Союз спасения. Восстание, которого не было

Сост. В. Богданова, С. Муравьев-Апостол, С. Трубецкой, А. Пестель, М. Лунин, Ф. Глинка, И. Якушкин и др

К выходу самого ожидаемого отечественного фильма года «Союз спасения» 26 декабря 2019-го года

© ООО «Издательство Родина», 2020

Декабристы

Василий Осипович Ключевский

У нас доселе господствуют не совсем ясные, не совсем согласные суждения насчет события 14 декабря; одни видят в нем политическую эпопею, другие считают его великим несчастием. Для того чтобы установить правильный взгляд на это событие, нам надо рассмотреть ход, подготовивший общество к нему; это возвратит нас к истории общества, т. е. к истории чувств и мыслей, господствовавших в известное время. Движение 14 декабря вышло из одного сословия, из того, которое доселе делало нашу историю, – высшего образованного дворянства. Но не весь этот класс принимал в нем прямое участие. Событие это было частью этого класса, в которой господствовал известный образ мыслей, известное настроение. Но эта часть была собственно известный возраст, известное поколение; катастрофа 14 декабря сделана была дворянской образованной молодежью. Это легко заметить, просматривая графу о возрасте в списке лиц, которые судились по делу 14 декабря. Всех лиц к ответственности было призвано 121; из них только 12 имели 34 года, значительное большинство остальных не имело и 30 лет.

Воспитание. Мы знаем, какое настроение утвердилось в высшем образованном дворянстве благодаря умственным влияниям, какие проникли в наше общество с половины XVIII столетия. Сравнив последние поколения екатерининского времени с тем поколением, представители которого подверглись каре за дело 14 декабря, мы встречаем между ними сходство и различие. Родство между ними было и нравственное, и генеалогическое; образ мыслей, который усвоили себе отцы, разделяли и дети; люди 14 декабря, даже в буквальном смысле, – дети людей, принадлежавших к вольнодумцам при Екатерине. Но между ними есть одно существенное различие. Вольнодумство воспитало в вольтерьянцах холодный рационализм, сухую мысль, вместе с тем отчужденную от окружающей жизни; холодные идеи в голове остались бесплодными, не обнаруживались в стремлениях, даже в нравах вольнодумцев. Совсем иной чертой отличалось поколение, из которого вышли люди 14 декабря. В них мы замечаем удивительное обилие чувства, перевес его над мыслью и вместе с тем обилие доброжелательных стремлений, даже с пожертвованием личных интересов. Отцы были вольнодумцами, дети были свободомыслящие дельцы. Откуда произошла эта разница? Вопрос этот имеет некоторый интерес в истории нашей общественной физиологии.

По высшему обществу в начале царствования Александра пробежала эта тень, которую часто забывают в истории общества того времени. Мы знаем, что в воспитании, которое получило высшее русское дворянство прошедшего столетия, сменилось два дельца. То были гувернеры двух разных привозов: первый – ни о чем не думавший гувернер, парикмахер, второй – вольнодумец. В конце XVIII века начинается прилив в Россию французских эмигрантов, которые должны были расстаться со своим революционным отечеством; то были все либо аббаты, либо представители французского дворянства; значительная часть дворян вышла из аббатов. В Россию они спасались от бедствий революции, приносили с ожесточением против новых политических идей чрезвычайное количество католических чувств, которое всплыло в них после философского рационализма, как известно, долго составлявшего салонную забаву французского дворянства. Эти эмигранты, приветливо принятые Россией, с ужасом увидели успех религиозного и политического рационализма в русском образованном обществе.

Тогда начинается смена воспитателей русской дворянской молодежи. На место гувернера-вольнодумца становится аббат – консерватор и католик, это был гувернер третьего привоза. При Павле, как известно, Мальтийский орден, территория которого была завоевана Францией, выхлопотал себе покровительство русского императора. Ряд мальтийцев явился в Петербург с теми же католическими чувствами: это еще более усилило влияние пришельцев. В XVIII веке под влиянием либеральных идей Папа Климент закрыл иезуитский орден, но они остались под разными предлогами и званиями и стали прокрадываться через Польшу в Россию. Много таких иезуитов явилось в Петербурге под именем мальтийцев. Католическое, именно иезуитское, влияние и становится теперь на смену вольтерьянства. В числе родовитых эмигрантов, приехавших в Россию еще при Екатерине, был и граф Шуазель-Гуфье. Он приехал со всем своим семейством; воспитателем при его сыне состоял некто аббат Николь. Шуазель выставлял этого домашнего учителя великосветским барыням как превосходного педагога; барыни стали просить у графа позволения их сыновьям слушать Николя вместе с сыном.

Постепенно учебная комната Шуазеля-младшего превратилась в великосветскую аудиторию, которая даже не могла вместить всех своих слушателей. Николь заставил основать учебное заведение для высшего дворянства; иезуиты пристроились к этому делу, разумеется под чужой вывеской. Николь стал их орудием; он приобрел дом рядом с великолепным дворцом Юсупова, близ Фонтанки, и в этот пансион повалила русская дворянская молодежь. Чтобы не пустить сюда разночинцев и мелкое дворянство, назначена была безбожная плата за воспитание – от 11 до 12 тыс. руб. в год, что равнялось нынешним 45 тыс. Список пансионеров блистал аристократическими именами; здесь видим Орловых, Меншиковых, Волконских, Бенкендорфов, Голицыных, Нарышкиных, Гагариных и т. д. Но и родители не оставались без влияния новых педагогов; католическая пропаганда растет с поразительным успехом.

Началось дело с одной печальной вдовы, княгини Голицыной, жены одного либерального и безбожного вельможи екатерининского времени, который запретил даже произносить имя Бога. Овдовев в 70 лет, княгиня искала религиозного утешения; религиозным утешением к ней явился кавалер Догардт; это был очень ловкий иезуит. Утешение кончилось переходом княгини в католицизм, и вслед за нею потянулись ее сестры, и Протасова, и княгиня Вяземская и другие; целая толпа великосветских барынь стала прозелитками католицизма. При Павле на это смотрели сквозь пальцы, потому что иезуиты успели при дворе утвердить мысль, что существенной разницы между католицизмом и православием не существует, а что католицизм есть исповедание, наиболее умеющее воспитывать народ в консервативных, монархических стремлениях и принципах. Случилось так, что в одной болезни императору помог некто Грубер; ему была предложена награда, от которой он отказался, объявив, что он пользуется своей медициной не для корысти, а для славы имени Бога. Этот Грубер и был направителем целого ряда иезуитов, ставши воспитателем и руководителем великосветской молодежи и руководителем пансиона Николя.

Значительная часть людей, которых мы видели в списке осужденных по делу 14 декабря, вышли из этого пансиона или воспитаны были такими гувернерами. Это очень любопытная черта, которой мы не ожидали бы в людях 14 декабря. Кажется, католическое иезуитское влияние, встретившись в этих молодых [людях] с вольтерьянскими преданиями отцов, смягчило в них и католическую нетерпимость, и холодный философский рационализм. Благодаря этому влиянию сделалось возможным слияние обоих влияний, а из этого слияния вышло теплое патриотическое чувство, т. е. нечто такое, чего не ожидали воспитатели. Только при этом предположении становится возможным проследить нравственный рост того поколения, представители которого вышли на площадь 14 декабря.

Настроение общества. Я напомню связь, в какой мы рассматривали явления второй половины изучаемого царствования. По окончании войн общество было возбуждено более, чем в начале царствования, и ждало от правительства продолжения начатой им внутренней деятельности, а правительство было утомлено и не хотело его продолжения. Так общество и правительство разошлись между собой больше, чем расходились когда-либо; вследствие этого поднятое движение ушло внутрь общества и здесь получило революционное направление. Чтобы объяснить такую перемену в общественном движении, мы начали изучать настроение общества, его характер в начале XIX столетия и отметили одну новую черту: влияние философской французской литературы XVIII столетия теперь стало сменяться в образованном русском обществе католической и иезуитской пропагандой. Эта пропаганда, соединенная с попытками иезуитов овладеть воспитанием русского великосветского общества, привела к результату, который не мог входить в цели пропагандистов, – пробуждению патриотического чувства. Может показаться странным такой результат, столь не соответствующий источнику, из которого он выходил; но католическо-иезуитская пропаганда могла подготовить его прямо и косвенно. Прежде всего, она должна была изменить, если можно так выразиться, температуру общественного настроения; она в образованных кругах прекратила и ослабила прежнюю великосветскую игру в либеральные идеи, заменив ее фальшиво или искренно настроенным религиозным чувством. Молодое поколение, подраставшее в то время, должно было выносить из детства иные впечатления сравнительно со своими отцами; на место бесцельно и бестолково вольнодумствующих отцов и матерей теперь явились отцы и матери, искавшие какого-то неопределенного, не то православного, не то католического Бога. Далее, подрастая, это поколение, вследствие успехов иезуитской пропаганды, должно было спросить себя: долго ли русский ум будет жертвой чуждых влияний? Значит, успех иезуитской пропаганды должен был пробуждать смутную потребность попробовать наконец жить своим умом. Многие молодые люди большого света получили воспитание под руководством иезуитов, сменивших прежних гувернеров-вольнодумцев. Я думаю, и эта перемена учителей могла быть полезной, так же как перемена идеалов. И иезуит, как известно, хороший учитель во всем, что не касается религиозной пропаганды. Он умеет отлично вызывать и эксплуатировать умственную силу ученика, тогда как прежний француз-гувернер только напитывал своего питомца высокими и ненужными идеями, не возбуждая работы мысли. Я думаю, что люди, выходившие из пансиона Николя, могли быть исковерканные характеры, но более привычные к мысли сравнительно со своими отцами, питомцами Бодри или Лагарпов.

Таким образом, поколение, которое вступило в деятельность к концу царствования Александра, я думаю, воспитывалось при ином настроении общества и воспитывалось лучше своих отцов; правда, и ему воспитание давало очень мало знакомства с действительностью; просматривая в списке привлеченных к ответственности по делу 14 декабря графу о воспитании каждого, мы видим, что большинство декабристов училось в кадетских корпусах, сухопутных, морских, пажеских, а кадетские корпуса были тогда рассадниками общего либерального образования и всего менее были похожи на технические и военно-учебные заведения. Некоторые воспитывались за границей, в Лейпциге, в Париже, другие – в многочисленных русских пансионах, содержимых иностранцами, и в том числе в пансионе Николя. Из последнего вышли, например, декабрист князь Голицын и Давыдовы. Очень многие из 121 обвиненного учились дома, но тоже под руководством иностранцев.

Может быть, не будет лишен интереса перечень некоторых из выдающихся членов тайного общества с пометкой их лет и замечанием об их воспитании. Один из самых видных членов общества – князь Сергей Трубецкой, полковник гвардейского Преображенского полка (в 1825 году после ареста – 34 года), учился дома. Учителями были иностранцы. Князь Евгений Оболенский, поручик гвардейского Финляндского полка, 28 лет; учился дома под руководством гувернеров-французов, которых у него сменилось от 16 до 18 человек. Братья Муравьевы-Апостолы, дети нашего испанского посланника; оба учились в Париже, в пансионе Гикса. Панов, поручик Преображенского полка, – 22 года – учился дома; учителями были иностранцы; докончил образование в Петербургском пансионе Жакино, и т. д., все в этом роде.

Русская действительность. Но это воспитание, так мало приближавшее воспитанников к окружающей действительности, встретилось с сильно пробужденным национальным движением, какое продолжалось и после 1815 года. Страна недаром испытала нашествие французов: многие иллюзии, внушенные французским гувернером или французской литературой, должны были рассеяться. Эти усилия сбросить с себя иго французской мысли и книжки выразились, например, в стихотворении тогда еще молодого Аксакова, автора «Семейной хроники»; стихотворение это писано в 1814 году. Поэт разочарован в своих ожиданиях, что французское нашествие совсем освободит нас от французского рабства, что «испытанные бедствия навеки поселят к французам отвращение», что «мы подражания смелого устыдимся и к обычаю, языку родному обратимся». Автор сетует, что «рукой победной, но в рабстве мы умами, клянем французов мы французскими словами». Этот порыв к изучению родной действительности сказывается тогда наверху и внизу общества. Притом надобно припомнить историческое впечатление, под действие которого попало молодое поколение, вступив в действительную жизнь. Многие из этих людей помнили еще ту восторженную тревогу, какая овладела образованною молодежью при первых шагах нового царствования; потом этим людям пришлось пережить много испытаний; почти все это были военные, преимущественно гвардейцы. Они сделали поход 1812–1815 годов; многие из них вернулись ранеными. Они прошли Европу от Москвы и почти до западной ее окраины, участвовали в шумных событиях, которые решали судьбу западноевропейских народов, чувствовали себя освободителями европейских национальностей от чужеземного ига. Все это приподнимало их, возбуждало мысль; при этом заграничный поход дал им обильный материал для наблюдений. С возбужденной мыслью, сознанием только что испытанных сил, они увидели за границей иные порядки. Никогда такая масса молодого поколения не имела возможности непосредственно наблюдать иноземные политические порядки. Но все, что они увидели и наблюдали, имело для них значение не само по себе, как для их отцов, а только по отношению к России. Все, что они видели, и все, что они вычитывали из иноземных книг, они прилагали к своему отечеству, сравнивали его порядки и предания с заграничными.

Таким образом, даже непосредственное знакомство с чужим миром только поддерживало интерес к родному. Изменившаяся ли семейная среда, из которой они выходили, или свойство пережитых впечатлений сообщили им особый характер, я бы сказал, особый отпечаток. Большею частью то были добрые и образованные молодые люди, которые желали быть полезными отечеству, проникнуты были самыми чистыми побуждениями и глубоко возмущались при встрече с каждой, даже с самой привычной, несправедливостью, на которую равнодушно смотрели их отцы. Очень многие из них оставили после себя автобиографические записки; некоторые даже вышли недурными писателями. На всех произведениях лежит особый отпечаток, особый колорит, так что вы, вчитавшись в них, даже без особых автобиографических справок можете угадать, что данное произведение писано декабристом. Я не знаю, как назвать этот колорит. Это соединение мягкой и ровной, совсем не режущей мысли с задушевным и опрятным чувством, которое чуть окрашено грустью. У них всего меньше соли и желчи ожесточения. Так пишут хорошо воспитанные молодые люди, в которых жизнь еще не опустошила юношеских надежд, первый пыл сердца зажег не думы о личном счастии, а стремление к общему благу. Впрочем, мне едва ли нужно много говорить об этом тоне; мы его очень хорошо знаем по самому серьезному политическому произведению русской литературы XIX века. Этот тип как живой стоит перед нами в неугомонной и говорливой, вечно негодующей и непобедимо бодрой, но при этом неустанно мыслящей фигуре Чацкого; декабрист послужил оригиналом, с которого списан Чацкий.

При таком личном настроении, которое явилось результатом лучшего воспитания и обстоятельств характера чисто политического, интерес к окружающей действительности у людей первой четверти XIX столетия должен был получить особое напряжение и вести к особым впечатлениям, каких не переживали их отцы. Эти люди все же мало знали окружающих, как и их отцы, но у них сложилось иное отношение к действительности. Отцы не знали этой действительности и игнорировали ее, т. е. и знать ее не хотели, дети продолжали не знать ее, но перестали игнорировать. Военные события, тяжести похода, заграничные наблюдения, интерес к родной действительности – все это должно было чрезвычайно возбуждать мысль; эстетические наблюдения отцов должны были превратиться в более определенное и практическое стремление быть полезными. Легко понять, в каком виде должна была представиться окружающая действительность, как только эти люди стали вникать в нее. Она должна была представить им самую мрачную картину: рабство, неуважение к правам личности, презрение общественных интересов – все это должно было удручающим образом подействовать на молодых наблюдателей, производить в них уныние; но они были слишком возбуждены, чтобы уныние могло их заставить складывать руки.

Один из немногих невоенных участников движения 14 декабря – Кюхельбекер – на допросе верховной следственной комиссии откровенно признавался, что главной причиной, заставившей его принять участие в тайном обществе, была скорбь его об обнаружившейся в народе порче нравов как следствии угнетения. «Взирая, – говорит он, – на блистательные качества, которыми Бог одарил русский народ, единственный на свете по славе и могуществу, по сильному и мощному языку, которому нет подобного в Европе, по радушию, мягкосердечию, я скорбел душой, что все это задавлено, вянет и, быть может, скоро падет, не принесши никакого плода в мире». Это важная перемена, совершившаяся в том поколении, которое сменило екатерининских вольнодумцев; веселая космополитическая сентиментальность отцов превратилась теперь в детях в патриотическую скорбь. Отцы были русскими, которым страстно хотелось стать французами; сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими. Вот и вся разница между отцами и детьми. Настроением того поколения, которое сделало 14 декабря, и объясняется весь ход дела.

Тайные общества. Историю тайного общества и возбужденного им мятежа можно передать в немногих словах. Масонские ложи, терпимые правительством, давно приучили русское дворянство к такой форме общежития. При Александре тайные общества составлялись так же легко, как теперь акционерные компании, и даже революционного в них было не больше, как в последних. Члены тайного общества собирались на секретные заседания, но сами были всем известны, и прежде всего полиции. Само правительство предполагало возможным не только для гражданина, но и для чиновника принадлежать к тайному обществу и не видело в этом ничего преступного. Только указом 1822 года от чиновников велено было отобрать показания, не принадлежат ли они к тайному обществу, и взять подписку, что впредь они ни к какому обществу принадлежать не будут.

Молодые люди, офицеры, во время похода на бивуаках привыкли заводить речь о положении отечества, за которое они льют свою кровь; это было обычным содержанием офицерских бесед вокруг походного костра. Воротившись домой, они продолжали составлять кружки, похожие на мелкие клубы. Основанием этих кружков обыкновенно был общий стол; собираясь за общим столом, они обыкновенно читали по окончании обеда. Иностранный журнал, иностранная газета были потребностями для образованного гвардейского офицера, привыкшего зорко следить за тем, что делалось за границей. Чтение прерывалось обыкновенно рассуждениями о том, что делать, как служить. Никогда в истории нашей армии не встречались и неизвестно, встретятся ли когда-нибудь, такие явления, какие тогда были обычны в армиях и гвардейских казармах. Собравшись вместе, обыкновенно заговаривали о язвах России, закоснелости народа, тягостном положении русского солдата, равнодушии общества и т. д. Разговорившись, офицеры вдруг решат не употреблять с солдатами телесного наказания, даже бранного слова, и без указа начальства в полку вдруг исчезнут телесные наказания. Так было в гвардейских полках Преображенском и Семеновском. По окончании похода солдаты здесь не подвергались побоям; офицер остался бы на службе не более часа, если бы позволил себе кулак или даже грубое слово по отношению к солдату. Образованный, т. е. гвардейский, офицер исчез из петербургского общества; в театрах нельзя было встретить семеновца: он сидел в казарме, учил солдат грамоте. Семеновские офицеры уговорились не курить, потому что шеф их, государь, не курит. Никогда не существовало среди офицерских корпораций таких строгих нравов. Офицеры привыкли собираться и разговаривать; эти кружки незаметно превратились в тайные общества.

В 1816 году в Петербурге образовалось тайное общество из нескольких офицеров, преимущественно из гвардейских офицеров Генерального штаба под руководством Никиты Муравьева, сына известного нам учителя Александра, и князя Трубецкого. Общество это было названо «Союз спасения», или «истинных и верных сынов отечества»; оно поставило себе довольно неопределенную цель – «содействовать в благих начинаниях правительству в искоренении всякого зла в управлении и в обществе». Это общество, расширяясь, выработало в 1818 году устав, образцом которого послужил статут известного патриотического немецкого общества Тугенбунд, который подготовил национальное восстание против французов. Общество тогда приняло другое имя – «Союз благоденствия»; задача его определена была несколько точнее. Поставив себе ту же цель – «содействовать благим начинаниям правительства», оно вместе с тем решило добиваться конституционного порядка, как удобнейшей для этой цели формы правления. Оно, однако же, не считало себя революционным; в обществе долго обдумывалась мысль обратиться с просьбой о разрешении к самому государю – в уверенности, что он будет сочувствовать их целям. Расширяясь в составе, общество разнообразилось во мнениях; появились в нем бешеные головы, которые предлагали безумные насильственные проекты, но над этими проектами или улыбались, или отступали в ужасе. Это разнообразие мнений привело в 1821 году к распадению Союза благоденствия.

Когда распался Союз благоденствия, тогда из развалин его возникли два новых союза – Северный и Южный. Северный союз в первое время имел руководителем известного нам Никиту Муравьева, офицера Генерального штаба, и статского советника Николая Тургенева. Он был в то время известен как автор превосходной книжки теории налогов. Он много занимался политико-экономическими вопросами; его задушевной мечтой было работать над освобождением крестьян. В 1823 году в Северное общество вступил Кондратий Рылеев, отставной артиллерист, служивший по выборам петербургского дворянства и вместе управлявший делами Североамериканской торговой компании. Он стал вождем Северного общества; здесь господствовали конституционно-монархические стремления. Гораздо решительнее было Южное общество. Оно составилось из офицеров Второй армии, расположенной в Киевской и Подольской губерниях. Главная квартира этой армии находилась в Тульчине (Подольской губернии). Вождем Южного общества стал командир пехотного Вятского полка Пестель, сын бывшего сибирского генерал-губернатора, человек образованный, умный и с очень решительным характером. Благодаря этому вождю в Южном обществе получили преобладание республиканские стремления. Впрочем, Пестель не создавал определенной формы правления в уверенности, что ее выработает общее земское собрание; он надеялся быть членом этого собрания и готовил себе программу, обдумывая предметы, о которых будут говорить на соборе.

Смерть Александра I. Довольно трудно сказать, вышли ли бы общества, Северное и Южное, на улицу под революционным знаменем, если бы не одна несчастная случайность. Император Александр был бездетен; престол после него по закону 5 апреля 1797 года должен был перейти к следующему брату, Константину, а Константин был также несчастен в семейной жизни, развелся с первой женой и женился на польке; так как дети этого брака не могли иметь права на престол, то Константин стал равнодушен к этому праву и в 1822 году в письме к старшему брату отказался от престола. Старший брат принял отказ и манифестом 1823 года назначил наследником престола следующего за Константином брата – Николая. Все это было довольно просто, потому что было необходимо. Но странно, что этот манифест не был обнародован и даже доведен до сведения самого нового наследника. В трех экземплярах этот манифест за печатью был положен в Москве, в Успенском соборе, в Петербурге – в Сенате и в Государственном совете с собственноручной надписью государя: «Вскрыть после моей смерти». Таким образом, Николай, говорят, не имел точных сведений об ожидавшей его судьбе. Кроме государя и Константина знали об этом только императрица-вдова, императрица-мать, да князь А. Н. Голицын, да еще Филарет, митрополит Московский, который редактировал текст манифеста. Ничем разумным нельзя объяснить таинственность, в какую облечено было распоряжение о престолонаследии; надо прибавить к тому, что действовавшее тогда общество никогда не было тайной для Александра. Рассказы о доносчиках, которые будто бы выдали секрет, ничего не значат. Александр все знал: главных членов обоих союзов, их цели, читал даже некоторые их проекты. Когда Н. Тургенев был вождем Северного общества, раз ему передано было от имени императора увещание бросить заблуждение; увещание было передано не как приказание, а как «совет одного христианина другому». Повинуясь этому доброму совету и равнодушный к формам правления, политической программе тайного общества, занятый только мыслью об освобождении крестьян, Тургенев покинул Россию и вышел из общества. Тогда Рылеев стал вождем Северного союза.

В 1825 году Александр поехал на юг России провожать свою больную императрицу и 19 ноября умер в Таганроге от тифозной горячки. Благодаря таинственности, которой облечен был вопрос о престолонаследии, смерть эта сопровождалась важным замешательством: великий князь Николай принес присягу Константину, а в Варшаве старший брат, Константин, принес присягу младшему, Николаю. Начались сношения, при тогдашних дорогах занявшие много времени. Этим временем междуцарствия и воспользовалось Северное тайное общество. Сами участники говорили, что никогда не было бы 14 декабря, если бы генерал-губернатор Петербурга принял предупредительные меры или манифест о престолонаследии был заявлен заранее. Генерал-губернатор Милорадович старался уверить себя, что частные собрания Северного союза имели только литературную цель; он хорошо знал цель этого общества.

Выступление 14 декабря 1825 года. Николай согласился принять престол, и 14 декабря была назначена присяга войск и общества. Члены Северного общества распространяли в некоторых казармах, где популярно было имя Константина, слух, что Константин вовсе не хочет отказаться от престола, приготовляется насильственный захват власти и даже что великий князь арестован. Этими слухами и увлечены были некоторые гвардейские солдаты; значительная часть Московского гвардейского полка 14 декабря отказалась дать присягу. С распущенными знаменами, в одних сюртуках, солдаты бросились на Сенатскую площадь и построились здесь в каре; к ним присоединилась часть гвардейского гренадерского полка и весь гвардейский морской экипаж; всего собралось на Сенатской площади тысячи две. Члены тайного общества накануне решили действовать по настоянию Рылеева, который, впрочем, был уверен в неуспехе дела, но только твердил: «Все-таки надо начать, что-нибудь выйдет». Диктатором назначен был князь С. Трубецкой, но он не явился на площадь, и напрасно его искали; всем распоряжался бывший в отставке и носивший простой сюртук Пущин, частью – Рылеев. Впрочем, каре мятежников стояло в бездействии в продолжение значительной части декабрьского дня. Великий князь Николай, собиравший около себя полки, оставшиеся ему верными и расположенные у Зимнего дворца, также оставался в бездействии в продолжение значительной части дня. Одна рота, приставшая к мятежникам, стремясь на Сенатскую площадь, забежала на внутренний двор Зимнего дворца, но встретилась с солдатами, которые остались верными Николаю, тогда они кинулись на площадь; Николай спросил: куда они? «Туда», – сказали солдаты, и Николай указал им дорогу, как пробраться к мятежникам. У одного мятежника была мысль о том, что он может решить дело насильственно. Положив в оба кармана по заряженному пистолету, он поместился на Адмиралтейском бульваре. Мимо него несколько раз прошел Николай, несколько раз обращался за справкой; офицер хорошо знал, что в обоих карманах лежит по пистолету, но у него не хватило духу на насилие. Так обе стороны спорили великодушием.

Наконец, Николая уговорили в необходимости кончить дело до наступления ночи, в противном случае другая декабрьская ночь даст мятежникам возможность действовать. Приехавший только что из Варшавы Толь подступил к Николаю: «Государь, прикажите площадь очистить картечью или откажитесь от престола». Дали холостой залп, он не подействовал; выстрелили картечью – каре рассеялось; второй залп увеличил число трупов. Этим кончилось движение 14 декабря.

Вожди были арестованы; на юге Муравьев-Апостол увлек за собой кучку солдат, но был взят с оружием в руках. Верховная следственная комиссия расследовала дело, а чрезвычайный суд произнес приговор, который был смягчен новым государем. По этому приговору пять участников дела были наказаны смертью через повешение, а остальные сосланы были в Сибирь. Всех привлеченных к следствию – 121 человек. Повешены были вожди обоих союзов: Пестель, Рылеев, Каховский (у которого хватило духу застрелить Милорадовича, когда тот после неудачной попытки уговорить мятежников возвращался к Николаю), Бестужев-Рюмин (один из деятельнейших распорядителей на площади 14 декабря) и С. Муравьев-Апостол, взятый на юге, в Киевской губернии, с оружием в руках. Так кончилось это движение, которое, как мы видели, стало возможным только благодаря стечению неожиданных обстоятельств.

Я изложил событие 14 декабря кратко, имея в виду книгу, к которой можно обратиться для более близкого знакомства с событием, – это «Восшествие императора Николая на престол» барона Корфа (сочинение, изданное по высочайшему повелению). Книга очень верно воспроизводит события, только не все. Подробнее изложена заметка о престолонаследии; мимоходом описывается история тайного общества, как и условия, его подготовившие. Книга эта была составлена по желанию покойного государя, когда он был еще наследником, и долго хранилась в рукописи, потом была несколько раз напечатана в ограниченном числе экземпляров и не выходила из стен дворца; она была обнародована только по вступлении на престол Александра II.

Значение выступления 14 декабря 1825 года. Событию 14 декабря придавалось значение, какого оно не имело; приписывались ему последствия, которые не из него вытекали. Чтобы вернее оценить его, не следует, прежде всего, забывать его наружность. По наружности это один из тех дворцовых гвардейских переворотов, какие происходили по смерти Петра в продолжение XVIII века. В самом деле, движение вышло из гвардейских казарм, руководили им почти одни гвардейские офицеры, представители коренного, столбового русского дворянства. Движение было поднято по вопросу о престолонаследии, как поднимались все движения XVIII века, и на знамени движения было написано личное имя. В движении 14 декабря столько сходства с гвардейскими переворотами XVIII века, что современники, наблюдавшие это событие, не могли не вспомнить о гвардейских переворотах. В любопытнейшей записке приехавшего около того времени в Петербург родственника императрицы-матери, принца Евгения Вюртембергского, мы находим следующий характерный рассказ. Когда получена в Петербурге весть о кончине государя, незадолго до 14 декабря, принц Евгений встретил во дворце петербургского генерал-губернатора графа Милорадовича, который, разговорившись о положении дел, выразил принцу сомнение в успехе дела, т. е. в успехе присяги великому князю Николаю, так как гвардия, по словам Милорадовича, очень привязана к Константину. «О каком успехе говорите вы, граф? – сказал Евгений. – Я жду естественного перехода престола к великому князю Николаю, в случае если Константин будет настаивать на отречении; при чем тут гвардия?» – «Я с вами согласен, – отвечал Милорадович, – гвардии, понятно, не следовало мешаться в это, но она уже испокон века привыкла к этому и сроднилась с таким понятием». Итак, люди 14 декабря сделали дело, как не раз делали его в продолжение XVIII века. Теперь в последний раз русская дворянская гвардия хотела распорядиться престолом, а потом гвардия перестала быть дворянской.

Несмотря на все сходство движения 14 декабря с дворцовыми переворотами XVIII века, оно вместе с тем существенно отличается от последних. Отличие это заключается не только в характере вождей движения, но и в цели. Знамя, на котором было написано личное имя Константина, выкинуто было только для солдат, которых уверили, что они восстают за угнетенных – великого князя Константина и за его супругу «Конституцию» (великий князь был женат на польке, а польки-де иногда носят очень странные имена). Вожди движения были одинаково равнодушны к обоим именам: они действовали не во имя лица, а во имя порядка. Ни одно гвардейское движение XVIII века не имело целью нового государственного порядка. Впрочем, это было только стремление к новому порядку; самый порядок не был выработан вождями движения. Выходя на улицу, они не несли за собою определенного плана государственного устройства; они просто хотели воспользоваться замешательством при дворе, для того чтобы вызвать общество к деятельности.

Их план таков: в случае удачи обратиться к Государственному совету и Сенату с предложением образовать временное правительство из пяти членов; были даже намечены эти члены; между ними рядом с Пестелем, самой дельной головой в тайном обществе, должен был сесть и знакомый нам М. М. Сперанский. Временное правительство должно было руководить делами до собрания Земской думы, той самой Земской думы, план которой проектировал Александр со Сперанским в преобразовательном проекте. Земская дума как учредительное собрание и должна была разработать новое государственное устройство. Таким образом, вожди движения поставили себе целью новый порядок, предоставив выработку этого порядка представителям земли, значит, движение было вызвано не определенным планом государственного устройства, а более накипевшими чувствами, которые побуждали, как бы то ни было, направить дело по другой колее.

Тем не менее нет надобности приписывать этому движению особенно важные последствия. Один высокопоставленный сановник, встретив одного из арестованных декабристов, своего доброго знакомого князя Евгения Оболенского, с ужасом воскликнул: «Что вы наделали, князь! Вы отодвинули Россию по крайней мере на 50 лет назад». Это мнение утвердилось впоследствии; событие 14 декабря считали великим несчастьем, которое определило характер следующего царствования, как известно, очень нелиберального. Это – совершенно ложное представление; характер следующего царствования определился не 14 декабря; это царствование имело бы тот же характер и без 14 декабря; оно было прямым продолжением последнего десятилетия царствования Александра. Еще ранее 14 декабря предшественник Николая уже решительно вступил на ту дорогу, по которой шел его преемник. Притом мысль, чтобы мятеж 14 декабря мог отодвинуть Россию на 50 лет назад, невероятна уже потому, что в последние 50 лет она немного сделала шагов вперед: отодвинуться некуда было. Такое значение 14 декабря придавали, также помня фразу, которая не раз срывалась с языка Николая в продолжение его царствования; при встрече с каким-нибудь досадным проявлением вольного духа в обществе он иногда говаривал: «Ah, се sont tougours mes amis de quatorse»[1]. Но напрасно было придавать этим словам буквальное значение. 14 декабря не было причиной направления следующего царствования; оно само было одним из последствий той причины, которая сообщила такое направление следующему царствованию. Причина эта заключалась в исходе, какой имели все преобразовательные начинания Александра.

Записки И. Д. Якушкина

Об авторе

Иван Дмитриевич Якушкин родился в 1793 году. Первоначальное образование он получил в доме родителей, которые очень заботились об его учении и приглашали для него многих учителей, русских и иностранных. В 1808 году Якушкин был помещен в дом профессора Мерзлякова и затем был «произведен» в студенты по словесному факультету. В университете он слушал лекции по российской словесности у Мерзлякова, по всемирной истории у Черепанова, по российской истории у Каченовского, по эстетике у Сахатского, по теории законов и прав знатнейших народов у Цветаева, по статистике у Гейма, по чистой математике у Чумакова, по физике у Страхова, по военным наукам у Мягкого.

В конце 1811 года Якушкин поступил подпрапорщиком в Семеновский полк и в составе этого полка участвовал в походах и сражениях 1812, 1813 и 1814 годов. За сражение под Бородиным Якушкин получил знак военного ордена, а за сражение под Кульмом – прусский железный крест. В декабре 1812 года Якушкин был произведен в прапорщики. В 1814 году он вернулся с полком из Франции морем в Кронштадт, после чего продолжал службу в Петербурге в Семеновском полку. В 1816 году он был произведен в подпоручики и вскоре перевелся в 37-й егерский полк с чином штабс-капитана, а в 1818 году вышел в отставку с чином капитана.

И. Д. Якушкин был женат на Анастасии Васильевне Шереметевой; у них было два сына, Вячеслав и Евгений. В январе 1826 года И. Д. Якушкин, за участие в тайном обществе, был арестован в Москве, отвезен в Петербург, где был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Якушкин верховным судом был отнесен к первому разряду и приговорен к смертной казни отсечением головы, но по смягчении приговора был присужден к 20 годам каторги.

По отбытии каторги (первоначальный срок был уменьшен высочайшими указами) И. Д. Якушкин был водворен на поселение в Ялуторовск. Здесь на поселении вместе с ним жили Н. В. Басаргин, А. В. Ентальцев, М. И. Муравьев-Апостол, кн. Е. П. Оболенский, И. И. Пущин, В. К. Тизенгаузен. Весь этот кружок декабристов оставил глубокий след в жизни Ялуторовска; в частности же И. Д. Якушкин много содействовал развитию образования среди местного населения. Им были основаны два училища, одно для мальчиков (в 1842 году), другое для девочек (в 1846 году); преподавание велось по ланкастерской системе взаимного обучения; главным преподавателем и руководителем всего дела был сам Якушкин. Хотя училища назывались «приходскими», но программа обучения в них применялась широкая, так что проходились начальная алгебра, геометрия, механика. В этих училищах до отъезда Якушкина из Ялуторовска окончили курс: в мужском – 531 человек, в женском – 191.

По силе высочайшего манифеста 26 августа 1856 года Якушкин получил возможность вернуться в Европейскую Россию. Ему сначала воспрещено было жить в Москве, он был выслан оттуда; затем ему разрешили приехать временно в Москву для лечения. Но лечиться уже было поздно, и он скончался в Москве в 1857 году. Он погребен на Пятницком кладбище, причем, согласно его воле, на могиле его не поставлено никакого памятника, она только обнесена решеткой. Могила эта находится недалеко от ограды могилы Грановского и рядом с могилою другого декабриста – Н. В. Басаргина.

Первые две части записок И. Д. Якушкина были изданы А. И. Герценом в Лондоне в 1862 году и потом были перепечатаны в 1874 году в Лейпциге; третья часть была помещена в «Русском архиве» 1870 года. В первой и во второй части Записок в настоящем издании пришлось, к сожалению, сделать несколько пропусков, впрочем небольших по размерам; всего в пяти местах пропущено около десяти строк.

Записки Ивана Дмитриевича Якушкина напечатаны в настоящем издании по подлинной принадлежащей мне рукописи. Часть их написана рукою Ивана Дмитриевича, а часть была продиктована им мне и брату моему, Вячеславу.

Евгений Якушкин

I

Война 1812 года пробудила народ русский к жизни и составляет важный период в его политическом существовании. Все распоряжения и усилия правительства были бы недостаточны, чтобы изгнать вторгшихся в Россию галлов и с ними двунадесять языцы, если бы народ по-прежнему остался в оцепенении. Не по распоряжению начальства жители при приближении французов удалялись в леса и болота, оставляя свои жилища на сожжение. Не по распоряжению начальства выступило все народонаселение Москвы вместе с армией из древней столицы. По рязанской дороге, направо и налево, поле было покрыто пестрой толпой, и мне теперь еще помнятся слова шедшего около меня солдата: «Ну, славу богу, вся Россия в поход пошла!» В рядах даже между солдатами не было уже бессмысленных орудий; каждый чувствовал, что он призван содействовать в великом деле.

