитаном был Джон Черчилль, впоследствии прославившийся (за свою любовь к деньгам), как герцог Мальборо. Мужем был скромный Роджер Палмер, никогда и ничем не прославившийся…

Разумеется, были и другие. Был грязный кукольник из низов, по имени Джейкоб Холл, иногда показывавший представления Панча и Джуди на ярмарке Св. Бартоломью. Был еще старый седой повеса Бо Филдинг, который мечтал жениться на ней, и женился. У Бо Филдинга, кстати, была взрослая дочь. Мне пришла в голову мысль, что, если бы мы повернули назад капризное время и изменили…

Впереди, очень смутно, Беннетт мог различить силуэты Луизы и Уилларда. Судя по тому, как первая двигалась, она смотрела вперед, будто пытаясь что-то разглядеть в темноте. Она дрожала, словно ей было холодно, и Уиллард нежно касался ее руки. Беннетт мог поклясться, что лестница скрипнула, прежде чем на нее ступили Морис или Г.М. Он оглянулся. Они с Кэтрин сильно отстали от остальных. Когда она подняла глаза, он отчетливо разглядел во мраке их блеск.

— Это, — сказала она, — случилось здесь…

— Да. А я — Рейнджер.

Он положил руки ей на плечи и слегка пожал их. Это было безумием, но судьба предопределила его с той же неизбежностью, с какой влекла всю группу в комнату короля Карла. Это продолжалось несколько мгновений, он успел почувствовать, как она дрожит; а затем увидел, как зашевелились ее губы и сквозь бешеный стук своего сердца услышал шепот: «…присоединяйтесь к Уилларду, вы были с Луизой». Она отдалилась прежде, чем он успел сказать: «Когда мы окажемся в комнате, не смотрите вниз»; но он подумал, что все-таки произнес это. Он ни в чем не мог быть уверен посреди окружавшей его темноты, за исключением того, что его разум был не вполне ясен, и что он на мгновение забыл, где находится настоящий Рейнджер.

Любовь и смерть, любовь и смерть, и губы Кэтрин. Пламя свечи двигалось впереди по лестнице, высвечивая высокие позолоченные портреты; еще один портрет проклятой женщины вынырнул из темноты. Барбара Вильерс или Марсия Тейт, которая улыбалась… Он скосил глаза и с удивлением обнаружил, что Луиза теперь идет рядом с ним. Она не смотрела на него; ее руки были сжаты. Снова раздался голос Мориса:

— …вдоль этой галереи. Вы видите кресла, похожие на трон; корону, которую поддерживают два свирепых льва, и штандарт с буквами C.R. в верхней части…

Беннетт что-то пробормотал, обращаясь к Луизе; что — он и сам не понял, но был поражен, увидев, как она, не мигая, смотрит вперед. Свет приближался к двери Королевской комнаты.

— А здесь… — продолжал Морис. Он остановился. — Дверь заперта! — с негодованием заявил он.

— Ах, да. Так оно и есть, — отозвался Г.М. — Это не страшно. У меня есть ключ. Подождите, я сейчас открою.

Щелкнул замок. «Вперед!» — подумал Беннетт с чувством человека, прыгающего с высоты с завязанными глазами.

— К двери на лестницу, — гулко прогремел по галерее голос Г.М., - в том же порядке, как прошлой ночью. Никто не останавливается. Идемте.

Свеча переместилась в комнату. Все увидели, что дверь на лестницу приоткрыта, из нее тянуло сквозняком. Беннетт услышал, как кто-то тяжело дышит. Первым на площадку, прикрывая свечу ладонью, вышел Морис. За ним последовала Кэтрин. Беннетт, не зная, где находился Рейнджер и что он делал, последовал за ней со смутной надеждой чем-нибудь отвлечь и не дать увидеть то, что находилось внизу. Возможно, света свечи не хватит, чтобы осветить подножие лестницы. Следом за ним вошел Уиллард, а Г.М. вынужден был слегка подтолкнуть Луизу. Беннетт по-прежнему не мог ничего разглядеть в темноте у подножия лестницы. Ему вдруг показалось, что он находится в переполненном поезде метро, в котором погас свет, остановившемся в темном туннеле; и эта фантазия дополнительно усиливалась фигурой Г.М., стоящей в двери.

— Теперь, — сказал Г.М., - я закрою эту дверь, а потом спущусь и встану туда, где стояла она, после чего пусть кто-нибудь задует свечу. Потом я спущусь вниз и зажгу свет, и вы станете спускаться, представляя себе, как она выглядела бы, если бы упала, когда кто-то ее толкнул. И если вы увидите что-то у подножия лестницы…

Он открыл дверь немного пошире. Пламя свечи взметнулось от сквозняка и погасло. Они услышали, как закрылась дверь, и оказались в полной темноте.

При свете было лучше, чем без него; темнота словно бы сжималась, словно бы заставляла прыгнуть вниз. Беннетт подумал: «Один легкий толчок…» Он почувствовал дрожь, охватившую всех, и вдруг обнаружил под ногой пустоту.

Далеко внизу, у подножия лестницы, возникло какое-то движение.

— Я не могу это выносить, — тихо произнес голос позади Беннетта. — Выпустите меня.

Этот голос принадлежал Луизе Кэрью, сначала дрожащий, затем в нем послышались истерические нотки. Затем раздался стон.

— Вы не заставите меня, — сказала она, — вы не заставите меня прыгнуть. Я знаю, вы хотите заставить меня это сделать, но я этого не сделаю. Не сделаю, вы меня слышите? Выпустите меня. Зажгите свет. Я не жалею. Я бы снова попыталась ее столкнуть. О, ради Бога, зажгите свет и выпустите меня, выпустите меня, прежде чем…

Что-то толкнуло его. Беннетт почувствовал, что скользит в никуда, его рука ухватила пустоту. Он почувствовал, что падает; но даже в это мгновение знал, что не должен ни за кого хвататься, иначе сломаны будут две шеи вместо одной. Его нога ощутила камень, он наклонился и ударился спиной в стену.

Он все еще стоял на лестнице. Он не упал, мышцы рук и ног дрожали от напряжения, отталкиваясь локтями, он сделал попытку устремиться наверх, в Королевскую комнату.

— Свет! — услышал он голос Г.М. — Вы, за дверью! Эмери! Светите на…

На площадке вспыхнул свет. Потрясенный, все еще находясь в неустойчивом положении, Беннетт, распластавшийся вдоль стены, сделал несколько шагов вниз. Кейт Бохан помогла ему. Они поднялись в комнату короля Карла. Все расступились, точно увидев перед собой бомбу. Г.М. только что махнул рукой в сторону Эмери, стоявшего у выключателя с испуганным выражением на лице, даже более испуганным, чем у Луизы Кэрью. В голове Беннетта промелькнула инструкция, которую Г.М. дал Эмери: «Ничего не говорите, что бы вы не увидели и не услышали, пока…»

Пока — что? Что за игру он затеял, и что должно было последовать?

Беннетт увидел Луизу, стоявшую посреди комнаты, и других вокруг нее. Морис улыбался, Уиллард поводил рукой по лицу в явном замешательстве.

— Не смотрите на меня, — тихо произнесла Луиза. Она задыхалась, ее волосы пришли в беспорядок. Обведя взглядом присутствовавших, она опустила голову. — Вы ничего больше не смогли придумать, кроме как устроить этот дурацкий спектакль? Я толкнула ее. Ну и что? Я бы сделала это снова.

Морис сделал движение подсвечником, словно салютовал.

— Спасибо, моя дорогая девочка, — мягко произнес он. — Это все, что мы с сэром Генри хотели знать. Это ты покушалась на убийство. Мы знаем, что ты не убивала мисс Тейт, это сделал Рейнджер. Мы просто хотели получить полную картину. Это все, что нам с сэром Генри хотелось бы знать.

— Вот как? — спросил Г.М.

Он лишь немного повысил голос, но тот отозвался эхом.

— Кажется, вы сказали мне именно так, — произнес Морис. — И ваш план увенчался успехом. Она призналась, что пыталась убить Марсию. Вы в этом сомневаетесь? Нет. Но она ничего не сказала о том, будто отправилась в павильон и вернулась до того, как снегопад прекратился.