Император Александр, оставивший войско прежде витебского сражения, возвратился к нему в Вильну. Конечно, никогда прежде и никогда после не был он так сближен со своим народом, как в это время, в это время он его любил и уважал. Россия была спасена, но для императора Александра этого было мало; он двинулся за границу со своим войском для освобождения народов от общего их притеснителя. Прусский народ, втоптанный в грязь Наполеоном, первый отозвался на великодушное призвание императора Александра; все восстало и вооружилось. В 13-м году император Александр перестал быть царем русским и обратился в императора Европы. Подвигаясь вперед с оружием в руках и призывая каждого к свободе, он был прекрасен в Германии; но был еще прекраснее, когда мы пришли в 14-м году в Париж. Тут союзники, как алчные волки, были готовы броситься на павшую Францию. Император Александр спас ее; предоставил даже ей избрать род правления, какой она найдет для себя более удобным, с одним только условием, что Наполеон и никто из его семейства не будет царствовать во Франции. Когда уверили императора Александра, что французы желают иметь Бурбонов, он поставил в непременную обязанность Людовику XVIII даровать права своему народу, обеспечивающие до некоторой степени его независимость. Хартия Людовика XVIII дала возможность французам продолжать начатое ими дело в 89-м году. В это время республиканец Лагарп мог только радоваться действиями своего царственного питомца.

Пребывание целый год в Германии и потом нескольких месяцев в Париже не могло не изменить воззрения хоть сколько-нибудь мыслящей русской молодежи, при такой огромной обстановке каждый из нас сколько-нибудь вырос.

Из Франции в 14-м году мы возвратились морем в Россию. 1-я гвардейская дивизия была высажена у Ораниенбаума и слушала благодарственный молебен, который служил обер-священник Державин. Во время молебствия полиция нещадно била народ, пытавшийся приблизиться к выстроенному войску. Это произвело на нас первое неблагоприятное впечатление по возвращении в отечество. Я получил позволение уехать в Петербург и ожидать там полк. Остановившись у однополчанина Толстого (теперь сенатора), мы отправились вместе с ним во фраках взглянуть на 1-ю гвардейскую дивизию, вступающую в столицу. Для ознаменования великого этого дня были выстроены на скорую руку у петергофского въезда ворота и на них поставлены шесть алебастровых лошадей, знаменующих шесть гвардейских полков 1-й дивизия. Толстой и я, мы стояли недалеко от золотой кареты, в которой сидела императрица Мария Феодоровна с вел. княжн. Анной Павловной. Наконец показался император, предводительствующий гвардейской дивизией, на славном рыжем коне, с обнаженной шпагой, которую уже он готов был опустить перед императрицей…

В 14-м году существование молодежи в Петербурге было томительно. В продолжение двух лет мы имели перед глазами великие события, решившие судьбы народов, и некоторым образом участвовали в них; теперь было невыносимо смотреть на пустую петербургскую жизнь и слушать болтовню стариков, выхваляющих все старое и порицающих всякое движение вперед. Мы ушли от них на 100 лет вперед. В 15-м году, когда Наполеон бежал с острова Эльбы и вторгся во Францию, гвардии был объявлен поход, и мы ему обрадовались как неожиданному счастию. Поход этот от Петербурга до Вильны и обратно был для гвардии прогулкой. В том же году мы возвратились в Петербург. В Семеновском полку устроилась артель: человек 15 или 20 офицеров сложились, чтобы иметь возможность обедать каждый день вместе; обедали же не одни вкладчики в артель, но и все те, которым по обязанности службы приходилось проводить целый день в полку. После обеда одни играли в шахматы, другие читали громко иностранные газеты и следили за происшествиями в Европе, – такое времяпрепровождение было решительно нововведение. В 11-м году, когда я вступил в Семеновский полк, офицеры, сходившись между собою, или играли в карты, без зазрения совести надувая друг друга, или пили и кутили напропалую. Полковой командир Семеновского полка генерал Потемкин покровительствовал нашу артель и иногда обедал с нами; но через несколько месяцев император Александр приказал Потемкину прекратить артель в Семеновском полку, сказав, что такого рода сборища офицеров ему очень не нравятся. Императора, однако же, все еще любили, помня, как он был прекрасен в 13 и 14 годах, и потому ожидали его в 15-м с нетерпением. Наконец появился флаг на Зимнем дворце и в тот же день велено всем гвардейским офицерам быть на выходе. Всех удивило, что при этом не было артиллерийских офицеров; они приезжали, но их не пустили во дворец. Полковник Таубе донес государю, что офицеры его бригады в сношении с ним позволили себе дерзость. Таубе был ненавидим и офицерами, и солдатами; но вследствие его доноса два князя Горчакова (главнокомандующий на Дунае и бывший генерал-губернатор Западной Сибири) и еще пять отличных офицеров были высланы в армию. Происшествие это произвело неприятное впечатление на всю армию. До слуха всех беспрестанно доходили изречения императора Александра, в которых выражалось явное презрение к русским. Так, например, при смотре при Вертю во Франции на похвалы Веллингтона устройству русских войск император Александр во всеуслышание отвечал, что в этом случае он обязан иностранцам, которые у него служат. Генерал-адъютант гр. Ожеровский, родственник Сергея и Матвея Муравьевых, возвратившись однажды из дворца, рассказал им, что император, говоря об русских вообще, сказал, что каждый из них или плут, или дурак, и т. д.

По возвращении императора в 15-м году он просил у министров на месяц отдыха; потом передал почти все управление государством графу Аракчееву. Душа его была в Европе; в России же более всего он заботился об увеличении числа войск. Царь был всякий день у развода; во всех полках начались учения, и шагистика вошла в полную свою силу.

Служба в гвардии стала для меня несносна. В 16-м году говорили о возможности войны с турками, и я подал просьбу о переводе меня в 37-й егерский полк, которым командовал полковник Фонвизин, знакомый мне еще в 13-м году и известный в армии за отличного офицера. В это время Сергей Трубецкой, Матвей и Сергей Муравьевы и я – мы жили в казармах и очень часто бывали вместе с тремя братьями Муравьевыми: Александром, Михаилом и Николаем. Никита Муравьев также часто видался с нами. В беседах наших обыкновенно разговор был о положении России. Тут разбирались главные язвы нашего отечества: закоснелость народа, крепостное состояние, жестокое обращение с солдатами, которых служба в течение 25 лет почти была каторга; повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец, явное неуважение к человеку вообще. То, что называлось высшим образованным обществом, большею частью состояло тогда из староверцев, для которых коснуться которого-нибудь из вопросов, нас занимавших, показалось бы ужасным преступлением. О помещиках, живущих в своих имениях, и говорить уже нечего.

Один раз Трубецкой и я – мы были у Муравьевых, Матвея и Сергея; к ним приехали Александр и Никита Муравьевы с предложением составить тайное общество, цель которого, по словам Александра, должна была состоять в противодействии немцам, находящимся в русской службе. Я знал, что Александр и его братья были враги всякой немчизне, и сказал ему, что никак не согласен вступить в заговор против немцев; но что если бы составилось тайное общество, членам которого поставлялось бы в обязанность всеми силами трудиться для блага России, то я охотно вступил бы в такое общество. Матвей и Сергей Муравьевы на предложение Александра отвечали почти то же, что и я. После некоторых прений Александр признался, что предложение составить общество против немцев было только пробное предложение, что сам он, Никита и Трубецкой условились еще прежде составить общество, цель которого была в обширном смысле благо России. Таким образом положено основание тайному обществу, которое существовало, может быть, не совсем бесплодно для России.

Было положено составить устав для общества и вначале принимать в него членов не иначе как с согласия всех шестерых нас. Вскоре после этого я уехал из Петербурга в 37-й егерский полк. Заехав по пути к дяде, который управлял небольшим моим имением в Смоленской губернии, я ему объявил, что желаю освободить своих крестьян. В это время я не очень понимал, ни как это можно было устроить, ни того, что из этого выйдет; но имея полное убеждение, что крепостное состояние – мерзость, я был проникнут чувством прямой моей обязанности освободить людей, от меня зависящих. Мое предложение дядя выслушал даже без удивления, но с каким-то скорбным чувством; он был уверен, что я сошел с ума.

Приехав в Сосницы, где была штаб-квартира 37-го егерского полка, я узнал, что этот полк должен быть расформирован и в кадрах идти в Москву. Фонвизин советовал мне не принимать роты и обошелся со мной не так, как полковой мой командир, но как самый любезный товарищ. Мы были с ним неразлучны целый день и всякий день просиживали вместе далеко за полночь; все вопросы, занимавшие нас в Петербурге, были столько же близки ему, как и нам. В разговорах наших мы соглашались, что, для того чтобы противодействовать всему злу, тяготевшему над Россией, необходимо было прежде всего противодействовать староверству закоснелого дворянства и иметь возможность действовать на мнение молодежи; что для этого лучшим средством учредить тайное общество, в котором каждый член, зная, что он не один, и излагая свое мнение перед другими, мог бы действовать с большею уверенностью и решимостью. Наконец, Фонвизин сказал мне, что если бы такое общество существовало, состоя только из 5 человек, то он тотчас бы вступил в него. При этом я не мог воздержаться, чтобы не доверить ему осуществление тайного общества в Петербурге и что я принадлежу к нему. Фонвизин тут же присоединился к нам. С первой почтой я известил Никиту Муравьева о важном приобретении, какое я сделал для нашего общества в лице полковника Фонвизина, и надеялся получить за это от них от всех благодарность; но, напротив, получил строгий выговор за то, что поступил против условий между нами, в силу которых никто не имел права принимать никого в тайное общество без предварительного на то согласия прочих членов; и я чувствовал, что по всей справедливости своей опрометчивостью я заслужил такой выговор.

В начале 17-го года я приехал в Москву, и скоро после того прибыл в кадрах 37-й егерский полк, которого штаб-квартира была назначена в Дмитрове; не командуя ротой, я жил в Москве и ходил во фраке в ожидании сентября, чтобы подать в отставку. Фонвизин большую часть времени также проживал в Москве и также хотел оставить службу. В это время войска, бывшие во Франции у графа Воронцова, возвращались в Россию. Полки Апшеронский и 38-й егерский, привезенные на судах, были на смотру у царя в Петербурге. Он ужаснулся, увидев, как мало люди были выправлены, и прогнал их со смотра. 37-й егерский полк поступил в 5-й корпус. Командир этого корпуса граф Толстой, дивизионный командир кн. Хованский и бригадный генерал Полторацкий (Константин Маркович), коротко знакомые с Фонвизиным, уговорили его принять 38-й егерский полк, и его назначили командиром этого полка. Прощаясь с 37-м егерским полком, Фонвизин прослезился, и офицеры и солдаты также плакали. В этом полку палка была уже выведена из употребления. Приняв 38-й егерский полк, задача для Фонвизина состояла, кроме обмундировки, выправка людей настолько, чтоб полк мог пройти перед царем в параде, не сбившись с ноги. Фонвизин начал с того, что сблизился с ротными командирами, поручил им первоначальную выправку людей и решительно запретил при учении употреблять палку. Для подпрапорщиков он завел училище и нанимал для них учителей; вообще, в несколько месяцев он истратил на полк более 20 000 р., зато в конце года царь, увидев 38-й егерский полк в параде, был от него в восторге и изъявил Фонвизину благодарность в самых лестных выражениях.

В конце 17-го года вся царская фамилия переехала в Москву и прожила тут месяцев 9 или 10. Еще в августе прибыл в Москву отдельный гвардейский корпус, состоящий из первых батальонов всех пеших и первых эскадронов всех конных полков. При корпусе была также артиллерия. Командовал этим отрядом генерал Розен, а начальником штаба был Александр Муравьев. Вместе с отрядом прибыли Никита, Матвей и Сергей Муравьевы. Михайло Муравьев, вступивший уже в общество, приехал также в Москву. В мое отсутствие Общество очень распространилось; в Петербурге было принято много членов, в числе которых был Бурцев (после уже генерал-майором убитый на Кавказе) и Пестель, адъютанты гр. Витгенштейна. Пестель составил первый устав для нашего тайного общества. Замечательно было в этом уставе, во-первых, то, что на вступающих в тайное общество возлагалась обязанность ни под каким видом не покидать службы, с той целью, чтобы со временем все служебные значительные места по военной и гражданской части были бы в распоряжении тайного общества; во-вторых, было сказано, что если царствующий император не даст никаких прав независимости своему народу, то ни в каком случае не присягать его наследнику, не ограничив его самодержавия.

По прибытии в Москву Муравьевы, особенно Михайло, находили устав, написанный в Петербурге, неудобным для первоначальных действий тайного общества. Было положено приступить к сочинению нового устава и при этом руководствоваться печатным немецким уставом, привезенным князь Ильей Долгоруким из-за границы и служившим пруссакам для тайного соединения против французов. Пока изготовлялся устав для будущего Союза благоденствия, было учреждено временное тайное общество под названием Военного. Цель его была только распространение общества и соединение единомыслящих людей. У многих из молодежи было столько избытка жизни при тогдашней ее ничтожной обстановке, что увидеть перед собой прямую и высокую цель почиталось уже блаженством, и потому немудрено, что все порядочные люди из молодежи, бывшей тогда в Москве, или поступили в Военное общество, или по единомыслию сочувствовали членам его. Обыкновенно собирались или у Фонвизина, с которым я тогда жил, или в Хамовниках, у Александра Муравьева, в доме, в котором жил также начальник гвардейского отряда генерал Розен. Собрания эти все более и более становились многолюдны, на этих совещаниях бывали между прочими оба Перовские (министр уделов и оренбургский генерал-губернатор), толковали о тех же предметах, важность которых нас всех занимала. К прежде бывшим присоединилось еще новое зло для России; император Александр, давно замышлявший военные поселения, приступил теперь к их учреждению. Графу Аракчееву было поручено привести в исполнение предначертания, составленные самим царем для устройства военных поселений. Граф Аракчеев, во всех случаях гордившийся тем, что он только неизменное орудие самодержавия, и в этом случае не изменил себе. В Новгородской губернии казенные крестьяне тех волостей, которые были назначены под первые военные поселения, чуя чутьем русского человека для себя беду, возмутились. Граф Аракчеев привел против них кавалерию и артиллерию; по ним стреляли, их рубили, многих прогнали сквозь строй, и бедные люди должны были покориться. После чего было объявлено крестьянам, что дома и все имущество более им не принадлежат, что все они поступают в солдаты, дети их в кантонисты, что они будут исполнять некоторые обязанности по службе и вместе с тем работать в поле, но не для себя собственно, а в пользу всего полка, к которому будут приписаны. Им тотчас же обрили бороды, надели военные шинели и расписали по ротам и капральствам. Известия о новгородских происшествиях привели всех в ужас…

Разводы, парады и военные смотры были почти его единственные занятия; заботился же только о военных поселениях и устройстве больших дорог по всей России, причем он не жалел ни денег, ни пота, ни крови своих подданных. Никогда никто из приближенных к царю, ни даже сам он не могли дать удовлетворительного объяснения, что такое военные поселения. Так, например, в Тульчине за обедом и бывши в веселом расположении духа после очень удачного военного смотра, император обратился к генералу Киселеву с вопросом, примиряется ли он наконец с военными поселениями; Киселев отвечал, что его обязанность верить, что военные поселения принесут пользу, потому что его императорскому величеству это угодно; но что сам он тут решительно ничего не понимает. «Как же ты не понимаешь, – возразил император Александр, – что при теперешнем порядке всякий раз, что объявляется рекрутский набор, вся Россия плачет и рыдает; когда же окончательно устроятся военные поселения – не будет рекрутских наборов». Граф Аракчеев, когда у него спрашивали о цели военных поселений, всякий раз отвечал, что это не его дело и что он только исполнитель высочайшей воли. Известно, что военные поселения со временем должны были составить посередь России полосу с севера на юг и совместить в себе штаб-квартиры всех конных и пеших полков и вместе с тем собственными средствами продовольствовать войска, посреди их квартирующие: уж это одно было, вероятно, предположение несбыточное. При окончательном устройстве военных поселений они неминуемо должны были образоваться в военную касту с оружием в руках и не имеющую ничего общего с остальным народонаселением России. Они уничтожены и подверглись общей участи всякой бессмыслицы, даже затеянной человеком, облеченным огромным могуществом.

В 17-м году была напечатана по-французски конституция Польши. В последних пунктах этой конституции было сказано, что никакая земля не могла быть отторгнута от Царства Польского, но что по усмотрению и воле высшей власти могли быть присоединены к Польше земли, отторгнутые от России, из чего следовало заключить, что по воле императора часть России могла сделаться Польшей <…>.

В конце 17-го года вся царская фамилия была уже в Москве, и скоро ожидали прибытия императора. Однажды Александр Муравьев, заехав в один дом, где я обедал и в котором он не был знаком, велел меня вызвать и сказал с каким-то таинственным видом, чтобы я приезжал к нему вечером. Я явился в назначенный час. Совещание это было немноголюдно; тут были, кроме самого хозяина, Никита, Матвей и Сергей Муравьевы, Фонвизин, князь Шаховской и я. Александр Муравьев прочел нам только что полученное письмо от Трубецкого, в котором он извещал всех нас о петербургских слухах; во-первых, что царь влюблен в Польшу, и это было всем известно; на Польшу, которой он только что дал конституцию и которую почитал несравненно образованнее России, он смотрел как на часть Европы; во-вторых, что он ненавидит Россию, и это было вероятно после всех его действий в России с 15-го года. В-третьих, что он намеревается отторгнуть некоторые земли от России и присоединить их к Польше, и это было вероятно; наконец, что он, ненавидя и презирая Россию, намерен перенести столицу свою в Варшаву. Это могло показаться невероятным, но после всего невероятного, совершаемого русским царем в России, можно было поверить и последнему известию, особенно при нашем в эту минуту раздраженном воображении. Александр Муравьев перечитал вслух еще раз письмо Трубецкого, потом начались толки и сокрушения о бедственном положении, в котором находится Россия под управлением императора Александра. Меня пробила дрожь; я ходил по комнате и спросил у присутствующих, точно ли они верят всему сказанному в письме Трубецкого и тому, что Россия не может быть более несчастна, как оставаясь под управлением царствующего императора: все стали меня уверять, что то и другое несомненно. В таком случае, сказал я, тайному обществу тут нечего делать, и теперь каждый из нас должен действовать по собственной совести и по собственному убеждению. На минуту все замолчали. Наконец, Александр Муравьев сказал, что для отвращения бедствий, угрожающих России, необходимо прекратить царствование императора Александра и что он предлагает бросить между нами жребий, чтобы узнать, кому достанется нанести удар царю. На это я ему отвечал, что они опоздали, что я решился без всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступлю этой чести. Затем наступило опять молчание. Фонвизин подошел ко мне и просил меня успокоиться, уверяя, что я в лихорадочном состоянии и не должен в таком расположении духа брать на себя обет, который завтра же покажется мне безрассудным. Со своей стороны я уверял Фонвизина, что я совершенно спокоен, в доказательство чего предложил ему сыграть в шахматы и обыграл его. Совещание прекратилось, и я с Фонвизиным уехал домой. Почти целую ночь он не дал мне спать, беспрестанно уговаривая меня отложить безрассудное мое предприятие, и со слезами на глазах говорил мне, что он не может представить без ужаса ту минуту, когда меня выведут на эшафот. Я уверял, что не доставлю такого ужасного для него зрелища. Я решился по прибытии императора Александра отправиться с двумя пистолетами к Успенскому собору и, когда царь пойдет во дворец, из одного пистолета выстрелить в него и из другого в себя. В таком поступке я видел не убийство, а только поединок на смерть обоих.

На другой день Фонвизин, видя, что все его убеждения тщетны, отправился в Хамовники и известил живущих там членов, что я никак не хочу отложить намереваемого мной предприятия. Вечером собрались у Фонвизина те же лица, которые вчера были у Александра Муравьева; начались толки, но совершенно в противном смысле вчерашним толкам. Уверяли меня, что все сказанное в письме Трубецкого может быть и неправда, что смерть императора Александра в настоящую минуту не может быть ни на какую пользу для государства и что, наконец, своим упорством я гублю не только всех их, но и тайное общество при самом его начале и которое со временем могло бы принести столько пользы для России. Все эти толки и переговоры длились почти целый вечер; наконец, я дал им обещание не приступать к исполнению моего намерения и сказал им, что если все то, чему они так решительно верили вчера – не более как вздор, то вчера они своим легкомыслием увлекли было меня к совершению самого великого преступления; но <…> и в заключение объявил, что я более не принадлежу к их тайному обществу.

Потом Фонвизин, Никита Муравьев и другие очень уговаривали меня не покидать общества, но я решительно сказал им, что не буду ни на одном из их совещаний. И в самом деле, всякий раз, что собирались у Фонвизина, я куда-нибудь уезжал, но вместе с тем, будучи коротко знаком с главными членами общества, я всякий день с ними виделся. Они свободно говорили при мне о делах своих, и я знал все, что у них делается. Устав Союза благоденствия, известный под названием Зеленой Книги, я читал при самом его появлении. Главными редакторами были Михайло и Никита Муравьевы; в самом начале изложения его было сказано, что члены тайного общества соединились с целью противодействовать злонамеренным людям и вместе с тем споспешествовать благим намерениям правительства. В этих словах была уже наполовину ложь, потому что никто из нас не верил в благие намерения правительства. В это время число членов тайного общества значительно увеличилось, и многие из них стали при всех случаях греметь против диких учреждений, каковы палка, крепостное состояние и проч. Теперь покажется невероятным, чтобы вопросы, давно уже порешенные между образованными людьми, 38 лет тому назад были вопросами совершенно новыми даже для людей, почитаемых тогда образованными, т. е. для людей, которые говорили по-французски и были несколько знакомы с французскою словесностью. В этом деле мы решительно были застрельщиками, или, как говорят французы, пропалыми ребятами (enfants perdus); на каждом шагу встречались Скалозубы не только в армии, но и в гвардии, для которых было непонятно, чтобы из русского человека возможно выправить годного солдата, не изломав на его спине несколько возов палок. Все почти помещики смотрели на крестьян своих как на собственность, вполне им принадлежащую, и на крепостное состояние как на священную старину, до которой нельзя было коснуться без потрясения самой основы государства. По их мнению, Россия держалась одним только благородным сословием, а с уничтожением крепостного состояния уничтожалось и самое дворянство. По мнению тех же староверов, ничего не могло быть пагубнее, как приступить к образованию народа. Вообще, свобода мыслей тогдашней молодежи пугала всех, но эта молодежь везде высказывала смело слово истины.

В начале 18-го года приехал в Москву полковник Лубенского полка Граббе и остановился у Фонвизина; они вместе были адъютантами у Ермолова. Многие из моих знакомых выхваляли мне Граббе как человека, отличного во всех отношениях; этого уже было достаточно для меня, чтобы не спешить с ним познакомиться; я полагал, что он может быть человек, проникнутый чувством высоких своих достоинств, а я такого рода отличных людей не очень жаловал. Мы прожили с ним несколько дней под одной кровлей, не сходясь ни разу. Наконец, в одно прекрасное утро он вошел ко мне в комнату, когда я еще лежал в постели, и сказал, протянув мне руку: «Я вижу, что вы никак не хотите со мной сойтись, так знайте же, что я непременно хочу познакомиться с вами». Через какой-нибудь час мы уже хорошо познакомились друг с другом. Пока мы ходили, разговаривая, по комнате, человек Граббе принес его долман и ментик. Я спросил его, куда он собирается в таком облачении? Он отвечал, что ему необходимо явиться к гр. Аракчееву. Между тем мы продолжали ходить, и разговор попал на древних историков. В это время мы страстно любили древних: Плутарх, Тит Ливий, Цицерон, Тацит и другие – были у каждого из нас почти настольными книгами. Граббе тоже любил древних. На столе у меня лежала книга, из которой я прочел Граббе несколько писем Брута к Цицерону, в которых первый, решившийся действовать против Октавия, упрекает последнего в малодушии. При этом чтении Граббе видимо воспламенился и сказал своему человеку, что он не поедет со двора, и мы с ним обедали вместе; потом он уже никогда не бывал у Аракчеева, несмотря на то что до него доходили слухи чрез приближенных Аракчеева, что граф на него сердится и повторял несколько раз: Граббе этот, видно, возгордился, что ко мне не едет. Вскоре после этого Фонвизин принял Граббе в члены тайного общества.

В 18-м году, 6-го января, назначен был всему гвардейскому отряду парад в Кремле. Погода была прегадкая, унтер-офицеры на линиях были неверно поставлены – парад не удался. Царь взбесился и посадил начальника штаба Александра Муравьева под арест на главную гауптвахту. После чего Александр Муравьев вышел в отставку и женился. Жена его, бывши невестой, пела с ним Марсельезу, но потом в несколько месяцев сумела мужа своего, отчаянного либерала, обратить в отчаянного мистика, вследствие чего он отказался от тайного общества и написал к прежним своим товарищам то послание, о котором упоминается в донесениях комитета; впрочем, это было уже в 19-м году.

Во время пребывания императора в Москве были слухи, что он хочет освободить крестьян, чему можно было верить, тем более что он освободил крестьян трех остзейских губерний, правда на таких условиях, при которых положение освобожденных стало несравненно хуже прежнего. Император Александр стыдился перед Европой, что более 10 миллионов его подданных – рабы, но непоследовательным своим поведением он смущал только умы, нисколько не подвигая деда вперед. Однажды во время прогулки своей по набережной он увидел несколько крестьян на коленях и у одного из них бумагу на голове. Он принял от них просьбу, в которой было сказано, что крестьяне Тульской губернии, работая на фабрике своего помещика, не всегда получают заработанную плату. Тотчас отправлен был фельдъегерь к тульскому губернатору Оленину привести это дело в порядок. Оленина я знал, и он сам рассказывал мне про это происшествие; он отправился в имение своего приятеля, приказал управляющему расплатиться с крестьянами, и оказалось, что недоимка за конторою была самая незначительная. Тульский губернатор донес императору, что крестьяне удовлетворены; тем все и кончилось. Но происшествие это ужасно смутило помещиков. В то же почти время беспрестанно доходили слухи об экзекуциях в разных губерниях. В Костромской, в имении Грибоедовой, матери сочинителя «Горе от ума», крестьяне, выведенные из терпения жестокостью управляющего и поборами выше сил их, вышли из повиновения. По именному повелению к ним была поставлена военная экзекуция и предоставлено было костромскому дворянству определить количество оброка в Костромской губернии, который был бы не отяготителен для крестьян. Костромское дворянство, как и всякое другое, не будучи врагом самому себе, донесло, что в их губернии 70 рублей с души можно полагать оброком самым умеренным. На их донесение не было ни от кого возражений, тогда как всем было известно, что в Костромской губернии ни одно имение не платило такого огромного оброка.

Еще в 15-м году император принялся со страстью за устройство дорог и украшение городов и селений у дорог, так что в последнее десятилетие его царствования ни по одной из них в скверную погоду не было проезду. В 18-м году, уезжая из Москвы, он назначил князя Хованского витебским генерал-губернатором и приказал ему отправиться в Ярославль поучиться у тамошнего губернатора Безобразова, как устраивать большие дороги. Император остался очень доволен дорогой в Ярославской губернии, проехавши по ней в самую сухую погоду; но Хованскому пришлось ехать по этой дороге в проливные дожди, вязнув во многих местах, он едва дотащился до Ярославля и обратно, а между тем на устройство этой дороги сошло по 10 рублей с ревизской души всей Ярославской губернии. Главнокомандующий 1-й армии Сакен был принужден оставить свою коляску, не доехав несколько верст до Москвы, и торжественно въехал в древнюю столицу верхом на лошади своего форейтора. Персидский посланник, проезжая Смоленской губернией, уверял, что и в самой Персии не существует таких скверных дорог, как в России. Проезжая через Черниговскую и Полтавскую губернии и бывши недоволен большими дорогами в этом крае, император объявил строгий выговор генерал-губернатору князю Репнину. Репнин извинялся тем, что в его губерниях неурожай и что он почел необходимым в этом году дать льготу крестьянам, не высылая их на большие дороги. – «Что они дома сосут, то могут сосать и на больших дорогах», – был ответ императора. Он, очевидно, все более и более ожесточался против России. Между тем устройство больших дорог, по которым не было проезда, было повсеместно разорительно для крестьян; их сгоняли и иногда очень издалека на какой-нибудь месяц времени. Они должны были глубоко взрыть дорогу по бокам, взрытую землю переметать на середину и все утоптать; потом выкопать по сторонам дороги канавы, обложить их дерном и окончательно посадить в два ряда березки, которые, впрочем, очень часто втыкали в землю без корней перед самым проездом царя. Украшение городов и селений состояло в том, что для приезда царя в городах заставляли хозяев с уличной стороны обивать тесом свои лачуги и красили все крыши как и чем попало. В селениях же городили палисадники из мелкого тына перед избами, а местами, как я видел это в Тульской губернии, избы были вымазаны белой глиной, и все это забавляло императора.

С отбытием гвардии в 18-м году еще осталось в Москве человек 30, большею частью завербованных Александром Муравьевым. Бывши в отставке, мне было необходимо в том же году побывать в С.-Петербурге. Оба, Фонвизин и Михайло Муравьев, дали мне письмо к Никите Муравьеву и поручили переговорить с ним и с другими о делах общества. По приезде моем в Петербург Никита, который в это время был в отставке и усердно занимался делами тайного общества, познакомил меня с Пестелем. При первом же знакомстве мы проспорили с ним часа два. Пестель всегда говорил умно и упорно защищал свое мнение, в истину которого он всегда верил, как обыкновенно верят в математическую истину; он никогда и ничем не увлекался. Может быть, в этом-то и заключалась причина, почему из всех нас он один в течение почти 10 лет, не ослабевая ни на одну минуту, усердно трудился над делом тайного общества. Один раз доказав себе, что тайное общество – верный способ для достижения желаемой цели, он с ним слил все свое существование. На другой день моего приезда в Петербург Никита стал меня уговаривать, чтобы я присоединился опять к тайному обществу, доказывая мне, что теперь не существует более причины, меня от них удалившей, что в Уставе Союза благоденствия совершенно определен мерный ход общества, прибавив, что Пестель и другие находят очень странным, что я привожу поручения от московских членов и знаю все, что делается в тайном обществе, не принадлежа к нему. После таких доводов мне оставалось только согласиться на предложение Никиты, и я подписал записку, не читая ее; я знал, что она будет сожжена. После этого я был приглашен на совещание. Князь Лопухин, впоследствии начальник уланской дивизии при гренадерском корпусе, Петр Колошин, князь Шаховской и многие другие собрались у Никиты. Сама формальность этого совещания давала ему вид плохой комедии. В Москве, когда собирались члены Военного общества, они собирались для того, чтобы познакомиться и сблизиться друг с другом; всякий говорил свободно о предметах, занимавших всех и каждого из них. Тут же в продолжение всего совещания рассуждали о составлении самой заклинательной присяги для вступающих в Союз благоденствия и о том, как приносить самую присягу, над Евангелием или над шпагой вступающие должны присягать. Все это было до крайности смешно. Но Лопухин, Шаховской и почти все присутствующие были ревностные масоны, они привыкли в ложах разыгрывать бессмыслицу, нисколько этим не смущаясь, и им желалось некоторый порядок масонских лож ввести в Союз благоденствия.

Менее нежели в два года своего существования Союз благоденствия достиг полного своего развития, и едва ли 18-й и 19-й годы не были самым цветущим его временем. Число членов значительно увеличилось; многие из принадлежавших Военному обществу поступили в Союз благоденствия, в том числе оба Перовских; поступили в него также Ил. Бибиков, теперешний литовский генерал-губернатор, и Кавелин, бывший с. – петербургский военный генерал-губернатор. Во всех полках было много молодежи, принадлежащей к тайному обществу. Бурцев перед отъездом своим в Тульчин принял Пущина, Оболенского, Нарышкина, Лорера и многих других. В это время главные члены Союза благоденствия вполне ценили предоставленный им способ действия посредством слова истины, они верили в его силу и орудовали им успешно. Влияние их в Петербурге было очевидно. В Семеновском полку палка почти совсем уже была выведена из употребления. В других полках ротные командиры нашли возможность без нее обходиться. Про жестокости, какие бывали прежде, слышно было очень редко. Прежде похода за границу в Семеновском полку, в котором круг офицеров почитался тогда лучшим во всей гвардии, когда собирались некоторые из батальонных и ротных командиров, между ними бывали прения о том, как полезнее наказывать солдат: понемногу, но часто, или редко, но метко, и я очень помню, что командир 2-го батальона барон Дамас, впоследствии бывший во Франции при Карле X министром иностранных дел, был такого мнения, что должно наказывать редко, но вместе с тем никогда не давать солдату менее 200 палок, и надо заметить, что такие жестокие наказания употреблялись не за одно дурное поведение, но иногда за самый ничтожный проступок по службе и даже за какой-нибудь промах во фрунте. Многие притеснительные постановления правительства, особенно военные поселения, явно порицались членами Союза благоденствия, чрез что во всех кругах петербургского общества стало проявляться общественное мнение; уж не довольствовались, как прежде, рассказами о выходах во дворце и разводах в манеже. Многие стали рассуждать, что вокруг их делалось.

В 19-м году, поехав из Москвы повидаться со своими, я заехал в смоленское свое имение. Крестьяне, собравшись, стали просить меня, что так как я не служу и ничего не делаю, то мне бы приехать пожить с ними, и уверяли, что я буду им уже тем полезен, что при мне будут менее притеснять их. Я убедился, что в словах их много правды, и переехал на житье в деревню. Соседи тотчас прислали поздравить с приездом, обещая каждый скоро посетить меня; но я через посланных их просил перед ними извинения, что теперь никого из них не могу принять. Меня оставили в покое, но, разумеется, смотрели на меня как на чудака. Первым моим распоряжением было уменьшить наполовину господскую запашку. Имение было на барщине, и крестьяне были далеко не в удовлетворительном положении; многие поборы, отяготительные для них и приносившие мало пользы помещику, были отменены. Вскоре по приезде моем в Жуково я пришел в столкновение с земской полицией. Мне пришли сказать, что в речке, текущей по моей земле и очень вздувшейся от дождей, утонул человек. Я в тот же день велел послать донесение о происшествии в вяземский земский суд и приставить караул к утопленнику. Прошло дня три или четыре, земский суд не сделал никакого распоряжения по этому делу. В это время приехал ко мне из Москвы Фонвизин; мы пошли с ним гулять вдоль реки и были поражены зрелищем истинно ужасным. Утопший, привязанный за ногу к колу, вбитому в берег, плавал на воде; кожа на его лице и руках походила на мокрую сыромятину. Это было в июне, и смрад от мертвого тела далеко распространялся. Кроме караульного на берегу сидели старик и молодая женщина. Старик был отец, женщина – жена утопшего; оба они горько плакали и, увидев меня, бросились в ноги, прося позволения похоронить покойника. И Фонвизин, и я – мы были сильно взволнованы. Я приказал вытащить усопшего из воды и, взвалив на телегу, отвезти к его помещику Барышникову, живущему верстах в 10 от меня. Я написал к нему, что после моего донесения в земский суд о найденном утопленнике у меня в реке, не видя со стороны суда никакого распоряжения по этому делу и опасаясь, чтобы мертвое тело, которое начало уже разлагаться, не причинило заразы, я решился отправить его к нему, с тем чтобы он приказал его похоронить. Барышников, весьма богатый помещик, перепугался и первоначально без распоряжения земского суда не хотел принимать утопшего своего крестьянина, даже хотел отослать его назад на место, где он был найден; но потом, опасаясь ответственности, если мертвое тело, оставаясь долгое время непохороненным, причинит заразу, как я писал ему, велел наконец похоронить его. Я известил земский суд о моем распоряжении в его отсутствие; написал о том же смоленскому губернатору барону Ашу, пояснив ему, почему я так действовал в этом деле. Барон Аш, не пропускавший никакого случая, где можно было потеребить чиновников, избираемых дворянством, написал строгий выговор в вяземский земский суд.