— Совершенно верно, — подтвердил Г.М., - не сказала. Я хотел поставить эксперимент, но вы, кажется, даже сейчас не понимаете, с какой целью. Он удался, но вы не понимаете, почему. Я хочу, чтобы вы все присели. Да, именно. Присели. Я запру дверь. После того, как мы все удобно расположимся, я расскажу вам, что случилось.

Я верю этой девушке: она сделала то, о чем сказала. Но она никогда не была в павильоне, хотя и собиралась туда сходить. Я не утверждаю, что она убила Марсию Тейт, но не утверждаю и обратного. Все, что я хочу сказать, она упала в галерее, приняв слишком большую дозу веронала, и не могла спуститься вниз.

Наступила тишина. Затем Уиллард сказал:

— Вы говорите загадками. Вы утверждаете, что она не была в павильоне, и при этом не снимаете с нее подозрения в убийстве. Но обыкновенный здравый смысл подсказывает нам, что если она не пошла туда, значит, она не виновата.

— О, я этого не знаю. Вот что я хотел вам сказать… Дело в том, что Марсия Тейт была убита в этой комнате.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Отражение убийцы

— Хо, хо, — сказал Г.М., оглядываясь вокруг с каким-то плотоядным видом. — Вы думаете, старик бредит? Однако он поймает убийцу, прежде чем кто-нибудь из вас покинет эту комнату. Никто не должен пытаться это сделать. Я предлагаю всем вам устроиться поудобнее, — так вы будете лучше чувствовать себя, пока я буду рассказывать.

Несколько раз близоруко моргнув, он подошел к большому креслу, стоявшему возле стола, и сел. Затем достал черную трубку.

— Ну вот, предложите кресла леди, Джимми. Мисс Кэрью в нем очень нуждается. А теперь, мэм, успокойтесь. Эй, вы тоже! — Он обернулся с жестким выражением на лице, когда рассерженный Морис вышел вперед.

— То, что я сделал, — почти добродушно продолжил он, — расширяет возможности объяснения, после того как вы их сузили. Я позволю вам самим догадаться, перед тем как назову его сам, кто именно в доме вошел в эту комнату и размозжил мисс Тейт голову… Грррм. Нет, об орудии убийства мы пока говорить не будем.

Мы уже слышали две очень интересные гипотезы о том, как произошло убийство. И обе они оказались неверными. Но интерес заключается в том случайном проблеске разума и истины, которые проявились в каждой из них и были достаточно правдоподобны, чтобы увести выдвинувшего в неправильном направлении. Я сидел и раздумывал над этим, и пусть меня повесят, чем дольше сидел и раздумывал, тем больше мне казалось чудом, что никто не подумал об очевидном объяснении, которое не содержит содержащихся в этих гипотезах фокусов-покусов.

Вот что я собираюсь сделать. Я проведу небольшой урок на тему того, что назову Творческим Здравым Смыслом. У меня есть еще один свидетель, помимо меня самого, кое-чего, случившегося несколько минут назад; а потому мне нет нужды беспокоиться о том, что убийца избежит наказания; я хочу заставить его немного понервничать, пока я буду вести урок. Хо, хо. Во-первых, я просто изложу несколько очевидных фактов, которые всем известны и ни у кого не вызывают сомнения. Во-вторых, если вам не надоест, я изложу затем свое предполагаемое объяснение. В-третьих, не будучи подвергнут за это критике, я позаимствую несколько совершенно истинных положений из двух других объяснений и украшу получившийся пирог некоторыми собственными выводами.

— Грррм. Позвольте взглянуть. — Держа во рту пустую трубку, он поднял руку и пошевелил пальцами. — Незадолго до полуночи прошлой ночью Тейт стала нервничать и попросила, чтобы ее проводили в павильон. Не так ли? Ее отвели туда чуть позже полуночи, она продолжала волноваться. Когда Уиллард хотел немного пообщаться с ней, она его выгнала. Как мне сказал Мастерс, она несколько раз подходила к окну в гостиной павильона. Да?

— Совершенно верно, — сухо подтвердил Уиллард. — Но не кажется ли вам, что выслушивать известные факты — несколько утомительно для нас?

— Грррм. Пусть меня повесят, если вот это самое не приводит меня в ужас, когда я думаю о вашем интеллекте. Обратите внимание, один раз Джон Бохан сказал, что встретился с Канифестом ранним вечером, а в другой — что это случилось в десять. Не будем на этом останавливаться. Примем, что встреча (в газетном офисе) состоялась самое позднее в десять часов. Вы никак не хотите понять, что, даже если бы она состоялась так поздно, в любом случае он должен был бы вернуться сюда не позднее полуночи! Взглянем на это с точки зрения Тейт, которую он никогда не заставлял ждать и не был намерен делать этого сейчас. С точки зрения женщины, жизнь и смерть которой зависят от новостей, которые Бохан везет из города, отчего она и пребывает в сильнейшем беспокойстве. Если вы признаете, что она сильно волновалась в половине двенадцатого и в полночь, то как вы считаете, в половине первого она успокоилась? Проходит еще полчаса, а Бохана все нет. В каком состоянии она находится?

Но я пока не буду удаляться от простой констатации фактов. Мы знаем, не так ли, что окна этой комнаты, задние окна этой комнаты, — он ткнул трубкой, — видны из павильона? Угу. Мы также знаем, что несколько раз, пока Уиллард был у нее, Тейт выходила в гостиную павильона, чтобы на них взглянуть. Наконец, мы знаем, что в час ночи, когда она, должно быть, была вне себя от нетерпения, в этой комнате зажегся свет.

Морис, сидевший выпрямившись на узком стуле, ткнул тростью в пол. После чего очень мягко произнес:

— Весьма необычно. Но вы, конечно, знаете, что это не имеет значения? Вам, конечно, известно, что свет включил Томпсон, ожидавший возвращения Джона, готовивший ему бутерброды и комнату?

— Конечно, мне это известно, — согласился Г.М. — Мне об этом сообщил сам Томпсон. Но как могла узнать об этом Тейт? Человек, которого она ждет, опаздывает как минимум на час. В его комнате зажигается свет. Но приходит ли он, чтобы повидаться с ней, как должен был сделать сразу по возвращении? Нет. Напротив, сынок, свет продолжает гореть; сколько еще нужно ждать его прихода женщине, которая уже довольно основательно завелась?

Я не сильно ошибусь, представляя себе, как размышляла Тейт. Она знала, что Джон не может вернуться домой и позабыть о ней, поскольку их совместное будущее зависело от новостей, которые он привезет из Лондона. Она решила, что новости, вероятно, плохие, и у Джона не хватило духу прийти и сказать ей об этом. Но что бы она ни решила, думаю, вы согласитесь, что она должна была в этом убедиться.

Теперь, рассмотрев очевидные факты, мы вспоминаем о том, что в половине второго собака залаяла, а по лужайке пробежала таинственная женщина.

Как я уже сказал, я сидел и думал, и меня поразило, что в сложившихся обстоятельствах, самым вероятным человеком, отправившимся в ту ночь в гости, была сама Тейт. Проблема в том, что все вы смотрели из дома в павильон, и отказывались смотреть в другую сторону. Вы отказывались делать это, даже обнаружив, что у всех женщин в доме имеется алиби. Я не прошу вас верить моим словам, пока я не приведу доказательств; но это была возможность, поразившая меня. Поскольку она оказалась необыкновенно проста. Кроме того, попасть в эту комнату она могла абсолютно незаметно. Она могла пересечь лужайку. Она могла пройти через нижнюю дверь (которая, как она знала, была не заперта, поскольку видела, как мисс Бохан открывала ее для Джона, когда все они осматривали лестницу чуть ранее той же ночью); она могла подняться сюда и встретиться с Джоном. Откуда ей было знать, — спросил Г.М., слегка повышая голос, — что Джона здесь нет?

Никто не пошевелился и не произнес ни слова. Г.М. взъерошил волосы, нахмурился и сел в кресле поглубже; сразу после этого его глаза пробежали по неподвижно застывшей группе.