Чтобы сблизиться сколько возможно скорее с моими крестьянами, я всех их и во всякий час допускал до себя и по возможности удовлетворял их требования; скоро отучил я их кланяться мне в ноги и стоять передо мной без шапки, когда я сам был в шляпе. За проступки они не иначе наказывались, как по приговору всех домохозяев. Почва вообще в Смоленской губернии неплодотворна; при недостатке скота мои крестьяне не могли достаточно удобрять своих полей. Обыкновенные урожаи бывали очень скудны, так что собираемого хлеба едва доставало крестьянам на продовольствие и посев. Единственные их промыслы были зимою: извоз и добывание извести; и то и другое доставляло незначительную прибыль. С этими средствами они, конечно, не ходили по миру, но и нельзя было надеяться этими средствами улучшить их состояние, тем более что, привыкнув терпеть нужду и не имея надежды когда-нибудь с нею расстаться, они говорили, что всей работы никогда не переробишь, и потому трудились и на себя и на барина, никогда не напрягая сил своих. Надо было придумать способ возбудить в них деятельность и поставить их в необходимость прилежно трудиться. Способ этот, по тогдашним моим понятиям, состоял в том, чтобы прежде всего поставить их в совершенно независимое положение от помещика, и я написал прошение к министру внутренних дел, Козодавлеву, в котором изъявил желание освободить своих крестьян и изложил условия, на которых желаю освободить их. Я предоставлял в совершенное и полное владение моим крестьянам их дома, скот, лошадей и все их имущество. Усадьбы и выгоны в том самом виде, как они находились тогда, оставались принадлежностью тех же деревень. За все за это я не требовал от крестьян моих никакого возмездия. Остальную же всю землю я оставлял за собой, предполагая половину обрабатывать вольнонаемными людьми, а другую половину отдавать внаем своим крестьянам. Молодое же поколение, мне казалось, необходимо было прежде всего сколько-нибудь осмыслить и потом доставить им более верные средства добывать пропитание, нежели какие до сих пор имели отцы их. Для этого я на первый раз взял к себе 12 мальчиков и сам стал учить их грамоте, с тем чтобы после раздать их в Москве в учение разным мастерствам. Но набор мальчиков совершился не совсем с добровольного согласия крестьян; они сперва были уверены, что я беру их детей к себе в дворовые, и тем более это могло им казаться вероятным, что вся моя дворня состояла из одного человека, который был со мной в походе, и наемного отставного унтер-офицера. Скоро, однако ж, отцы и матери успокоились за своих детей, видя, что они учатся грамоте, всегда веселы и ходят в синих рубашках. В это время заехал ко мне мой сосед Лимохин, чтобы поговорить об устройстве мельницы на реке, разделяющей наши владения. Не видя у меня никакой прислуги и заметя стоявших вдали мальчиков, он спросил: «Что они тут делают?» Я отвечал, что они учатся у меня грамоте. «И прекрасно, возразил он, поучите их петь и музыке, и вы, продавши их, выручите хорошие деньги». Такие понятия моего соседа, сами по себе отвратительные, между тогдашними помещиками были не диковинка. В нашем семействе был тогда пример. Покойный дядя мой, после которого досталось мне Жуково, был моим опекуном; при небольшом состоянии были у него разные полубарские затеи, в том числе музыка и певчие. В то время, когда я был за границей, сблизившись в Орле с графом Каменским, сыном фельдмаршала, он ему продал 20 музыкантов из своего оркестра за 40 000; в числе этих музыкантов были два человека, принадлежавшие мне. Когда я был в 14-м году в Орле и в первый раз увиделся с Каменским, граф очень любезно сказал мне, что он мой должник, что он заплатит мне 4000 за моих людей, и просил без замедления совершить на них купчую. Я отвечал его сиятельству, что он мне ничего не должен, потому что людей моих ни за что и никому не продам. На другой день оба они получили от меня отпускную.

Мальчики мои понемногу начали читать и писать, что очень забавляло их родителей. Желая привести в совершенную известность всю мою дачу, я каждый день с моими учениками ходил на съемку; они таскали за мной все нужные для этого принадлежности; скоро научились они таскать цепь и ставить колья по прямому направлению. Я показывал им, как наводить диоптр и насекать углы на планшете; все это их очень забавляло, и они с каждым днем становились смышленей.

Наконец, вяземский дворянский предводитель получил предписание из министерства внутренних дел потребовать от меня показание, на каких условиях я хочу сделать своих крестьян вольными хлебопашцами, и означить, сколько передаю я земли каждому из них; потом допросить крестьян моих, согласны ли они поступить в вольные хлебопашцы на предлагаемых мною условиях, словом поступить совершенно по учреждению для крестьян, поступающих в вольные хлебопашцы, обнародованному в 1805 году, февраля 20. Из этого было очевидно, что в министерстве не обратили ни малейшего внимания на смысл моей просьбы. Оставалось только мне ехать самому в Петербург и изустно объясниться с министром, но прежде мне хотелось знать, оценят ли мои крестьяне выгоду для себя условий, на которых я предполагал освободить их. Я собрал их и долго с ними толковал; они слушали меня со вниманием и, наконец, спросили: «Земля, которою мы теперь владеем, будет принадлежать нам или нет?» Я им отвечал, что земля будет принадлежать мне, но что они будут властны ее нанимать у меня. – «Ну так, батюшка, оставайся все по-старому; мы ваши, а земля наша». Напрасно я старался им объяснить всю выгоду независимости, которую им доставит освобождение. Русский крестьянин не допускает возможности, чтоб у него не было хоть клока земли, которую он пахал бы для себя собственно. Надеясь, что мои крестьяне со временем примирятся с условиями, на которых я предположил освободить их в начале 20 года, я отправился в Петербург.

В два года моего отсутствия число членов Союза благоденствия очень возросло; правда, что многие из прежних членов охладели, почти совсем отдалились от общества; зато другие жаловались, что тайное общество ничего не делает; по их понятиям, создать в Петербурге общественное мнение и руководить им была вещь ничтожная; им хотелось бы от общества теперь уже более решительных приготовительных мер для будущих действий. Словом, Союз благоденствия в прежнем своем виде более уже не существовал. По нескольку раз в неделю собирались члены тайного общества к Никите Муравьеву. В это время я познакомился со многими из них; самые из них значительные и ревностные по делу общества, кроме Никиты и Николая Тургенева, Ф. Н. Глинка, два брата Шиповы (старший впоследствии командир Новосеменовского полка), граф Толстой, известный наш медальер, Ил. Долгорукий и многие другие. Вместе с Никитою мы заезжали к Ил. Долгорукому, который был болен и не выходил из комнаты. Он был блюстителем Союза благоденствия. Служа при Аракчееве и имея возможность знать многие тайные распоряжения правительства и извещать о них своих товарищей, он тем самым был полезен тайному обществу. В это время вообще он служил ему усердно. Во всех членах Союза благоденствия проявлялось какое-то ожесточение против царствующего императора; и в самом деле, он с каждым днем становился мрачнее и все более и более отчуждался от России. Граф Аракчеев уже явно управлял государством. Члены государственного совета и министры относились к нему по повелению императора в большей части случаев, где требовалось высочайшее разрешение. Аракчеев жил иногда в своем знаменитом Грузине, в Новгородской губернии, и члены совета, и министры, и все сановники отправлялись к нему туда.

По делу об освобождении моих крестьян я обратился к Николаю Тургеневу; он дал мне письмо к Джуньковскому, директору департамента, в котором было мое дело. Джуньковский принял меня в департаменте и толковал со мной часа два, сначала было с важностью пожилого человека, который много видел и много знает и потому имеет право читать поучение молодому, неопытному человеку; но потом он из слов моих убедился, что условия, на которых я предполагал освободить крестьян моих, не были мне впущены какой-нибудь мимолетной мыслью, но были мной совершенно обдуманы. Я спросил у Джуньковского, много ли с 1805 года освобождено крестьян по учреждению о вольных хлебопашцах? Он отвечал мне: 30 000, в том числе 20 000 князя Голицына, известного мота в Москве, проигравшего жену свою графу Разумовскому. Крестьяне Голицына откупились, заплатив долги его. Незначительное это число освободившихся крестьян в продолжение каких-нибудь 15 лет было лучшим доказательством, что на существующее учреждение о вольных хлебопашцах нельзя было рассчитывать как на средство для уничтожения крепостного состояния в России. Джуньковский бывал за границей, имел воззрение человека европейского, и потому освобождение крестьян, которым не предоставлялось земли в собственность, нисколько не возмущало его. Наконец, он, пожав мне руку, сказал, что в предлагаемом мной способе освобождения много есть дельного, но что теперешний министр граф Кочубей в этом случае не согласится отступить на волос от учреждений 1805 года, составленных им самим во время первого его министерства. Но я все-таки хотел увидеться с министром, хотя и мало надеялся, чтоб чрез свидание с ним дело мое кончилось успешно. В продолжение целой недели я ходил ежедневно к министру и никак не мог добиться его лицезрения; наконец я забрался к нему с утра и решился дожидаться, пока он выйдет из своего кабинета. Напрасно дежурный чиновник уверял меня, что сегодня граф никого не принимает; я остался неподвижным на своем стуле. В этот день министр занимался со своими директорами проектом об изменении формы мундира для его министерства. Часа в 3 пополудни дверь кабинета растворилась, и министр, подойдя ко мне, сказал: «Что вам угодно?» – Я вкратце объяснил ему мое дело. Между прочими возражениями он сказал мне: «Я нисколько не сомневаюсь в добросовестности ваших намерений; но если допустить способ, вами предлагаемый, то другие могут воспользоваться им, чтобы избавиться от обязанности относительно своих крестьян». На это я осмелился заметить его сиятельству, что это не совсем правдоподобно по той причине, что каждый помещик имеет возможность очень выгодно избавиться от своих крестьян, продавши их на вывод. Окончательно министр сказал мне: «Впрочем, дело ваше в наших руках, и мы дадим ему надлежащий ход». Итак, хлопоты мои в Петербурге по освобождению крестьян кончились ничем. В это время вообще в Петербурге много толковали о крепостном состоянии. Даже в государственном совете рассуждали о непристойности, с какою продаются люди в России. Вследствие чего объявления в газетах о продаже людей заменились другими; прежде печаталось прямо: такой-то крепостной человек или такая-то крепостная девка продаются; теперь стали печатать: такой-то крепостной человек или такая-то крепостная девка отпускаются в услужение, что значило, что тот и другая продавались.

На возвратном пути я прожил некоторое время в Москве с Фонвизиным и Граббе; последний был переведен со своим Лубенским полком в мое соседство в Дорогобуж. Фонвизин был произведен в генералы. Летом в 19-м году он перешел со своим 38-м егерским полком во 2-ую армию, для того чтобы № 38 соединить с 37-м. В этом году все егерские полки были в движении.

Фонвизин, ехавши во 2-ю армию сдавать полк, заехал ко мне в Жуково; от меня мы поехали к Граббе в Дорогобуж и познакомились с отставным генералом Пассеком, который пригласил нас в свое имение недалеко от Ельни. Он недавно возвратился из заграницы и жестоко порицал все мерзости, встречавшиеся на всяком шагу в России, в том числе и крепостное состояние. Имение его было прекрасно устроено, и со своими крестьянами он обходился человеколюбиво, но ему все-таки хотелось как можно скорее уехать за границу.

По возвращении моем из Петербурга существование мое в Жукове стало как-то мрачно. Я уже не имел надежды освободить моих крестьян на тех условиях, которые тогда казались мне наиболее удобными для общего освобождения крестьян в России. Впрочем, вскоре потом я убедился, что освобождать крестьян, не предоставив в их владение достаточного количества земли, было бы только вполовину обеспечить их независимость. Распределение поземельной собственности между крестьянами и общинное владение ею составляют у нас основные начала, из которых со временем должно развиться все гражданское устройство нашего государства. Благомыслящие люди, или, как называли их, либералы того времени, более всего желали уничтожения крепостного состояния и при европейском своем воззрении на этот предмет были уверены, что человек, никому лично не принадлежащий, уже свободен, хотя и не имеет никакой собственности. Ужасное положение пролетариев в Европе тогда еще не развилось в таком огромном размере, как теперь, и потому возникшие вопросы по этому предмету уже впоследствии тогда не тревожили даже самых образованных и благонамеренных людей. Крепостное же состояние у нас обозначалось на каждом шагу отвратительными своими последствиями. Беспрестанно доходили до меня слухи о неистовых поступках помещиков, моих соседей. Ближайший из них, Жигалов, имевший всего 60 душ, разъезжал в коляске и имел огромную стаю гончих и борзых собак; зато крестьяне его умирали почти с голоду и часто, ушедши тайком с полевой работы, приходили ко мне и моим крестьянам просить милостыню. Однажды к этому Жигалову приехал Лимохин и проиграл ему в карты свою коляску, четверню лошадей и бывших с ним кучера, форейтора и лакея; стали играть на горничную девку, и Лимохин отыгрался. В имении Анненкова, верстах в трех от меня, управляющий придумывал ежегодно какой-нибудь новый способ вымогательства с крестьян. Однажды он объявил им, что барыня их, живущая в курском своем имении, приказала прислать к себе несколько взрослых девок для обучения их коверному искусству; разумеется, крестьяне, чтобы откупиться от такого налога, заплатили все, что только могли заплатить. У богача Барышникова при полевых работах разъезжали управитель, бурмистр и старосты и поощряли парод к деятельности плетью. Проезжая однажды зимою по Рославльскому уезду, я заехал на постоялый двор. Изба была набита народом, совершенно оборванным, иные даже не имели ни рукавиц, ни шапки! Их было более 100 человек, и они шли на винокуренный завод, отстоящий верст 150 от места их жительства. Помещик, которому они принадлежали, Фонтон де Вараион, отдал их на всю зиму в работу на завод и получил за это вперед условленную плату. Сверх того, помещик, которому принадлежал завод, обязался прокормить крестьян Фонтона в продолжение зимы. Такого рода сделки были очень обыкновенны. Во время построения Нижегородской ярмарки принц Александр Виртембергский отправил туда в работу из Витебской губернии множество своих нищих крестьян, не плативших ему оброка. Партии этих людей сотнями и в самом жалком положении проходили мимо Жукова. Все это вместе было нисколько не утешительно. К тому же не было дня, в котором я бы мог быть уверен, что у меня не случится столкновения с земской полицией. Ежегодно требовались люди на большие дороги на какой-нибудь месяц, а иногда на два; они там оставались в совершенном распоряжении заседателя, и всякий раз надо было хлопотать, чтобы он не оставил там людей долее, чем это было нужно. Очень часто требовались подводы под проходившие военные команды. В первый раз я приказал подводчикам не давать квитанций заседателю, не получив от него следуемых прогонов; люди мои пробыли 5 дней в отлучке и возвратились, не получив ни копейки. Так как пригнано было подвод несравненно более, нежели требовалось, то заседатель, продержав людей моих 3 дня, отпустил ни с чем. Требовались также иногда лошади на станции больших дорог под проезд значительных лиц. Ежели в предписании министра велено выставить 20 лошадей, то в предписании генерал-губернатора требовалось 30, в предписании губернатора – 40, а земский суд требовал уже 60 лошадей. Кончалось тем, что во всех подобных случаях я совсем не исполнял предписаний земской полиции, очень зная, что тем самым на каждом шагу подвергался ответственности перед начальством.

Фонвизин в 20-м году, возвращаясь из Одессы в Москву, известил меня, что он заедет к Левашевым, верст за 200 от меня, и будет у них меня дожидаться. Я приехал в назначенный срок к Левашевым. Через несколько дней явился ко мне нарочный из Жукова с известием, что там полевые работы прекращены и все крестьяне в ужасной тревоге. Во время моего отсутствия земский заседатель, проезжая через Жуково и узнавши от старосты, который говорил с ним в шляпе, что меня нет дома и что я нескоро возвращусь, бросился на старосту и избил его до полусмерти, потом отправился к работавшим в поле крестьянам и под предлогом, что за ними есть недоимочный рекрут, старался схватить кого-нибудь из них. Заседатель увязался за одним молодым парнем, схватил его и увез в Вязьму. За мной не бывало никакой недоимки, и в последний набор я представил рекрутскую квитанцию за моих крестьян. Происшествие в Жукове всех нас чрезвычайно потревожило, и я тотчас же вместе с Фонвизиным отправился в Смоленск. Фонвизин был знаком с губернатором бароном Ашем, объяснил ему все дело, и барон Аш приказал крестьянина моего отпустить домой, а заседателя, наделавшего столько тревоги, отдать под суд.

Фонвизин проводил меня до Жукова. Тут народ был в отчаянном положении и почти не работал. Все это вместе меня ужасно смутило, и я совершенно растерялся. Чтобы за один раз прекратить все беспорядки в России, я придумал средство, которое в эту минуту казалось мне вдохновением, а в самой сущности оно было чистый сумбур. Ночью, пока Фонвизин спал, я написал адрес к императору, который должны были подписать все члены Союза благоденствия. В этом адресе излагались все бедствия России, для прекращения которых мы предлагали императору созвать земскую думу по примеру своих предков. Поутру я прочитал свое сочинение Фонвизину, и он, быв под одним настроением духа со мной, согласился подписать адрес. В тот же день мы с ним отправились в Дорогобуж к Граббе. К счастию, Граббе был благоразумнее нас обоих; не отказываясь вместе с другими подписать адрес, он нам ясно доказал, что этим поступком за один раз уничтожалось тайное общество и что это все вело нас прямо в крепость. Бумага, мной написанная, была уничтожена. После чего долго мы рассуждали о горестном положении России и средствах, которые бы могли спасти ее. Союз благоденствия, казалось нам, дремал. По собственному своему образованию он слишком был ограничен в своих действиях. Решено было к 1 января 21-го года пригласить в Москву депутатов из Петербурга и Тульчина, для того чтобы они на общих совещаниях рассмотрели дела тайного общества и приискали средства для большей его деятельности. Фонвизин с братом должен был отправиться в Петербург, мне же пришлось ехать в Тульчин. Фонвизин, незадолго перед тем бывши в Тульчине, познакомился со всеми тамошними членами и дал мне письма к некоторым из них. Он мне дал также письмо в Кишинев к Михайле Орлову. В Дорогобуже я добыл себе кое-как подорожную и пустился в путь. Приехав в Тульчин, я тотчас явился к Бурцеву; он от жида, у которого я остановился, перетащил меня к себе; в тот же день я побывал у Пестеля и у Юшневского; последнего Фонвизин превозносил как человека огромного ума. Тут случилось, как случается нередко, что одни добрые качества принимают за другие. Юшневский, генерал-интендант 2-й армии, был отлично добрый человек и честности редкой, но ума довольно ограниченного. С первого раза он поразил меня своими пошлостями. Чтобы пребыванием моим в Тульчине не подать подозрения властям, я ни у кого не бывал, кроме Пестеля, с которым был знаком прежде, и у Юшневского, к которому привез письмо от Фонвизина; но я скоро познакомился с тульчинской молодежью; во время моего пребывания в Тульчине все почти члены перебывали у Бурцева. В Тульчине члены тайного общества, не опасаясь никакого особенного над собою надзора, свободно и почти ежедневно сообщались между собой и тем самым не давали ослабевать друг другу. Впрочем, было достаточно уже одного Пестеля, чтобы беспрестанно одушевлять всех тульчинских членов, между которыми в это время было что-то похоже на две партии: умеренные, под влиянием Бурцева, и, как говорили, крайние, под руководством Пестеля. Но эти партии были только мнимые. Бурцев, бывши уверен в превосходстве личных своих достоинств, не мог не чувствовать на каждом шагу превосходства Пестеля над собой и потому всеми силами старался составить против него оппозицию. Однако это не мешало ему по наружности оставаться в самых лучших отношениях с Пестелем. Киселев, как умный человек и умеющий ценить людей, не мог не уважать всю эту молодежь и многих из них любил, как людей приближенных к себе. Всех их он принимал у себя очень ласково и, кроме как по службе, никогда не был с ними начальником. Иногда у него за обедом при общем разговоре возникали политические вопросы, и, если при этом Киселев понимал что-нибудь криво, ему со всех сторон возражали дельно, и он всякий раз принужден был согласиться со своими собеседниками. После этого нетрудно себе представить, какое влияние имели тульчинские члены во всей 2-й армии.

Никакого нет сомнения, что Киселев знал о существовании тайного общества и смотрел на это сквозь пальцы. Впоследствии, когда попал под суд капитан Раевский, заведовавший школою взаимного обучения в дивизии Михайлы Орлова, и генерал Сабанеев отправил при донесении найденный у Раевского список всем тульчинским членам, они ожидали очень дурных для себя последствий по этому делу. Киселев призвал к себе Бурцева, который был у него старшим адъютантом, подал ему бумагу и приказал тотчас же по ней исполнить. Пришедши домой, Бурцев очень был удивлен, нашедши между листами данной ему бумаги список тульчинских членов, писанный Раевским и присланный Сабанеевым отдельно; Бурцев сжег список, и тем кончилось дело.

В это время Пестель замышлял республику в России, писал свою Русскую Правду. Он мне читал из нее отрывок, и, сколько помнится, об устройстве волостей и селений. Он был слишком умен, чтобы видеть в Русской Правде будущую конституцию России. Своим сочинением он только приготовлялся, как он сам говорил, правильно действовать в Земской Думе и знать, когда придется, что о чем говорить. Некоторые отрывки из Русской Правды он читал Киселеву, который ему однажды заметил, что царю своему он предоставляет уже слишком много власти. Под словом царя Пестель разумел исполнительную власть.

Наконец было назначено совещание у Пестеля, на котором я должен был объявить всем присутствующим о причине моего прибытия в Тульчин. Бурцев уверял меня, что если Пестель поедет в Москву, то он своими резкими мнениями и своим упорством испортит там все дело, и просил меня никак не приглашать Пестеля в Москву. На совещании я предложил тульчинским членам послать от себя доверенных в Москву, которые там занялись бы вместе с другими определением всех нужных изменений в уставе Союза благоденствия, а может быть, и в устройстве самого общества. Бурцев и Комаров просились в отпуск и по собственным делам своим должны были пробыть некоторое время в Москве. Пестелю очень хотелось приехать на съезд в Москву, но многие уверяли его, что так как два депутата их уже будут на этом съезде, то его присутствие там не необходимо и что, просившись в отпуск в Москву, где все знают, что у него нет ни родных и никакого особенного дела, он может навлечь подозрение тульчинского начальства, а может быть, и подозрение московской полиции. Пестель согласился не ехать в Москву.

В Тульчине полковник Абрамов дал мне из дежурства подорожную по казенной надобности, и я с ней пустился в Кишинев к Орлову с письмом от Фонвизина и поручением пригласить его на съезд в Москву. Я никогда не видал Орлова, но многие из моих знакомых превозносили его как человека высшего разряда по своим умственным способностям и другим превосходным качествам. Когда-то император Александр был высокого о нем мнения и пробовал употребить его по дипломатической части. В 15-м году, при отчуждении Норвегии от Дании, Орлов был послан, с тем чтобы убедить норвежцев совершенно присоединиться к Швеции и иметь с ней вместе один сейм. Но Орлов сблизился с тамошними либералами и действовал не согласно с данными ему предписаниями. Норвегия, присоединенная к Швеции, но имея свое собственное представительство, осталась во многих отношениях землею от нее отдельною. Когда сделалось известным намерение императора Александра образовать отдельный литовский корпус и, одевши его в польский мундир, дать ему литовские знамена – намерение это возмутило многих наших генералов, и они согласились между собой подать письменное представление императору, в котором они излагали весь вред, могущий произойти от образования отдельного литовского корпуса, и умоляли императора не приводить в исполнение своего намерения, столь пагубного для России. В числе генералов, согласившихся подписать это представление, был генерал-адъютант Васильчиков, впоследствии начальник гвардейского корпуса. Он испугался собственной своей смелости и, пришедши к императору, с раскаянием просил у него прощения в том, что задумал против него недоброе, назвал всех своих сообщников и рассказал все дело, в котором главным побудителем был Орлов, написавший самое представление. Государь потребовал к себе Орлова, напомнил прежнее к нему благоволение и спросил, как мог он решиться действовать против него. Орлов стал уверять императора в своей к нему преданности. Тут император рассказал подробно все дело, замышляемое генералами, и приказал Орлову принести к нему представление, писанное им от имени генералов. Орлов от всего отрекся, после чего император расстался навсегда с прежним своим любимцем. Свидание это с императором рассказывал мне сам Орлов. Скоро после того он получил место начальника штаба при генерале Раевском, командующем 4-м корпусом. В Киеве Орлов устроил едва ли не первые в России училища взаимного обучения для кантонистов. В Библейском обществе он произнес либеральную речь, которая ходила тогда у всех по рукам, и вообще приобрел себе в это время еще большую известность, нежели какой пользовался прежде. Каким-то случаем он потерял место начальника штаба, но вскоре потом Киселев, который был с ним дружен, выпросил для него у императора дивизию во 2-й армии. Командуя этой дивизией, он жил в Кишиневе, где опять завел очень полезные училища для солдат и поручил их надзору капитана Раевского, члена тайного общества и совершенно ему преданного. К несчастью, Раевский в надежде на покровительство Орлова слишком решительно действовал и впоследствии попал под суд. Сам же Орлов беспрестанно отдавал самые либеральные приказы по дивизии.

Я с любопытством ожидал свидания с Орловым и встретился с ним, не доехав до Кишинева. С ним был адъютант его Охотников, славный малый и совершенно преданный тайному обществу; я давно был знаком с ним. Прочитавши письмо Фонвизина, Орлов обошелся со мной как со старым знакомым и тут же предложил сесть к себе в дормез, а Охотников сел на мою перекладную тележку; потом мы с ним через станцию менялись местами в дормезе. Орлов с первого раза весь высказался передо мной. Наружности он был прекрасной и вместе с тем человек образованный, отменно добрый и кроткий; обхождение его было истинно увлекательное, и потому, познакомившись с ним, не было возможности не полюбить его; но, бывши человеком неглупым, в суждениях своих ему редко удавалось попасть на истину. Он почти всегда становился к ней боком, вследствие чего в разговорах, в которых обсуждался какой-нибудь не совсем пошлый предмет, он почти никогда не подвизался с успехом; зато по своей доброте и кротости никогда не обижался даже и самыми колкими против себя возражениями. На убеждения мои приехать в Москву он отвечал, что пока наверное обещать не может, и со своей стороны приглашал меня ехать с ним к Давыдову в Киевскую губернию. Узнавши, что у Давыдова, с которым я не был знаком, соберется много гостей к 24 ноября, на именины его матери, и избегавши гостиных во всю мою жизнь, такое приглашение было не совсем приятно для меня; но, когда мы на станции сошлись с Охотниковым, он взял меня в сторону и просил убедительно ехать с ними вместе, уверяя, что в это время мне удастся уговорить Орлова, без чего было мало надежды, чтобы он приехал в Москву. Я решился ехать в Каменку к Давыдову.

Проезжая через Новый Миргород, мы заехали к полковнику Гревсу. Орлов был знаком с ним, когда они еще вместе служили в кавалергардах. Гревс командовал одним из полков бугского поселения. За обедом он сказал с некоторою гордостью, что, командуя своим полком, он то же, что помещик, у которого 18 000 душ. Везде происходили неимоверные грабительства в военных поселениях. А Аракчееву на устройство их отпускались ежегодно десятки миллионов; теперь по наружности и бугские, и Чугуевские поселения были приведены в некоторый порядок. Сперва казаки, опираясь на свои права, означенные в грамотах, дарованных им прежними государями, не соглашались поступить в военные поселения. Аракчеев из Харькова распорядился этим делом. Посланный им генерал Садов наиболее непокорных загнал до смерти сквозь строй, а остальные смирились.

Приехав в Каменку, я полагал, что никого там не знаю, и был приятно удивлен, когда случившийся здесь А. С. Пушкин выбежал ко мне с распростертыми объятиями. Я познакомился с ним в последнюю мою поездку в Петербург у Петра Чаадаева, с которым он был дружен и к которому имел большое доверие. Василий Львович Давыдов, ревностный член тайного общества, узнавший, кто я, от Орлова, принял меня более чем радушно. Он представил меня своей матери и своему брату генералу Раевскому как давнишнего короткого своего приятеля. С генералом был сын его, полковник Александр Раевский. Через полчаса я был тут как дома. Орлов, Охотников и я – мы пробыли у Давыдова целую неделю. Пушкин, приехавший из Кишинева, где в это время он был в изгнании, и полковник Раевский прогостили тут столько же. Мы всякий день обедали внизу у старушки-матери. После обеда собирались в огромной гостиной, где всякий мог с кем и о чем хотел беседовать. Жена Ал. Львовича Давыдова, которого Пушкин так удачно назвал «рогоносец величавый», урожденная графиня Грамон, впоследствии вышедшая замуж в Париже за генерала Себестиани, была со всеми очень любезна. У нее была премиленькая дочь, девочка лет 12. Пушкин вообразил себе, что он в нее влюблен, беспрестанно на нее заглядывался и, подходя к ней, шутил с ней очень неловко. Однажды за обедом он сидел возле меня и, раскрасневшись, смотрел так ужасно на хорошенькую девочку, что она, бедная, не знала, что делать, и готова была заплакать; мне стало ее жалко, и я сказал Пушкину вполголоса: посмотрите, что вы делаете; вашими нескромными взглядами вы совершенно смутили бедное дитя. «Я хочу наказать кокетку, – отвечал он, – прежде она со мной любезничала, а теперь прикидывается жестокой и не хочет взглянуть на меня». С большим трудом удалось мне обратить все это в шутку и заставить его улыбнуться. В общежитии Пушкин был до чрезвычайности неловок и при своей раздражительности легко обижался каким-нибудь словом, в котором решительно не было для него ничего обидного. Иногда он корчил лихача, вероятно вспоминая Каверина и других своих приятелей-гусаров в Царском Селе; при этом он рассказывал про себя самые отчаянные анекдоты, и все вместе выходило как-то очень пошло. Зато заходил ли разговор о чем-нибудь дельном, Пушкин тотчас просветлялся. О произведениях словесности он судил верно и с особенным каким-то достоинством. Не говоря почти никогда о собственных своих сочинениях, он любил разбирать произведения современных поэтов и не только отдавал каждому из них справедливость, но и в каждом из них умел отыскать красоты, каких другие не заметили. Я ему прочел его: «Ура! в Россию скачет», и он очень удивился, как я его знаю, а между тем все его ненапечатанные сочинения: Деревня, Кинжал, Четырехстишие к Аракчееву, Послание к Петру Чаадаеву и много других – были не только всем известны, но в то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть. Вообще, Пушкин был отголосок своего поколения, со всеми его недостатками и со всеми добродетелями. И вот, может быть, почему он был поэт истинно народный, каких не бывало прежде в России.

Все вечера мы проводили на половине у Василия Львовича, и вечерние беседы наши для всех для нас были очень занимательны. Раевский, не принадлежа сам к тайному обществу, но подозревая его существование, смотрел с напряженным любопытством на все происходящее вокруг его. Он не верил, чтоб я случайно заехал в Каменку, и ему очень хотелось знать причину моего прибытия. В последний вечер Орлов, В. Л. Давыдов, Охотников и я сговорились так действовать, чтобы сбить с толку Раевского насчет того, принадлежим ли мы к тайному обществу или нет. Для большего порядка при наших прениях был выбран президентом Раевский. С полушутливым и с полуважным видом он управлял общим разговором. Когда начинали очень шуметь, он звонил в колокольчик; никто не имел права говорить, не спросив у него на то дозволения, и т. д. В последний этот вечер пребывания нашего в Каменке, после многих рассуждений о разных предметах Орлов предложил вопрос; насколько было бы полезно учреждение тайного общества в России? Сам он высказал все, что можно было сказать за и против тайного общества. В. Л. Давыдов и Охотников были согласны с мнением Орлова; Пушкин с жаром доказывал всю пользу, какую бы могло принести тайное общество России. Тут, испросив слово у президента, я старался доказать, что в России совершенно невозможно существование тайного общества, которое могло бы быть хоть на сколько-нибудь полезно. Раевский стал мне доказывать противное и исчислил все случаи, в которых тайное общество могло бы действовать с успехом и пользой; в ответ на его выходку я ему сказал: мне нетрудно доказать вам, что вы шутите; я предложу вам вопрос; если бы теперь уже существовало тайное общество, вы наверно к нему не присоединились бы? – «Напротив, наверное бы присоединился», – отвечал он. – «В таком случае давайте руку», – сказал я ему. И он протянул мне руку, после него я расхохотался, сказав Раевскому: разумеется, все это только одна шутка. Другие также смеялись, кроме А. Л., рогоносца величавого, который дремал, и Пушкина, который был очень взволнован; он перед этим уверился, что тайное общество или существует, или тут же получит свое начало и он будет его членом; но, когда увидел, что из этого вышла только шутка, он встал, раскрасневшись, и сказал со слезой на глазах: «Я никогда не был так несчастлив, как теперь; я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и все это была только злая шутка». В эту минуту он был точно прекрасен. В 27-м году, когда он пришел проститься с А. Г. Муравьевой, ехавшей в Сибирь к своему мужу Никите, он сказал ей: я очень понимаю, почему эти господа не хотели принять меня в свое общество; я не стоил этой чести.

При прощании Орлов обещал мне непременно приехать в Москву. В первых числах января 21-го года Граббе, Бурцев и я жили вместе у Фонвизиных. Скоро потом приехали в Москву из Петербурга Николай Тургенев и Федор Глинка, а потом из Киева Михайло Орлов с Охотниковым. Было решено Комарова не принимать на наши совещания; ему уже тогда не очень доверяли. На первом из этих совещаний были Орлов, Охотников, Н. Тургенев, Федор Глинка, два брата Фонвизины, Граббе, Бурцев и я. Орлов привез писаные условия, на которых он соглашался присоединиться к тайному обществу; в этом сочинении после многих фраз он старался доказать, что тайное общество должно решиться на самые крутые меры и для достижения своей цели даже прибегнуть к средствам, которые даже могут казаться преступными; во-первых, он предлагал завести тайную типографию или литографию, посредством которой можно бы было печатать разные статьи против правительства и потом в большом количестве рассылать по всей России. Второе его предложение состояло в том, чтобы завести фабрику фальшивых ассигнаций, чрез что, по его мнению, тайное общество с первого раза приобрело бы огромные средства, и вместе с тем подрывался бы кредит правительства. Когда он кончил чтение, все смотрели друг на друга с изумлением. Я, наконец, сказал ему, что он, вероятно, шутит, предлагая такие неистовые меры; но ему того-то и нужно было. Помолвленный на Раевской, в угодность ее родным он решился прекратить все сношения с членами тайного общества; на возражения наши он сказал, что если мы не принимаем его предложений, то он никак не может принадлежать к нашему тайному обществу. После чего он уехал и ни с кем из нас более не видался и только, уезжая уже из Москвы, в дорожной повозке заехал проститься с Фонвизиным и со мной. При прощании, показав на меня, он сказал: «Этот человек никогда мне не простит». В ответ я пародировал несколько строк из письма Брута к Цицерону и сказал ему: если мы успеем, Михайло Федорович, мы порадуемся вместе с вами; если же не успеем, то без вас порадуемся одни. После чего он бросился меня обнимать.

На следующих совещаниях собрались те же члены, кроме Орлова. Для большего порядка выбран был председателем Н. Тургенев. Прежде всего, было признано нужным изменить не только устав Союза благоденствия, но и самое устройство и самый состав общества. Решено было объявить повсеместно, во всех управах, что так как в теперешних обстоятельствах малейшею неосторожностью можно было возбудить подозрение правительства, то Союз благоденствия прекращает свои действия навсегда. Этой мерой ненадежных членов удаляли из общества. В новом уставе цель и средства для достижения ее должны были определиться с большею точностью, нежели они были определены в уставе Союза благоденствия, и потому можно было надеяться, что члены, в ревностном содействии которых нельзя было сомневаться, соединившись вместе, составят одно целое и, действуя единодушно, придадут новые силы тайному обществу. Затем приступили к сочинению нового устава; он разделялся на две части; в первой для вступающих предлагались те же филантропические цели, как и в Зеленой Книге. Редакцией этой части занялся Бурцев. Вторую часть написал Н. Тургенев для членов высшего разряда. В этой второй части устава уже прямо было сказано, что цель общества состоит в том, чтобы ограничить самодержавие в России, а чтобы приобрести для этого средства, признавалось необходимым действовать на войска и приготовить их на всякий случай. На первый раз положено было учредить 4 главные думы: одну в Петербурге под руководством Н. Тургенева, другую в Москве, которую поручали Ив. Алекс. Фонвизину; третью я должен был образовать в Смоленской губернии, четвертую брался Бурцев привести в порядок в Тульчине. Он уверял, что по приезде в Тульчин он первоначально объявит об уничтожении Союза благоденствия, но что вслед затем известит всех членов, кроме приверженцев Пестеля, о существовании нового устава и что они все к нему присоединятся под его руководством. Устав был подписан всеми присутствующими членами на совещаниях и Мих. Муравьевым, который приехал в Москву уже к самому концу наших заседаний. Обе части нового устава были переписаны в 4 экземплярах: один для Тургенева, другой для И. А. Фонвизина, третий для меня, четвертый для Бурцева. Но еще при самых первых наших совещаниях были приглашены на одно из них все члены, бывшие тогда в Москве. На этом общем совещании были князь Сергей Волконский, Комаров, Петр Кодошин и многие другие. Тургенев, как наш президент, объявил всем присутствующим, что Союз благоденствия более не существует, и изложил пред ними причины его уничтожения.

Тургенев, приехавши в Петербург, объявил, что члены, бывшие на съезде в Москве, нашли необходимым прекратить действия Союза благоденствия, и потом одному только Никите Муравьеву прочел новый устав общества, после чего из предосторожности он положил его в бутылку и засыпал табаком. Из петербургских членов деятельностью Никиты Муравьева образовалось новое общество. Скоро потом труды по обществу разделили с Никитою полковник князь Трубецкой и адъютант Бистрома князь Оболенский; Николай же Тургенев первое время по приезде своем в Петербург мало принимал участия в делах нового тайного общества, хотя и не прекращал сношений со многими из членов. Непонятно, как в своем сочинении о России он мог решиться отвергать существование тайного общества и потом отрекаться от участия, которое он принимал в нем как действительный член на съезде в Москве и после на многих совещаниях в Петербурге.

В Москве, когда разъехались приезжие члены, остались только два брата Фонвизины; в Смоленской губернии я был один, если не считать Граббе, который со своим полком мог быть всегда переведен оттуда. Правда, мне поручено было принять Пассека и Петра Чаадаева при первом свидании с ними. Когда Чаадаев приехал в Москву, я предложил ему вступить в наше общество; он на это согласился, но сказал мне, что напрасно я не принял его прежде, тогда он не вышел бы в отставку и постарался бы попасть в адъютанты к великому князю Николаю Павловичу, который, очень может быть, покровительствовал бы тайному обществу, если бы ему внушить, что это общество может быть для него опорой в случае восшествия на престол старшего брата.

Бурцев по приезде своем в Тульчин объявил на общем совещании о несуществовании тайного общества. Все присутствующие члены напали на него и на членов, бывших на съезде в Москве, доказывая очень справедливо, что 8 человек не имели никакого права уничтожить целое тайное общество. Они тут же дали друг другу обещание никак не прекращать своих действий. Бурцев остался один и совершенно в стороне; он даже никому не показал нового устава и с тех пор прекратил все свои сношения с товарищами по обществу. Из тульчинских членов под руководством Пестеля образовалось новое общество, которого уже явная цель была изменение образа правления в России, и с этого времени они назывались Южными, в отличие от петербургских, которые назывались Северными.

В 20-м году в Смоленской губернии был повсеместный неурожай, и в начале 21-го года везде нуждались, а в Рославльском уезде вместо хлеба ели сосновую кору и положительно умирали с голоду. Михайло Муравьев, рославльский помещик, бывши свидетелем крайней нужды, претерпеваемой в его уезде, хлопотал в Москве о средствах помочь бедным людям. Теща его, Н. Н. Шереметева, собрала ему в несколько дней пожертвований от разных лиц до 15 000. Дмитрий Давыдов, первый наш сахаровар, принимавший участие во всех увеселениях Москвы, на одном бале возбудил сострадание к умирающим от голоду знакомых ему дам; каждая из них тут же отдала ему в пользу бедных или турецкую свою шаль (Вяземская), или браслет, или серьги и т. д. Разумеется, что мужья их откупили вещи, пожертвованные их женами, и внесли за них деньги, которых набралось около 6000; потом при других еще пожертвованиях составилось около 30 000 для вспомоществования бедным в Рославльском уезде. И. А. Фонвизин, коротко знакомый с князем Голицыным, московским генерал-губернатором, и много им уважаемый, отправился к нему и рассказал о бедствиях в Рославльском уезде и о бездействии тамошнего начальства. Голицын ничего про это не знал. Бывши сам человек очень добрый, он принял в этом деле живое участие и обещал от себя донести правительству, но советовал Фонвизину прежде съездить в Рославль и привезти ему оттуда подробные сведения, на которых он мог бы основаться в своем донесении. Фонвизин и я, мы отправились в Рославль; М. Муравьев был уже там. При въезде нашем в этот уезд беспрестанно попадались нам люди совершенно изнеможенные, и что многие из них умирали от нужды, в этом не было никакого сомнения. Нищие со всех сторон шли в город; каждый из них надеялся получить от городских жителей хоть небольшой кусок хлеба. Чтобы определить имена помещиков, между крестьянами которых наиболее было нищих, Фонвизин и я, мы расположились на постоялом дворе с целым мешком медных денег. Все нищие входили к нам свободно; каждому из них я давал пятак и спрашивал его имя, название его деревни и какому помещику он принадлежит; Фонвизин все это записывал. Таким образом составился список, из которого уже можно было видеть приблизительно, в каких селениях и чьих помещиков крестьяне наиболее нуждались. Потом мы поехали к М. Муравьеву и нашли у него Левашевых и дядю его, Тютчева. Ни Левашев, ни Тютчев не были членами тайного общества, но действовали совершенно в его смысле. Левашевы жили уединенно в деревне, занимались воспитанием своих детей и улучшением своих крестьян, входя в положение каждого из них и помогая им по возможности. У них были заведены училища для крестьянских мальчиков по порядку взаимного обучения. В это время таких людей, как Левашевы и Тютчев, действующих в смысле тайного общества и сами того не подозревая, было много в России. Муравьев, Левашевы и Тютчев, зная своих соседей и при помощи привезенного нами списка из Рославля, могли определить, в каких местах наиболее нуждались в пособии. Они распорядились покупкою хлеба на пожертвованные в Москве деньги и раздачей его. В это время цены на хлеб необычайно возвысились, четверть ржи стоила до 25 руб., и на 30 000, которые были в нашем распоряжении, можно было купить не более как 1300 четвертей, количество, незначительное в отношении с количеством нуждающихся во всем уезде, и между тем не предвиделось никаких средств прокормить народ до следующей жатвы; но и будущая жатва не обещала ничего утешительного; за недостатком зернового хлеба большая часть крестьянских полей остались незасеянными. В этом случае Михайло Муравьев предпринял решительную меру. Он созвал в Рославль своих знакомых и многих незнакомых помещиков и предложил им подписать бумагу к министру внутренних дел, в которой рославльские дворяне доводили до сведения его о бедственном положении сего края. Бумага эта за подписью нескольких десятков рославльских дворян пошла к министру мимо уездного предводителя, который из опасения прогневать начальство не хотел подписаться вместе с дворянами своего уезда, мимо губернского предводителя и мимо губернатора, зато она произвела сильное впечатление в Петербурге. Тотчас был отправлен в Смоленск сенатор Мертваго, и в его распоряжение было назначено миллион рублей. Он считался одним из лучших московских сенаторов, но в Смоленске он проводил время или во сне, или на обедах, или за картами, исподволь собирая сведения о наиболее нуждающихся в пособии. Видеть этого дремлющего старика, когда все около него страдало, было отвратительно. Возвратясь в Жуково, я заехал к Пассеку и принял его в члены нашего тайного общества. Он был этим чрезвычайно доволен; когда он бывал с Граббе, Фонвизиным и со мной, он замечал, что у нас есть какая-то от него тайна, и ему было очень неловко. Он всегда был добр до своих крестьян, но с этих пор он посвятил им все свое существование, и все его старания клонились к тому, чтобы упрочить их благосостояние. Он завел в своем имении прекрасное училище по порядку взаимного обучения и набрал в него взрослых ребят, предоставляя за них тем домам, к которым они принадлежали, разные выгоды. Читать мальчики учились по книжке «О правах и обязанностях гражданина», изданной при императрице Екатерине и запрещенной в последние годы царствования императора Александра. Курс ученья оканчивался тем, что мальчики переписывали каждый для себя в тетрадку и выучивали наизусть учреждения, написанные Пассеком для своих крестьян. В этих учреждениях между прочими правами предоставлено было в их собственное распоряжение отдача рекрут и все мирские сборы. Они имели свой суд и расправу. По воскресеньям избранные от мира старики собирались в конторе и разбирали тяжбы между крестьянами. Однажды Пассек за грубость послал своего камердинера с жалобой на него к старикам, и они присудили его заплатить два рубля в общественный сбор. Камердинер же этот получал от своего барина 300 рублей в год. Пассек в этом случае остался очень доволен и стариками, и собой. Он вообще двадцатью годами предупредил некоторые учреждения государственных имуществ. Бывши сам уже не первой молодости и желая насладиться успехом в деле, которое было близко его сердцу, он употреблял усильные меры для улучшения своих крестьян и истратил на них в несколько лет десятки тысяч, которые он имел в ломбарде; зато уже при нем в имении было много грамотных крестьян, и состояние их до невероятности улучшилось. Но крепостное состояние в этом деле все испортило. Теперь это имение принадлежит племянникам Пассека, и очень вероятно, что ни одно из благих его учреждений уже более не существует.

Осенью в 21-м году было в Петербурге происшествие Семеновского полка. Император Александр в это время находился на съезде в Лейбахе и узнал от Меттерниха, что любимый его полк взбунтовался; известие его сильно поразило. Семеновский полк был расформирован, и нижние чины были развезены по разным крепостям Финляндии, потом многие из них были прогнаны сквозь строй, другие биты кнутом и сосланы в каторжную работу, остальные посланы служить без отставки: первый батальон – в сибирские гарнизоны, второй и третий размещены по разным армейским полкам. Офицеры же следующими чинами все были выписаны в армию с запрещением давать им отпуска и принимать от них просьбу в отставку; запрещено было также представлять их к какой бы то ни было награде. Четверо из них – Вадковский, Кошкаров, Ермолаев и князь Щербатов – были отданы под суд; при этом надеялись узнать от них что-нибудь положительное о существовании тайного общества. На Щербатова падало более подозрений, нежели на других, по связи его со мной и короткому знакомству с лицами, подозреваемыми правительством. Он был приговорен к лишению всех прав состояния и к разжалованию в солдаты; но ему обещали совершенное прощение, если он сообщит какие-нибудь сведения о существовании тайного общества. Сам он не принадлежал к нему; видаясь же беспрестанно со мной, он знал многое, но наша тайна была для него священна, и он решился лучше быть невинной жертвой, нежели поступить предательски. На все задаваемые ему вопросы о тайном обществе он отвечал, что ничего не знает. При вступлении на престол ныне царствующего императора приговор суда над Щербатовым был исполнен, и он был послан на Кавказ солдатом.

После семеновской истории император Александр поступил совершенно под влияние Меттерниха, перешел от народов, прежде усердно им защищаемых, на сторону властей и во всех случаях почитал теперь своею обязанностью защищать священные права царей. Тут прекратилось в нем раздвоение; и в Европе, и в России политические его воззрения были одни и те же. В 22-м году, по возвращении в Петербург, первым распоряжением правительства было закрыть масонские ложи и запретить в России тайные общества: со всех служащих были взяты расписки, что они не будут принадлежать к тайным обществам. Разумеется, что такое распоряжение поставило в необходимость петербургских членов быть очень осторожными, вследствие чего они редко собирались между собой, и прием новых членов почти совсем прекратился. У императора была в руках Зеленая Книга, и он, прочитавши ее, говорил своим приближенным, что в этом уставе Союза благоденствия все было прекрасно, но что на это нисколько нельзя полагаться, что большая часть тайных обществ при начале своем имеют почти всегда только цель филантропическую, но что потом эта цель изменяется скоро и переходит в заговор против правительства. С этих пор император находился в каком-то особенном опасении тайных обществ в России. К нему беспрестанно привозили бумаги, захваченные у лиц, подозреваемых полицией. И странно, в этом случае не попался ни один из действительных членов. Это самое еще более смущало императора. Он был уверен, что устрашающее его тайное общество было чрезвычайно сильно, и сказал однажды князю П. М. Волконскому, желавшему его успокоить на этот счет: «Ты ничего не понимаешь, эти люди могут кого хотят возвысить или уронить в общем мнении; к тому же они имеют огромные средства; в прошлом году, во время неурожая в Смоленской губернии, они кормили целые уезды». И при этом назвал меня, Пассека, Фонвизина, Михаила Муравьева и Левашова. Все это передал мне Павел Колошин, приехавший из Петербурга по поручению Н. Тургенева; я был тогда случайно один в Москве. И. А. Фонвизин жил в подмосковной, а М. А. уехал в свою костромскую деревню. Тургенев заказывал нам с Колошиным быть как можно осторожнее после того, что император назвал некоторых из нас.

В 22-м году, по сформировании нового Семеновского полка, вся гвардия выступала из Петербурга в поход под предлогом предстоящей будто бы войны, а в самом деле потому, что опасались пребывания гвардии в столице. Васильчиков уже не командовал гвардейским корпусом. Чтобы уменьшить свою ответственность по случаю истории Семеновского полка, он уверял императора, что не в одной гвардии, но и в армии распространен дух неповиновения, и в доказательство подал ему письмо своего брата, командира гусарской бригады, в состав которой входили полки Лубенский и Гродненский. В этом письме Васильчиков жаловался старшему своему брату на Граббе, описывая все случаи, в которых его подчиненный оказывал ему все возможные неуважения. Меньшой этот Васильчиков был плохой человек. Дибич, бывши еще начальником штаба 1-й армии и проезжая через Дорогобуж, просил убедительно Граббе для пользы службы во фрунте вести себя пристойно с бригадным своим командиром, прибавив: в комнате дело другое, и сделал рукою движенье, которое выражало: в комнате, пожалуй, можно его и поколотить. Письмо Васильчикова сильно подействовало на императора. За несколько месяцев перед тем Граббе со своим полком из Дорогобужа был переведен не помню в какую губернию. Совершенно неожиданно получил он бумагу от начальника штаба его императорского величества с надписью: отставному полковнику Граббе. Князь Волконский писал к нему, что поведение его с бригадным командиром заслуживает примерного наказания, но что государь император во уважение прошедшей отличной его службы приказал не подвергать его военному суду и повелел ему с получением сего сдать полк старшему по себе и отправиться на жительство в Ярославль, не заезжая ни в одну столицу. Случившиеся тут офицеры были так поражены неожиданным распоряжением, что спросили у Граббе, что он прикажет им делать. Он их успокоил и, сдавши в 24 часа полк подполковнику Курилову, отправился со своим денщиком Иваном, едва имея с чем доехать до Ярославля. Он командовал Лубенским полком почти 6 лет; в это время на его месте всякий дошлый полковой командир составил бы себе огромное состояние. Некоторые из коротких приятелей Граббе сложились и доставляли ему годовое содержание, без чего он решительно не имел чем существовать в Ярославле.

Поход гвардии имел совершенно противные последствия, нежели каких от него ожидал император. Офицеры всех полков, более свободные от службы, чем в Петербурге, и не подвергаясь такому строгому надзору, как в столице, часто сообщались между собою, и много новых членов поступило в тайное общество. Никита Муравьев в Витебске написал свою конституцию для России; это был вкратце снимок с английской конституции. В 23-м году, по возвращении гвардии в Петербург, Пущин принял Рылеева, с поступлением которого деятельность петербургских членов очень увеличилась. Много новых членов было принято.

В 22-м году генерал Ермолов, вызванный с Кавказа начальствовать над отрядом, назначенным против восставших неаполитанцев, прожил некоторое время в Царском Селе и всякий день видался с императором. Неаполитанцы были уничтожены австрийцами прежде, нежели наш вспомогательный отряд двинулся с места, и Ермолов возвратился на Кавказ. В Москве, увидев приехавшего к нему М. Фонвизина, который был у него адъютантом, он воскликнул: «Поди сюда, величайший карбонари». Фонвизин не знал, как понимать такого рода приветствие. Ермолов прибавил: «Я ничего не хочу знать, что у вас делается, но скажу тебе, что он вас так боится, как бы я желал, чтобы он меня боялся». Болезненное воображение императора, конечно, преувеличивало средства и могущество тайного общества, и потому понятно, что, не имея никаких положительных данных даже насчет существования этого общества, ему трудно было приступить к решительным мерам против врага невидимого. Члены тайного общества ничем резко не отличались от других. В это время свободное выражение мыслей было принадлежностью не только всякого порядочного человека, но и всякого, кто хотел казаться порядочным человеком.

Император, преследуемый призраком тайного общества, все более и более становился недоверчивым, даже к людям, в преданности которых он, казалось, не мог сомневаться. Генерал-адъютант князь Меншиков, начальник канцелярии главного штаба, подозреваемый императором в близком сношении с людьми, опасными для правительства, лишился своего места. Князь П. М. Волконский, начальник штаба его императорского величества, находившийся неотлучно при императоре с самого восшествия его на престол, лишился также своего места и на некоторое время удалился от двора. Причина такой немилости к Волконскому заключалась в том, что он никак не соглашался ехать в Грузино на поклонение Аракчееву. Князь Александр Николаевич Голицын, министр просвещения и духовных дел, с самой его молодости непрерывно пользовавшийся милостями и доверием императора, внезапно был отставлен от своей должности. В это время Аракчеев сблизил монаха Фотия с императором. Фотий был человек не совсем пошлый: малообразованный, изувер с пламенным воображением, он сильно действовал, особенно на женщин, смелостью и неожиданностью своих выражений. Скоро он овладел полным доверием императора, доказав ему, что благочестие и набожность светских людей, в том числе и князя Голицына, суть не что иное, как отступничество от истинного православия, которое одно ведет к вечному спасению. С этих пор император стал усердно посещать монастыри, беседовал со схимниками, посылал значительные вклады в разные обители и начал строго соблюдать все обряды греко-российской церкви. Многие книги, напечатанные на счет правительства, были запрещены, в том числе и Естественное право Куницына и книжка, сочиненная Филаретом, теперешним митрополитом московским. За эту книжку, напечатанную по именному повелению, а потом у всех отобранную, и пострадал князь Голицын. Цензура сделалась крайне стеснительна. В университетах многие кафедры уничтожены; во всех училищах запрещено учить мифологии древних, так как во всех высших заведениях преподавалась древняя словесность. В последние годы своего царствования император сделался почти нелюдимым. В путешествиях своих он не заезжал ни в один губернский город, и для него прокладывалась большая дорога и устраивалась по местам диким и по которым прежде не было никакого проезда.

В конце 22-го года я женился и весь 23-й год прожил очень уединенно в подмосковной тещи моей Н. Н. Шереметевой. Оба Фонвизины были женаты и жили тоже в своих подмосковных, и я даже с ними очень редко видался. О том, что делалось в Тульчине, ни они, ни я почти ничего не знали. Летом в 23-м году мне случилось приехать в Москву ненадолго; тут познакомившись с полковником Копыловым, перешедшим из гвардейской артиллерии на Кавказ к Ермолову, и видя его готовность действовать в смысле тайного общества, я принял его в наше общество. Через несколько дней после того заехал ко мне Ив. Ал. Фонвизин и пригласил меня приехать к нему в определенный час, в который он назначил свидание с Бестужевым-Рюминым. Бестужев ему сказал, что он имеет важное поручение от Сергея Муравьева и других южных членов передать тем из нас, которых застанет в Москве. Я знал этого Бестужева взбалмошным и совершенно бестолковым мальчиком. Увидев меня, с улыбкой на устах он повторил мне то же, что говорил прежде Фонвизину. Я ему на это отвечал; что, зная его, я никак не поверю, чтоб Сергей Муравьев дал какое-нибудь важное поручение к нам, и объявил ему, что мы не войдем с ним ни в какие сношения. Он на это улыбнулся так же неразумно, как и в первый раз, и затем удалился. После оказалось, что он точно приезжал от Сергея Муравьева с предложением к нам вступить в заговор, затеваемый на Юге против императора. Странное существо был этот Бестужев-Рюмин. Если про него нельзя было сказать, что он решительно глуп, то в нем беспрестанно проявлялось что-то похожее на недоумка. В обыкновенной жизни он беспрестанно говорил самые невыносимые пошлости и на каждом шагу делал самые непозволительные промахи. Выписанный вместе с другими из старого Семеновского полка, он попал в Полтавский полк, которым командовал полковник Тизенгаузен. В Киеве Раевские, сыновья генерала, и Сергей Муравьев часто подымали его на смех. Матвей Муравьев однажды стал упрекать брата своего за поведение его с Бестужевым, доказывая ему, что дурачить Бестужева вместе с Раевскими непристойно. Сергей в этом согласился, и, чтобы загладить вину свою перед юношей, прежним своим сослуживцем, он особенно стал ласкать его. Бестужев привязался к Сергею Муравьеву с неограниченной преданностью; впоследствии и Сергей Муравьев страстно полюбил его. Бестужев был принят на Юге в тайное общество, в котором в это время происходило сильное брожение и требовались люди на все готовые. Тут Бестужев попал совершенно на свое место. Решительный до безумия в своих действиях, он не ставил никогда в расчет препятствий, какие могли встретиться в предпринимаемом им деле, и шел всегда вперед без оглядки. В Киеве на Контрактах он нашел возможность первый войти в сношение с варшавским тайным обществом. Узнавши через прежнего своего сослуживца Тютчева о существовании тайного общества Соединенных Славян, к которому Тютчев принадлежал, и что начальник этого тайного общества артиллерии поручик Петр Борисов, Бестужев поспешил с таким важным открытием к Сергею Муравьеву, потом отправился в 8-ю дивизию к Борисову и уговорил его присоединиться со своими Славянами к Южному тайному обществу.

24-го и 25-го года я жил в Жукове, ни с кем не видаясь, кроме Пассека, Мих. Муравьева и Левашевых, и то довольно редко по дальности между нами расстояния. Я пристально занялся сельским хозяйством и часть моих полей уже обрабатывал наемными людьми. Я мог надеяться, что при улучшении состояния моих крестьян они скоро найдут возможность платить мне оброк, часть которого ежегодно учитывалась бы на покупку той земли, какою они пользовались, и что со временем они, совершенно освободясь, будут иметь в собственность нужную им землю. В конце 25-го года я отправился с моим семейством в Москву и прибыл туда 8 декабря. На пути я узнал о кончине императора Александра в Таганроге и о приносимой везде присяге цесаревичу Константину Павловичу. Известие это меня более смутило, нежели этого можно было ожидать. Теперь с горестным чувством я представил бедственное положение России под управлением нового царя. Конечно, последние годы царствования императора Александра были жалкие годы для России; но он имел хоть за себя прошедшее; по вступлении на престол, в продолжение двенадцати лет, он усердно подвизался для блага своего отечества, и благие его усилия по всем частям двинули Россию далеко вперед. Цесаревич же, славный наездник, первый фрунтовик во всей империи, ничего и никогда не хотел знать, кроме солдатиков. Всем был известен его неистовый нрав и дикий обычай. Чего же можно было от него ожидать доброго для России? В Москве, кроме Фонвизиных и Алексея Шереметева, я нашел и много других членов тайного общества: полковника Митькова, полковника Нарышкина, Семенова, служившего в канцелярии князя Голицына, Нелединского, адъютанта цесаревича, и много других. Мы иногда собирались или у Фонвизиных, или у Митькова. На этих совещаниях все присутствующие члены, казалось, были очень воодушевлены и как будто ожидали чего-то торжественного и решительного. Нарышкин, недавно приехавший с Юга, уверял, что там все готово к восстанию и что южные члены имеют за себя огромное число штыков. Митьков, со своей стороны, также уверял, что петербургские члены могут в случае нужды рассчитывать на большую часть гвардейских полков. 15 декабря я целый день был дома и в этот день никого не видел. Алексей Шереметев возвратился домой поздно ночью и сообщил мне полученные известия об отречении цесаревича, и что на место его взойдет на престол Николай Павлович; потом он рассказал мне, что Семенов получил письмо от 12-го числа, в котором Пущин писал к нему, что они в Петербурге решились сами не присягать и не допустить гвардейские полки до присяги; вместе с тем Пущин предлагал членам, находившимся тогда в Москве, содействовать петербургским членам, насколько это будет для них возможно. Я очень удивился, что М. А. Фонвизин не сообщил мне в течение дня таких важных известий. Причина тому была дворянские выборы, на которых он очень хлопотал вместе со своим братом. Несмотря на то что было уже за полночь, мы с Алексеем Шереметевым поехали к Фонвизиным; я его разбудил и уговорил его вместе с нами ехать к полковнику Митькову, который казался мне человеком весьма решительным; мы его также разбудили. Надо было определить, что мы могли сделать в Москве при теперешних обстоятельствах. Я предложил Фонвизину ехать тотчас же домой, надеть свой генеральский мундир, потом отправиться в Хамовнические казармы и поднять войска, в них квартирующие, под каким бы то ни было предлогом. Митькову я предложил ехать вместе со мной к полковнику Гурко, начальнику штаба 5-го корпуса. Я с ним был довольно хорошо знаком еще в Семеновском полку и знал, что он принадлежал к Союзу благоденствия. Можно было надеяться уговорить Гурко действовать вместе с нами. Тогда при отряде войск, выведенных Фонвизиным, в эту же ночь мы бы арестовали корпусного командира графа Толстого и градоначальника московского князя Голицына, а потом и другие лица, которые могли бы противодействовать восстанию. Алексей Шереметев, как адъютант Толстого, должен был ехать к полкам, квартирующим в окрестностях Москвы, и приказать им именем корпусного командира идти в Москву. На походе Шереметев, полковник Нарышкин и несколько офицеров, служивших в старом Семеновском полку, должны были приготовить войска к восстанию, и можно было надеяться, что, пришедши в Москву, они присоединились бы к войскам, уже восставшим. На другой день мы непременно должны были получить известие о том, что совершилось в Петербурге. Если бы предприятие петербургских членов удалось, то мы нашим содействием в Москве дополнили бы их успех; в случае же неудачи в Петербурге мы нашей попыткой в Москве заключили бы наше поприще, исполнив свои обязанности до конца и к тайному обществу, и к своим товарищам. Мы беседовали у Митькова до четырех часов пополуночи, и мои собеседники единогласно заключили, что мы четверо не имеем никакого права приступить к такому важному предприятию. На завтрашний день вечером назначено было всем съехаться у Митькова и пригласить на это совещание Михайлу Орлова.

На другой день утром я сидел у Фонвизина, когда вбежал к нему человек с известием, что великий князь Николай Павлович приехал в Москву в открытых санях и прямо въехал в дом военного губернатора. Фонвизин был уверен, что великий князь бежал из Петербурга, где все восстало против него. Оказалось, что прискакал в открытых санях генерал-адъютант граф Комаровский с приказанием привести Москву к присяге Николаю Павловичу. Новый император собственноручно написал князю Голицыну: мы здесь только что потушили пожар, примите все нужные меры, чтобы у вас не случилось чего-нибудь подобного. В тот же день, когда собрались для принесения присяги в Успенский собор, преосвященный Филарет вынес из алтаря небольшой золотой ящик и сказал, что в этом ковчеге заключается залог будущего счастья России; потом, открыв ящик, он прочел духовное завещание покойного императора Александра Павловича, в котором он назначил наследником престола великого князя Николая Павловича. При этом завещании было отречение цесаревича. Филарет его прочел. После чего все бывшие в соборе принесли присягу императору Николаю Павловичу, а потом и вся Москва присягнула ему.

Поутру Фонвизин просил меня непременно побывать у Орлова и привести его вечером к Митькову; я отправился к нему под Донской. Всем уже были известны происшествия 14 декабря в Петербурге; знали также, что все действующие лица в этом происшествии сидели в крепости. Приехав к Орлову, я сказал ему; Eh bien, général, tout est fini[2]. – Он протянул мне руку и с какой-то уверенностью отвечал: «Comment fini? Ce n’est que le commencement de la fin». Тут его позвали наверх к графине Орловой; он сказал, что воротится через несколько минут, и просил меня непременно дождаться его. Во время его отсутствия взошел человек высокий, толстый, рыжий, в изношенном адъютантском мундире без аксельбанта и вообще наружности непривлекательной. Я молчал, он также. Орлов, возвратившись, сказал: «А, Муханов, здравствуй: вы не знакомы?..» – и познакомил нас. Пришлось протянуть руку рыжему человеку. Ни Орлов, ни я, мы никого не знали лично из членов, действовавших 14 декабря. Муханов был со всеми коротко знаком. Он нам рассказывал подробности про каждого из них и, наконец, сказал: «Это ужасно лишиться таких товарищей; во что бы ни стало надо их выручить; надо ехать в Петербург и убить его». Орлов встал со своего места, подошел к Муханову, взял его за ухо и чмокнул его в лоб. Мне казалось все это очень странно. Перед приходом Муханова я уговаривал Орлова поехать к Митькову, где все его ожидали. На это приглашение он отвечал, что никак не может удовлетворить моему желанию, потому что он сказался больным, чтобы не присягать сегодня; а между тем он был в мундире, звезде и ленте, и можно было подумать, что он возвратился от присяги. Видя, что с ним не добиться никакого толку, я подошел к нему и сказал, что так как в теперешних обстоятельствах сношения мои с ним могут подвергнуть его опасности, то, чтобы успокоить его, я обещаюсь никогда не посещать его. Он крепко пожал мне руку и обнял меня, но, прежде чем мы расстались, он обратился к Муханову и сказал: «Поезжай, Муханов, к Митькову». Потом сказал мне: «Везите его туда, им все останутся довольны». Такое предложение меня ужасно удивило, и на этот раз я совершенно потерялся. Вместо того чтобы сказать Орлову откровенно, что я не могу везти Муханова, которого я совершенно не знаю, к Митькову, который его также не знает, я вышел вместе с Мухановым, сел с ним в мои сани и повез его на совещание. Митьков принял его вежливо; Муханов почти никого не знал из присутствующих, но через полчаса он уже разглагольствовал, как будто был в кругу самых коротких своих приятелей. Он был знаком с Рылеевым, Пущиным, Оболенским, Ал. Бестужевым и многими другими петербургскими членами, принявшими участие в восстании. Все слушали его со вниманием; все это он опять заключил предложением ехать в Петербург, чтобы выручить из крепости товарищей и убить царя. Для этого он находил удобным сделать в эфесе шпаги очень маленький пистолет и на выходе, нагнув шпагу, выстрелить в императора. Предложение самого предприятия и способ привести его в исполнение были так безумны, что присутствующие слушали Муханова молча и без малейшего возражения. В вечер этот у Митькова собрались в последний раз на совещание некоторые из членов тайного общества, существовавшего почти 10 лет. В это время в Петербурге все уже было кончено, и в Тульчине начались аресты. В Москве первый был арестован и отвезен в Петропавловскую крепость М. Орлов, потом полковник Митьков и многие другие. Меня арестовали не раньше 10 января 1826 года.

II

После 14 декабря многие из членов тайного общества были арестованы в Петербурге; я оставался на свободе до 10 января. В этот день вечером я спокойно пил дома чай, вдруг вызвал меня полицеймейстер Обрезков и объявил, что ему надобно переговорить со мной наедине. Я повел его к себе в комнату. Он требовал от меня моих бумаг. Я объявил ему, что у меня никаких бумаг нет, а что если бы и были такие, которые могли быть для него любопытны, то я бы имел все время их сжечь. Я ожидал ареста и нарочно положил на стол листок с исчислениями о выкупе крепостных крестьян в России, надеясь, что этот листок возьмут вместе со мной, что он, может быть, обратит на себя внимание правительства. Я предложил Обрезкову взять эти исчисления, но он отвечал мне, что эти цифры ему нисколько не нужны. После этого он посоветовал мне одеться потеплее и пригласил ехать с собой. К отъезду у меня было уже все приготовлено заранее. Я зашел в сопровождении полицеймейстера проститься с женой, сыном и тещей. Обрезков отвез меня к обер-полицеймейстеру Дмитрию Ивановичу Шульгину, который встретил меня словами: «Вы много повредили себе тем, что сожгли свои бумаги». Я отвечал, что не жег никаких бумаг, но что, ежели бы имел опасные для себя бумаги, то, зная, что каждый день арестуются разные лица, я имел бы все время сжечь их. «Не может быть, чтоб у вас не было каких письмен (sic), – сказал мне на это обер-полицеймейстер, – потому что вас учили читать и писать; вы, верно, получаете и какие-нибудь письма и отвечаете на них». – У меня лежат на столе, сказал я ему, два письма, одно от сестры, другое из деревни от старосты. Шульгин с радостью сказал мне, что больше ничего и не нужно, и тотчас послал Обрезкова за этими письмами. Когда я остался вдвоем с Шульгиным, мы разговорились с ним, и он мне признался, что ему необходимо было хоть одно письмо, потому что в бумаге, при которой должны были меня отправить и которая была подписана князем Голицыным, было сказано, что со мной отправляются найденные у меня бумаги. Вскоре Обрезков возвратился с письмами и сочинением Теэра, которое он, будучи пьян, захватил у меня на столе.

Я был отправлен в Петербург с частным приставом, который и привез меня прямо в главный штаб. Тут какой-то адъютант повел меня к Потапову. Потапов был очень вежлив и отправил меня в Зимний дворец к с. – петербургскому коменданту Башуцкому. Башуцкий распорядился, и меня отвели в одну из комнат нижнего этажа Зимнего дворца. У дверей и окна поставлено было по солдату с обнаженными саблями. Здесь провел я ночь и другой день. Вечером повели меня наверх, и, к крайнему моему удивлению, я очутился в Эрмитаже. В огромной зале, почти в углу, на том месте, где висел портрет Климента IX, стоял раскрытый ломберный стол, и за ним сидел в мундире генерал Левашев. Он пригласил меня сесть против него и начал вопросом: «Принадлежали ли вы к тайному обществу?» Я отвечал утвердительно. Далее он спросил: №Какие вам известны действия тайного общества, к которому вы принадлежали?» Я отвечал, что собственно действий тайного общества я никаких не знаю.

– Милостивый государь, – сказал мне тогда Левашев, – не думайте, чтобы нам ничего не было известно. Происшествия 14-го числа были только преждевременною вспышкою, и вы должны были еще в 1818 году нанести удар императору Александру.

Это заставило меня призадуматься; я не полагал, чтобы совещание, бывшее в 18-м году в Москве, могло быть известно.

– Я даже вам расскажу, – продолжал Левашев, – подробности намереваемого вами цареубийства; из числа бывших тогда на совещании ваших товарищей на вас пал жребий.

– Ваше превосходительство, это не совсем справедливо; я вызвался сам нанести удар императору и не хотел уступить этой чести никому из моих товарищей.

Левашев стал записывать мои слова.

– Теперь, милостивый государь, – продолжал он, – не угодно ли вам будет назвать тех из ваших товарищей, которые были на этом совещании.

– Этого я никак не могу сделать, потому что, вступая в тайное общество, я дал обещание никого не называть.

– Так вас заставят назвать их. Я приступаю к обязанности судьи и скажу вам, что в России есть пытка.

– Очень благодарен вашему превосходительству за эту доверенность; но должен вам сказать, что теперь еще более, нежели прежде, я чувствую моею обязанностью никого не называть.

– Pour cette fois, je ne vous parle pas comme votre juge, mais comme un gentilhomme votre gal, et je ne conois pas, pourquoi vous voulez etre martyr pour des gens, qui vous ont trahi et vous ont nomm[3].

– Je ne suis pas ici pour juger la conduite de mes camarades, et je ne dois penser que remplir les engagements, que j’ai pris en entrant dans la Socit![4]

– Все ваши товарищи показывают, что цель общества была заменить самодержавие представительным правлением.

– Это может быть, – отвечал я.

– Что вы знаете про конституцию, которую предполагалось ввести в Россию?

– Про это я решительно ничего не знаю.

Действительно, про конституцию Никиты Муравьева я не знал ничего в то время, и хотя в бытность мою в Тульчине Пестель и читал мне отрывки из Русской Правды, но, сколько могу припомнить, об образовании волостных и сельских обществ.

– Но какие же были ваши действия по обществу? – продолжал Левашев.

– Я всего более занимался отысканием способа уничтожить крепостное состояние в России.

– Что же вы можете сказать об этом?

– То, что это такой узел, который должен быть развязан правительством, или, в противном случае насильственно разорванный, он может иметь самые пагубные последствия.

– Но что же может сделать тут правительство?

– Оно может выкупить крестьян у помещиков.

– Это невозможно! Вы сами знаете, как русское правительство скудно деньгами.

Затем последовало опять приглашение назвать членов тайного общества, и после отказа Левашев дал мне подписать измаранный им почтовый листок; я подписал его, не читая. Левашев пригласил меня выйти. Я вышел в ту залу, в которой висела картина Сальватора Розы «Блудный сын». При допросе Левашева мне было довольно легко, и я во все время допроса любовался «Святою фамилией» Доминикина; но когда я вышел в другую комнату, где ожидал меня фельдъегерь, и когда остался с ним вдвоем, то угрозы пытки в первый раз смутили меня. Минут через десять дверь отворилась, и Левашев сделал мне знак войти в залу, в которой был допрос. Возле ломберного стола стоял новый император. Он сказал мне, чтобы я подошел ближе, и начал таким образом:

– Вы нарушили вашу присягу?

– Виноват, государь.

– Что вас ожидает на том свете? Проклятие. Мнение людей вы можете презирать, но что ожидает вас на том свете, должно вас ужаснуть. Впрочем, я не хочу вас окончательно губить; я пришлю к вам священника. Что же вы мне ничего не отвечаете?

– Что вам угодно, государь, от меня?

– Я, кажется, говорю вам довольно ясно; если вы не хотите губить ваше семейство и чтобы с вами обращались как со свиньей, то вы должны во всем признаться.

– Я дал слово не называть никого; все же, что знал про себя, я уже сказал его превосходительству, – ответил я, указывая на Левашева, стоящего поодаль в почтительном положении.

– Что вы мне с его превосходительством и с вашим мерзким честным словом.

– Назвать, государь, я никого не могу.

Новый император отскочил три шага назад, протянул ко мне руку и сказал: «Заковать его так, чтобы он пошевелиться не мог».

Во время этого второго допроса я был спокоен; я боялся сначала, что царь уничтожит меня, говоря умеренно и с участием, что он нападет на слабые и ребяческие стороны общества, что он победит великодушием. Я был спокоен, потому что во время допроса был сильнее его; но когда по знаку Левашева я вышел к фельдъегерю и фельдъегерь повез меня в крепость, то мне еще более прежнего стала приходить мысль о пытке; я был уверен, что новый император не произнес слова «пытка» только потому, что считал это для себя непристойным.