— Это достаточно просто, не так ли? Выбросьте из головы теории людей, выстроивших их только для того, чтобы вас запутать, и подумайте над тем, каким должен был бы быть наиболее естественный ход событий. Я увидел, как Тейт, обезумевшая от волнения или ожидания, натягивает меховую шубку поверх пеньюара, — вам было просто увидеть, как это делает мисс Кэрью, — надевает пару галош и тайком направляется сюда. Но затем я спросил себя: «Ха! Она собиралась поднять переполох и поднять всех на ноги? Как насчет собаки?» А потом узнал, что собаки не только не было в конуре, когда Тейт впервые пришла в павильон, но что она вообще не знала о ее наличии. К чему ей было это знать? Когда они пошли в павильон группой, никакая собака не лаяла. Остальные вернулись; Уиллард, гость, ушел и вернулся; собака не лаяла. С чего ей было подумать, что поднимется шум, если она тихонько прокрадется к Джону?

Итак, я увидел, как она идет и на полпути пугается до полусмерти, когда слышит позади себя громкий лай! А что подумали бы вы, услышав нечто подобное? Тем более, вам не было бы известно, что собака сидит на цепи и не может с нее сорваться, а просто услышали ее позади себя? Эта женщина, должно быть, окаменела, поскольку не знала, что ей делать. Они не знала, бежать ей вперед, или назад, или стоять на месте. Вероятно, она попробовала все три варианта. И если это не в точности соответствует тому, что сказала миссис Томпсон, я буду сильно удивлен. Итак, она сомневается. Ничего не происходит, но она не смеет возвратиться в павильон, потому что лай раздается у нее за спиной. Затем она видит, как мисс Бохан открывает маленькую дверь, выглядывает и снова закрывает. Она не знает, что это может означать, но видит убежище. Поэтому она бежит по лужайке, пока продолжается снегопад, попадает внутрь дома через дверь и поднимается по лестнице.

Он замолчал. У Беннетта появилось ужасное подозрение, но от постарался от него избавиться. Кто-то пошевелился, поскольку именно в этот момент внизу, на лестнице, послышались чьи-то шаги.

— Кто там внизу? — тихо спросил Джервис Уиллард.

— Там внизу — мертвец, — ответил Г.М. — Я не должен был вам этого говорить. Вы знаете, кто это? Это Рейнджер, Карл Рейнджер. Нет, оставайтесь на своих местах! Невиновные испугались, что я заподозрю их, но я этого не сделаю. Сидите спокойно. Рейнджер был задушен сегодня в этой комнате.

Вчера вечером Тейт поднялась по лестнице (это мое предположение). Войдя в эту комнату, она никого здесь не нашла. Она не знала, что и подумать, и предположила, что Джон, в конце концов, мог еще и не вернуться. Хорошо, как ей, в таком случае, следовало поступить? Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о ее присутствии здесь; она была слишком хитра, чтобы выставлять напоказ свои отношения с Джоном. А если ее увидят крадущейся в комнату Джона, в половине второго ночи, полураздетой, то?..

Но то, на что я хочу обратить ваше внимание, — она не осмелилась вернуться. Вы были бы готовы вернуться, если бы думали, что собака, готовая напасть на человека, нападет на вас? Вы решились бы снова подвергнуться опасности, которой чудом избежали некоторое время тому назад, оказавшись в относительно безопасном месте? Джон, рано или поздно, должен был прийти сюда. Она кое-что предприняла. Я хочу, чтобы вы подумали, какую меру предосторожности она предприняла, прежде чем продолжить излагать свою теорию.

— Итак, я предполагаю, что она осталась здесь, — сказал Г.М., неожиданно опустив ладонь своей большой руки на поверхность стола.

Вы смотрели на павильон. Вы уделяли внимание свету. Свет дважды включался Томпсоном, один раз в гостиной и другой — в спальне, до двенадцати часов. Все согласны, поэтому я не стану на этом останавливаться, что она не пользовалась гостиной прошлой ночью. Вы не станете поддерживать огонь в комнате, которой не пользуетесь. Несмотря на признаки того, что она пользовалась только спальней, мы, тем не менее, знаем, что она не вернулась в нее и не легла спать. Ее убили примерно в четверть четвертого.

Итак, что мы имеем? Два небольших огня, что доказывается небольшим количеством пепла, который вы видели сами, горевшие приблизительно одно и то же время, вы сами могли видеть, что кучки пепла одинаковые. Нас хотели заставить поверить, что в течение трех с половиной часов очень маленького огня в спальне было достаточно, чтобы такая избалованная орхидея, как Тейт, чувствовала себя вполне комфортно — и это в промерзшем павильоне, снежной декабрьской ночью, причем в соседней комнате огонь был точно таким же. Нас хотят заставить поверить, что она спокойно пила портвейн с убийцей в четверть четвертого, сидя в непринужденной обстановке, в неглиже, перед огнем, который, на самом деле, погас приблизительно за час до этого времени.

Не требуется быть семи пядей во лбу, чтобы понять: эти огни были маленькими и погасли одновременно, потому что ее вообще не было в павильоне.

Прежде, чем остановиться еще кое на чем, что мне удалось обнаружить в комнате, рассмотрим другой факт, который всем известен. Этот факт кричал так громко, что некто заметил его и придал ему надуманный смысл, в то время как настоящий был намного очевиднее. Я имею в виду таинственную фигуру в галерее через некоторое время после трех часов, которая испачкала руку мисс Кэрью кровью. Выдвинувший свое объяснение совершенно справедливо задался вопросом: «Почему, при наличии воды в павильоне, убийца оказался настолько глуп, чтобы вернуться в дом, прежде чем вымыть руки?»

Затем он ищет ответ, дополняет его каким-то мифом о фигуре в галерее, и усугубляет его еще более сказочным домыслом о нападении на Тейт с охотничьим хлыстом. В то время как настоящий ответ прост: «Убийца не возвращался из павильона. Он убил Тейт здесь». Что является незамысловатой истиной. Я сказал себе: «Конечно, он направлялся мыть руки, но разве Мастерс не сказал мне, что в этой комнате воды не было, и они должны были послать за ней, когда Джон Бохан стрелял в себя здесь сегодня утром?»

Наступила тишина. Беннетт это вспомнил. Морис наклонился вперед, его плечи сгорбились, его голос прозвучал еле слышно.

— Благодарю вас, — сказал он, — за ваше изящное разъяснение. Но мне кажется, я начинаю понимать, к чему вы клоните. Вы обвиняете, и все время к этому возвращаетесь… Вы обвиняете в убийстве моего брата Джона?

Он поднялся на ноги и стоял, охваченный дрожью. Г.М. наклонился вперед.

— Нет, — пробормотал Г.М. — Не знаю. Не обязательно. Но вы начали думать, Бохан. Вы приблизились к тому, чтобы объяснить невозможную ситуацию. Говорите громче! Вы почти все разгадали. Итак, что произошло?

Маленький человек сделал шаг вперед и облокотился о стол. Его глаза сузились. Морис сказал:

— Джон вернулся с плохими новостями и обнаружил ее в этой комнате. Он думал, что убил Канифеста; он был в ярости и отчаянии; ему было уже все равно, что с ним случится; и когда она устроила ему скандал, он вышел из себя и убил ее.

— Затем, — продолжал Бохан, — он начал осознавать свое положение. Никто не видел, как он убил Канифеста; он мог избежать обвинения в этом преступлении. Но если тело Марсии будет найдено в этой комнате, у него нет ни единого шанса избежать виселицы. Единственным шансом для него оставалось дождаться рассвета, унести ее тело в павильон и приготовить ложные улики, указывающие на то, что она якобы была убита там, и самому найти ее тело… Вот и все! Значит, ее убил он!

Г.М. медленно поднялся с кресла.

— Я уже сказал, сынок, что вы почти все разгадали, — пробурчал он, — и в последней части вы угодили в самое яблочко. Итак, мы имеем объяснение невозможной ситуации. Вы это видите?

Теперь вы понимаете, почему нервы Джона не выдержали этим утром, почему он пришел сюда и стрелял в себя? Почему они не выдержали? Вспомните, что сказал мне Мастерс. Джон был в столовой с двумя или тремя из вас. Он подошел к окну. И что же он увидел? Говорите громче!

На Беннетта опять нахлынули воспоминания.