Фельдъегерь привез меня к коменданту Сукину – его и меня привели в небольшую комнату, в которой была устроена церковь. Воображение мое было сильно поражено; прислуга, по случаю траура одетая в черное, предвещала что-то недоброе. С фельдъегерем просидел я с полчаса; он по временам зевал, закрывая рот рукою, а я молил об одном – чтобы Бог дал мне силы перенести пытку. Наконец в ближних комнатах послышался звук железа и приближение многих людей. Впереди всех появился комендант со своей деревянной ногой; он подошел к свечке, поднес к ней листок почтовой бумаги и сказал с расстановкой: «Государь приказал заковать тебя». На меня кинулось несколько человек, посадили меня на стул и стали надевать ручные и ножные железа. Радость моя была невыразима; я был убежден, что надо мной совершилось чудо: железа еще не совсем пытка. Меня передали плац-адъютанту Трусову; он связал вместе два конца своего носового платка, надел его мне на голову и повез в Алексеевский равелин. Переезжая подземный мост, я вспомнил знаменитый стих: «Оставьте всякую надежду вы, которые сюда входите». Про этот равелин говорили, что в него сажают только «забытых» и что из него никто никогда не выходил. Из саней меня вынули солдаты, принадлежащие к команде Алексеевского равелина, и ввели меня в 1-й нумер. Тут я увидел семидесятилетнего старика, главного начальника равелина, подчиненного непосредственно императору. С меня сняли железа, раздели, надели толстую рубашку в лохмотьях и такие же панталоны; потом комендант стал на колени, надел на меня снятые железа, обернул наручники тряпкой и надел их, спрашивая, могу ли я так писать. Я сказал, что могу. После этого комендант пожелал мне доброй ночи, сказав: «Божья милость всех нас спасет». Все вышли, дверь затворилась, и замок щелкнул два раза.

Комната, в которую посадили меня, была 6 шагов длины и 4 ширины. Стены после наводнения 1824 года были покрыты пятнами; стекла были выкрашены белой краской, и внутри от них была вделана в окно крепкая железная решетка. Около окна в углу стояла кровать, на ней был тюфяк и госпитальное бумажное одеяло. Возле кровати стоял маленький столик, на нем кружка с водою – на кружке были вырезаны буквы «А. Р.». В другом углу, против кровати, была печь. В третьем углу, против печи, стульчак. Кроме того было еще два стула и на одном из них ночник. Когда я остался один, я был совершенно счастлив: пытка миновалась на этот раз, я имел время собраться с духом и даже спрашивал у себя, что они думали произвести надо мной с надетыми на меня железами, которые, как я узнал после, весили 22 фунта.

В 9 часов принесли ужинать, причем солдат, исполнявший должность дворецкого, каждый раз очень вежливо кланялся. Не евши более двух суток, я поел щей с большим удовольствием. Ходить по комнате мне было нельзя, потому что в железах это было неудобно, и я опасался, что звук желез произведет неприятное чувство в соседях. Я лег спать и спал бы очень спокойно, ежели бы порой не пробуждали меня наручники.

На другой день, по заведенному в равелине порядку, поутру явился комендант равелина в сопровождении унтер-офицера и ефрейтора. Он спросил об моем здоровье и отправился далее по казематам. Все утро я не вставал с постели; часов в 12 услышал я приближающиеся к двери шаги и сделанный почти шепотом вопрос: «Кто здесь сидит?» На этот вопрос отвечено: «Дмитриев». Дверь растворилась, и взошел рослый, старый и белый как лунь протопоп Петропавловского собора Стахий. Я с ногами сидел на кровати. Он взял стул и, проговорив что-то насчет моего жалкого положения, сказал, что его прислал государь. Затем начался формальный допрос и увещание:

– Всякий ли год бываете у исповеди и святого причастия?

– Я не исповедовался и не причащался 15 лет.

– Конечно, это случилось потому, что вы были заняты обязанностями службы и не имели времени исполнить этого христианского долга?

– Я уже восемь лет как в отставке и не исповедовался и не причащался, потому что не хотел исполнять это как обряд, зная, что в России более, нежели где-нибудь, оказывают терпимость к религиозным мнениям; словом, я не христианин.

Стахий увещевал меня, как умел, и, наконец, напомнил о том, что ожидает меня на том свете.

– Если вы верите в божественное милосердие, – сказал я ему, – то вы должны быть уверены, что мы все будем прощены: и вы, и я, и мои судьи.

Этот старик был добрый человек; он заплакал и сказал мне, что ему очень жалко, что он не может быть мне полезен. Тем наше свидание и кончилось. Стахий вышел. Воображение мое разыгрывалось более и более и по временам доходило до какой-то восторженности; когда появился Стахий, он мне напомнил собой инквизитора в «Дон Карлосе», но после разговора я узнал в нем весьма простого русского попа. После его ухода вместо обеда ефрейтор с обыкновенною вежливостью принес кусок черного хлеба, за который я его поблагодарил так же вежливо. Этот день прошел без дальнейших приключений.

На третий день поутру (16 января) взошел ко мне с обыкновенной свитой плац-адъютант Трусов. Кроме священника, все должны были входить в каземат в сопровождении ефрейтора и унтер-офицера. Трусов принес мне трубку и табак. Узнавши от меня, что они не принадлежат мне, он унес их назад. В то время я никак не догадался, что это было что-то вроде искушенья. В тот же день вечером неожиданно распахнулись двери, и ко мне вошел еще более рослый, чем Стахий, протопоп Казанского собора П. Н. Мысловский. Приемы его были совсем другие; он бросился ко мне на шею, обнял меня с нежностью и просил, чтобы я переносил свое положение с терпением и чтобы я помнил, как страдали апостолы и первые отцы церкви.

– Батюшка, – спросил я его, – вы пришли ко мне по поручению правительства?

Это его несколько озадачило.

– Конечно, без позволения правительства я не мог бы посетить вас, – отвечал он, – но в вашем положении вы бы, вероятно, обрадовались, ежели бы каким-нибудь образом забежала к вам даже собака, и потому я полагал, что мое посещение не может быть излишне.

– Конечно, в моем положении посещение человека, который бы пришел ко мне побеседовать, могло быть для меня очень приятно; но вы священник, и поэтому я почитаю своею обязанностью на первый раз нашего знакомства объясниться с вами откровенно. Как священник, вы не можете доставить мне никакого утешенья, тогда как для некоторых из моих товарищей посещения ваши могут быть очень утешительны, и вы можете облегчить их положение.

– Мне нет дела, – отвечал Мысловский, – какой вы веры; я знаю только, что вы страдаете, и очень буду счастлив, ежели мои посещения не как священника, а как человека могут быть для вас хоть сколько-нибудь приятны.

После такого объяснения я подал ему руку и поблагодарил его.

Он являлся ко мне потом всякий день, и в наших разговорах не было и речи о религии. Вел себя он со мной просто и без малейших фраз. Пройдя пешком от Казанского собора до крепости и обойдя много казематов, он ел с большим аппетитом ломоть решетного хлеба, запивая его славной невской водой, которую впоследствии мы называли нашим шампанским.

Кажется, на 7-й день моего пребывания в равелине я услышал очень явственно шаги двух человек, подходивших к моей двери. В двери было небольшое стеклянное окошко, изнутри загороженное железной решеткой, а снаружи закрытое зеленым фланелевым мешком. Обыкновенно часовые подходили к этому окну в валяных башмаках и едва раздвигали мешок, чтобы осмотреть каземат, так что почти никогда нельзя было заметить их приближенья и осмотра. На этот раз весь мешок был поднят, и я мог явственно видеть ус и часть лица Левашева, который сказал кому-то: «Celuici а les fers aux bras et aux pieds»[5]. Меня уверяли впоследствии, что другой был царь, что не совсем вероятно, но очень может быть, что это был великий князь Михаил Павлович. В этот вечер через три нумера от меня против обыкновенной тишины в равелине происходил довольно долго продолжавшийся шум. Я узнал от Мысловского, что в эту ночь вынесли из равелина несчастного Булатова, полоумного и полуживого. В продолжение 8 дней ни ласки, ни угрозы не могли заставить его съесть что-нибудь. Его отвезли в сухопутный госпиталь, где он на другой или на третий день умер. Перед смертью ему было дозволено свидание с двумя малолетними дочерьми, страстно им любимыми. Дочери не узнали его и убежали от него с ужасом.

На другой день вечером, после того, как все двери были уже заперты, взошел ко мне тихо ефрейтор и подал мне крупичатую булку; он просил меня от имени офицера непременно съесть ее всю, потому что если на другое утро найдут у меня хоть кусочек от этой булки, то офицеру может быть за это худо. Я, со своей стороны, просил ефрейтора унести булку, но он оставил ее на столе и ушел. Мне ничего другого не оставалось, как съесть ее, хоть есть мне вовсе не хотелось. Последствием такой любезности со стороны офицера было то, что у меня сделались жестокие спазмы в желудке; я простонал целую ночь, и только утром меня облегчила сильная рвота.

При обыкновенном утреннем посещении явился ко мне крепостной доктор и спросил меня о моем здоровье. Я сказал, что у меня были спазмы, но что мне теперь лучше. Он советовал мне воздерживаться от сухой пищи, на что я ему отвечал, что я всегда запиваю хлеб водой. Часа через два взошел ко мне петропавловский комендант Сукин; изъявив предварительно сожаление о моем положении, он со слезами на глазах просил меня сжалиться над собой и назвать всех своих товарищей. Я отвечал ему, что назвать своих товарищей ни для него, ни для кого на свете я не могу. Впрочем, я был тронут слезами старика, и мне было жаль, что я не имел возможности сделать ему приятного. Он много распространился о том, какой у нас добрый царь, и назвал его даже ангелом. Я отвечал ему: дай бог, чтобы это было правда.

– Вы затеяли пустое, – говорил он, – Россия – обширный край, который может управляться только самодержавным царем. Если бы даже и удалось 14-е, то за ним последовало бы столько беспорядков, что едва ли через 10 лет все пришло бы в порядок.

– Мы никогда и не предполагали, – отвечал я ему, – устроить все с первого разу.

Во все это время я сидел с ногами на кровати, а старик стоял передо мной на своей деревянной ноге. Окончив свои рассуждения, он сказал: «Ну, несмотря на ваше упорство, я велю вам дать обедать. А так как вы давно не употребляли скоромной пищи, то я велю прежде напоить вас чаем». Я уверял его, что это нисколько не нужно, но он, не слушая меня, повторил еще раз, что велит напоить меня чаем и принести мне обедать. В этот же день мне дали очень жидкого чаю и щей с говядиной, которых я почти не ел. Когда вечером пришел ко мне Мысловский, я рассказал ему все бывшее между мной и комендантом и чистосердечно отозвался об нем, как о весьма добром человеке. На это Мысловский заметил, что главная доброта коменданта состоит в желании, чтобы я не умер от сухой еды, как умер Булатов от голоду, и что вообще члены следственной комиссии очень хлопочут о том, чтобы никто из нас не умер до окончания дела.

Я понял, что в этих словах много правды.

На другой день зашел ко мне Трусов и объявил мне от имени коменданта, что я так упрям, что его превосходительство никогда более не придет ко мне.

Мне часто приходили на ум жена и сын, но так как такие мысли не были утешительны в моем положении, то я отгонял их от себя.

В первых числах февраля Трусов принес мне письмо от жены, в котором она извещала, что благополучно родила сына и что она и дети здоровы. Прочтя это письмо, я чуть не сошел с ума; я так был счастлив, что бросился к двери, стучал кулаком и требовал к себе офицера. Намерение мое было потребовать бумаги и перо и изъявить за мое счастье искреннюю благодарность царю, приславшему мне письмо. В это время офицера не было в равелине, и письмо мое осталось ненаписанным. Я был совершенно покоен, не имея более надобности отгонять от себя мысли о семействе, и считал себя самым счастливым человеком во всем Петербурге. После ужина я долго не мог уснуть, и только что начал дремать, дверь с шумом растворилась, и Трусов вошел ко мне с обыкновенной свитой. Мне принесли мое платье и шубу, сняли с меня железа, и когда я оделся, то надели их опять. Трусов взял у офицера 4 ключа от моих замков. По его совету я сделал из носового платка подвязку, посредством которой держал ножные железа. Трусов накинул мне на голову свой носовой платок и повез меня в дом к коменданту. Тут из рук его кто-то принял меня и посадил за ширмы, несмотря на которые и на платок, я мог видеть прислугу, носившую блюда в боковую комнату. Около полуночи меня взяли за руку и повели в те комнаты, в которых перед этим ужинали. В первой из этих комнат я ничего не мог видеть сквозь платок, кроме множества свечей и столов, за которыми сидели люди и писали. Из этой комнаты меня привели в довольно большую залу, также очень ярко освещенную. Руку мою опустили, я остановился, и с меня сняли платок. Я стоял посреди комнаты, шагах в десяти от меня стоял стол, покрытый красным сукном. На крайнем конце его сидел председатель следственной комиссии Татищев, рядом с ним великий князь Михаил Павлович; сбоку от Татищева сидели князь Голицын (Александр Николаевич) и Дибич; 3-й стул был порожний (Левашева), 4-е место занимал Чернышев. По другую сторону стола около великого князя сидел Голенищев-Кутузов, потом Бенкендорф, Потапов и полковник флигель-адъютант Адлерберг, который, не будучи членом комиссии, записывал все сколько-нибудь важное, чтобы тотчас доставлять императору сведения о ходе дела. Когда сняли с меня платок, с минуту во всей комнате продолжалось молчание. Наконец Чернышев махнул мне пальцем и весьма торжественным голосом сказал: «Приблизьтесь». Подходя к столу, я нарушил моими цепями тишину в комнате. Начался опять формальный допрос.

Чернышев спросил у меня, всякий ли год я бываю на исповеди и у св. причастия. Я отвечал ему то же, что Стахию.

– Присягали ли вы императору Николаю Павловичу?

– Нет, не присягал.

– Почему же вы не присягали?

– Я не присягал, потому что присяга происходит с такими обрядами и с такою клятвою, что я считал ее для себя неприличною, тем более что я нисколько не верю святости такой клятвы.

Только при появлении моем в комитет я вполне понял, что, доставивши мне письмо от жены, меня хотели поймать в ловушку; я смотрел на всех членов комиссии с каким-то омерзением.

Чернышев просил меня назвать членов тайного общества, но я отвечал ему то же, что и Левашеву.

– Что же может вас заставлять так сильно упорствовать в этом случае? – спросил Чернышев.

– Я уже сказал, что дал слово не называть никого.

– Вы хотите спасти ваших товарищей, но это вам не удастся.

– Если б я думал о спасении кого-нибудь, то, вероятно, постарался бы спасти себя и не рассказал бы того, что рассказал генералу Левашеву.

– Себя, милостивый государь, вы спасти не можете. Комитет должен вам объявить, что ежели он спрашивает у вас имена ваших товарищей, то единственно потому, что желает доставить вам возможность облегчить свою судьбу. И так как вы упорствуете, то комитет назовет вам всех членов тайного общества, бывших в 1818 году на совещании, на котором решено было убить покойного императора. Тут были: Александр, Никита, Сергей и Матвей Муравьевы, Лунин, Фонвизин и Шаховской. Иные из ваших товарищей показывают, что на вас пал жребий нанести удар императору, а другие – что вы сами вызвались на это.

– Последнее показание справедливо, и я точно вызвался сам[6].

– Какое ужасное положение, – сказал князь Голицын, – иметь душу, обремененную такою греховностью! Был ли у вас священник?

– Да, священник приходил ко мне.

В это время дремавший прежде Кутузов проснулся и, спросонья не разобрав, в чем дело, воскликнул: «Как, он и попа не хотел пустить к себе?!»

Голицын его успокоил, сказавши, что у меня был священник.

Когда я объявил на вопрос одного из членов, что я совсем не православный христианин, то Дибич (лютеранин) воскликнул: «Так, мы умнее наших предков; где же нам верить и действовать, как верили и действовали отцы наши».

– Сначала вы были, – продолжал допрос Чернышев, – одним из самых ревностных членов; что же заставило вас удалиться от общества?

– По получении письма от Трубецкого, которое всех нас так встревожило, и после общего мнения, что Россия не может быть более несчастною, как под управлением императора Александра, я объявил, что в этом случае каждый должен действовать отдельно по своей совести, а не так, как член тайного общества, – и сказал, что я решился убить императора. В тот вечер, в который было это совещание, никто не сопротивлялся моему намерению; на другой день вечером собрались все те же члены и умоляли меня не приводить в исполнение моего намерения; но я сказал им, что они не имеют никакого права препятствовать мне, что я буду действовать совершенно независимо от тайного общества и что никак не могу отказаться совершить то, что они вчера сами находили необходимым. После упорных, несколько раз повторенных просьб отложить намерение, которое, по их мнению, могло погубить всех, я согласился и сказал, что не принадлежу более к их обществу, потому что они или возбудили меня вчера к самому ужасному преступлению, или <…>.

– Не было ли кого, – спросил Чернышев, – кто бы при самом начале уговаривал вас отказаться от вашего намерения?

– Точно, Михайло Фонвизин, с которым я жил в то время вместе, уговаривал меня в продолжение всей ночи. – Я назвал Фонвизина, думая, что мое показание может быть ему полезно.

По окончании этого допроса мне опять пришла мысль о пытке, и я был почти убежден, что на этот раз мне ее не миновать; но, к крайнему моему удивлению, Чернышев, очень грозно смотревший на меня во время допроса, взглянул, улыбаясь, на великого князя Михаила Павловича и потом сказал мне довольно кротко, что мне зададутся вопросы письменно и что я должен буду отвечать также письменно.

Мне надели на глаза платок и отвезли обратно в равелин.

На другой день утром Трусов привез мне письменные вопросы от комитета. Вопросы были те же самые, которые мне предлагались изустно накануне. Тут опять был отдых. Я хорошо знал, что, пока я буду писать ответы, меня оставят в покое. Мне дали перо и чернильницу, и я писал ответы медленно – кажется, дней десять. В продолжение этого времени Трусов заходил ко мне несколько раз, чтобы спросить, кончил ли я. На все я отвечал то же, что и в комитете; но когда мне пришлось отвечать на вопрос, кто известен мне из членов тайного общества, то меня взяло раздумье. Кроме тех лиц, которых мне назвал комитет, мне бы пришлось назвать очень немногих, и, назвавши этих немногих, я не подвергал бы почти никакой опасности, потому что одни из них были за границей, другие слишком мало принимали участия в делах общества. Тут мне представилось, что я разыгрываю роль Дон Кихота, вышедшего с обнаженной шпагою против льва, который, увидавши его, зевнул, отвернулся и спокойно улегся. Тут мне представилось мое семейство, соединение с которым я делал невозможным, и, может быть, из пустого тщеславия. В это время Мысловский по-прежнему посещал меня ежедневно; мы с ним очень сблизились; он мне приносил письма от моих. Подосланный правительством, он совершенно перешел на нашу сторону. Сначала я решительно не хотел читать принесенных им писем, опасаясь, чтобы из этого не вышло беды для него; но он ужасно этим обиделся и сказал мне, что он никогда не сочтет преступлением служить ближнему, который находится в таком положении, как я. Во всех этих случаях он действовал так ловко и решительно, что я наконец за него успокоился и через него переписывался со своими. Бывши в раздумье, назвать мне или нет известных мне членов тайного общества, я попросил совета у Мысловского. Можно было подумать, что он только и ждал этого вопроса. Он отвечал мне и даже несколько торжественно, что я веду себя не совсем благородно, и тогда как все признались, я моим упорством могу только замедлить ход дела в комитете. На что я мог ему ответить только: «Так и вы, батюшка, тоже против меня; я этого не ожидал от вас». При этих словах он бросился меня обнимать и сказал: «Любезный друг, поступайте по совести и как Бог вам внушит».

Я наконец отправил мои ответы, не назвавши никого; но я сам чувствовал, что прежнее намерение мое не называть никого слабело с каждым часом. Тюрьма, железа и другого рода истязания произвели свое действие, они развратили меня. Отсюда начался целый ряд сделок с самим собой, целый ряд придуманных мною же софизмов. Я старался себя уверить, что, назвавши известных мне членов тайного общества, я никому не могу повредить, но многим могу быть полезен своими показаниями.

Отославши ответы, в которых я никого не назвал, на другой день я потребовал пера и бумаги и написал в комитет, что я наконец убедился, что, не называя никого, я лишаю себя возможности быть полезным для тех, которые бы сослались на меня для своего оправдания. Это был первый шаг в тюремном разврате.

Разумеется, я тотчас же получил вопросные пункты, на которые я так долго отказывался отвечать. Я назвал те лица, которые сам комитет назвал мне, и еще два лица: генерала Пассека, принятого мною в общество, и П. Чаадаева. Первый умер в 1825 году, второй был в это время за границей. Для обоих суд был нестрашен.

После этого я оставался долго забытым.

Наступил великий пост; у меня спросили, что я буду есть: постное или скоромное. Я отвечал, что мне все равно, и меня целый пост кормили щами со снятками. Мысловский по-прежнему навещал меня, но никогда не заводил со мной религиозного разговора… Однажды мне случилось сказать ему почему-то, что правительство наше не требует ни от кого православного исповедания. Мысловский отвечал, что правительство действительно ничего не требует, но что многих людей, которые были крещены в православной вере и которые оказались впоследствии неправославными, ссылали в Соловки или другие монастыри на заключение.

Этими словами Мысловский отворил мне еще один выход к соблазну. Я начал рассуждать очень основательно, что ежели правительство требует от православных, чтобы они всегда оставались православными, то, следовательно, оно требует только одного соблюдения обрядов. На шестой неделе поста я прямо сказал Мысловскому, что я желаю исповедаться и причаститься. – «Любезный друг, – отвечал он мне, – я сам давно хотел предложить вам это, но, зная вас, никак не смел». – Было положено, что он придет ко мне в Вербное воскресенье с дарами, и в самом деле в этот день он явился ко мне в епитрахили. Он хотел было начать формальностью, но я прямо сказал, что он знает мое мнение на этот счет. После этого он только спросил у меня, верю ли я Богу. Я отвечал утвердительно. Он пробормотал про себя какую-то молитву и причастил меня.

Впоследствии я узнал, что этот день был для казанского протопопа днем великого торжества. В моем каземате он вел себя как самый простой, очень неглупый и весьма добрый человек, но зато вне стен крепости он вел свои дела не совсем для себя безвыгодно. Он не мог удержаться от искушения и рассказал всем, что он обратил в христианство самого упорного безбожника.

В Вербное воскресенье вечером, когда я уже начал засыпать, часов в десять взошел ко мне обыкновенным порядком плац-майор Подушкин; он развернул бумагу и прочел при всех присутствующих, что государь император приказал снять с меня оковы. С меня сняли ножные кандалы, после чего Подушкин объявил, что ручные останутся на мне. Первое время мне было неловко без ножных оков; я был обессилен долгим содержанием, и наручники иногда совершенно перевешивали меня вперед. В Светлое воскресенье вечером, также в 10 часов, посещение Подушкина повторилось, и он опять по-прежнему произнес, что император велел снять с меня наручники. После этого целый месяц меня не тревожили, время тянулось со страшною медленностью, но не без радостных минут. Когда я жил в Москве, теща моя Н. Н. Шереметева требовала от меня, чтобы я каждое воскресенье обедал у ее брата И. Н. Тютчева, отца Ф. И. Тютчева и Д. И., вышедшей за Сушкова. За этими обедами я проводил самые скучные минуты в моей жизни, но отказаться от них было невозможно: это было бы ужасное огорчение для Н. Н. Шереметевой. Когда в воскресенье солдат приносил мне крепостных щей, я всегда вспоминал с удовольствием, что не пойду обедать к Тютчевым.

В мае месяце я неожиданно получил новый вопрос из комитета о том, в чем состоял разговор полковника Митькова с Мухановым по получении известия о 14 декабря. Я совершенно пропал. В этом разговоре Муханов предлагал ехать в Петербург и убить императора. Сказать, что я не был при этом разговоре, было невозможно. Мне бы могли доказать, что я лгу, и потом, может быть, не поверили бы, если б я сказал что-нибудь в пользу Муханова. Я видел Муханова только один раз у Михайлы Орлова, он вызвался и у него убить императора. Услышав этот вызов, М. Орлов взял его за ухо и поцеловал за такое намерение в лоб. Потом Орлов просил меня отвезти Муханова к Митькову.

Мне показалась одна возможность спасти Муханова: описать мое свидание с ним у Орлова и Митькова, не показывая, разумеется, что Орлов целовал его; но описать то, что, по словам Муханова, я был уверен, что он никогда не принадлежал к тайному обществу, и потому в моих показаниях не назвал его, что многоречивый вызов его отправиться в Петербург все присутствующие выслушали как пустую болтовню и на нее никто не обратил внимания. Отправив такой отзыв в комитет, я нисколько не успокоился, а чувствовал, что я был, хотя и невинной, причиной, может быть, совершенной гибели Муханова. Положение мое было ужасное, это были минуты самые тяжелые из всех лет моего заточения. Я решился написать к императору и рассказать в письме все, что уже отвечал в комитете, и объяснить ему, каким образом Муханов через меня попал к Митькову. Я просил наложить на меня какое угодно наказание, но избавить Муханова от ответственности в деле, в котором он участвовал одной болтовней[7].

На другой день меня повезли в комитет. За красным столом сидел один Чернышев. Он торжественно прочел мне мое показание, написанное не моею рукою, и в котором еще больше было сказано в пользу Михайлы Орлова, чем сколько сказал я. Он спросил меня потом, готов ли я подтвердить мое показание. Я отвечал, что подтверждаю его.

– Ваша священная обязанность всегда говорить истину, – сказал он.

После этого меня вывели в другую комнату, из которой я слышал разговор Чернышева с Мухановым.

Это была страшная для меня минута. Я ожидал, как пытки, очной ставки с Мухановым и вздохнул свободно только тогда, когда по прочтении моего показания Муханов сказал: «Я не запираюсь, что я говорил вздор, но намерения совершить преступление я никогда не имел».

Меня отвели в равелин, и с этих пор меня не тревожили до окончания следствия.

Когда следственная комиссия поднесла свое донесение императору, все дело поступило в верховный уголовный суд.

Во время суда мне дозволены были свидания с Н. Н. Шереметевой, а потом с женою и сыновьями. С наступлением лета всех содержащихся в равелине поочередно пускали гулять в маленький треугольный садик, находящийся внутри равелина. В этом саду есть могила. Здесь, по крепостному преданию, похоронена княжна Тараканова, дочь императрицы Елизаветы Петровны и Разумовского, предательски увезенная графом Алексеем Григорьевичем Орловым из Италии. По прибытии в Россию княжна Тараканова была посажена в равелин; она утонула в каземате во время наводнения, бывшего в семидесятых годах.

В начале июля меня повели в дом коменданта. Я уже знал через Мысловского, что нас позовут в верховный уголовный суд для свидетельства всех наших показаний. Меня привели в небольшую комнату, где за столом на председательском месте сидел бывший министр в. д., князь Ал. Бор. Куракин; направо и налево от него сидело еще человек шесть членов суда. Бенкендорф присутствовал как депутат от комитета.

Сенатор Баранов очень вежливо предложил пересмотреть лежащие перед ним бумаги и спросил, мои ли это показания. Прочесть все эти бумаги было невозможно в короткое время, да и к тому ж я очень понимал, что меня не затем призвали, потому что 121 подсудимых должны были в одни или не более как в двое суток поверить все свои показания и бумаги. Я перелистывал кое-как бумаги, которых Баранов даже не выпускал во все время из рук, и видел на иных листах свой почерк, на других – почерк, мне совершенно незнакомый. Баранов предложил мне что-то подписать, и я подписал его листок, не читая. В этом случае верховный уголовный суд хотел сохранить ежели не самую форму, требуемую в судебных местах, то по крайней мере хоть тень этой формы.

12 июля, часу в первом, меня опять повели в дом коменданта, и на этот раз я очень был удивлен, когда Трусов, приведя меня в одну проходную комнату, исчез, и я очутился с глазу на глаз с Никитой и Матвеем Муравьевыми и Волконским. Тут было еще два лица, мне незнакомые. Одно в адъютантском мундире – это был Александр Бестужев (Марлинский); другое в самом смешном наряде, какой только можно себе представить – это был Вильгельм Кюхельбекер (издатель Мнемозины). Он был в той же одежде, в которой его взяли при входе в Варшаву – в изорванном тулупе и теплых сапогах. Свидание с Муравьевыми и в особенности разговор с Никитой были для меня истинным наслаждением. Матвей был мрачен; он предчувствовал, что ожидало его брата. Кроме Матвея, никто не был мрачен. О себе я не мог судить, похудел ли я во время шестимесячного заключения, но я был истинно поражен худобой не только присутствующих товарищей, но и всех подсудимых, которых проводили через нашу комнату. Вскоре явился Мысловский, отозвал меня в сторону и сказал: «Вы услышите о смертном приговоре – не верьте, чтобы совершилась казнь».

Некоторое время мы оставались вшестером в нашей комнате; потом Трусов провел нас через ряд пустых комнат, и мы прошли в верховный уголовный суд.

Митрополиты, архиереи, члены государственного совета и генералы сидели за красным столом; за ними стоял сенат. Все были обращены лицом к подсудимым. Нас шестерых выстроили гуськом. Министр юстиции князь Лобанов очень хлопотал, чтобы все происходило надлежащим образом.

Перед столом стоял пюпитр на одной ножке; на нем лежали бумаги.

Обер-секретарь, пресмешной наружности, первоначально сделал нам перекличку, и когда Кюхельбекер нескоро откликнулся на свое имя, то Лобанов закричал повелительным голосом: «Да отвечайте же, да отвечайте ж!» Потом началось чтение приговора. Когда прочли мое имя в числе приговоренных к смертной казни, мне показалось это только смешным фарсом – и в самом деле, нам всем шестерым смертная казнь была заменена ссылкою в каторжные работы на 20 лет. После этого меня отвели опять в 1-й нумер равелина. Священник обещался зайти ко мне и не зашел. Едва успели меня раздеть, как явился крепостной доктор с вопросом о моем здоровье. Я сказал, что у меня немного зуб болит; он удивился и ушел. Его послали ко всем бывшим в суде, чтобы подать помощь тем, которые занемогли, выслушав приговор.

Ужин подали немного ранее обыкновенного, и я тотчас же крепко заснул. В полночь меня разбудили, принесли платье, одели меня и вывели на мост, который идет от равелина к крепости. Здесь я встретил опять Никиту Муравьева и еще нескольких знакомых. Всех нас повели в крепость; изо всех концов, изо всех казематов вели приговоренных. Когда все собрались – нас повели под конвоем отряда Павловского полка через крепость в Петровские ворота. Вышедши из крепости, мы увидели влево что-то странное и в эту минуту никому не показавшееся похожим на виселицу. Это был помост, над которым возвышалось два столба; на столбах лежала перекладина, а на ней висели веревки. Я помню, что когда мы проходили, то за одну из этих веревок схватился и повис какой-то человек; но слова Мысловского уверили меня, что смертной казни не будет. Большая часть из нас была в той же уверенности.

На кронверке стояло несколько десятков лиц – большею частью это были лица, принадлежавшие к иностранным посольствам; они были, говорят, удивлены, что люди, которые через полчаса будут лишены всего, чем обыкновенно так дорожат в жизни, шли без малейшего раздумья, с торжеством и весело говоря между собою. Перед воротами всех нас (кроме носивших гвардейские и флотские мундиры) выстроили покоем спиной к крепости, прочли общую сентенцию; военным велели снять мундиры и поставили нас на колена. Я стоял на правом фланге, и с меня началась экзекуция. Шпага, которую должны были переломить надо мной, была плохо подпилена; фурлейт ударил меня ею со всего маху по голове, но она не переломилась: я упал. «Ежели ты повторишь еще раз такой удар, – сказал я фурлейту, – так ты убьешь меня до смерти». В эту минуту я взглянул на Кутузова, который был на лошади в нескольких шагах от меня, и видел, что он смеялся.

Все военные мундиры и ордена были отнесены шагов на 100 вперед и были брошены в разведенные для этого костры.

Экзекуция кончилась так рано, что ее никто не видал; вообще перед крепостью не было народа. После экзекуции нас отвели опять в крепость и меня опять в 1-й нумер равелина. Ефрейтор, который принес мне обедать, был необыкновенно бледен и шепнул мне, что за крепостью совершился ужас, что пятерых из наших повесили. Я улыбнулся, нисколько ему не веря, но ожидал Мысловского с нетерпеньем. Наконец, вечером он взошел ко мне с сосудом в руках. Я бросился к нему и спросил: правда ли, что была смертная казнь? – Он хотел было отвечать мне шуткою, но я сказал, что теперь не время шутить. Тогда он сел на стул, судорожно сжал сосуд зубами и зарыдал. Он рассказал мне все печальное происшествие.

После приговора Пестель, Сергей Муравьев, Рылеев, Михайло Бестужев и Каховский были отведены в особые казематы. Сестра Сергея Муравьева Кат. Ив. Бибикова, узнавши, что брат ее приговорен к смертной казни, поскакала в Царское Село и просила через Дибича о дозволении иметь свидание с братом. Ей позволено увидеться с ним на один час. Свидание их происходило в доме коменданта Сукина и в его присутствии. Сергей Муравьев был очень покоен и просил сестру не оставлять попечениями их брата Матвея. Разлука их навсегда, по словам самого Сукина, была ужасна. Когда Сергей Муравьев возвратился в каземат, к нему вошел с печальным видом плац-майор Подушкин. Сергей Муравьев предупредил его: «Вы, конечно, пришли надеть на меня оковы». Подушкин позвал людей; на ноги ему надели железа. То же было сделано и с четырьмя товарищами Сергея Муравьева. Все смотрели совершенно покойно на приготовления казни, кроме Михайлы Бестужева: он был очень молод, и ему не хотелось умирать. Ночью пришел к ним священник Мысловский с дарами. Кроме Пестеля, который был лютеранин, все они причастились. Когда после экзекуции нас ввели в казематы – их вывели к собору. Был второй час ночи. Бестужев насилу мог идти, и священник Мысловский вел его под руку. Сергей Муравьев, увидя его, просил у него прощенья в том, что погубил его. Когда их привели к виселице, Сергей Муравьев просил позволения помолиться: он стал на колени и громко произнес: «Боже, спаси Россию и царя!» Для многих такая молитва казалась непонятною, но Сергей Муравьев был с глубокими христианскими убеждениями и молил за царя, как молил Иисус на кресте за врагов своих. Потом священник подошел к каждому из них с крестом. Пестель сказал ему: «Я хоть не православный, но прошу вас благословить меня в дальний путь». Прощаясь в последний раз, они все пожали друг другу руки. На них надели белые рубашки, колпаки на лицо и завязали им руки. Сергей Муравьев и Пестель нашли и после этого возможность еще раз пожать друг другу руку. Наконец, их поставили на помост и каждому накинули петлю. В это время священник, сошедши по ступеням с помоста, обернулся и с ужасом увидел висевших Бестужева и Пестеля и троих, которые оборвались и упали на помост. Сергей Муравьев жестоко разбился; он переломил ногу и мог только выговорить: «Бедная Россия! и повесить-то порядочно у нас не умеют!» Каховский выругался по-русски. Рылеев не сказал ни слова. Неудача казни произошла оттого, что за полчаса перед тем шел небольшой дождь, веревки намокли, палач не притянул довольно петлю, и когда он опустил доску, на которой стояли осужденные, то веревки соскользнули с их шеи. Генерал Чернышев, бывший распорядителем казни, не потерял голову; он велел тотчас же поднять трех упавших и вновь их повесить. Казненные оставались недолго на виселице; их сняли и отнесли в какой-то погреб, куда едва пропустили Мысловского; он непременно хотел прочесть над ними молитвы.

Еще несколько слов о Мысловском. 15 июля на Петровской площади был назначен парад и очистительное молебствие, которое должен был отслужить митрополит со всем духовенством. Протоиерей Мысловский отпустил образ Казанской Божьей Матери на молебствие с другим священником, а сам в то же время надел черную ризу и отслужил в Казанском соборе панихиду по пяти усопшим. Бибикова зашла помолиться в Казанский собор и удивилась, увидав Мысловского в черном облачении и услышав имена Сергея, Павла, Михаила, Кондратия.

III

…Дней через десять после казни из равелина переместили всех в крепость и меня перевели в Невскую куртину.

Я неохотно расстался с моим первым нумером: тут, конечно, были минуты весьма тяжкие, но бывали и минуты, в которые обливало таким светом, что внутренне все приходило в порядок и стройность. В первое время заключения чувствуешь что-то тяготеющее над тобой, похожее на fatum древних, чувствуешь свою ничтожность перед этой могучей неизбежностью, но мало-помалу возникают внутренние силы, начинаешь дышать свободнее и по временам забываешь и темницу, и затворы. Полное и продолжительное уединение, подобно животному магнетизму, отрешая нас на время от внешних впечатлений, сосредоточивает все наше внимание на предмет, на который в эту минуту мы обращаем внимание. Сколько вопросов, задаваемых мной себе на свободе, оставались для меня недоступными прежде, разрешались, и иногда совсем неожиданно, во время моего пребывания в равелине! Беседа с самим собой, особенно в последнее время моего тут заключения, редко кем или чем нарушалась. Я сжился с моим первым нумером, и гнилые пятна на его стенах, оставшиеся после наводнения 1824 года, были для меня не пятна, а представляли собой разного рода изображения.

Нумер, в который меня переместили, был на Неву. Тут образ моего существования совсем изменился: вместо глубокой тишины, к которой я привык в равелине, я слышал почти беспрестанное движение в коридоре, говор и возгласы в нумерах, отделенных один от другого только бревенчатой перегородкой. При появлении плац-майора Подушкина все затихало на короткое время. Сидя целый день у раскрытого окна, я предавался наслаждению дышать чистым воздухом и любовался рекой, покрытой челноками, снующими от одного берега к другому берегу. Приятные эти внешние ощущения не допускали меня предаваться надолго какой-нибудь мысли или какому-нибудь чувству, – я в это время жил до такой степени животной жизнью, что поглощал без остатка дурные щи и жесткую говядину, которую приносили мне к обеду и к ужину; зато так пополнел в несколько дней моего тут пребывания, что при первом свидании с моими они не могли на меня налюбоваться.

По совершении казни тем из нас, которые оставались в крепости, дозволены были один раз в неделю свидания с близкими родственниками. Каждый раз свидание продолжалось два часа в присутствии плац-адъютанта, причем запрещалось говорить иначе как по-русски. Под предлогом свидания первое время приезжали родственники и не родственники, и всякий день крепость была наполнена экипажами.

Я недолго остался в нумере с открытым окном на Неву. Неосторожность одного из моих соседей, пустившегося в громкий разговор со своей женой, подъехавшей на ялике к самой крепости, была причиной, что из нумеров с окнами на Неву переместили нас в нумера, в которых окна были обращены к собору. Петр Николаевич Мысловский, наш духовник, посещал меня почти ежедневно с таким же участием, как и прежде. Он мне признался, что, зная строгий надзор в равелине, ему там бывало не совсем ловко, но что в самой крепости он был как дома. В новом нумере по вызову моего соседа я взошел с ним в сношение, и оно было тем более удобно, что стена, нас разделявшая, не препятствовала изустному разговору. Сосед мой был Сутгоф, один из главных сподвижников 14-го. Прежде я не был с ним знаком, но обстоятельства, в которых мы находились, тотчас нас сблизили. Он, рассказавши мне дело свое в комитете, требовал от меня такой же откровенности. Через несколько дней он отправлен был в Финляндию, и его заменил Александр Муравьев, брат Никиты. Этому юноше было не более 20 лет, и я знал его прежде, когда он был еще почти ребенком. Приговоренный на 12 лет в работу, он утешал себя тем только, что разделит участь брата и будет с ним вместе.

Перед обедом, 5 августа, зашел ко мне священник с известием, что я в ту же ночь буду отправлен в Финляндию и что он вместе с моими выедет проститься со мной на первую станцию. Перед сумерками пришел плац-адъютант Трусов с приказанием изготовиться к отъезду; а потом, когда совсем смерклось, он опять явился в мой каземат и, взявши меня с собой, повел к коменданту. Дорогой он давал мне разного рода наставления и между прочим советовал остерегаться фельдъегеря и ни под каким видом не говорить при нем по-французски, уверяя меня, что за такой проступок фельдъегерь имел право меня оставить без обеда. При этом невольно я вспомнил мое детство, когда меня оставляли без обеда за то, что я с сестрами говорил по-русски.

Вскоре по приходе моем к коменданту прибыли туда и мои спутники; Матвей Муравьев, Александр Бестужев (Марлинский), Арбузов и Тютчев. С Муравьевым я был коротко знаком, служа вместе в Семеновском полку (мы были почти неразлучны вовремя походов 12-го, 13-го и 14-го года); прочих я прежде не знал. Бестужев красовался в венгерке. Арбузов и Тютчев были в куртках и шароварах из толстого серого сукна. Арбузов служил лейтенантом в гвардейском экипаже, а Тютчев из Семеновского полка в 21-м году был переведен в один из полков 8-й дивизии и принадлежал к Обществу славян. Оба они не имели родственников в Петербурге, и потому, когда их мундиры были сожжены, их снабдили казенной одеждой. Комендант Сукин объявил нам высочайшее повеление отправить нас в Финляндию и советовал нам во время пути вести себя кротко и во всем повиноваться фельдъегерю. При прощании Бестужев произнес благодарственную речь коменданту за его поведение с нами, на что комендант отвечал очень сухо, сказав, что его благодарить не за что, потому что он во всех случаях относительно нас не более как исполнял только строго свою обязанность.

Когда мы вышли от коменданта, у подъезда стояли уже наши повозки и жандармы. По освещенным улицам Петербурга мы еще ехали довольно скоро; но, проехав заставу, подвигались очень медленно. В это время около Петербурга горели леса, и днем солнце виднелось сквозь дым, покрывавший город и его окрестности, как обгорелая головня; ночью же ни зги не было видно, и наши ямщики беспрестанно сбивались с дороги, часто они шли пешком и вели лошадей за поводья. До Парголова мы ехали часа три.

Станционный дом, когда мы подъехали к нему, был ярко освещен и наполнен гостями. Тут были жена моя с двумя малолетними сыновьями, мать ее, протоиерей Мысловский и И. А. Фонвизин, приехавший со мной проститься. Катерина Ивановна Бибикова была тут также; она приехала вместе с теткой Катериной Феодоровной Муравьевой проводить брата своего Матвея Муравьева. Мы провели тут целую ночь, говоря со своими о наших делах; было положено, что жена моя с детьми последует за мной в Сибирь, и матушка собиралась проводить ее. После всех тревог, нами пережитых, такая будущность нам улыбалась. В это время многие были уверены, что при коронации мы будем избавлены от работ и что нас поселят в Сибири. Поутру я простился со своими в уверенности, что мы скоро опять свидимся. При прощании мне хотели дать 500 р. денег, и фельдъегерь нисколько не затруднился взять их; но я этому воспротивился, опасаясь, чтобы ему не пришлось отвечать за меня. При отправлении из Петербурга нам было сказано, что мы не имеем права иметь более ста рублей, и я, взявши от своих только сто рублей, передал их фельдъегерю.

Переезд от Петербурга до места нашего заключения был для нас приятной прогулкой. После долгого заточения мы наслаждались, дыша целый день чистым воздухом и имея перед глазами несколько дикую, но вместе с тем и величественную природу Финляндии. По приезде на каждую станцию живой разговор между нами имел также свою увлекательность. Тут не было ни затворов, ни стен, нас разделяющих, ни плац-майора, ни плац-адъютанта, которые бы нас подслушивали. Фельдъегерь наш Воробьев прекрасно вел себя с нами, и, когда мы слишком громко говорили между собой по-русски, он торжественно произносил: парле франсе, мусье, – опасаясь, чтобы нас не подслушали и не донесли в Петербург. На одной станции, где мы обедали в особенной комнате, завязался очень живой разговор между мной и Бестужевым о нашем деле; я старался доказать ему, что несостоятельность наша произошла от нашего нетерпения, что истинное наше назначение состояло в том, чтобы быть основанием великого здания, основанием под землей, никем не замеченным; но что мы слишком рано захотели быть на виду для всех, захотели быть карниз. «И потому упали вниз», – сказал наш фельдъегерь, стоявший сзади нас, и о присутствии которого мы совершенно забыли. На этот раз его вмешательство было так кстати, что мы все расхохотались.

По приезде в Роченсальм фельдъегерь сдал нас коменданту – полковнику Кульману, после чего через полчаса мы отправились к берегу в сопровождении коменданта и небольшого отряда солдат. Начальник этого отряда поручик Хоруженко был в полной форме; у берега ожидал нас шестивесельный катер, на котором мы и отправились в море. Плавание наше продолжалось более часа, и наконец мы увидали вдали огромную круглую башню, как будто выросшую из воды; это была крепость «Форт-Слава», построенная фельдмаршалом Суворовым и в которой были приготовлены для нас казематы. Вид ее был мрачен и не предвещал нам ничего доброго. Нас разместили поодиночке в казематы и заперли на замок. В каждом каземате с русскою печью было два окошка, перед которыми снаружи были поставлены щиты из теса, устроенные нарочно для нас по распоряжению инженерного генерала Оппермана. По стене стояла кровать с соломой, стол, и несколько стульев довершали принадлежность каземата; жилье было и темно и сыро. Первое время нас строго держали под замком и выпускали только на короткое время, и то поодиночке, гулять по двору. Василий Герасимович Хоруженко, гарнизонной артиллерии поручик, начальствуя над отрядом, составлявшим нашу стражу, вместе с тем был и наш непосредственный начальник; он давал нам это чувствовать всякий раз, когда приходил навестить нас; сперва он как будто нас опасался, но потом, убедившись, что мы народ смирный, он сделался ручнее. Иногда он собирал нас всех вместе и пил с нами чай; тут он рассказывал нам разные происшествия своей жизни. Отец его, казак, был сослан в Архангельск по бунту Пугачева и сам он причислен в кантонисты и обучался в Отделении; потом он поступил в артиллерию. Будучи расторопен и до вольно красив собой, он скоро попал в фейерверкеры; сам граф Аракчеев, как утверждал он, знал его лично и произвел в офицеры; при этом он говорил, что дворянство, доставшееся нам даром, разумеется, для нас нипочем, но что он ценит его дорого, потому что он добыл его своей спиной, на которой поломано много палок. Он этим гордился, и может быть, с большим правом, нежели те, которые гордятся своим выгодным положением в свете, занимаемым ими потому только, что они взяли на себя труд родиться. Нами он распоряжался по своему произволу: то мы все вместе гуляли по двору, то он держал нас целый день под замком, уверяя, что будто команда на него роптала за его снисходительное обращение с нами. Добывая выгоду для себя из пятидесяти копеек на ассигнации, отпускаемых ежедневно на наше продовольствие, кормил он нас очень плохо. На несчастье наше, тесть его, шкипер, подарил ему огромный запас испорченной солонины, которую с корабля велено было выкинуть. С этой солониной варили нам щи отвратительные; хлеб, покупаемый в Роченсальме, был также не всегда выпечен; а вода в колодце, устроенном посреди крепости, когда дул западный ветер, была до такой степени солона, что ее почти невозможно было пить. Вследствие всего этого вместе у Бестужева и Муравьева появились солитеры еще на Форте-Славе, а у Арбузова несколько после. При таком содержании только мы двое, Тютчев и я, уцелели. Несмотря на то что Хоруженко пользовался крохами от нашего продовольствия и тешился, распоряжаясь нами по собственному своему хотению, он был не дурной человек. Случалось ли кому-нибудь из нас захворать, он тотчас собирал нас к больному и сам был с ним любезен, насколько это было для него возможно. Будь на его месте какой-нибудь аккуратный немец, хоть даже добрейший Шиллер, тюремщик Пеллико, кормил бы он нас конечно лучше, но зато, чтобы исполнить в точности предписание начальства, он бы ни за что не выпустил нас из-под замка, и мы бы с ним пропали.

Когда стало холоднее и стали топить печи, оказалось, что они дымились, и после того, что закрывали трубу, в комнате был несносный угар, и потому держать нас целый день под замком не приходилось. Однажды ночью часовой услышал в комнате Бестужева необычайный шум, и веря, что Бестужев был в сношении с нечистой силой, он в испуге побежал и дал знать унтер-офицеру о том, что на его часах не совсем ладно. Унтер-офицер в свою очередь донес об этом офицеру, офицер с командой подступил к каземату, в котором был слышен шум. Некоторое время никто не решался отворить дверь; когда ее отворили, то увидали Бестужева, лежавшего на поду без чувств: он угорел. После этого происшествия нас почти никогда не запирали днем. Книг у нас было очень мало. Муравьев привез с собой французскую библию и Саллюстия с французским переводом; я имел возможность захватить с собой только Монтеня, но, к счастью, у Бестужева было два тома старинных английских журналов, один том Ремблера и один том Гертнера. При помощи Бестужева Муравьев и я, мы стали учиться по-английски. Библиотека нашего офицера состояла из одной части Четьи-минеи и «Мальчика у ручья»; он решился дать нам прочесть и то, и другое, но никак не решался добывать нам книг из Роченсальма; а вместе с тем совершенно для нас неожиданно передал нам тетрадку, писанную прекрасным французским почерком, заключавшую в себе последнюю часть «Чайльд-Гарольда». Тетрадку эту принесли нам две дамы, жившие в Роченсальме, г-жа Чебышева и сестра ее; такой поступок с их стороны глубоко нас тронул, и мы вполне его оценили. В этом случае только женщины, и женщины, исполненные истинного чувства, могли понять наше положение и найти возможность изъявить так прекрасно участие, которое они принимали в нас.

К концу года запасы наши чаю, сахару и табаку истощились; денег от ста рублей оставалось у меня немного, да и те надо было беречь на мытье белья и другие необходимые издержки. В это время нас стали иногда запирать; в крепости заметно было особенное движение, и офицер, собирая ежедневно команду, учил ее. Мы узнали, что скоро ожидают генерал-губернатора Финляндии Закревского. Недели за две до нового года он навестил нас. Муравьеву он доставил сам посылку от сестры его Бибиковой, Бестужеву привез от себя чаю, сахару и табаку, надо полагать, в знак благодарности за «Полярную Звезду», которую ему присылали Рылеев и Бестужев, и мне он сам вручил медвежьи сапоги от моей тещи, и вообще со всеми с нами был очень любезен. Я узнал только после, что эти сапоги были мне присланы как намек на то, что мы не останемся долго в Форте-Славе; а между тем мы остались тут еще почти одиннадцать месяцев после того, что посетил нас Закревский в первый раз. Посещение его было для нас во многих отношениях на пользу; видя его к нам внимание, и офицер наш, и комендант Кульман стали к нам также несколько внимательнее. Комендант был человек не злой, но совершенно ничтожный; по необходимости посещая нас раз или два в месяц, он не входил в рассмотрение того, как нас содержат, и так как мы никогда ему ни на что не жаловались, то он оставался нами доволен.

В посылке, привезенной Закревским Муравьеву, был курс Лакруа, и я пристально принялся за математику. За недостатком книг и других занятий наука эта имела для меня прелесть cassete chinois[8]. Я занимался ею страстно. При этом занятии главное неудобство состояло в том, что у меня не было грифельной доски, и хотя я сохранил при себе карандаш, но бумагу достать было очень трудно. Бестужев в это время пытался писать на клочках бумаги повесть в стихах из времен весьма древних Русской истории, «Андрей Переяславский». Археологические его познания были не обширны, слог его был вял, и повесть вообще не удалась. За критику его скороспелого произведения он не сердился, но, впрочем, защищал его усердно; вообще, он был предобрый малый. Замечая, что Тютчев грустит, он употреблял все средства, чтобы развеселить его, и, не имея с ним ничего почти общего, он проводил с меланхоликом по целым дням глаз на глаз, уговорив офицера запирать их двоих вместе. С Арбузовым, которого нрав был несколько крут, он умел также ладить, и вообще мы все любили его. В нашем кругу он был очень прост и приятен, но с офицером, на которого желал произвести впечатление, он по временам становился на ходули и выкидывал перед ним разного рода коленца. Муравьев и я, мы за это назвали его mauvais genre; он и тут на нас не сердился. Бывали с ним мрачные минуты, в которые он был уверен, что мы никогда не съедем с Форта-Славы и что если бы мы даже и возвратились на свободу, то наше положение было бы незавидно по той причине, что на нас все смотрели бы с невыгодной стороны; а я ему в утешение говорил, напротив, что мы долго не останемся на Форте-Славе и что если бы мы когда-нибудь возвратились на свободу, то нам надо опасаться, чтобы на нас не смотрели лучше, нежели мы того стоим. Не знаю, вспомнил ли он мое предсказание на Кавказе, когда его литературные произведения имели такой огромный успех, и которым он частью, конечно, был обязан положению, в котором находился.

Летом в 1827 году нас опять посетит г-л Закревский и поручил нашему офицеру узнать, не желаем ли мы остаться в крепости на весь срок работы, к которой мы были приговорены; никто из нас не подумал воспользоваться таким предложением. Мы не знали, что ожидало нас в Сибири, по мы испытали всю горечь заключения, и неизвестность в будущем нас нисколько не устрашала. Скоро после посещения Закревского Хоруженко был сменен и получил другое назначение. Новый наш начальник был добрый, простой человек и нисколько не умничал с нами; он переехал на Форт-Славу со своим семейством, состоявшим из жены и не совсем взрослой дочери. При появлении этой девочки Бестужев, Арбузов и Тютчев выщипали себе бороды, которых нам не брили. Бестужев в этом случае производился необыкновенным образом и украсил себе голову красным шарфом в виде чалмы.

После 7 октября прошел слух, что при рождении великого князя Константина Николаевича нас всех избавили от работы; слух этот был справедлив только относительно Бестужева и Муравьева. В конце октября их обоих увезли от нас, сперва Бестужева, а через неделю после него и Муравьева. Проезжая через Петербург, Бестужев имел свидание с генералом Дибичем, который ему объявил, что он и другой его товарищ, с которым он отправится в Сибирь, освобождены от работ и что ему даже позволено писать и печатать, с условием только не писать никакого вздору.

Наконец наступила наша очередь. В начале ноября, в один прекрасный вечер, нас перевезли с Форта-Славы в Роченсальм, и, когда мы прибыли туда, перед комендантским домом стояли двухконные тележки, жандармы и фельдъегерь. Комендант Кульман принял нас очень учтиво и со слезами на глазах прочел нам высочайшее повеление: заковать нас и отправить в Сибирь; после чего нам надели на ноги железа, впрочем далеко не такие тяжелые, как те, которые были на мне в Алексеевском равелине. Фельдъегерь наш Миллер сел со мной в тележку и сообщил мне приятную весть, что в Ярославле я увижусь с моими. Выезжая из Роченсальма, мы увидали двух дам в черной одежде, которые издали благословляли нас в дальний путь; я полагаю, что это были те же добрые две души, которые умели оказать нам участие, когда мы сидели в Форте-Славе.

Петербург мы проехали ночью. В Шлиссельбурге фельдъегерь принужден был остановиться с нами на несколько часов, потому что Арбузова так растрясло, что он едва мог стоять на ногах. За один переезд до Ладоги в станционном доме нас встретили два барина; один из них был в мундирном сюртуке, и фельдъегерь, принявши его за исправника, поместил нас в особенную комнату и к дверям приставил жандарма; другой барин, оказалось, был родной брат нашего Арбузова. Добрый Миллер склонился на наши просьбы и позволил свидание двум братьям; трогательно было видеть взаимную их нежность при этом свидании.

Помещик Арбузов привез с собой пирожков, жареной дичи и несколько бутылок вина. После обеда он продолжал нежничать с братом; но нежность его не определилась ничем существенным, и я решился, взявши его в сторону, спросить его, привез ли он денег брату; он мне отвечал, что не привез ничего, потому что у него не случилось денег; на это я ему решительно сказал, что если он в самом деле любит брата, то должен с нами поехать в Ладогу, занять там тысячи две и снабдить ими своего брата. Он стал меня уверять, что непременно догонит нас в Ладоге, но что прежде ему необходимо повидаться с женой и посмотреть, не найдется ли у них чего-нибудь дома. Все это вместе показалось мне отвратительно. Этот человек владел имением своего брата после того, что брат его был лишен верховным уголовным судом всех прав и состояния; он знал заблаговременно, что брат его будет отправлен в Сибирь, и выехал к нему на свидание с одними только нежными обниманиями и послушной слезой. В Ладогу он не приехал, в продолжение десяти лет не писал брату и не посылал ему никакого вспомоществования, но потом стал писать нежные письма и присылать ему порядочное содержание. В Ладоге мы пробыли часа два или три, поджидая Арбузова; в это время вошел в нашу комнату человек очень порядочной наружности. Фельдъегерь хотел было не пускать его к нам, но вполне смирился перед ним, когда узнал, что это был действ. ст. советн. Римский-Корсаков. Беседа с Корсаковым была для нас очень приятна и любопытна. Он сообщил нам некоторые известия о том что делалось в Петербурге, и известил нас также о проезде Муравьева и Бестужева, с которыми он виделся и которых снабдил деньгами. Проехав Ладогу, мы не ночевали; фельдъегерь наш спешил убраться как можно скорее подалее от Петербурга, опасаясь соглядатаев и чтобы не донесли о какой-нибудь его неисправности. Он имел строгое предписание относительно нас, но вместе с тем ему было предписано беречь наше здоровье и, кроме крайних случаев, обходиться с нами учтиво.

11 ноября мы прибыли в Ярославль. Фельдъегерь представил меня губернатору, который объявил мне, что я имею позволение видеться с моим семейством. От губернатора мы отправились на свидание. Увидав на мне цепи, жена моя, матушка ее и все с ними присутствующие встретили меня со слезами, но я какой-то шуткой успел прервать их плачевное расположение; плакать было некогда, и мы радостно обнялись после долгой и тяжкой разлуки. Тут я узнал, что жена моя с детьми и матушка ее год тому назад получили дозволение видеться со мной в Ярославле, но им не было дано знать, когда повезут меня. Дежурный генерал Потапов знал всякий раз, когда требовался фельдъегерь для перемещения нас из крепостей в Сибирь, и всякий раз извещал об этом мою тещу; но, кого именно повезут из нас, он и сам не знал. По этой причине семейство несколько раз приезжало из Москвы в Ярославль; первоначально оно пробыло тут месяц в томительном ожидании меня; потом опять жена моя с детьми в сопровождении знакомой дамы и короткого моего приятеля Михаила Яковлевича Чаадаева приезжала в Ярославль, и они в продолжение почти месяца напрасно ожидали моего прибытия; наконец, и в этот последний раз меня ожидали здесь уже три недели.

Только что мы вошли в комнату и уселись, приехал губернатор и сказал жене моей, что я пробуду в Ярославле шесть часов, после чего он был так любезен, что уехал и оставил нас одних. Когда все несколько успокоились, я обратился к матушке с вопросом, намерена ли она проводить жену мою и детей в Сибирь. Матушка, залившись слезами, отвечала мне, что на просьбу ее проводить дочь она получила решительный отказ. Жена моя, также в слезах, сказала мне, что она сама непременно за мной последует, но что ей не позволяют взять детей с собой. Все это вместе так неожиданно меня поразило, что несколько минут я не мог выговорить ни слова; но время уходило, и я чувствовал, что надо было на что-нибудь решиться. Что нам вместе, жене моей и мне, всегда было бы прекрасно, я в этом не мог сомневаться; а также понимал, что она, оставаясь без меня, даже посреди своих родных, много ее любящих, становилась в положение для нее неловкое и весьма затруднительное; но, с другой стороны, для малолетних наших детей попечение матери было необходимо. К тому же я был убежден, что, несмотря на молодость жены моей, только она одна могла дать истинное направление воспитанию наших сыновей, как я понимал его, и я решился просить ее ни в каком случае не разлучаться с ними; она долго сопротивлялась моей просьбе, но наконец дала мне слово исполнить мое желание. Мне стало легче. Часы, назначенные для нашего свидания, скоро прошли, и фельдъегерь пришел сказать, что все готово к отъезду. Жена моя с детьми и матушка решились проводить меня до первой станции, и фельдъегерь этому не противился. Когда мы пустились в путь, было уже совершенно темно, холодный ветер жестоко завывал, и льдины неслись по Волге, через которую мы перебрались с большими затруднениями. Мы провели вместе ночь на станции между Ярославлем и Костромой. Тут я узнал о смерти моей матери, и жена моя передала мне несколько ее писем, в которых она просила меня нисколько не беспокоиться об ней, уверяя меня, что ее здоровье несравненно лучше прежнего, и молила Бога, чтобы Он дал мне силы нести крест мой. Наконец наступил час решительной и вечной разлуки; простившись с женой и детьми, я плакал, как дитя, у которого отняли последнюю и любимую его игрушку.

В Костроме мы переменили только лошадей и продолжали наш путь, проезжая в сутки более ста верст. Но в Вятке с нами слупилось что-то похожее на происшествие. Около почтового дома, в котором мы остановились, собралась большая толпа народа, и все усилия фельдъегеря разогнать ее остались безуспешны. Окончательно он велел запереть ворота, которые растворились тогда только, когда мы уселись в повозки; тут фельдъегерь приказал ямщикам ударить по лошадям, толпа расступилась, и мы быстро промчались мимо ее. В Перми мы только пообедали. При переезде через Сылву лед подломился под моей повозкой, меня вытащили и спасли мой чемодан, плававший в воде; но нам необходимо было остановиться в Кунгуре, чтобы высушить вещи и книги, которыми я запасся в Ярославле. В Кунгуре мы пробыли почти целые сутки, и тут настиг нас следовавший за нами поезд. Пущин, Поджио и Муханов в сопровождении своего фельдъегеря Желдыбина и жандармов прибыли в Кунгур, когда мы укладывали уже вещи. Оба фельдъегеря согласились ехать вместе. Прежде я не был знаком лично ни с Пущиным, ни с Поджио; но у нас было столько общего, что мы встретились как самые близкие знакомые, и нам было что рассказать друг другу. Пущин содержался в Шлиссельбурге, Поджио в Кексгольме, а Муханов в Выборге. В Шлиссельбурге содержание заключенных так же почти строго, как в Алексеевском равелине: никогда они не сообщаются между собой и никогда не выходят из своих казематов; зато помещение их чисто и светло, пища не роскошная, но и не совсем скудная, и вообще все происходит по заведенному порядку и мало зависит от личных свойств коменданта. В Шлиссельбурге вместе с Пущиным содержались: Юшневский, Николай и Михайло Бестужевы, Дивов и Пестов. Не имея никакого явного сообщения между собой, каждый из них сообщался со своим соседом, ударяя в стену рукой: число ударов в определенном порядке означало буквы, посредством которых при некоторой привычке можно было разговаривать довольно удобно. Тюремный этот телеграф выдумал и устроил Николай Бестужев. Поджио содержался вместе с Вадковским, Барятинским, Горбачевским и Вильгельмом Кюхельбекером в Кексгольме; а Муханов имел товарищами в Выборге Лунина и Митькова. В Финляндии тюрьмы для нас были устроены на скорую руку и не представляли возможности для тюремщиков исполнять вполне предписания высшего начальства, а потому и заключение наше в Финляндии не было так строго, как в Шлиссельбурге, но зато содержимые в крепостях Финляндии беспрестанно зависели от произвола местных начальников.

Мы ехали все шестеро вместе около двух суток; потом наш фельдъегерь, добрый Миллер, увез нас троих вперед: для него и для нас было невыносимо неистовое поведение Желдыбина с ямщиками; он их бил немилосердно, не платя почти нигде и половины прогонов. Вообще, фельдъегери имели полную возможность обогатиться, перевозя государственных преступников в Сибирь.

По приезде в Тобольск фельдъегерь доставил нас к губернатору Каменскому, который принял нас в своем кабинете довольно учтиво, спросил, довольны ли мы своим фельдъегерем, и потом отправил нас в городовую полицию. Тут отвели нам огромную холодную комнату, где мы жили двое суток, зябнув и продовольствуясь, чем бог послал.

Из Тобольска вместо фельдъегеря был отправлен с нами чиновник, надзиратель острога, добрый малый, но который находил необходимым на каждой станции согреть себя водкой. Мы ехали на Тару, потом Барабой, где местами мы не находили воды, которую можно было бы пить, и надо было таять снег. В Томске мы пробыли сутки. Тут посетил нас сенатор князь Куракин. Он в это время вместе с сенатором Безродным ревизовал Сибирь. Вечером при свечах меня оставили одного в особенной комнате, куда вскоре потом взошел мужчина лет сорока, в шляпе, раздушенный и распомаженный; он подошел к зеркалу, снял шляпу, поправил прическу и, обернувшись, дал знак рукой сопровождавшему его чиновнику полиции, причем чиновник исчез. Все это вместе было очень похоже на сцену из какого-нибудь французского водевиля. Потом князь Куракин подошел ко мне, спросил об обращении фельдъегеря с нами и, изъявив соболезнование об участи, нас постигшей, утверждал очень уверительно, что происшествие 14 декабря не более как следствие расформирования Семеновского полка. Я не пустился в объяснение с его сиятельством; он был один из наших судей и потому, казалось, должен бы был вполне понимать значение 14 декабря и всего нашего дела. Пробыв несколько минут с сенатором, я вышел, и меня поочередно заменили мои товарищи Арбузов и Тютчев. В Красноярске мы пробыли только несколько часов. В то время город этот не имел еще такого значения, какое он получил после того, что в его окрестностях похоронили столько денег и потом добыли огромное количество золота. От Красноярска до Иркутска по гористой местности мы совершили наш путь частью на телегах, что при украшении, какое мы имели на ногах, было не совсем удобно.

В Иркутск мы прибыли 22 ноября. Подъезжая к городу, мы увидали его сквозь густой туман, стлавшийся над рекой. Там мы узнали, что в этот день холод доходил до 32 градусов; но Ангара еще не замерзла, и мы переехали ее на пароме. Нас привезли прямо в острог, где принял нас частный пристав Пирожков, исправлявший должность полицеймейстера. Для нас очистили огромную комнату, в которой содержались прежде женщины. В Иркутске мы в первый раз услышали о месте нашего назначения; Пирожков сообщил нам, что нас отправят за Байкал, в Читу. Он хотел нас уверить, что там отберут у нас все вещи и что потому нам не худо бы было распорядиться ими в Иркутске; мы ему не поверили, и хорошо сделали. Пока очищали для нас комнату, прошел мимо нас Юшневский в сопровождении часового; он так похудел, что я едва его узнал; мы с ним нежно обнялись, и вечером нам позволили пить вместе чай. Тут он между прочим рассказал нам, как его уверили, что у него отберут все вещи, для избежания чего многое он подарил своему фельдъегерю; товарищи Юшневского были: Спиридов, Пестов и Андреевич; они были приостановлены, чтобы начальство имело время распорядиться отправлением их вокруг моря. Мы застали также в Иркутске Матвея Муравьева и Александра Бестужева; они оба были на свободе в ожидании своего отправления по Лене в Якутск. Бестужев мне прислал «Цыган». Это новое произведение Пушкина прочел я с истинным наслаждением. В тот же вечер нас повели в баню, где прислуживали нам очень ловко и вежливо люди в цепях: то были тяжкие грешники с клеймами на лице, и некоторые без ноздрей, содержимые вместе с нами в остроге; такое сближение с ними было для меня не без пользы. Вместо отвращения, какое своими учреждениями и всеми своими предрассудками старается поселить общество к тем, кого оно отвергло от себя, я не мог воздержаться от некоторого сочувствия к бедным этим людям. К крайнему моему удивлению, вошел в баню Александр Бестужев, весь в мыле; я спрыгнул с полка и обнял его; мы пробыли здесь вместе, разумеется, недолго и имели только время перемолвить несколько слов о «Цыганах» Пушкина. Бестужев нашел возможность прийти в острог и увидеться со своими братьями Николаем и Михаилом, которые на другой же день были отправлены в Читу; в Иркутске я с ними не видался. За ними скоро был отправлен Юшневский со своими товарищами. В остроге мы оставались без желез: с нас их сняли, чтобы поправить и сделать удобнее для ходьбы. На другой день нашего приезда нас посетил генерал-губернатор Лавинский; перед ним несли жаровню и курили; приблизясь к нам и спросив, не имеем ли каких жалоб на чиновника, нас сопровождавшего, он обратился ко мне и сказал, что коротко знаком с моей тещей Надеждой Николаевной Шереметевой, которая желает через него иметь обо мне известие. Говоря со мной, он избегал вы и ты, и речь его была так угловата, что ему самому, видимо, было неловко. Через несколько часов после Лавинского посетил нас гражданский губернатор Цейдлер; он был с нами учтив и обещал известить жену мою о том, что я прибыл в Иркутск и здоров. 24 ноября привезли Пущина, Поджио и Муханова. Первоначально нам не позволили видеться, а потом соединили нас в одну комнату, и мы с неделю прожили все вместе. Тут иногда стояли у нас на часах бывшие семеновские солдаты; не только их товарищи, но и офицеры отзывались об них с уважением.

Сильные морозы подавали надежду, что Байкал скоро станет, и полагали отправить нас за море по льду; но потом наступила довольно мягкая погода, и потому Арбузов, Тютчев и я, мы были отправлены кругоморской дорогой в сопровождении казачьего офицера и трех казаков. В тот же день мы прибыли в Култук, небольшое селение на берегу Байкала, где мы и ночевали. Жители этого селения по большей части занимаются рыбной ловлей и звериной охотой. Тут я в первый раз ел жареную кабаргу. Положение Култука прелестно; вид Байкала с окаймляющими его горами истинно прекрасен, и мне думалось тогда, что быть поселенным и тут жить, в этом отдаленном уголке, со своим семейством было бы верх счастья. На другой день с нас снял офицер оковы, и мы отправились в дальний путь верхами. Офицер остался запастись водкой, казаки также от нас отстали, и мы в продолжение некоторого времени были как будто на свободе. Погода была не холодная. После долгой неволи иметь под собой лошадь, которою правишь по своему произволу, и не иметь около себя соглядатаев возбуждает какое-то особенно приятное чувство. По мере того как мы подымались на гору, вид Байкала становился шире и удлинялся в даль. Перед сумерками мы приехали на первую станцию от Култука, где бы, вероятно, и ночевали, если бы тут наш полупьяный офицер не задушил дворового человека Бурнашова, бывшего начальника Нерчинских заводов. После этого происшествия офицер наш велел седлать лошадей, и мы отправились далее. Уже ночью мы переехали гольцы Хамар-Дабана и поздно, усталые, добрались до станции. Арбузова внесли в комнату на руках; его так разломала верховая езда, что он не мог держаться на ногах. На другой день мы пустились в путь не очень рано. Мы ехали верхом всего около 200 верст, и на всем этом протяжении не было никаких селений. Лошади, для которых надо было привозить корм очень издалека, и провожатые буряты оставались на станциях только на то время, пока не было сообщения по льду через Байкал. Дорога через Хамар-Дабан и по всей этой горной безлюдной стране была замечательна своим устройством. Везде, где она проходила мимо обрывов, были поставлены надолбни; через все потоки и речки были очень исправно построены мосты, даже некоторые крутизны были срыты: это был один из памятников самопроизвольного и вместе с тем иногда разумного управления Трескина. После верховой езды на нас опять надели цепи, и мы ехали на санях, местами почти совсем без снегу. В Ключах, староверческом селении, нас приняли очень радушно; пока мы пили чай и потом обедали, много мужчин и женщин приходили поглядеть на нас и потолковать о том, что делалось тогда на Руси. В тот же день мы ночевали в Тарбагатае, также староверческом селении. Я прежде говорил офицеру, что мне хотелось бы увидаться с Александром Николаевичем Муравьевым, когда мы будем проезжать через Верхнеудинск. Ночью в Тарбагатае офицер разбудил меня, снял с меня железа и вывел из комнаты тайком; потом сказал, что я увижусь с Муравьевым, и повел меня к Заиграеву, про которого упоминают многие из путешественников, описывавших Забайкальский край. Заиграев был неглупый и очень зажиточный крестьянин. У него в гостиной была мебель красного дерева, в углу стояли английские столовые часы, и на столе, когда мы вошли, лежали московские газеты; но вместо Муравьева я нашел тут княжну Вар. Мих. Шаховскую. Она приехала как будто для того, чтобы приискать кормилицу для сестры своей, и надеялась встретить тут Муханова, с которым она была в родстве и очень хорошо знакома. Я прежде ее почти не знал, но тут мы сошлись с ней, как будто век были знакомы. Она мне рассказала многое, чего я не знал, о наших. Александр Муравьев, приговоренный верховным уголовным судом к каторжной работе на 12 лет, был не только освобожден от работы, но сохранил звание, чин и проч. Он был отправлен на жительство в Якутск; жена его, с двумя детьми и двумя своими сестрами, за ним последовала, и под каким-то предлогом они все вместе оставались некоторое время в Иркутске; потом Муравьеву вышло позволение вместо Якутска жить в Верхнеудинске, откуда он подал просьбу о дозволении ему вступить в службу и был впоследствии определен полицеймейстером в Иркутск. Вскоре после окончания нашего дела Артамон Муравьев, Давыдов, Оболенский и Якубович были отправлены в Сибирь; вслед за ними были также отправлены Трубецкой, Волконский и два Борисовых. За день до отъезда у Трубецкого шла кровь горлом, что, однако, не остановило его отправления. По прибытии в Иркутск они были размещены по ближайшим заводам. К Трубецкому приехала жена, и он, устроившись кой-как в Николаевском винокуренном заводе, надеялся, что их тут оставят пока пожить вместе; но они недолго оставались в таком положении. Во время коронации Лавинский прислал нарочного с приказанием, вследствие которого всех восьмерых наших потребовали в Иркутск, откуда тотчас же отправили их за Байкал, в Нерчинские рудники. Княгиню Трубецкую старались всячески задержать в Иркутске и уговаривали даже возвратиться в Россию; но она, своей решительностью преодолев все препятствия, последовала за мужем в Благодатский рудник, где она с ним видалась, но они не жили уже вместе. Бурнашов, начальник Нерчинских заводов, обращался довольно грубо с нашими и сожалел, что в полученном предписании ему приказано было беречь здоровье государственных преступников; их посылали ежедневно в шахты добывать руду вместе с другими каторжниками. Горничная кн. Шаховской сварила кофе, и моему офицеру подлили в него рому; этот напиток подействовал так благодетельно на казака, что он несколько раз безуспешно пытался встать со стула, что и доставило мне возможность беседовать целую ночь с кн. Шаховской.