— Он увидел, — произнес Беннетт изменившимся голосом, — он увидел Поттера, измеряющего следы в снегу, потому что Рейнджер сказал…

— Из-за объяснения Рейнджера? Угу. Он спросил Мастерса, чем занят Поттер. И тот, с видом зловещего оракула, — чего и сам не понял, — ответил: «Измеряет на снегу ваши следы». Почему это так взволновало Джона? Вовсе не из-за сложной теории Рейнджера. А потому, что Джон рано утром отнес мертвую женщину в павильон и подумал, что его заметили! Вот в чем дело. Все очень просто и не нуждается в фантастических предположениях. Снег был слишком мелким, чтобы отпечатки большого, сильного человека, несущего по нему тело в павильон, оказались глубокими. Но Рейнджер высказал одну совершенно разумную вещь. Он сказал, что если бы снег был глубже, ничего нельзя было бы узнать. Но, поскольку его было мало… Вы, кажется, начинаете понимать, почему следы отпечатались так четко, как сказал об этом Поттер?

Г.М. оживился. Его голос эхом отдавался в комнате.

— Разве я не говорил вам, что кто-то разбил графин и пару бокалов на каминной полке? Разбил намеренно, чтобы составилось впечатление о происходившей борьбе? Разве непонятно теперь, почему? Это должно было послужить доказательством того, что ее убили в павильоне.

Я очень медленно и доходчиво собираюсь рассказать вам, что он сделал. Он не убивал эту женщину. Когда он пришел сюда, то нашел ее мертвой. И в процессе моего рассказа вы, вероятно, сами поймете, кто именно убил ее. Вернемся к началу.

Итак, она выключила свет и вышла из павильона; она пришла сюда, и, как я уже говорил, побоялась возвращаться из-за собаки. Теперь, в своем рассказе, я кое-что оставлю скрытым черной пеленой; она скрывает убийцу, который находит ее здесь и бьет по голове. Убийца оставил ее здесь, может быть, вот на этой кровати, — кивнул он, — или где угодно еще. Пусть черная пелена сохранится до конца моего рассказа, а мы пока обратимся к Джону Бохану.

Он вернулся из Лондона. Он думает, что убил Канифеста и единственное, что может его спасти, это ложное представление о времени, когда он добрался до дома. То есть, он должен доказать, что находился в доме в то время, когда Канифест в Лондоне был убит; только это может его спасти. Это просто, не правда ли? Он должен обеспечить себе алиби. Он думает только об этом, когда появляется здесь. Алиби! Алиби любой ценой! Итак, находясь в возбужденном, растрепанном состоянии, сходящий с ума, возвращается домой, приходит сюда и находит Марсию Тейт в своей комнате мертвой!

И вы еще удивлены его утреннему поведению? Он между двумя палачами, на выбор. Если он создаст себе алиби, согласно которому не мог быть с Канифестом, потому что был здесь, — в его комнате мертвая женщина, за убийство которой придется ответить. Если он признается, что нашел ее мертвой, вернувшись домой, его могут повесить за смерть Канифеста. Как бы он ни поступил, его ожидает пеньковый галстук. Он не знает, кто убил Тейт. Он даже не знает, как она сюда попала. Зато знает, что оказался в дьявольской ловушке, и должен найти такой выход, который позволил бы ему избежать обвинения в любом из этих преступлений.

Он мог, например, отнести ее обратно в ее комнату и обставить все так, будто ее убили там? Тогда он мог бы указать фальшивое время возвращения домой; возможно, кто-нибудь подтвердил бы его слова. Где она собиралась спать? Он вспоминает: в павильоне. Была ли она там? Ему нужно это узнать, но нет никого, кто мог бы ему об этом сказать. Кроме того, он помнит: на утро запланирована прогулка верхом.

Теперь о том, в чем теория Рейнджера верна. Он одевается в костюм для верховой езды, так что, если она действительно ночевала в павильоне (как он полагает), у него будет хороший повод найти ее там рано утром. Он будит дворецкого, который сообщает ему, что лошадей велено подготовить к семи часам. О Господи! Возникает очень серьезное препятствие. Из дверей конюшни виден и сам павильон, и его двери. Если он промедлит до рассвета, кто-нибудь, выводящий лошадей, может увидеть, как он несет тело… С другой стороны, ему требуется всего несколько минут, чтобы положить ее в спальню, выйти к двери павильона и стоять здесь, пока его не увидит кто-то от конюшни; он может сделать вид что пришел сюда только что, войдет, обнаружит ее и — окажется вне подозрений.

Г.М. поднял палец.

— Теперь вы понимаете, что означают сожженные спички? Он принес ее туда и положил на пол за несколько минут до того, как на сцене неожиданно появился Беннетт; прошло совсем мало времени, следы были свежими. Начало светать, но было еще не очень хорошо видно (я спросил об этом своего племянника), а Бохану необходимо было создать видимость, что убийство произошло здесь! Теперь понятно? Он не мог включить в комнате свет. Большое окно выходит на конюшню, где уже были люди. Если бы свет вспыхнул в этой комнате за несколько минут до того, как Бохан в первый раз оказался здесь, — по его собственным словам, — это было бы что-то необъяснимое, кто-то мог увидеть и поинтересоваться, что здесь происходит.

— Погодите, сэр! — сказал Беннетт. — На окнах были шторы — венецианские жалюзи. Разве он не мог их опустить?

Г.М. взглянул на него и заморгал.

— Полагаете, сынок, — прорычал он, — что они не увидели бы света? Разве мы с вами не увидели свет через щели в этих венецианских жалюзи, когда Уиллард включил его сегодня днем в гостиной? Знаете, кажется забавным, что ответы на многие вопросы были повторены на наших глазах, и это очень помогло. Перестаньте меня перебивать, хорошо? Черт возьми, я в полном порядке и получаю удовольствие от своей речи…

Он зажигал спички, когда переворачивал мебель, разбивал бокалы, снимал с женщины шубу и убирал ее галоши в шкаф, где я их и нашел. У него не было ничего, чтобы имитировать орудие убийства, хотя он пытался сделать его из кочерги. Могу сразу сказать, что это не оно — на нем нет ни крови, ни волос. В конце концов, он бросил ее на пол. Затем он подошел к двери, увидел Локера, окликнул его, вернулся, издал ненужный крик, с самого начала вызвавший у меня подозрение. Бросившись обратно к двери, он увидел Джима Беннетта, идущего по лужайке…

Кстати, я слышал, что у него на руках была кровь. Вам это не показалось странным, сынок, — липкая кровь, хотя женщину убили несколько часов назад? Но это не значит, что это он ее убил. Это означает, что он сильно нажал на тело, чего не стал бы делать, если бы просто осматривал его; хотя сердце остановилось, некоторое количество сгустившейся крови выступило из раны…

Кто-то вскрикнул. Г.М. обвел всех суровым взглядом.

— Теперь, — продолжал он, — все было готово. Парень позаботился обо всем, кроме одного. Он забыл про снегопад. Вы удивляетесь, что он был потрясен, когда Джим Беннетт указал на это обстоятельство? Как он заявил, что это ничего не значит? Вы понимаете, почему он позволил себе рассмеяться, когда Уиллард предположил, что убийство Тейт прошлой ночью последовало во время назначенного свидания? Свидания, сынки, и при этом шторы даже не были опущены! Разве это никого не поразило? Ладно. Он думал, что все устроил. Теперь он мог сказать всем, что вернулся домой раньше, чем на самом деле. Он мог сказать, что не убивал Канифеста, поскольку находился здесь в то время, когда Канифест был убит…

Морис Бохан засмеялся; тонким, злобным смехом, заставившим его плечи дергаться, точно в конвульсиях.

— Одну минуту, сэр Генри, — сказал он. — Но я должен обозначить место, — я считаю, что это именно так, — где ваша теория рушится. Все очень интересно! Вы заявляете об абсолютной невиновности моего брата. Вы говорите, что он проделал все это с одной конкретной целью. И эта цель состояла из двух частей: первая, которую я охотно признаю, заключалась в том, чтобы перенести тело Марсии из своей комнаты, тем самым избежав обвинения в ее убийстве. Но вторая часть — ложь о времени, когда он на самом деле вернулся домой, — полностью разрушает вашу догадку. Он не лгал о времени, когда вернулся домой. На самом деле, то, что вы сделали, — вы предложили блестящее подтверждение идеи о том, что мой брат — убийца. Он вернулся вскоре после трех. И всего через несколько минут, согласно медицинской экспертизе, Марсия была убита. Разве нет?

— Именно так, — подтвердил Г.М. — И именно поэтому, сынок, я абсолютно уверен, что он убийства не совершал.