Проезжая через Верхнеудинск, я напрасно ожидал, что Александр Муравьев выйдет к нам навстречу. Из Верхнеудинска мы ехали и на санях, и на колесах и прибыли, наконец, в Читу 24 декабря.

По прибытии в Читу нас привезли в малый каземат: так называли небольшой домик, обнесенный высоким частоколом, служивший прежде острогом для пересылаемых в Нерчинский завод, а потом помещавший в себе государственных преступников. Нас ввели в особую комнату, принесли наши вещи и разложили их на пороге; караульный офицер, составив опись нашим вещам, оставил нам платье и белье; книги взял для доставления коменданту, который должен был их рассмотреть; часы же, столовые приборы, даже щипцы были у нас отобраны, как предметы, которыми по тюремному положению мы не могли пользоваться. Когда ушел офицер, дверь в нашу комнату осталась свободной, и жильцы малого каземата посетили нас; тут были Юшневский, Николай и Михайло Бестужевы, Горбачевский, Артамон Муравьев и другие. В сумерки плац-адъютант Куломзин тайно привел ко мне Фонвизина. После продолжительной разлуки мы нежно обнялись с ним. Он похудел; раненный в ногу во время кампании 13-го года, оковы по временам очень его беспокоили. Он часто получал письма от жены своей, которая собиралась скоро к нему приехать; расстался он с ней еще в начале 1827 года. В это время началось отправление из Петропавловской крепости в Читу. До самого отъезда содержавшиеся в Петропавловской крепости имели дозволение ежедневно видеться с близкими своими родственниками. Вслед за отправленными после казни в каторжную работу были также отправлены все разжалованные в солдаты и присужденные на поселение. Положение последних по назначению мест для их жительств было вообще незавидно, а некоторых даже ужасно дурно. Все они были поселены в самых северных странах Сибири: Николай Бобрищев-Пушкин и Шаховской были отправлены в Енисейск, где они оба сошли с ума. Чижов был поселен в Гижиге, а Назимов в Среднеколымске, состоявшем из нескольких казачьих юрт. Казаки, получив предписание держать Назимова под строгим надзором и вместе с тем беречь его здоровье, не знали, что с ним делать; они заперли его в одну из своих юрт, отправив гонца в Якутск с донесением, что Назимов болен и что они не знают, чем его кормить; сами они зимой питались вяленой рыбой. Через некоторое время вышло разрешение перевезти Назимова в одно небольшое селение на Лене, где ему было уже несколько лучше; но в Среднеколымске он нажил жестокую ломоту в руках и ногах, от которой впоследствии едва мог избавиться. Чижов также был переведен из Гижиги в другое место. Все прочие государственные преступники восьмого разряда были также поселены в местах, весьма неудобных для жизни.

После коронации был учрежден комитет для составления устава относительно нашего заключения и содержания. В комитете этом заседали генералы Чернышев, Дибич, Бенкендорф и другие. Местом для нашего заключения был назначен Акатуй, серебряный рудник, в стране глухой и отдаленной от всякого жилья. Тут заложен был фундамент острога, не выходя из которого во время нашего содержания мы спускались бы в шахты для ежедневных работ. Но постройка этого острога могла кончиться не прежде, как года через два или три, и потому временным местом пашей ссылки была назначена Чита. По учреждении комитета был вызван в Москву Лепарский, только что произведенный в генерал-майоры, и назначен комендантом Нерчинских заводов. Перед тем он командовал конно-егерским Северским полком, которого шефом был великий князь Николай Павлович.

Лепарский был уже очень стар. При Кагуле он был ординарцем у Румянцева; в конфедератскую войну он был уже майором. Поляк, он воспитывался в Польше у иезуитов. Несмотря на преклонность своих лет и на странность приемов, он был человек очень неглупый, и ум его еще был свеж, а что и того лучше, сердце у него было совершенно на месте и нисколько не стариковское. Снабженный строгими предписаниями от комитета, он был отправлен в Читу, чтобы распорядиться там помещением для нас. В Иркутске по требованию Лопарского была назначена команда с приличным числом офицеров для содержания караулов в Чите. Были также назначены для нас и для читинской команды священник и врач. С прибытием коменданта в Нерчинск положение содержавшихся в Благодатском руднике изменилось не к лучшему. На них надели цепи, которых они до того не носили, потом их перевезли в Читу. Первоприбывших в Читу – Никиту Муравьева, брата его, Анненкова, Фонвизина, Басаргина, Вольфа, Абрамова и др. – поместили в старом каком-то строении, очень низком, темном и сыром, и сначала содержали их очень строго. С наступлением теплой погоды их водили на некоторые земляные работы. В это время приступили к поправке малого и к постройке большого каземата.

День нашего прибытия в Читу был канун Рождества, и вечером повели всех нас из малого каземата в сопровождении солдат с ружьями и штыками в большой каземат, где священник со своим причтом служил для нас всенощную. Тут я имел удовольствие обнять многих старых моих приятелей и близких мне знакомых. В большом каземате помещалось человек около шестидесяти. Все были в цепях, которые скидывались только, когда водили в баню или к причастию. Все двигалось, гремело, но только ни на ком незаметно было уныния, и все были как будто на каком-то торжественном пиршестве. Один только Никита Муравьев был болен и жестоко страдал и телом, и душой. В Москве у матери он оставил троих малолетних детей своих: мальчика и двух девочек; недавно получив известие, что мальчик скончался, бедный Никита в этом печальном положении не имел даже возможности делить горе со своей женой, тотчас последовавшей за ним в Сибирь. Когда я приехал в Читу, там были уже княгиня Трубецкая, княгиня Волконская, Муравьева, Нарышкина, Ентальцева и Давыдова. Все они покинули родных и всех своих близких, а Муравьева и княгиня Волконская расстались с малолетними детьми своими, может быть навсегда, и отправились в Сибирь с твердым желанием делить участь мужей своих и в надежде жить с ними вместе; но и эта скромная надежда для них не сбылась. По прибытии в Читу они имели только возможность видеться со своими мужьями два раза в неделю, и всякий раз не более как на несколько часов. Всякий день каждая из них подходила украдкой к частоколу, чтобы взглянуть на своего мужа и перемолвить с ним несколько слов; но и это утешение не всегда им удавалось: часовые имели строгое приказание никого не подпускать к острогу, и нередко случалось, что часовой, исполняя приказ начальства, отгонял посетительницу прикладом.

На другой день нашего приезда в Читу посетил нас комендант Лепарский. После обыкновенных расспросов в подобных случаях, не имеем ли каких жалоб на офицера, нас сопровождавшего, Лепарский передал мне поклон от Граббе, с которым он был коротко знаком. После отставки и годовой ссылки в Ярославль Граббе, принятый в службу, был определен младшим полковником в Северский конноегерский полк и отдан под строгий надзор Лепарского, который, не стесняясь данными ему предписаниями, всевозможным вниманием старался облегчить неловкое положение Граббе. Граббе не был судим верховным уголовным судом; но за смелые ответы в комитете после нашего приговора по воле высочайшей власти он содержался некоторое время под арестом в Динабурге и потом отправлен в свой полк. По прибытии в полк он остановился в трактире; Лепарский в тот же день явился к нему со строгим выговором за то, что Граббе не остановился прямо у него. Граббе извинялся тем, что таким поступком и в обстоятельствах, в каких находился, боялся повредить ему. Лепарский, не взирая ни на что, перевез к себе Граббе, сказав ему, что «так как сам государь не нашел вас виновным, то мне нечего вас опасаться».

Через три дня после нас прибыли в Читу Пущин, Поджио и Муханов, и чрез два дня после их прибытия фельдъегерь привез Вадковского. Все четверо они были помещены в одну с нами комнату, и, когда мы все ложились ночевать на нары, не приходилось в ширину по аршину на человека; но тогда все это было нипочем. Знали, что фельдъегерь, который привез Вадковского, должен был увезти кого-то из Читы, но кого именно и куда, в продолжение нескольких дней было неизвестно; кончилось тем, что он увез Корниловича, как было слышно, в Петропавловскую крепость, откуда потом Корнилович был отправлен на Кавказ, где он и умер.

В малом каземате мы обедали все вместе и поочередно дежурили; обязанность дежурного состояла в том, чтобы приготовить все к обеду и к ужину и потом все прибрать. К обеду приносил сторож огромную латку артельных щей и в другой латке накрошенную говядину; хлеб приносили в ломтях; нам не давали ни ножей, ни вилок; всякий имел свою ложку костяную, оловянную или деревянную; недостаток тарелок заменяли чайными деревянными китайскими чашками. После каждой трапезы наступало для дежурного отвратительное положение: ему приходилось мыть посуду и приводить все в порядок, а для исполнения этой обязанности недоставало средств: не было ни стирок, ни часто даже теплой воды для мытья посуды. Чай мы пили также все вместе, и тот, кто постоянно его разливал, избавлялся от обязанности поочередно дежурить с другими. Мы жили в такой тесноте, что ничем пристально заниматься не было возможности: едва удавалось в течение дня что-нибудь прочесть.

Игра в шахматы и взаимные рассказы были главным нашим занятием и развлечением. В будни наряжались из всех казематов 16 человек на работы, куда мы отправлялись за конвоем вооруженных солдат. В небольшом домике были поставлены четыре ручные мельницы, которые помещались в одной комнате; работа продолжалась три часа поутру и три после обеда. В это время мы должны были все вместе перемолоть четыре пуда ржи, из числа которых приходилось по десяти фунтов на каждого человека; а так как у каждой из четырех мельниц не могли работать более двух человек, то мы в продолжение работы сменялись несколько раз. Работа, конечно, была не тяжелая; но некоторые, не имея сил исполнить сами свой урок, нанимали сторожа, который молол их пай. Мука нашего изделия была вообще не отличного достоинства. Те, которые не работали, в другой комнате курили, играли в шахматы или занимались чтением и разговором.

В феврале приехала m-lle Поль, получившая позволение выйти замуж за Анненкова. После венчанья Анненкову было позволено остаться три дня с молодой своей супругой, и на это время с него сняли оковы. Наконец приехала и Фонвизина. Разные неблагоприятные обстоятельства задерживали ее в Москве. Здоровье ее было очень ненадежно, и в отсутствие мужа она была несколько раз тяжко больна. Поехав в Сибирь, ей приходилось покинуть двух малолетних детей, расстаться навсегда с престарелыми родителями, которые, страстно любя единственную свою дочь, всячески старались удержать ее от поездки в Сибирь; она же, преодолев все нежные чувства в себе к отцу, матери и детям, отправилась к мужу. Она ко многим из нас, и ко мне в том числе, привезла письма. Жена моя убедительно просила меня, чтоб я позволил ей приехать, уверяя, что она нисколько не чувствует себя способной быть на пользу для детей; но я был убежден в противном.

Меня и некоторых других перевели из малого каземата в большой. В комнате, в которой меня поместили, нас было четырнадцать человек. По всем стенам стояли кровати; посреди комнаты стоял стол, за которым мы обедали; по одну сторону его стояла скамейка, а по другую сторону стола оставалось не более простора, сколько необходимо пройти одному вдоль комнаты, и потому по необходимости приходилось почти целый день сидеть, когда нельзя было гулять по двору. Большой каземат был невообразимо дурно построен; окна с железными решетками были вставлены прямо в стену без колод, и стекла были всегда зимой покрыты толстым льдом. В комнате нашей вообще было и холодно, и темно. Всякий старался пристроиться на своей кровати так, чтобы ему можно было читать или заниматься чем другим. Все с малым исключением учились сами или учили других, и такие постоянные занятия в нашем положении были примирительными средствами и истинным для нас спасением. Будучи в беспрестанном столкновении друг с другом, более праздняя жизнь была бы для нас губительна. Очень немногие из Славян знали иностранные языки, и почти все они начали учиться по-французски: те, которые не знали по-немецки и по-английски, при помощи других учились этим языкам. Немногие занимались даже древними языками. Те, которые были знакомы с математикой и естественными науками, имели также учеников. В книгах недостатка не было, журналов получалось также довольно, и всякий имел возможность читать лучшие сочинения по всем отраслям человеческих знаний. Первое время без привычки очень трудно было чем-нибудь пристально заниматься, почти беспрестанно слышались звуки желез; случалось углубиться в чтение, а иногда, получивши письмо от своих, унестись мыслью далеко от Читы, и вдруг распахнется дверь, и молодежь с топотом влетит в комнату, танцуя мазурку и гремя цепями. Некоторые упражнялись в музыке, рисовании и живописи; другие занимались ремеслами для пользы обшей. Прежде всего образовались портные, в которых в первое время пребывания нашего в Чите оказалась потребность; впоследствии были между нами и столяры, и слесари, и переплетчики. Николай Бестужев, в молодости учившийся в академии художеств, был нашим портретист и нарисовал дам и почти всех своих товарищей, и вместе с тем он был и нашим часовщиком, когда позволено было иметь при себе часы. По временам в хорошую погоду на дворе играли в городки и бары, хоть это было не совсем удобно при тех украшениях, какие мы имели на ногах. В разговорах очень часто речь склонялась к общему нашему делу, и, слушая ежедневно рассказы, сличая эти рассказы и поверяя их один другим, с каждым днем становилось более понятным все то, что относилось до этого дела, все более и более пояснялось значение нашего общества, существовавшего девять лет вопреки всем препятствиям, встречавшимся при его действиях; пояснялось также и значение 14-го декабря, а вместе с тем становились известными все действия комитета при допросе подсудимых и уловка его при составлении доклада, в котором очень немного лжи, но который зато весь не что иное, как обман. Избрать из находившихся под следствием определенное число виновных и обречь их на жертву было нетрудно, – всякий, кто был уличен в непристойных словах против правительства, подвергался уже всей строгости законов; но труднейшая задача комитета состояла в том, чтобы, давши как будто несомненные доказательства добросовестности, осквернить перед общим мнением цель тайного общества и вместе с тем осквернить побуждения каждого из членов этого общества. Для достижения своей цели члены комитета нашли удобным при составлении доклада, опираясь беспрестанно на собственные признания и показания подсудимых, поместить в своем донесении только то из этих признаний и показаний, что бросало тень на тайное общество и представляло членов его в смешном или отвратительном виде, умалчивая об том, что могло бы возбудить к ним сочувствие. Верховный уголовный суд, соображаясь с действиями комитета, со своей стороны нарушил порядок, определенный законами в судопроизводстве. Подсудимых не требовали в суд для прочтения им обвинений комитета; у них не спрашивали, не имеют ли они чего прибавить к прежним своим показаниям или сказать что-нибудь в свое оправдание. Они были призваны только за несколько дней до произнесения приговора, для того чтобы подписать, как сказали им, собственные их показания, но которых они не читали и которые по большей части были написаны не их рукой. Конечно, во всем этом ни члены комитета, ни члены верховного уголовного суда не заслуживают особенного нарекания. В подобных случаях в России и вне России всегда поступают точно так же, ничем не стесняясь при обвинении людей, почитаемых опасными для существующего правительства. Трудно обвинить членов комитета в умышленной несправедливости из личных видов против кого-нибудь из подсудимых. Можно привести только один пример такой явной несправедливости. Граф Чернышев, отданный под суд, содержавшийся в крепости, и ни разу не быв призван в комитет, даже не получив ни одного письменного запроса, был приговорен в каторжную работу. Он со временем должен был получить в наследство довольно значительный майорат, установленный в их роде. Гр. Чернышев был единственный сын, и после лишения его всех прав и состояния мужская линия прекратилась в их семействе, и генерал Чернышев, так усердно действовавший в комитете, воспользовался таким обстоятельством, предъявил свои требования на получение майората. Сенат по рассмотрении этого дела нашел, что требования генерала Чернышева не были основаны ни на малейшем праве, и присудил, что майорат должен принадлежать старшей сестре гр. Чернышева, сосланного в Сибирь. Она была замужем за Кругликовым, который по получении майората стал называться графом Чернышевым-Кругликовым.

Все мы, вместе находившиеся в Чите, имели между собой много общего в главных наших убеждениях; но между нами были 40-летние, а другим едва минуло 20 лет. При нашем тогда образе существования никто внутри каземата не был стеснен в своих сношениях с товарищами никакими светскими приличиями. Личность каждого резко выказывалась во многих отношениях, мнения одних разнились от мнений других, и мало-помалу составились кружки из людей более близких между собой по своим понятиям и влечениям. Один из этих кружков, названный в насмешку Конгрегацией, состоял из людей, которые по обстоятельствам, действовавшим на них во время заключения, обратились к набожности; при разных других своих занятиях они часто собирались все вместе для чтения назидательных книг и для разговора о предмете наиболее им близком. Во главе этого кружка стоял Пушкин, бывший свитский офицер и имевший отличные умственные способности. Во время своего заключения он оценил красоты Евангелия и вместе с тем возвратился к поверьям своего детства, стараясь всячески отстаивать их. Члены Конгрегации были люди кроткие, очень смирные, никого не задевающие и потому в самых лучших отношениях с остальными товарищами. Другой кружок, наиболее замечательный, состоял из Славян; они не собирались никогда все вместе, но, быв знакомы одни с другими еще прежде ареста, они и потом остались в близких сношениях между собой. Все они служили в армии, не имея блистательного положения в обществе; многие из них воспитывались в кадетских корпусах, не отличавшихся в то время хорошим устройством. Вообще, грамотность Славян была не очень обширна; но зато, имея своего рода поверья, они не изъявляли почти никогда шаткости в своих мнениях, и, приглядевшись к ним поближе, можно было убедиться, что для каждого из них сказать и сделать было одно и то же и что в решительную минуту ни один из них не попятился бы назад. Главное лицо в этом кружке был Петр Борисов, к которому Славяне оказывали почти безграничную доверенность. Иные почитали его основателем Общества соединенных славян; но он в этом не сознавался, и, зная его, трудно бы поверить, чтобы он мог быть основателем какого-нибудь тайного общества. Воспитанный дома у отца, довольно любознательный, он вступил в артиллерию юнкером, с ротой своей стоял некоторое время в имении богатого польского помещика, у которого была библиотека. Борисов, зная несколько по-французски и пользуясь книгами, которые попадались ему в руки, прочел Вольтера, Гельвеция, Гольдбаха и других писателей той же масти осьмнадцатаго столетия и сделался догматически безбожником. Проповедуя неверие своим товарищам Славянам, из которых многие верили ему на слово, он был самого скромного и кроткого нрава; никто не сдыхал, чтобы он когда-нибудь возвысил голос, и, конечно, никто не подметил в нем и тени тщеславия. Благорасположение ко всем проявлялось в нем на каждом шагу, и с детским послушанием он исполнял требования кого бы то ни было; он любил страстно чтение и рисовал очень недурно; но требовал ли кто-нибудь, чтобы он выкопал гряды, и он тотчас оставлял свои занятия и брался за заступ; нужна ли была кому вода для поливки, он без малейшей отговорки приносил ведро с водой. Следя внимательно за всеми его поступками, невольно думалось, что этот человек несознательно для самого себя был проникнут истинным духом христианства.

Были и другие кружки, составившиеся по разным личным отношениям. Но при всем том мы все вместе составляли что-то целое. Бывали часто жаркие прения, но без ожесточения противников друг против друга. Небольшие ссоры между молодежью вскоре прекращались посредничеством других товарищей, и вообще никогда сор не выносился из избы. Все почти Славяне и многие другие не привезли с собой денег и не получали ничего из дома; нужды их удовлетворялись другими товарищами, более имущими, с таким простым и истинным доброжелательством, что никто не чувствовал при том ничего для себя неловкого. Деньги наши и даже деньги дам хранились у коменданта, из которых он выдавал их не в большом количестве и всякий раз требовал от нас письменного отчета для уплаты по расходам. В каземате были придуманы разные приемы, на которые комендант смотрел сквозь пальцы, требуя только, чтобы ему был представлен подробный отчет в выданных им деньгах и не заботясь, истрачены ли они именно на тот предмет, который показывали в отчете. Всякий, кто имел деньги, подписывал все или часть их в артель, и они становились общей собственностью. Хозяин, избранный нами, расходовал эти деньги по своему усмотрению на продовольствие и на другие необходимые вещи для всех.

В марте 1828 года пришло разрешение всех государственных преступников седьмого разряда, кончивших свой срок работы, отправить на поселение. Пред отправлением с них сняли оковы и позволили им видеться с нашими дамами, которые неимущих снабдили всем нужным и дали им денег. Принадлежащие к этому разряду были распределены по местам очень северным и не менее неудобным к жизни, как и места, где были первоначально поселены государственные преступники восьмого разряда. Чернышев один был помещен несколько лучше других: его отправили в Якутск. Кривцов и Загорецкий были поселены на Лене, Иван Абрамов и Лесовский – в Туруханске. Выгодовский был отправлен в Нарым, а Тизенгаузен – в Сургут. Ентальцев, Лихарев и барон Черкасов были отосланы в Березов, где они нашли Враницкого и Фохта. Бриген был послан в Пелым. Из этого разряда Поливанов умер еще в крепости, а Толстой, пробыв короткое время в Чите, был отправлен на Кавказ. Перед отправлением седьмого разряда прибыли в Читу Игельштром, Вигелин и Рукевич; первые двое, служивши саперами в Литовском корпусе и отказавшись присягать новому императору, были арестованы… Рукевич, поляк, принадлежал к тайному обществу, существовавшему в Вильне, прочие члены которого были давно подвержены правительством разного рода наказаниям, но только Вигелин и Рукевич были судимы на месте военною комиссиею и осуждены в каторжную работу. До Тобольска их везли с жандармами, но от Тобольска они были отправлены пешком в цепях с партиею до Иркутска. В то время, что мы судились в Петербурге, офицеры Черниговского полка – барон Соловьев, Суханов, Мазолевский и Быстрицкий, участвовавшие в восстании Сергея Муравьева-Апостола, – были отданы под военный суд. Приговоренные в каторжную работу на 20 лет, они были отправлены пешком в Нерчинские рудники. Быстрицкий оставлен некоторое время за болезнью в Москве и прибыл в Читу прежде Соловьева, Сухинова и Мазолевского, которые уже давно находились в Нерчинске. Вступив в близкие сношения с некоторыми из ссыльно-каторжных, Суханов замыслил с ними восстание, дальнейшая цель которого осталась не совсем известна; некоторые из тех же ссыльных донесли о заговоре, в котором они участвовали. Суханов, Соловьев, Мазолевский и все подозреваемые в заговоре были заключены под строгий караул. Комендант Лепарский по донесении в Петербург об этом деле получил повеление подвергнуть виновных наказанию, к какому суд приговорит их, не дожидаясь на то разрешения высочайшей власти. Скрепя сердце, Лепарский отправился в Нерчинск. Сухинов, унтер-офицер Московского полка, сосланный после 14 декабря, и еще несколько человек приговорены к смертной казни – были расстреляны, кроме Сухинова, который предупредил казнь самоубийством. После этого происшествия Соловьев и Мазолевский, нисколько в нем не участвовавшие, были перевезены в Читу. Лепарский не имел возможности не быть исполнителем повеления, полученного из Петербурга; но по возвращении ему видимо было неловко, особенно когда он виделся с нашими дамами, которые долго смотрели на него как на палача. До моего приезда были и между нашими разного рода предположения о возможности освободиться, но так как все эти предположения были несбыточны, они пали сами собой без малейших последствий, и мы, приехавшие после, знали о них только по рассказам. Впоследствии, когда все и каждый оценили то назначение, какое мы имели в нашем положении, никому на мысль не приходило намерение освободиться. Никто, даже из находившихся на поселении в самых тяжких обстоятельствах, не попытался избавиться от своих страданий бегством.

От своих мы получали письма через коменданта, который должен был предварительно прочитать их. Самим же нам не было дозволено писать, но наши дамы, имевшие право переписываться с кем им было угодно, взяли на себя труд извещать о нас родных, и таким образом устроилась между нами и нашими родными довольно правильная переписка. Каждая дама имела несколько человек в каземате, за которых она постоянно писала, и переданное ей от кого-нибудь черновое письмо она переписывала как будто от себя, прибавив только: «Такой-то просит меня сообщить вам то-то». Труд наших дам по нашей переписке был немаловажен. Я знаю, что одна княгиня Трубецкая переписывала и отправляла к коменданту еженедельно более десяти писем. Дамы, приехавшие к своим мужьям, давали расписки в том, что они подчинятся всем распоряжениям коменданта и помимо него ни с кем не будут в переписке. Коменданту на каждой неделе приходилось по прибытии и перед отправлением почты прочесть писем сто. Все письма из Читы шли через третье отделение, и комендант читал их на случай, что ему может быть запрос по какому-нибудь из этих писем. Письма же к нам читались в Иркутске, и если губернатор находил в них что-нибудь заслуживающее внимания, то он сообщал об этом в третье отделение. Комендант читал и эти письма, опасаясь опять, чтобы ему по которому-нибудь из них не сделали запроса. Однажды, скоро по прибытии Фонвизиной, меня позвали к частоколу, у которого стояла княгиня Трубецкая с письмом в руке; она мне просунула его сквозь промежуток в частоколе и с радостью передала мне добрую весть, что жене моей позволено приехать ко мне и взять с собой детей. Это известие было так неожиданно для меня, что я, не смея сомневаться в словах княгини Трубецкой, не вдруг мог поверить своему счастью. Все в каземате меня поздравляли. У Никиты Муравьева, у Фонвизина и у Давыдова остались дети, которым, можно было теперь надеяться, позволят приехать к своим родителям; у Розена осталась жена при малолетнем сыне, и Розен также мог теперь надеяться скоро свидеться со своим семейством. На другой день комендант, приехав в каземат, взял меня в сторону и, зная, что жена моя с детьми собирается приехать ко мне, объявил мне, что он не дозволит им со мной свидания, если на это не получит особенного предписания. Я старался уверить его превосходительство, что, конечно, жена моя не отправится в Сибирь с детьми, не получив на то дозволения от кого следует, и что, конечно, об этом он будет извещен до ее прибытия. Вскоре потом я получил письмо, в котором жена моя переписала записку, полученную ею от г-ла Дибича, за собственноручной его подписью, и в которой было сказано: «Государь Император соизволил разрешить Якушкиной ехать к мужу, взявши с собой и детей своих, но при сем приказал обратить ее внимание на недостаток средств в Сибири для воспитания ее сыновей». Получив такое благоприятное известие, я в праве был надеяться, что в скором времени соединюсь с моим семейством. Жена моя по нездоровью маленького не могла тотчас воспользоваться позволением ехать в Сибирь и должна была отложить свое путешествие до летнего пути; а между тем Анна Васильевна Розен, узнавши, что жене моей позволено ехать в Сибирь и взять с собой детей, отправилась в Петербург хлопотать, чтобы и ей было дозволено ехать к мужу вместе со своим сыном. При свидании с ней шеф жандармов граф Бенкендорф решительно отказал ей на ее просьбу, сказав, что г-л Дибич поступил очень необдуманно, ходатайствуя за Якушкину, которая, вероятно, не получит уже из третьего отделения всего нужного для своего отправления и потому также не поедет в Сибирь. На вопрос А. В. Розен, что бы было с Якушкиной, если бы она, получив высочайшее позволение, тотчас вместе с детьми отправилась к мужу: в таком случае, отвечал шеф жандармов очень откровенно, ее, конечно, не вернули бы назад. В это время началась война с Турцией, и потому ни императора, ни г-ла Дибича не было в Петербурге. Теща моя ездила не раз в Петербург хлопотать об отправлении дочери и внуков своих в Сибирь, но все старания остались тщетными. Шеф жандармов на все ее убедительные просьбы остался непреклонен, и она с горестью известила меня обо всем этом. Получив ее письмо, мне живо представилось положение жены моей; мне приходилось вторично принести ее в жертву общим нашим обязанностям к малолетним детям; я при этом совершенно растерялся. Попросив к себе коменданта, я убеждал его вступиться в мое положение и сделать все, что он может, для соединения меня с моим семейством, обращая его внимание на то, что жена моя уже имела высочайшее позволение вместе с детьми приехать ко мне. Комендант просил меня успокоиться, сказав, что в этом деле он не имеет никакой возможности принять действительное участие; потом, чтобы утешить меня в моем горе, он рассказал мне о многих затруднениях, испытанных им в жизни и которые он преодолевал только терпением, чем, конечно, он нисколько меня не утешил. Но и на этот раз опять пришлось уступить всемощной неизбежности и помириться, сколько это было можно, с моим положением.

Швейковский с лишком год был нашим хозяином; кормил он нас довольно плохо и очень неопрятно; вообще, его распоряжениями по хозяйству многие были недовольны, и молодежь в особенности изъявляла на него свое неудовольствие, вследствие чего Швейковский просил освободить его от должности хозяина, на что все согласились и приступили к выбору нового хозяина. При этом собирались голоса всех участвующих в артели. Не чувствуя себя способным исполнить обязанность хозяина, я отказался от избрания и избирательства. На место Швейковского был выбран Розен: при нем с теми же малыми средствами все по хозяйству пошло лучше. С наступлением весны загородили для нас большое место под огород, и мы всякий день по нескольку человек ходили туда работать. В первый этот год урожай был очень плохой; но все-таки в продолжение осени и зимы клалось в нашу артельную похлебку по нескольку картофелин, реп и морковей. Когда стало совсем тепло, нас водили два раза в день купаться человек по пятнадцати за один раз и, разумеется, за сильным конвоем. Для нашего купанья назначил комендант очень мелкий приток речки Читы, впадающей в Ингоду; место, где мы купались, было загорожено тыном. С тех, которые шли купаться, снимали железа, а по возвращении опять их надевали им.

В июне привезли в Читу Лунина, Митькова и Киреева, и скоро потом прибыли из Оренбурга (Иппол. Завалишин по просьбе своего брата также переведен был к нам из Нерчинских заводов) Таптыков, Дружинин и Колесников. Завалишину было не более как лет семнадцать. Во время нашего дела он находился в инженерном училище. Когда брат его был осужден в каторжную работу, он сделал на него донос до такой степени отвратительный, припутав тут и сестру свою, что он был исключен из училища и отправлен по пересылке солдатом в Оренбург. Владимирский губернатор г-ф Апраксин сжалился над его молодостью и оказал ему некоторое снисхождение. Завалишин донес об этом в Петербург, и граф Апраксин лишился своего места. По прибытии в Оренбург Завалишин сблизился с некоторыми юнкерами и молодыми офицерами своего батальона; бывши неглуп от природы и получивши некоторое образование, он имел значение между этой молодежью и скоро приобрел ее доверенность. В дружеских беседах за стаканом чаю с кизляркой он склонил молодых людей участвовать в тайном обществе, которого он был основателем; получив несомненные доказательства их согласия принадлежать к тайному обществу, он донес ген. – губернатору Эссену о существовании тайного общества в Оренбурге; тотчас было произведено следствие, и оказалось, что все члены этого общества были приняты Завалишиным. Он, Таптыков, Дружинин и Колесников были осуждены в каторжную работу на разные сроки и отправлены по пересылке в Читу.

30 августа комендант собрал нас всех вместе и прочел нам бумагу, в которой было сказано, что государь император по представлению коменданта Нерчинских рудников Лопарского дозволил ему снять железа с тех государственных преступников, которых он найдет того достойными. Лепарский сказал нам, что, находя всех нас достойными монаршей милости, он велит со всех нас снять оковы. Затем последовало глубокое молчание; послышалось только несколько голосов Славян, просивших, чтобы с них не снимали оков. Комендант не обратил на это внимания и приказал присутствовавшему тут караульному офицеру снять со всех железа, пересчитать их и принести к нему. Потом все эти оковы хранились у Смольянинова, горного заводского чиновника, женатого на побочной дочери Якоби, бывшего генерал-губернатором в Иркутске, а она приходилась сродни Анненкову, который был родной внук этого Якоби, и потому всегда была возможность добывать от Смольянинова эти железа по частям на разные поделки; из них большею частью наделаны кольца. Из Нерчинска всякий год с нарочным отправлялась серебрянка в Петербург. Анненков через Смольянинову отправил с ней письмо к своей матери. Офицер, бывший при серебрянке, по приезде в Петербург доставил письмо Анненкова прямо в третье отделение, откуда по прочтении оно было доставлено Анненковой; а комендант Лепарский получил приказание Смольянинову за ее преступный поступок выдержать неделю под арестом.

После того, что сняли с нас железа, и самое заточение наше было уже не так строго. Мужья ходили всякий день на свидание к своим супругам, а по нездоровью которой-нибудь из них муж ее оставался ночевать дома. Потом мужья и совсем не жили в каземате, продолжая ходить на работу, когда была их на то очередь. Врач, присланный для нас из Иркутска, оказался очень неискусным, и потому старик Лепарский, часто страдавший разными недугами, поставлен был в необходимость прибегать к советам товарища нашего Вольфа, бывшего штаб-лекаря при главной квартире второй армии. Первоначально Вольф неохотно выходил из каземата и со своими предписаниями отправлял к Лепарскому Артамона Муравьева, страстно любившего врачевать; но были и такие случаи, в которых присутствие Вольфа было необходимо. Вызывая к себе Вольфа, коменданту трудно было не позволить ему навешать дам, когда они были нездоровы. Окончательно Вольф получил дозволение выходить в сопровождений часового всякий раз, что его помощь нужна была вне каземата. Потом и нам дозволялось ходить к женатым, но ежедневно не более как по одному человеку в каждый дом, и то не иначе как по особенной записке которой-нибудь из дам, просившей коменданта под каким-нибудь предлогом позволить такому-то посетить ее.

В 1829 году на место Розена был избран хозяином Пушкин, а Кюхельбекер огородником. Оба они пристально занялись огородом, обрабатывая его наемными работниками, и урожай всего был до того обильный, что Пушкин, заготовив весь нужный запас для каземата, имел еще возможность снабдить многих неимущих жителей картофелем, свеклой и прочим. До нашего прибытия в Чите очень немного было огородов, и те, которые были, находились в самом жалком положении. Вообще, пребывание наше в Чите оказалось до некоторой степени благодетельно для жителей, принадлежавших к горному ведомству и управляемых горным чиновником. Большая часть из них были очень бедны, но при нас они имели все средства поправить свое состояние. Расходы наших дам и издержки на каземат ежегодно простирались тысяч до ста на ассигнации, значительная часть которых истрачивалась в самой Чите, и в какие-нибудь два года положение читинских жителей очевидно улучшилось: они обзавелись всем нужным для себя; много было выстроено новых домиков, и старые строения приведены в исправность. В этом году, когда была хорошая погода, нас выводили всех, кроме занимавших какую-нибудь должность по каземату, на земляную работу: одни заступами копали землю, другие на тачках возили ее в Чертову яму, – так называли овраг возле моста при выезде по московской дороге. Работа эта была не изнурительна, всякий работал по силам своим, а иные и совсем не работали; все это вместе было каким-то представлением, имеющим целью показать, что государственные преступники употребляются нещадно в каторжную работу. В то же самое время мы ежедневно ходили по три раза в день купаться, и уже не в загороженный проток Читы, но в самую Читу; а когда эта речка мельчала, нас водили купаться в Ингоду, отстоящую версты на две от каземата. Такая прогулка была для нас очень приятна, но, конечно, нисколько не забавляла наших конвойных, которым с ружьем на плече приходилось в иной день раз по шести совершить поход от каземата до Ингоды и обратно. Читинская команда была сброд дружины, и большая часть солдат, ее составлявших, беспрестанно в чем-нибудь нуждались, и так как мы по возможности удовлетворяли их нуждам, то в их отношениях к нам не было ничего враждебного. Мало-помалу нам все более предоставлялись льготы. К каждому из женатых отпускалось по нескольку человек в день, а в случае нездоровья которой-нибудь из дам, когда нужен был уход за больной, позволялось некоторым из нас и ночевать вне каземата.

В начале 1830 года Таптыков, Колесников и Дружинин, окончивши свой срок работы, были отправлены на поселение; так как они не получали ничего из дому, их снабдили всем нужным и деньгами. Дружинину дали ящик с табаком для доставления княжне Шаховской в Иркутске; в этом ящике было двойное дно, и при таком устройстве он заключал в себе тайно много писем, которые княжна Шаховская должна была доставить по назначению с удобным случаем. Она известила, что получила табак, но ни слова не говорила о письмах; это уже казалось довольно странно; но когда с ней списались и узнали, что она получила табак в бумаге, а не в ящике, как он был отправлен с Дружининым, то во многих это возбудило тревожное чувство. Оказалось впоследствии, что Дружинин, пересыпав табак в бумагу, оставил ящик у себя; потом, прибыв на место и познакомившись со священником села, в котором был поселен, он пожертвовал ящик, окованный железом, в церковь для сбора денег. Окончательно узнав свою ошибку, он добыл его обратно и доставил княжне Шаховской.

По донесению Лопарского о неудобствах заточить нас в Акатуй, ему было предоставлено избрать место для постройки казармы, в которой мы могли бы содержаться согласно со строгим предписанием, данным ему относительно нас. Он ездил в Петровский завод и нашел удобным построить там для нас полуказарму. Постройка эта была окончена в 1830 году, и началась уже переписка, каким образом отправить нас из Читы, пешком или в повозках. Пришло наконец предписание отправить нас пешком, но так как на нашем пути были места ненаселенные, где кочевали только буряты, то местное начальство должно было принять меры для устройства ночлегов и для нас и для команды, нас сопровождавшей. В конце августа выступили в поход двумя партиями; первая шла на один переход вперед от второй партии; через каждые два перехода была назначена дневка. С первой партией шел сам генерал Пепарский и часть его штаба. Хозяйственной частью этой партии заправлял Пушкин. При второй партии шел плац-майор Лепарский, племянник коменданта, и один плац-адъютант; хозяйством заведовал Розен.