— Что?! Послушайте, сэр Генри, — воскликнул Морис, внезапно приходя в ярость, — не думаю, что сейчас подходящее время говорить глупости…

— Это вовсе не глупости. Давайте взглянем. Имеется человек, у которого есть двойная цель — доказать, что он не убивал Канифеста и Тейт. Так? Он собирается доказать первое, сообщив неверное время своего возвращения, а второе — переместив тело. Грррм. Если он действительно убил Тейт, то знает, когда она умерла — это очевидно. Тогда зачем ему, чтобы время возвращения, согласно его собственным словам, почти совпало с временем убийства женщины? То есть, он вернулся чуть-чуть раньше, чем ее убили. Это невероятно глупый способ снова навлечь на себя подозрения, тем более, что для поездки из Лондона двадцать или тридцать минут не имеют ровно никакого значения! Почему он сказал: около трех часов? Почему бы ему не назвать то время, которое обеспечило бы ему алиби относительно сразу двух жертв? Вы мне скажете: потому что Томпсон слышал, как он вошел, и не мог соврать. Чушь. Он рассказал свою историю задолго до того, как узнал то, чего невозможно было предвидеть: что Томпсон проснулся от приступа зубной боли и мог проверить его присутствие. Он рассказал эту историю сознательно, потому что… Могу я зачитать вам телеграмму? — спросил Г.М.

— Телеграмму? Какую телеграмму?

— От Канифеста. Я получил ее прямо перед обедом. Она очень интересная. Вот, что в ней содержится. — Г.М. достал сложенную бумагу из внутреннего кармана. — Я спросил его, в какое время вчера Джон Бохан ушел от него.

«Я вернулся домой, — сообщает Канифест, — сразу после того, как утреннее издание отправилось в печать, ровно в два сорок пять нашел клиента, ожидающего у двери, и отвел его в свое логово. Не знаю точно, во сколько он ушел, по причине сердечного приступа, как вы понимаете, но уверен, что не ранее половины четвертого».

Г.М. бросил листок на стол.

— Бохан сказал: три часа, — заявил он, — потому что полагал это время самым безопасным для себя, чтобы оказаться здесь. На самом деле, он добрался сюда на час или два позже…

— Но ведь кто-то добрался сюда! — воскликнул Уиллард. — Кто-то приехал сюда в десять минут четвертого! Кто это был?

— Убийца, — ответил Г.М. — Ему необыкновенно повезло; ему благоволила судьба, и природа, и все на свете; он обманул нас у нас на глазах, но теперь… Вы можете арестовать его, Мастерс!

Едва он произнес эти слова, кто-то открыл дверь, ведущую в галерею. Одновременно открылась дверь, ведущая на лестницу, и из нее показался инспектор Поттер, в то время как из другой — Мастерс. Последний произнес спокойно и убийственно формально:

— Герберт Тиммонс Эмери, я арестовываю вас по обвинению в убийстве Марсии Тейт и Карла Рейнджера. Должен предупредить, что все…

Длинная фигура с волосами песчаного цвета застыла только на мгновение, после чего поднырнула под руку, опускавшуюся ей на плечо. К ногам Поттера полетело кресло, фигура снова нырнула, что-то крикнула, и метнулась на лестницу. Поттер ухватил ее за пальто и выставил ногу. Он не должен был этого делать. Из темноты донесся крик, а затем грохот. Потом наступила тишина. Поттер, с бледным лицом, вышел на лестничную площадку, и все увидели, что он вглядывается в темноту.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Июнь в Уайтхолле

Над маленькой простой табличкой с именем «Сэр Генри Мерривейл», на двери было написано крупными буквами: «Занят! Вход воспрещен! Не входить» А ниже, еще менее приветливо: «Это относится именно к вам!» Старый коридор в верхней части Уайтхолла казался заплесневелым, в нем было душно; через кривое окно на лестнице можно было видеть трепещущую листву на деревьях.

Кэтрин взглянула на дверь и замешкалась.

— Но ведь здесь написано… — сказала она.

— Чепуха! — Беннетт уверенно толкнул дверь.

Оба окна были открыты, в них едва поступал ленивый июньский воздух; в темном кабинете пахло старым деревом и бумагой, снизу доносились звуки двигающегося транспорта. Ноги Г.М. покоились на столе, рядом с телефоном. Его большая лысая голова склонилась вперед так, что очки сместились на кончик носа, глаза были закрыты.

Беннетт постучал по внутренней поверхности двери.

— Простите, что побеспокоил, сэр, — сказал он, перекрывая свистящий храп, — но мы подумали…

Г.М. открыл один глаз. Казалось, он вздрогнул.

— Уходите отсюда! Прочь! Я не желаю, чтобы меня беспокоили! Отчет об аккордеонисте я отправил вам вчера днем; и если вы хотите знать, какое отношение ключ G имеет к смерти Робретта, вам следует заглянуть туда. Я занят! Я… Кто это там?.. — Он слегка выпрямился, после чего нахмурился. — О, эти двое! Я должен был догадаться. Я должен был знать, что, когда я занят очень серьезным делом, вы осмелитесь мне помешать. Чему вы так улыбаетесь, будь я проклят? Дело очень серьезное, оно касается Дарданелл, только я забыл его суть. Это, между прочим, связано с миром во всем мире. — Он недовольно посмотрел на них. — Грррм. Вы выглядите счастливыми, и это плохо…

— Счастливыми? — возмущенно воскликнул Беннетт. — Сэр, позвольте мне сказать вам…

— Тс-с-с! — сказала Кэтрин. — Пожалуйста, веди себя вежливо.

Г.М. с кислым выражением на лице переводил взгляд с одного на другого.

— Вы освещаете этот офис почище ламп. И это доставляет мне неудобство. Что ж, полагаю, вам лучше войти. Вы ведь, кажется, собираетесь пожениться? Грррм. Дождитесь этого, и все станет на свои места. Вы сами в этом убедитесь. Грррм.

— Вы хотите сказать, — заметил Беннетт, — что не помните о нашей свадьбе, состоявшейся месяц назад? Полагаю, вы также забыли, что вручали мне невесту? И что Кейт оставалась жить у вашей дочери после того, как старый добрый дядя Морис вышвырнул ее из дома?

— Морис, — пробормотал Г.М. Его глаза сверкнули. — Конечно, теперь я припоминаю. Грррм. Ну, раз уж вы пришли, полагаю, вам следует присесть и выпить. Грррм. Послушайте, я, определенно, вас заинтриговал, не так ли? Бьюсь об заклад, вы думали, что старый дядя Морис был виновен в том забавном происшествии в Уайт Прайор.

Они сели по другую сторону стола. Беннетт замялся.

— Да, речь идет о том самом деле, — признался он. — Мы хотели бы поговорить о нем с вами… в каком-то смысле. Это… Через пару дней мы отплываем в Нью-Йорк, и хотели бы полной ясности. Мы так и не узнали никаких подробностей из-за шума и суеты после ареста Эмери. Мы знаем, что он скончался в больнице спустя два дня, после того как упал или бросился с лестницы…

Г.М. внимательно рассматривал свою ладонь.

— Угу. Я подозревал, что он поступит именно так. На самом деле, он вовсе не был плохим парнем, этот Эмери, вовсе нет. Я даже был склонен помочь ему спастись; я сомневался, как мне следует поступить, пока он не убил Рейнджера только потому, что Рейнджер его раскусил. Это было гадко. Это было отвратительно. Я не особенно осуждал его за убийство Тейт. Я не хотел, чтобы его за это повесили. Но когда случилась эта мерзость…

— Как бы там ни было, сэр, всем, кажется, известно, что он убил ее той тяжелой серебристо-стальной фигуркой, располагавшейся на крышке радиатора его модного автомобиля; то есть, той, которая была там, когда я увидел его машину в первый раз. Когда он появился в Уайт Прайор на следующий день, он сменил ее на бронзового аиста. Я обратил на это внимание, но не придал этому значения. Но то, что всех озадачивает: каким образом вы обо всем догадались, почему заподозрили именно его…

— А кроме того, — спросила Кэтрин, — зачем вы устроили этот маленький спектакль, воссоздающий картину покушения на убийство, если уже подозревали его?

Г.М. моргнул. Перед ним сидела пара, которая, по большому счету, не должна была бы больше испытывать особого интереса к происшедшему.

— Значит, — сказал он, — вы все еще этого не понимаете? Я устроил для него ловушку, это был единственный способ получить доказательства. Я не очень люблю говорить о вещах подобного рода. Кстати, погодите-ка. Я получил показания Эмери, сделанные им перед смертью. Они где-то здесь, в столе.

Он нагнулся и принялся рыться в ящиках, что-то бормоча себе под нос. Затем достал стопку бумаг в синей папке и, стряхнув с нее табачный пепел, взвесил в руке.

— Это — человеческая трагедия. Я думаю, сынок, это именно человеческая трагедия. А еще — папка номер такой-то, и бумага, содержащая множество строк, типа «я сделал это… я страдал», выглядящих так официально, что, читая их, вы вряд ли способны поверить, — человек действительно страдал. У меня таких папок целая куча. Но Эмери действительно страдал. Адски. В течение нескольких ночей я видел его лицо. Мне нравится игра и гамбиты; но я не хочу видеть никого, кому осталось три минуты до последнего пути на виселицу, особенно если причиной тому — я. Сынок, это последний и единственный аргумент против смертной казни, который ты от меня слышишь. Беда Эмери заключалась в том, что он очень сильно любил эту пустую красивую пиявку Тейт.

Он взглянул на листы в синей папке, после чего оттолкнул ее.

— О чем вы спрашивали? Летом я становлюсь чертовски рассеянным… Ах, да. Дело в том, что поначалу я его не подозревал, вовсе нет. Когда я прибыл в поместье, то поначалу скорее отнес бы его к тем немногим, которые ее не убивали. Видите ли, я уже знал о коробке с отравленными конфетами; я знал, что он не собирался ее убивать, посылая их. Он в самом деле не собирался ее убивать. То, что он сказал, и то, что я подумал, сбило меня с толку. Я подумал, что он нервный, легко возбудимый человек, который, если бы совершил преступление, не успокоился бы, пока в нем не признался и не получил бы заслуженное наказание. Я был в этом прав; я считал, что, так или иначе, он признается, и он это сделал. Он не хотел убивать ее (он сам сказал это, и я ему верю), даже когда ехал в Уайт Прайор той ночью, пока… Но об этом чуть позже.

Так вот, когда я сидел и раздумывал над доказательствами, было два или три момента, которые меня беспокоили.

Я уже говорил вам, не так ли, о своей идее, что Тейт вернулась в дом, в комнату Джона? Угу. И еще я сказал, что когда она сделала это, то предприняла некую предосторожность? Думаю, что говорил. Я просил вас подумать, какую именно. Видите ли, у меня не было этому доказательств; абсолютно никаких; но если я решил, что она поступила именно таким образом, — то есть пришла, — то должен был следовать в своем предположении до его логического завершения. Она в комнате одна, Джон еще не вернулся, но она не хочет, чтобы кто-то вошел и увидел ее здесь. Итак, как ей следовало поступить?

— Запереть дверь изнутри. Я имею в виду, запереть дверь в галерею, — после паузы, ответила Кэтрин. — По крайней мере, если бы я оказалась на ее месте, то поступила бы именно так.

— Да. И это меня беспокоило. Она, вероятно, не ответила бы на стук, не открыла дверь и не впустила бы никого, кто находился в галерее. И если она заперла дверь изнутри, то мы можем сразу же исключить из числа подозреваемых всех, кто мог прийти с этой стороны. Это очевидно, но я не мог этого сделать. Это заставило бы меня вернуться к предположению, что ее убил Джон, вернувшись домой, поскольку он, по всей видимости, был единственным, кто соответствовал всем обстоятельствам. Всем; но провалиться мне на этом самом месте, если я считал его виновным!

Было несколько причин, по которым я не стал это делать, помимо той, о которой я сказал вам, излагая свою теорию прежде. Начнем с того, что мужчина, спешащий домой и полагающий, что его совесть уже отягощена убийством; строящий отчаянные планы, способные избавить его от ареста; полный ужаса от уже содеянного и трясущийся всем телом, находящийся в нервной прострации, — разве он способен на убийство Тейт?

Я в этом сомневался. Я сомневался в этом еще и по другой причине: убийство произошло слишком быстро после того, как Джон, по всей видимости, вернулся. Понимаете, что я имею в виду? Он не злился на нее так, что готов был убить ее. Напротив, он полагал, что это она разозлится на него, и очень нервничал по этому поводу. Его машину слышали подъезжающей в десять минут четвертого. Убийство было совершено спустя пять минут. Разумно ли предполагать, что он бросится и убьет ее (тем более, он не имеет ни малейшего представления, что она находится в его комнате) просто так, без причины, сразу после своего возвращения? Разве мог поступить так Джон Бохан, полагая, что он только что убил Канифеста?

— Одну минуту, сэр, — вмешался Беннетт. — Предположим, он не знал, что Марсия замужем. Но Канифест, сказавший об этом Эмери, сказал об этом и ему. Тогда он, вернувшись, мог пребывать в такой ярости, что…

Г.М. перестал протирать стекла очков и вновь водрузил их на нос.

— Вот! — сказал он. — Вы подошли к моменту, который очень сильно меня настораживал. Как он должен был поступить? Он любил эту женщину. Но никаких разговоров о браке между ними никогда не заходило. Мало того, что он был согласен со своим статусом, он еще подпитывал надежды Канифеста жениться на ней. Если бы он действительно возражал против этого, и не знал, что она замужем, разве стал бы он вести себя так по отношению к Канифесту? Если бы он ревновал к мужу, то должен был бы еще более сильно ревновать к богатому, влиятельному человеку вроде Канифеста, чем к какой-нибудь незметной фигуре, чей вечный удел — задний план. Не имея никаких притязаний на то, чтобы стать ее мужем, довольствуясь своим нынешним положением, почему он должен был почувствовать дикую ярость, узнав о муже? Я подумал: «Ярость, вот как? Такое поведение не похоже на ярость любовника, который узнает, что его любовница замужем. Это, скорее, похоже на поведение мужа, обнаружившего, что у его жены есть любовник».

— То есть, Эмери на самом деле не знал…

— Не торопитесь, сынок. Пока что мы рассматриваем только улики. Вот что меня поразило. Как я уже сказал, я сидел и думал, и тут мне на ум пришло одно обстоятельство. Как насчет таинственной фигуры с окровавленной рукой, оказавшейся в галерее и столкнувшейся с Луизой Кэрью? Как случилось, что они столкнулись друг с другом? Вам известно, что маленькую Луизу слишком большая доза снотворного превратила в сомнамбулу; она положила охотничий хлыст в карман и отправилась в павильон, чтобы изуродовать Тейт лицо (можно сказать, лекарство оказало на нее наркотическое воздействие, поскольку она собиралась идти туда по снегу в легких тапочках) — добралась до галереи и упала. Каким образом убийца столкнулся с ней? Ведь он мог где-нибудь спрятаться, если бы знал — где. Другими словами, если бы он не искал в темноте место, где мог бы помыть руки, при этом совершенно не зная дома.

Это не было доказательством, но я вспомнил кое-что еще. Эмери был единственным человеком, кто не поверил, что Тейт была убита в павильоне. Разве вы не помните? Рейнджер кричал по телефону, настойчиво повторяя: «В павильоне, в павильоне, я вам говорю». Тогда он думал, что Рейнджер просто пьян. И даже говоря с нами, он продолжал утвержать, что это ерунда! И тогда меня осенило, что из всех подозреваемых этот человек больше всего достоин подозрения.

Я подумал: «Ага!» Что мы имеем? Мы имеем некоторое количество фактов, и эти факты складываются во вполне определенную картину.

Имеется теоретически запертая дверь, ведущая на галерею, следовательно, убийца не мог пройти через нее. Но ты не веришь, что это был Бохан. Зато у тебя имеется некий человек, не знающий дома, вошедший в него, и у которого имелась машина. У тебя есть вполне определенный человек, который удовлетворяет всем этим условиям, а также заявляющий, что женщина не была убита в павильоне.

Итак, что можно против этого возразить? Первое возражение, кажущееся очень веским, таково: как Эмери, прибыв в дом, с которым не был знаком, посреди ночи, безошибочно нашел комнату, в которой находилась эта женщина, тем более, что она не должна была там находиться?

Какое-то мгновение оно действительно казалось очень веским. И тогда меня осенило, что разгадка этой очевидной трудности может стать разгадкой убийства! Итак, Тейт ждет Бохана в этой комнате, не смея вернуться в павильон. Но Джону было сказано явиться в павильон, сразу по возвращении; она предполагала, что он это сделает, и хотела ему помешать. Предположим, он пойдет туда, обнаружит ее отсутствие и, возможно, поднимет шум… Ну? Что бы вы сделали, оказавшись на ее месте?

После долгого молчания Кэтрин сказала:

— Наверное, я ждала бы у окна, пока не услышала, как въезжает его машина. А потом, возможно, спустилась к боковой двери и крикнула, что я в его комнате…

Она замолчала.

— Угу, — с мрачным видом кивнул Г.М. — Но, полагаю, вы заметили, что крыша навеса скрывает подъездную дорожку, кроме участка, ведущего вниз к конюшням. Я это проверил лично. Из комнаты короля Карла ничего не видно, кроме небольшого участка. Понимаете? Вы слышите, как въезжает машина. Вы ждете ее и не предполагаете, что в столь уединенном месте, в три часа утра, может появиться другая машина, отличная от той, которую вы ожидаете. Поэтому, в вашем очаровательном пеньюаре, вы либо высовываетесь из окна и шепчете, либо спускаетесь по лестнице к двери и кричите предполагаемому Джону Бохану, что вы не в павильоне; вы — в его комнате. Слушайте!

Он открыл синюю папку.

«Клянусь в том, — и то же самое я скажу перед лицом Всевышнего, — что не собирался ее убивать. Я не поверил Карлу. Я всего лишь хотел приехать сюда и убедиться во всем сам, иначе бы я просто сошел с ума. Произошло следующее. Когда я оказался в больнице после того, как съел (sic) отравленную конфету, пришел Карл и сказал: „Они молятся на Канифеста, так что, если только у тебя кишка не тонка, ты пойдешь и скажешь ему, что женат на ней. Или ты предпочитаешь, чтобы на тебя смотрели, как на слюнтяя? Ты вообще способен вести себя, как мужчина? Этот парень, Бохан…“ — сказал он, а затем повторил то, что говорил прежде, но я этому тогда не поверил. Она клялась, что это неправда; она всегда клялась, что это неправда. Она сказала, что если я не стану мешать ее карьере, она никогда не посмотрит на другого мужчину, кроме меня.

Карл сказал: „Знаешь, почему он отвез ее туда?“ И добавил: „Если ты не веришь этому, все, что тебе нужно сделать, это поехать туда и посмотреть самому“. Он сказал, что уже поздно. Он сказал, что мое появление будет сюрпризом. Он сказал, что она будет в мраморном домике позади дома, и мне нужно будет всего лишь прогуляться к нему и увидеть все своими глазами. Он сказал, что если я пойду туда, то найду ее там, найду их там вдвоем…

Я не мог не поехать, потому что сгорал от желания все узнать. Но у меня возникли проблемы с машиной, поскольку ремень вентилятора ослаб и двигатель перегревался; я также думаю, радиатор подтекал, или что-то в этом роде…»

— Вы обратили внимание, — спросил Г.М., резко подняв глаза, — как дымился капот его машины, когда мы увидели ее на следующий день?

«Я приехал на машине и обратил внимание, что она не оставила следа, потому что близко стоявшие деревья защищали дорогу от снега. Я остановился на подъездной дорожке под навесом. Мне было интересно, где находится мраморный павильон, о котором сказал Карл, и тут я снова увидел, что от двигателя поднимается пар. Я решил выйти и охладить его снегом. Выйдя, я снял большую тяжелую фигурку с верхней части крышки радиатора. Она была горячей, словно побывала в аду, но на мне были перчатки. Было темно, и вдруг я услышал, как кто-то что-то прошептал позади меня, на крыльце…»

— А теперь, включите воображение, — коротко посоветовал Г.М.

«Она не знала, кто приехал. Я держал голову опущенной. Я не знал, куда направляюсь, я просто шел за ней. Мы поднимались по ступенькам, в темноте, она продолжала говорить, пока мы не поднялись в спальню; здесь она оглянулась и увидела, кто перед ней.

Я не понимал, что делаю. Я ударил ее этой штукой, которую держал в руке, а потом ударил снова. Не помню, сколько ударов я нанес.

И только после того, как она застыла неподвижно, я осознал, что не должен был так поступать. Я пытался привести ее в себя, говорил с ней, но она не шевелилась. Я снял перчатки, чтобы они не мешали, и лишь только увидев кровь на своих руках, понял, что она мертва.

Не помню, что я делал после этого; но у меня хватило рассудка подумать о том, где бы вымыть руки. Я боялся, что, когда буду возвращаться в Лондон, какой-нибудь полицейский остановит меня, спросит права, а руки мои будут испачканы кровью. Поэтому я пошел искать ванную, но не мог найти ее, потому что было темно. Я с кем-то столкнулся, и это испугало меня.

Думаю, после того, как я ударил ее, прошло много времени, поскольку потом я сидел в темноте рядом с ней и что-то говорил. Столкнувшись с кем-то, я испугался и вернулся. У меня хватило ума спрятать перчатки и фигурку с радиатора в карман. Вернувшись, я спустился по ступенькам на крыльцо. Я знал, что если они услышат двигатель машины, то, возможно, выйдут, поскольку полагал: женщина, с которой я столкнулся в темноте, закричала. К счастью, подъездная дорожка ведет под уклон, и все, что мне нужно было делать, это подталкивать машину, пока она не окажется на главной дороге».

— Вот почему, — сказал Г.М., - было слышно, что машина приехала, но не уехала, и это подтвердило слова Томпсона о возвращении Джона Бохана. На самом деле, теперь нам известно, что Джон не вернулся до трех часов, когда Томпсон отправился спать. Возможно, вы помните, я его об этом спрашивал…

Идем дальше. Вы уже поняли, что маленький кусочек серебра, маленький треугольник, являющийся ключом ко всему делу, отломился, когда Эмери нанес удар фигуркой. Джон нашел его, но не знал, что это такое, — но это была единственная улика, какую ему удалось найти. Когда он отнес тело Тейт в павильон, то думал, что обезопасил себя. И снова забеспокоился, когда увидел Поттера, измеряющего следы, и…

— Снова почувствовал опасность, — тихо сказала Кэтрин.

— Угу. Он не был готов признаться, что именно сделал; и в этом нервном состоянии, полубезумии, попытался наложить на себя руки. Понимаете? Он слышал, что прибыл великий старший инспектор Мастерс, всевидящий глаз Скотленд-Ярда; он полагал, что Мастерс видит каждого насквозь и сразу определит, что случилось и кто виноват.

Далее. Когда Морис выдвинул свое объяснение, у меня уже появились слабые подозрения относительно Эмери. Но я не знал, что послужило орудием убийства; Мастерс ничего не сказал о кусочке металла. Не имея никаких доказательств против Эмери, я не мог обвинить его. Все, что мне было нужно, это наблюдать за ним как можно дольше. Он находился в доме, но, как друг Рейнджера, мог быть в любой момент изгнан Морисом, если бы последний не пребывал в прекрасном настроении. Когда было совершено преступление, его, казалось, не было поблизости; я даже не мог привлечь его в качестве свидетеля!

Единственное, что можно было сделать, это сказать Морису: «Доставьте Рейнджеру и его другу удовольствие. Оставьте их здесь, будьте приветливым до тошноты, и понаблюдайте, как они поведут себя, когда вы взорвете вашу бомбу». Это показалось Морису превосходной идеей. Мне пришлось притвориться, что я наполовину верю в его теорию. Кроме того, я не мог рисковать и дать возможность Рейнджеру протрезветь. Потому что, если у него действительно было алиби, — по его собственному утверждению, — как только Морис обнаружил бы, что у него нет ни единого шанса отправить Рейнджера на виселицу, он в ту же секунду выставил бы последнего вместе с Эмери за дверь. Мне пришлось работать очень быстро, чтобы либо доказать, либо отбросить мое предположение относительно виновности Эмери. Я блуждал в потемках, пока не узнал о кусочке металла.

Г.М. глубоко вздохнул. После чего снова принялся читать показания Эмери.

«Я сразу заметил, что от фигурки на радиаторе отломился кусочек, и знал, где он должен быть. Потом, когда я услышал, что они считают — убийство произошло в павильоне, то подумал: если они нашли этот кусочек, то попаду я под подозрение или нет, зависит от того, догадаются ли они о том, что на самом деле убийство произошло в другом месте.

Я решил, что мне лучше поискать его, если удастся, но не знал, удастся ли, пока этот забавный парень не попросил меня позаботиться о Карле и не сказал, что мисс Нэнси Бохан позовет меня к ужину. В этом было что-то фальшивое, я не понимал, что именно, но он сказал, что не подозревает меня. Он попросил меня напоить Карла; я не знал, за каким чертом это понадобилось, но обещал исполнить, поскольку боялся, что тот протрезвеет и придет в себя. Возможно, Карл побывал там, но был настолько пьян, что ничего не заметил. Я очень надеялся, что так и было.

Но, когда мне показалось, что он отключился, и я, едва стемнело, прокрался в ту комнату и стал искать отколовшийся кусочек фигурки, оказалось, — Карл последовал за мной. Когда я обернулся и увидел его, он сказал: „Что ты здесь делаешь?“ Я ответил: „Ничего“. Он обвинил меня во лжи и принялся кричать, что это я убил ее. Тогда я схватил его за шею…

И сразу после того, как я сбросил его вниз по ступенькам, они едва не поймали меня. Они ничего не слышали, потому что из дома выходило много репортеров, заводились машины. Но тут появляется старый толстяк, коп, по имени Мастерс, молодой Джим Беннетт и симпатичная девушка. Они вошли в дверь, когда я стоял на лестнице. Сбежать вниз, выйти и снова войти, я не мог, потому что там находились полицейские и репортеры, и я подумал, что попался…»

— Если бы у меня была хоть капля здравого смысла, — прорычал Г.М., хлопнув по столу кулаком, — я бы его поймал!

— Поймали? Но ведь вы же не знали…

— Знал. Мы почти добрались до конца. Так вот, я сел в кресло, выдвинул ящик стола… Я понял, что это за кусочек металла. Я сидел и думал — о разогревшемся двигателе, который дымился; я видел его машину в тот день, — и у меня в голове начало проясняться, я начал понимать, что произошло. И потом, я видел его.

— Видели его?

— Его глаз в замочной скважине. Вы не обратили внимания, какой большой была замочная скважина? Я боялся, он скроется, увидев, что я заметил его. Откуда мне было знать, что он убил Рейнджера и может быть пойман на месте преступления? Я видел кого-то за дверью. Если бы я открыл ее, он был бы пойман, но я этого не знал. Я подумал, что его поведение, в таком случае, выглядело бы подозрительным, — если бы нашел его за дверью, — но что бы это доказывало? Ровным счетом ничего!

Внезапно, у меня родился план. Я подумал, что он, вероятно, был в комнате, охотясь за кусочком металла, который я держал в руке. Может быть так, а может быть — нет. Но рискнуть стоило. Во всяком случае, я повернул его так, что он мог его увидеть, и сказал, что положу обратно в ящик. Я знал, что он не сможет уйти, потому что на крыльце были Поттер и репортеры. Он должен был хорошо слышать меня, поскольку под дверью имелась большая щель, через которую тянуло сквозняком.

Я также сказал, что понятия не имею об этом кусочке металла. И добавил, что положу его обратно в ящик, а завтра отвезу в Лондон и обращусь к ювелиру. Видите ли, старику пришло в голову, что этот маленький треугольник является единственным доказательством, которое он может использовать против убийцы, но только вместе с его собственным признанием. Он мог бы сказать, что кусочек отломился от чьей-то другой фигурки на радиаторе. Но если бы я подтолкнул его к краже этого кусочка из ящика, и застал его за этим, тогда я мог бы предъявить ему обвинение… и он не смог бы его опровергнуть.

Кэтрин выпрямилась.

— Значит, — сказала она, — это было не для нас? Этот спектакль на лестнице?

Г.М. усмехнулся.

— Вы совершенно правы, дорогая. Абсолютно. Все, что мне было нужно, это предлог, чтобы привести всех в эту комнату, отвлечь внимание и притвориться, что Эмери тоже участник спектакля. Он должен был попасться в мою ловушку, иначе ничего бы не вышло. Тело Рейнджера лежало у подножия лестницы, он должен был подумать, что в суматохе на него никто не обратит внимания. Это мне и было нужно. После первой попытки отыскать кусочек фигурки, он не предпримет второй, пока не будет уверен, что ему ничего не грозит. И я сделал вид, будто играю ему на руку.

Я изложил часть своего плана, пока он подслушивал за дверью; притворился, будто кусочек серебра не имеет никакого значения; а затем намеренно открыл окно и крикнул Поттеру, чтобы тот поднялся наверх, чтобы Эмери мог спокойно уйти.

Он спустился вниз, вышел и снова вошел. Берил Саймонс заглянула к нему почти сразу… но, Господи, каким взвинченным он был, когда в комнату вошел Мастерс! Вы видели выражение его лица? Помните, как он себя вел? На самом деле, я послал вас с Мастерсом взглянуть, там ли Эмери, — не Рейнджер. Он поведал какую-то дикую историю о том, будто кто-то постучался в дверь. Очевидно, это было чушью, поскольку он сказал, что кто-то выключил в галерее свет; на самом же деле, мы с Мастерсом включили его. Он думал о том, что выключил свет, когда отправился в комнату короля Карла, и это его выдало. Он обратился к девушке за подтверждением своих слов, прекрасно понимая, — в таком ее состоянии она подтвердит все, что угодно.

— Когда было найдено тело Рейнджера, — жестко продолжил Г.М., — я понял, что создал проблемы сам себе. И подумал, что, клянусь Богом, я до него доберусь… Поэтому я вернулся и сделал вид, что делаю его участником моего плана. У него пропали все подозрения. И он угодил в ловушку. Я сказал ему, что Мастерс будет находиться внизу лестницы. На самом деле, Мастерс скрывался в галерее; он видел, как убийца забрал кусочек серебра из ящика стола, как только погас свет. Я знал, что теперь он у меня в руках. Поэтому я закончил спектакль и…

Г.М. сделал неопределенный жест. Посмотрел на листы бумаги и положил их в стол. Захлопнул ящик.

— Вот и все, — сказал он.

Некоторое время все молчали. Тишина нарушалась только звуками движения транспорта внизу за окном. Затем Г.М. поднялся. Подойдя к сейфу, он достал из него бутылку, сифон и стаканы. Его силуэт на фоне окна на мгновение скрыл зеленую набережную, сверкающую реку и лондонские здания.

— И теперь, — сказал он, — вы можете забыть об этом. У вас были неприятности с вашей семьей, мадам, но теперь это позади, а ваш муж не такой уж плохой парень. Если вам когда-нибудь понадобится скучный старик, чтобы разгадать какую-нибудь загадку, обращайтесь. А пока…

— А пока?

Г.М. наполнил бокалы. Окинул взглядом древнюю комнату, набитую книгами и картинами; пылью и трофеями, добытыми разумом одного человека. На солдатиков, разбросанных по столу, за которым решались проблемы всего человечества…

— А пока, — сказал он с неопределенным жестом, — не знаю. Полагаю, я буду просто сидеть и думать…

Content

Джон Диксон Карр
УБИЙСТВО В УАЙТ ПРАЙОР
(опубликовано под псевдонимом Картер Диксон)

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Некоторые отражения в зеркале

ГЛАВА ВТОРАЯ. Слабый яд

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Смерть в Зеркале

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Лестница Короля Карла

ГЛАВА ПЯТЬ. Тени в Галерее

ГЛАВА ШЕСТЬ. «Кто-то шел, не оставляя следов»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Первый кандидат на виселицу

ГЛАВА ВОСЕМЬ. Доктор «Сухарь» завтракает

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Случайное алиби

ГЛАВА ДЕСЯТЬ. Как мертвец говорил по телефону

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Охотничий хлыст

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Г.М. обсуждает случившееся

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Муж Цирцеи

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Пепел в павильоне

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Второй кандидат на виселицу

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Серебряный треугольник

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Относительно картины убийства на абажуре лампы

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Переигранный гамбит

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Отражение убийцы

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Июнь в Уайтхолле