Долго старик Лепарский обдумывал порядок нашего шествия и, вспомнив былое, распорядился нами по примеру того, как во время конфедератской войны он конвоировал партии пленных поляков. Впереди шел авангард, состоявший из солдат в полном вооружении, потом шли государственные преступники, за ними тянулись подводы с поклажей, за которыми следовал арьергард. По бокам и вдоль дороги шли буряты, вооруженные луками и стрелами. Офицеры верхом наблюдали за порядком всего шествия. Сам комендант иногда отставал от первой партии, затем чтобы собственным глазом взглянуть на вторую партию.

Нарышкина, Фонвизина и княгиня Волконская, не имевшие детей, следовали за нами в собственных экипажах и видались со своими мужьями, когда мы останавливались ночевать, а во время дневок были с вами целые дни вместе. Другие же дамы – княгиня Трубецкая, Муравьева, Давыдова и Анненкова, – у которых были дети, чтобы не подвергать их случайностям долговременного пути, отправились из Читы на почтовых прямо в Петровский завод. Вообще, путешествие это при довольно благоприятной погоде было для нас приятной прогулкой. Во время всего нашего странствования, продолжавшегося около полутора месяца, было перехода три в 35 верст, остальные переходы были гораздо меньше и никак не утомительны; впрочем, кто не мог или не хотел идти пешком, мог ехать на повозке: подвод для нас и под нашу поклажу на каждом ночлеге заготовлялось многое множество. Поутру, услышав барабан, мы выходили на сборное место и часов в семь определенным порядком пускались в поход. Буряты были к нашим услугам и везли наши шинели, трубки и пр. Пройдя верст десять или несколько более, мы останавливались на привале часа на два; тут у женатых всегда был припасен завтрак, которым продовольствовались и неженатые. Обыкновенно мы приходили еще довольно рано на место ночлега, где нас встречали квартирьеры, и мы размещались в приготовленных для нас избах. Исправлявший при партии должность хозяина отправлялся с квартирьерами и изготовлял для нас всегда довольно сытный обед, и вообще продовольствие наше во время похода было гораздо лучше, нежели в Чите. Проводить большую часть дня на чистом воздухе и ночевать не в запертом душном каземате по сравнению было уже для нас наслаждением. На переходе мы ничем не стеснялись, и всякий шел, как ему было угодно; хорошие пешеходы уходили иногда версты две вперед авангарда, и только тогда подъезжал к ним офицер и просил обождать отставшую партию. На переправах генерал Ленарский всегда сам присутствовал и с каждым из нас, подходившим к нему, был как нельзя более любезен; в этих случаях можно было подумать, что он воображал себя еще командиром Северского полка. На Братской степи, где не было довольно больших селений, чтобы мы могли все в них поместиться, на каждом ночлеге для нас были поставлены бурятские юрты, все в один ряд и на ровном расстоянии одна от другой; крайние из них занимались командою, а в прочих помещались мы. Юрты эти круглые, имеют основу деревянную, переплетенную узкими драночками, и все обтянуты войлоком; наверху оставлено отверстие для исхода дыма; когда надо было согреть чайник, огонь раскладывали посреди юрты. Когда было тихо, дым свободно подымался в отверстие; но при ветре он клубится и окончательно стелется по земле. При каждой юрте был бурят для служения нам. Буряты эти при первой встрече с нами прикидывались обыкновенно, как будто ничего не понимают по-русски; но потом, когда их кормили, поили чаем, давали им табаку, они становились говорливы. Исправник, давая им наставление, уверял их, что мы народ опасный и что каждый из нас кудесник, способный творить всякого рода чудеса. Юрты для нас доставлялись из кочевьев, отстоявших иногда верст за сто от большой дороги, и за месяц до нашего прихода они были уже на месте. Такие распоряжения были, без сомнения, разорительны для края, и многие из бурят, чтобы не подвергнуться такому наряду, откочевали вдаль.

На пути от Читы в Верхнеудинск приехали к своим мужьям М. К. Юшиевская и А. В. Розен; они привезли много писем и посылок.

В конце сентября наступила дождливая погода, вода очень прибыла в Селенге, и за Верхнеудинском дорога, по которой мы должны были следовать, сделалась непроходима; для нас проложили другую, прорубив местами лес, и эта дорога была так удобна, что Нарышкина в своей карете могла проехать по ней. Берега Селенги очень красивы, но потом наш путь лежал по горам, покрытым лесом и не представляющим собой ничего особенного; зато, когда мы приблизились к Тарбагатаю, перед нами развернулся чудесный вид: все покатости гор, лежащие на юг, были обработаны с таким тщанием, что нельзя было довольно налюбоваться на них… Из страны совершенно дикой мы вступили на почву, обитаемую человеком, деятельность и постоянный труд которого преодолели все препятствия неблагоприятной природы и на каждом шагу явно свидетельствовали о своем могуществе. Жители староверческого этого селения вышли к нам навстречу в праздничных своих нарядах. Мужчины были в синих кафтанах, а женщины в шелковых сарафанах и кокошниках, шитых золотом. По наружности и нравам своим это были уже не сибиряки, а похожие на подмосковных или ярославских поселян. За Байкалом считают около двадцати тысяч староверов, и туземцы называют их поляками. Во время первого раздела Польши граф Чернышев захватил в Могилевской губернии раскольников, бежавших за границу, и возвратил их в Россию; им было предложено присоединиться к православной церкви или отправляться в Сибирь; многие из них перешли в православие, другие же, более упорные в своем веровании, были отправлены в Восточную Сибирь и поселены за Байкалом. Когда проходили мы Тарбагатай, там жил еще старик, имевший поседевших внуков и помнивший все это происшествие. По его рассказам, он пришел шестнадцати дет в Иркутск со своей матерью и малолетним братом; мать и брат его с другими поселенцами в числе 27 мужских душ были отправлены в Тарбагатай. Место это было тогда непроходимая дебрь; сам же он со всеми неженатыми парнями, годными на службу, был зачислен в солдаты и попал в денщики к доктору-немцу, который, сжалясь над его бедственным положением, через два года выхлопотал ему отставку. В 1830 году, когда мы проходили Тарбагатай, там считалось более 270 ревизских душ. Вообще, забайкальские староверцы большею частью народ грамотный, трезвый, работящий и живут в большом довольстве. В 20 верстах от Тарбагатая мы проходили селение малороссов, водворенных там уже более двадцати лет; эти живут далеко не так привольно, как их соседи-староверцы. За несколько переходов до Петровского выпал небольшой снег, и мы в последний раз ночевали в юртах.

По приближении к Петровскому бывшие там наши дамы выехали навстречу к своим мужьям; рассказы их о приготовленных для нас казематах были очень неутешительны: для каждого из нас была особая комната без окон с крепким наружным запором.

В начале октября мы вступили торжественно в Петровский завод – селение, в котором считалось 3 тысячи жителей, большею частью ссыльных, очень небогатых, занимавшихся заводскими работами. Казематы, составлявшие полуказарму, были расположены покоем; открытые стороны полуказармы были загорожены высоким частоколом, и огромный двор полуказармы был разделен таким же высоким частоколом на три отделения; в среднем из них, на противоположной стороне воротам полуказармы, было поставлено строение, заключавшее в себе поварню, разные службы и очень большую комнату, назначенную для совершения богослужений и для общих каких-нибудь наших занятий. При входе в полуказарму была гауптвахта; рядом с ней крытые ворота, против которых находились крыльцо и дверь в теплую караульню, состоявшую из двух комнат; в одной из них помещались рядовые, а другую занимал караульный офицер. Рядом с караульней были ворота, через которые входили на средний двор; примыкающее к ней место, такой же величины, какое она сама занимала, было обнесено частоколом и назначалось под сад, но который никогда не был посажен. Вдоль всех казематов тянулся коридор, перерезанный только караульней и воротами; коридор этот, шириной в три аршина и с окнами во двор, был разделен поперечными стенами, в которых были двери, замкнутые на замок и отворявшиеся только в необыкновенных случаях. В каждом из отделений коридора было пять или шесть нумеров, а посредине – наружная дверь, перед которой вместо крыльца была насыпь с откосами, покрытая булыжником. Казематы были без наружных окон, и каждый из них слабо освещался небольшим с железной решеткой окном над дверью в коридор. В длину каждый каземат имел 7 арш., а ширина 6 арш.; в одном углу была печь, топившаяся из коридора, а в другом стояла койка. По прибытии нашем в Петровск меня поместили в 11 нумер. Новое жилье мое было очень темно, но я вступил в него с радостным чувством; тут я имел возможность быть наедине с самим собой, чего не случалось в течение последних трех лет. На другой день нашего прихода комендант обошел все казематы; вошедши в мой нумер, он запер дверь, вынул бумагу и, посмотрев на нее, сказал: здесь очень темно. Я было стал уверять его, что мне прекрасно; но он опять сказал, что у меня очень темно, и вышел. То же повторилось и во всех прочих нумерах. Комендант очень знал и прежде, что для нас строили казематы без окон, но тогда он не имел возможности противиться такому распоряжению высшего начальства и только теперь решился действовать в нашу пользу, когда по своему разумению имел на это законную причину. Он представил в Петербург, что, заметив, как мы вообще наклонны к помешательству, он опасается, что многие из нас, оставаясь в темноте, могут сойти с ума, и потому просит разрешения прорубить окна в казематах. Дамы наши также, частью по внушению коменданта, нисколько не стеснялись в письмах своих описывать ужасное свое положение в темных казематах, в которых они помещались со своими мужьями. По прибытии в Петровский комендант объявил дамам, что мужья их не будут отпускаться к ним на свидание, а что они сами могут жить с ними в казематах, вследствие чего не имевшие тогда детей – кн. Волконская, Юшневская, Фонвизина, Нарышкина и Розен – перешли на житье в нумера к своим супругам; прочие же, у которых были дети – кн. Трубецкая, Муравьева, Анненкова и Давыдова, – ночевали дома, а днем приходили навещать мужей своих. Так как строго запрещалось пропускать к ним кого-нибудь из посторонних, то дамы, жившие в казематах, не имели при себе женской прислуги, и всякое утро, какая бы ни была погода, отправлялись в свои дома, чтобы освежиться и привести все нужное в порядок. Больно было видеть их, когда они в непогодь или трескучие морозы отправлялись домой или возвращались в казематы: без посторонней помощи они не могли всходить по обледенелому булыжнику на скаты насыпи; но впоследствии им было дозволено на этих скатах устроить деревянные ступеньки на свой счет. При таком сложном существовании строгие предписания из Петербурга не всегда с точностью могли быть исполнены. Нарышкина, жившая в каземате со своим мужем, занемогла простудной горячкой, и Вольф отправился к коменданту и объяснил ему, что для Нарышкиной необходимо иметь женскую прислугу. Комендант долго колебался, но наконец решился дозволить, чтоб во время болезни Нарышкиной ее горничная девушка находилась при ней. Скоро потом Никита Муравьев занемог гнилой горячкой; бедная его жена и день и ночь была неотлучно при нем, предоставив на произвол судьбы маленькую свою дочь Нонушку, которую она страстно любила и за жизнь которой беспрестанно опасалась. В этом случае Вольф опять отправился к коменданту и объяснил ему, что Муравьев, оставаясь в каземате, не может выздороветь и может распространить болезнь свою на других. Комендант и тут после некоторого сопротивления решился позволить Муравьеву на время его болезни перейти из каземата в дом жены его.

Казематы наши были выстроены на скорую руку и так неудачно, что в них беспрестанно были поправки; не раз загорались стены, ничем не отделенные от печей; стены коридора выпучило наружу, и пришлось утвердить их стойками и болтами. В нумерах было не очень тепло, а в коридоре иногда и очень холодно, так что не всегда было возможно отворять дверь в коридор, чтобы иметь сколько-нибудь света, и приходилось сидеть днем со свечой. По случаю переделок в 11 нумере меня перевели в 16-й, и в этом 3-м отделении мы помещались теперь: Оболенский, Штейнгель, Пущин, Лорер и я. Обедали и ужинали мы все вместе в коридоре, и в каждом отделении был сторож из рядовых для услуги нам. Днем мы могли свободно ходить из своего отделения во всякое другое; но вечером в десять часов запирались на замок все нумера и коридор по отделениям; потом замыкались и ворота на каждый отдельный двор и окончательно наружные ворота полуказармы, так что каждый из нас всегда ночевал под четырьмя замками. Работать мы ходили на мельницу таким же порядком, как в Чите, и мука нашего изделия была только пригодна на корм заводских быков. В продолжение всего дня в субботу и до обеда в воскресенье нас водили поочередно в баню. Для общей нашей прогулки был предоставлен нам большой двор, обнесенный высоким частоколом и примыкавший к полуказарме, от которой он отделялся также частоколом, сообщаясь воротами со средним двором полуказармы, которые запирались только на ночь. На этом дворе было несколько небольших деревьев, и мы расчистили на нем дорожки, по которым во всякое время можно было гулять. Охотники до животных завели тут козуль, зайцев, журавлей и турманов; а зимой устраивались горы и поливалось некоторое пространство для тех, которые катались на коньках. Живущие с нами дамы приходили взглянуть на наши общие увеселения и иногда сами принимали в них участие, позволяя скатить себя с гор. На отдельных дворах многие из нас имели гряды с цветами, дынями и огурцами и пристально занимались летом произведением плодов земных, что было сопряжено с большими затруднениями по причине неблагоприятного климата в Петровском.

Некоторые из не имевших собственных средств для существования и получавшие все нужное от других тяготились такой зависимостью от своих товарищей, и по этому случаю возникли разного рода неудовольствия. Наконец, образовался кружок недовольных. По прибытии в Петровский они отнеслись к коменданту, прося его, чтобы он исходатайствовал им денежное пособие от правительства. Такой поступок очень огорчил старика Лепарского: он смотрел на нас как на людей порядочных и всегда отзывался с похвалой о нашем согласии и устройстве. Как комендант, он не мог не обратить внимания на дошедшую до него просьбу некоторых из государственных преступников и потому отправил плац-майора навести справки о тех, которые желали получить вспомоществование от правительства.

Между тем это происшествие в казематах произвело тревогу. Все были в негодовании против просивших пособия от правительства; с ними вступили в переговоры и успели отклонить их от намерения отделиться от артели, и когда пришел плац-майор в казематы с допросом, все уже было улажено, и ему поручили просить коменданта не давать дальнейшего хода этому делу. Тотчас потом Поджио, Вадковский и Пущин занялись составлением письменного учреждения для артели. В силу этого учреждения выбирались три главных чиновника для управления всеми делами артели: хозяин, закупщик и казначей; после них выбирались огородник и члены артельной комиссии. Все участвовавшие в артели имели голос при выборах; первоначально выбирались кандидаты в должности, и из них уже баллотировались в самые должности. Хозяин заведовал всеми делами по хозяйству, от него зависела закупка съестных припасов, кухня и проч.; закупщик несколько раз в неделю выходил из каземата для покупки всего нужного для частных лиц. Казначей вел все счеты и занимался выпиской по частным издержкам; все трое они часто имели совещания между собой для распределения сумм, принадлежащих артели. Огородник заведовал нашим огородом, в котором не было никогда обильного урожая по той причине, что климат Петровского был очень неблагоприятен для растительности: редкий год даже картофель не побивало утренним морозом. Впрочем, все овощи доставлялись к нам в обилии окрестными поселянами. Верст 25 от Петровского и хлеб, и вся огородина производились с успехом. Члены временной комиссии в числе трех по временам занимались поверкой счетов хозяина, закупщика и казначея. Кроме постоянных чиновников артели наряжались по очереди из нас дневальные на кухню для наблюдения за порядком приготовления кушанья. В Петровском общественный сбор очень увеличился; все, что тратилось прежде на вспоможения частные, подписывалось теперь в артель, и из общей суммы приходилось ежегодно на часть каждого из участвовавших в артели более нежели по 500 р. на асс. Хозяин, закупщик и казначей совещались между собой, определяли, что приходится в какой месяц на каждого человека за общим расходом на чай, сахар и обед. Эта определенная сумма предоставлялась в распоряжение каждого из участвовавших в артели. Таким распоряжением прекратилась зависимость одних лиц от других, и не было уже более причины к неприятным, но вместе с тем неизбежным столкновениям, как было прежде. Чтобы каждый из участвовавших в артели имел наиболее денег в своем распоряжении, расходы на чай, сахар и обед очень ограничились: на месяц выдавалось на каждого человека по 1/3 фунта чаю, по два фунта сахару и по две небольших пшеничных булки в день; обед состоял из тарелки щей и очень небольшого куска жареной говядины; сколько-нибудь и того и другого надо было уделить для сторожа, который питался от наших крох. Ужин был еще скудней обеда, и случалось очень часто вставать от трапезы полуголодным, что могло быть не бесполезно для многих из нас при образе нашей жизни. Некоторые за чай, сахар и обед получали деньгами из артели и сами пеклись о своем продовольствии. Впрочем, собственно денег никто из нас в каземате не мог иметь у себя в руках, и все частные расходы производились через казначея при общей выписке, для чего несколько раз в неделю приходил писарь горного ведомства с особенной книгой, в которую, со слов казначея, записывалось, кому и что следовало заплатить вне каземата, и означалось, из чьих денег, подписанных в артель, следовало произвести уплату. Весь этот порядок существования артели не изменялся во время нашего пребывания в Петровском. Кроме общих учреждений для артели составилась еще маленькая артель. В маленькую артель взносил всякий, кто сколько мог или хотел, а из этих взносов составлялась сумма, предназначенная для наделения неимущих при отправлении их на поселение. Для увеличения суммы в маленькой артели управляющие ею выписывали сами некоторые журналы и, имея в своем распоряжении журналы, выписываемые женатыми, предоставляли каждому пользоваться ими за небольшую плату. Число периодических изданий, получавшихся в Петровском, доходило до 22; библиотеки также увеличились, и во всех в них вместе считалось до 6 тысяч книг, и при библиотеках много было географических атласов и карт. Вообще, в Петровском всякий имел много средств при своих занятиях каким бы то ни было предметом.

В апреле 1831 года вышло разрешение из Петербурга прорубить окно в казематах. В бумаге военного министра Чернышева, от которого мы непосредственно зависели, были исчислены все милости, оказанные нам государем императором, и между прочим было сказано, что государь еще в Чите приказал снять с нас оковы и что по собственному побуждению своего милосердия соизволял приказать прорубить окно в казематах государственных преступников. В каждом каземате было прорублено небольшое окно на два аршина с половиной от пола, и человек среднего роста мог видеть только небо сквозь это окно. После того, что прорубили окна, в казематах происходили почти в продолжение целого года беспрестанные поправки и переделки; многие печи пришлось сломать и на место их сложить другие, потом изнутри штукатурились казематы и коридор. Во время всех этих улучшений приходилось жить нам в несколько стесненном положении; но когда все пришло в порядок, нам было несравненно лучше прежнего. В каземате было довольно света, и не было уже необходимости при дневных своих занятиях отворять дверь в коридор.

Летом 1831 года Кюхельбекер и Репин, кончившие свой срок работы, были отправлены на поселение; первый был водворен в Баргузине, а Репина поселили в небольшой деревушке на Лене. Кюхельбекер служил в гвардейском экипаже и усердно участвовал в происшествии 14 декабря. Получивши в корпусе хорошее образование, он сопутствовал Лазареву при путешествии его к Новой Земле и потом вокруг света. Деятельный по привычке и по природе, отлично добрый малый, в Чите и в Петровском он был на услугу всем и каждому и мало тяготился тюремной жизнью. В Баргузине он не нашел для себя никакого общества и, не имея никаких внешних побуждений к умственной деятельности, принялся трудиться для собственного пропитания. В первые годы он собственными руками расчистил и распахал несколько десятин и засеял их хлебом, но такая деятельность не спасла его от искушений. Сблизившись с одной баргузинской мещанкой, он сперва крестил у нее ребенка, а потом на ней женился. Крестник его умер, но не был вписан в метрику, из чего по доносу дьячка возникло дело, доходившее до синода. Синод признал брак незаконным, и Кюхельбекера, разлучив с его семейством, перевели в Елатскую волость, верст за 500 от Баргузина. Тут Кюхельбекер написал отчаянное письмо сестре своей, жалуясь на жестокость, с какой поступили с ним, разлучив его с женой и малолетней дочерью. Вследствие этого письма его возвратили в Баргузин, но обязали не сожительствовать с незаконной своей супругой. Все это вместе поставило Кюхельбекера в столь затруднительное положение, при котором нетрудно было потеряться.

Репин, воспитанный под руководством своего дяди адмирала Карцева, отъявленного вольтерьянца, в молодых еще летах ознакомился с французскими писателями восемнадцатого века и принял их общие воззрения на предметы. Он имел отличную память и замечательные качества ума, а потому и разговор его был всегда оживлен и очень занимателен. В Чите он взял у меня прочесть Историю философии Буле, причем было много толков о разного рода умозрениях, к которым он имел весьма большое уважение и вместе с тем отзывался о христианстве очень неуважительно. Он никогда не читал Библии, я и уговорил его прочесть Новый Завет; к крайнему моему удивлению, более всего поразила его мистическая часть христианства, причем он нашел возможность отыскать сближение между христианами и неоплатониками. Весьма восприимчивый по природе своей, он не очень терпеливо переносил заточение и рвался на свободу. Изгнанническая его жизнь недолго продолжалась на поселении. Некоторые из государственных преступников, находившихся на поселении, в том числе А. Бестужев, Чернышев, Кривцов и Голицын, были переведены на Кавказ рядовыми. Андреев, которого везли на Кавказ через селение, где был поселен Репин, остановился у него переночевать, и они оба в эту ночь сгорели. Нарядили по этому делу следствие, но не могли доискаться, по какому случаю сгорел дом, в котором жил Репин. Некоторые его вещи, находившиеся вне дома, уцелели и были отправлены к его сестре.

Генерал-губернатор Восточной Сибири Сулима был первый из посторонних лиц, посетивших нас. Его предшественник Навинский во время своего пребывания в Чите не удостоился этой чести, по той причине, что он был не военный, и генерал Лепарский не находился под его начальством. Генерал Сулима, бывши по службе старше г-ла Лепарского, был вместе с тем и непосредственный его начальник. Лепарский в мундире и в шарфе сопровождал его и потом удалился, когда Сулима, собравши нас в кружок, спрашивал, не имеем ли мы принести каких жалоб. Получивши в ответ, что мы всем довольны, он нас благодарил и сказал, что почитает за долг довести до сведения его императорского величества о том, что мы с покорностью и примерным терпением несем участь свою. Вообще он был с нами весьма любезен.

В 1832 году меня известили, что жена моя отправилась в Петербург хлопотать о дозволении приехать ко мне в Сибирь, и потом я узнал, что ей отказали в ее просьбе. В бумаге шефа жандармов было сказано, что так как Якушкина не воспользовалась своевременно дозволением, данным женам преступников следовать за своими мужьями, и так как пребывание ее при детях более необходимо, чем пребывание ее с мужем, то государь император не соизволил разрешить ей ехать в Сибирь. Скоро потом мне писали, что мои сыновья могут быть приняты в корпус малолетних, а оттуда поступят в Царскосельский лицей. Я отклонил от них такую милость, на которую они не имели другого права, как разве только то, что отец их был в Сибири. Воспользоваться таким обстоятельством для выгоды моих сыновей было бы непростительно, и я убедительно просил жену мою ни под каким предлогом не разлучаться с детьми своими.

Совсем неожиданно привезли к нам в Петровский Сосиновича, поляка, судившегося в Гродно по делу Воловича и других эмиссаров. Из всех судимых с ним вместе он один был приговорен к каторжной работе, но по преклонности лет и потому, что был совершенно слеп, его избавили от работы и сослали на заключение в одну из крепостей Восточной Сибири. В Восточной Сибири нет ни одной крепости. Генерал-губернатор Сулима был очень затруднен, не зная, что ему делать с Сосиновичем; наконец, он решился послать его в Петровский для помещения с нами в каземат. Сосинович был истый поляк, человек неглупый, и из слов его можно было заключить, что он ловкими ответами долго затруднял грозных судей своих, что, конечно, не расположило их в его пользу. Вместе с ним судился 15-летний сын его, которого подвергали розгам, чтобы принудить к показаниям на своего отца. На очной ставке с сыном старик Сосинович признался, что к нему заезжал один из эмиссаров и что он дал ему проводника на возвратном его пути заграницу. Сын Сосиновича был отправлен на Кавказ служить рядовым, жена и дочь его остались без куска хлеба; несмотря на все это, Сосинович не унывал. Прибывши к нам, он без малейшего взноса поступил в артель и пользовался общими выгодами.

В это время содержание наше далеко было не так строго, как оно было по прибытии в Петровский, и из опасения пожара дверь в казематах не запиралась ночью, как прежде, на замок. В случае нездоровья жен своих женатые отпускались домой, но обыкновенно они и даже некоторые из дам жили в каземате.

В сентябре Александра Григорьевна Муравьева приходила в каземат к своему мужу; день был теплый; она была легко одета и, возвращаясь вечером домой, сильно простудилась; после трехмесячных страданий она скончалась. Кончина ее произвела сильное впечатление не только на всех нас, но и во всем Петровском, и даже в казарме, в которой жили каторжные. Из Петербурга, когда узнали там о кончине Муравьевой, пришло поведение, чтобы жены государственных преступников не жили в казематах и чтобы их мужья отпускались ежедневно к ним на свидание. Затем и мы все выходили ежедневно по нескольку человек тем же порядком, как это было в Чите. А между тем при всех этих льготах беспрестанно проявлялась неловкость нашего положения и особенно положения женатых. Никита Муравьев через несколько времени после кончины жены получил приказание от коменданта перейти в каземат, и ему приходилось оставить дочь свою, маленькую Нонушку, не имея при ней даже няни, на попечение которой он мог бы вполне положиться; к тому же дочь его была очень некрепкого здоровья, и он беспрестанно за нее опасался. Услыхав о таком его горестном положении и зная, что он сам не решится вступить в переговоры с комендантом, я просил дежурного офицера доложить генералу, что я имею надобность с ним видеться. Через час меня позвали на гауптвахту к коменданту; когда мы остались с ним вдвоем, я просил его отменить сделанное им распоряжение относительно Никиты Муравьева и не разлучать отца с малолетней его дочерью, на что Лепарский мне отвечал, довольно сурово, своим обычным словом «не могу», опираясь на данные ему предписания относительно нашего содержания, нарушение которых подвергло бы его строгому взысканию. Тут я ему заметил, что в настоящем случае он поступает очень непоследовательно, если захочет непременно исполнить данные ему предписания, тогда как он не раз прежде нарушал их, когда находил слишком жестокими. Наконец он согласился оставить Никиту Муравьева дома, сказав мне: «Смотрите, если из этого выйдет мне какая-нибудь неприятность, то я буду жаловаться на вас вашему другу Граббе». Лепарский имел причины беспрестанно опасаться, что донесут в Петербург о его какой-нибудь неисправности: он знал, что в Иркутске следили за всеми его действиями, и, кроме того, по временам бывали в Петровском разного рода посетители, из которых многие приезжали как соглядатаи. Один раз коменданту был запрос, как он осмелился отпустить княг. Трубецкую и княг. Волконскую на воды; но ни та, ни другая не отлучались из Петровского, и на этот раз ему легко было оправдаться. Но бывали и такие случаи, в которых ему было необходимо прибегать к разным уловкам. Из числа посетителей был в Петровском и генерал Чевкин, тот самый, который так неудачно действовал накануне 14 декабря в 1-м батальоне Преображенского полка. Он приезжал осматривать завод и ни с кем не видался из прежних своих знакомых. Он заезжали только к княгине Трубецкой, чтобы, повидавшись с ней, передать о ней известие ее родным в Петербурге. Потом приезжал полковник Вохин, адъютант военного министра Чернышева; через своих лазутчиков он старался разведать обо всем, что делалось в Петровском, и особенно о нашем содержании в казематах; комендант, узнавши об этом, очень ловко предложил ему сообщить самые верные сведения о нас и о женах государственных преступников и тем прекратил тайные розыски Вохина. Между прочим он ему рассказал наше внутреннее устройство и учреждение артели; вообще, он любил нами хвастать перед приезжими и обыкновенно возил их на гору, с которой можно было видеть расположение казематов. Еще прежде посещения Вохина приехала в Петровский m-lle Ledantu с позволением выйти замуж за Ивашева, который знал ее прежде, когда она была еще почти ребенком; родные его устроили все это дело, и он, женившись на приехавшей к нему невесте, был с ней впоследствии очень счастлив. Во время пребывания нашего в Петровском нам было объявлено несколько высочайших манифестов, по которым сроки наших работ уменьшались, и один из этих манифестов был подписан 14 декабря. В силу таких уменьшений весь пятый разряд должен был в 1833 году отправиться на поселение, в том числе и Александр Муравьев; он просил как милости, чтобы ему позволено было остаться в Петровском вместе с братом, и из Петербурга получено было высочайшее позволение оставить Александра Муравьева в каторжной работе на весь срок, который должен был пробыть в работе Никита Муравьев. Скоро потом получена была из Петербурга еще бумага, в которой было сказано, что государь император в уважение представленной просьбы штатс-дамы княгини Волконской о сыне своем приказать соизволил Волконского, освободив от работы, поселить на поселение. Волконский просил, тоже как милости, чтобы ему позволено было остаться в Петровском, где его жена, очень слабого здоровья, и дети, в случае нужды, могли иметь врачебные пособия, тогда как в Баргузине, куда он был назначен, не было ни доктора, ни аптеки и никаких удобств для жизни. Высочайшим повелением ему дозволено остаться в Петровском.

Во все время нашего заключения в Чите и в Петровском у нас умер один только Пестов, принадлежавший к Славянскому обществу; болезнь его продолжалась не более двух суток, и все старание Вольфа было недостаточно, чтобы спасти жизнь товарища. Образ нашего существования очевидно был причиной такой малой смертности между нами. Вообще мы подвергались несравненно менее всем тем случайностям, которым подвергаются люди наших лет, живущие на свободе; а в случае болезни мы тотчас имели все врачебные пособия, и, сверх того, нас окружало самое внимательное попечение товарищей. Но если образ нашего существования благоприятно действовал на сохранение жизни, то вместе с тем он действовал очень неблагоприятно на сохранение умственных способностей.

В Петровском из 50 человек двое сошли с ума: Андреевич и Андрей Борисов. Впрочем, и в этом отношении поселение оказалось еще более вредным, чем самое заключение. Из 30 человек, бывших на поселении, пятеро сошли с ума: в Енисейске – Шаховской и Николай Бобрищев-Пушкин, в Сургуте – Фурман и в Ялуторовске – Враницкий и Ентальцев. Образ жизни наших дам очень явно отозвался и на них; находясь почти ежедневно в волнении, во время беременности подвергаясь часто неблагоприятным случайностям, многие роды были несчастливы, и из 25 родивших в Чите и Петровском было 7 выкидышей; зато из 18 живорожденных умерли только четверо, остальные все выросли. Нигде дети не могли быть окружены более неустанным попечением, как в Чите и Петровском; тут родители их не стеснялись никакими светскими обязанностями и, не развлекаясь никакими светскими увеселениями, обращали беспрестанно внимание на детей своих.

Вследствие уменьшения сроков работы в 1833 и 1834 годах отправилось на поселение 15 человек, из которых только трое – Розен, Нарышкин и Лорер – были отправлены в Западную Сибирь и поселены в Кургане. Фонвизин был поселен в Енисейске, откуда его перевели потом в Красноярск. Остальные 12 человек размещены были по деревням Восточной Сибири. Впоследствии перевели в Красноярск и Павла Бобрищева-Пушкина для соединения с его сумасшедшим братом.

В 1835 году посетил Петровский назначенный на место Сулимы генерал-губернатор Броневский, и так как по службе он был моложе генерала Лепарского, то его сопровождал к нам плац-майор. Г-л Броневский, оставшись с нами наедине, спрашивал у нас по принятому порядку, не имеем ли мы принести каких жалоб, и, получивши в ответ также по принятому порядку, что мы всем довольны, он был очень с нами любезен. Потом для него отомкнули все двери коридоров, отперли настежь двери всех казематов, и в то же время каждый из нас должен был находиться в своем нумере. Проходя коридорами в сопровождении плац-майора, г-л Броневский заходил в иные нумера, а в другие только заглядывал с таким любопытством, с каким обыкновенно заглядывает в железные клетки какой-нибудь посетитель, осматривающий никогда не виданный им зверинец.

В 1836 году многим из нас кончился срок работы, и в июне было получено повеление отправить 18 человек на поселение; но в какие места, было нам неизвестно. Братья Муравьевы, Вольф и я согласились, если можно, быть вместе на поселении, и по письмам, полученным от своих, мы могли надеяться, что это дело уладится по нашему желанию. Никита Муравьев, Волконский, Ивашев и Анненков, как люди семейные, должны были заняться сборами прежде, нежели пуститься в дальний путь, и потому не могли быть тотчас отправлены. Александр Муравьев остался с братом, и Вольф, как врач, с высочайшего разрешения должен был сопровождать Муравьевых. Митьков и Басаргин под предлогом болезни оставались также некоторое время в Петровском. Затем 10 человек: Тютчев, Громницкий, Киреев, два брата Крюковых, Лунин, Свистунов, Фролов, Торсон и я – мы были отправлены в Иркутск на переменных подводах при офицере и нескольких унтер-офицерах.

Мы не без горя простились с остававшимися товарищами, с которыми делили заточение почти 9 лет. Двадцать два человека из 1-го разряда, двое Бестужевых из 2-го, трое черниговцев, Ипполит Завалишин, поляк Сосинович и Кучевский, попавший бог знает почему в Читу, должны были пробыть в Петровском еще три года. Братья Бестужевы по приговору верховного уголовного суда стояли во 2-м разряде, и трудно определить, почему высочайшим указом они оба были сравнены в наказании с государственными преступниками 1-го разряда. Меньшой, Михайло, служивший в Московском полку, 14 декабря вывел свою роту на площадь; но по суду был найден меньше виновным, чем Щепин-Ростовский, вышедший также на площадь со своею ротою и сверх того изрубивший двух генералов и одного полковника. Николай, старший из Бестужевых, находился 14 декабря при гвардейском экипаже, равно как и Торсон. Их обоих верховный уголовный суд нашел менее виновными, чем Завалишина, Арбузова и Дивова. В глазах высочайшей власти главная виновность Николая Бестужева, как кажется, состояла в том, что он очень смело говорил перед членами комиссии и столь же смело действовал, когда его привели во дворец. Через три дня после 14 декабря его взяли за Кронштадтом; в эти три дня он беспрестанно странствовал пешком и подвергался разного рода приключениям. Когда его привели во дворец для допроса, он объявил генералу Левашеву, что не будет отвечать на вопросы, пока ему не развяжут руки. В первые дни после 14-го почти всем участвовавшим в восстании вязали веревкой руки за спиной на главной гауптвахте, а потом вели их к императору. Г-л Левашев не смел удовлетворить требованию Бестужева и развязать ему руки, не испросивши разрешения самого государя, находившегося обыкновенно в ближайших покоях от той залы Эрмитажа, в которой происходили допросы. Когда генерал Левашев развязал руки Бестужеву, Бестужев сказал ему, что так как он в продолжение трех суток ничего не ел, то и не может отвечать ни на какие вопросы, пока его не накормят. Г-л Левашев позвонил и велел подать ужин. За ужином судья и подсудимый чокнулись бокалами, наполненными шампанским. После трапезы начался допрос, и так как Бестужев во многом не сознавался, то г-л Левашев пошел доложить об этом императору, который вслед затем вышел сам к Бестужеву с его портфелем в руках и, вынув из портфеля две колоды карт, подал их Бестужеву как улику его преступных сношений по тайному обществу. Бестужев объяснил его величеству, что эта колода карт не имела никакого другого назначения, как служить забавой старушке, его матери, любившей раскладывать пасьянс. Затем государь показал Бестужеву записку, в которой было сказано о посылке двух колод карт, и требовал, чтобы он назвал того, кто писал эту записку. Бестужев отвечал, что записку эту писала дама, имя которой он не почитает себя обязанным объявить при допросе. Потом, когда его привели в комитет, он очень смело разглагольствовал о всех недостатках государственного устройства в России. Все это вместе, вероятно, было причиной перемещения Николая Бестужева из 2-го разряда в 1-й.

В день нашего отправления шел проливной дождь. Княгиня Трубецкая со своим мужем и с маленькой своей Сашей проводили меня и простились с нами у часовни, в которой погребена была Ал. Григ. Муравьева.

Записки М. И. Муравьева-Апостола

Предисловие

Большая, одаренная и славная в русской истории семья Муравьевых дала деятелей двух разрядов: тех, которых вешают, и тех, которые вешают.

Автор этого изречения, Мих. Ник. Муравьев-Виленский, с гордостью причислял себя к тем, которые вешают, и вполне основательно был прозван за свою деятельность по усмирению польского восстания 1863 года Муравьевым-Вешателем. Но в начале своей общественно-государственной деятельности он, с точки зрения тогдашней власти, заслуживал быть повешенным: M. H. Муравьев был одним из основателей первого русского тайного общества, из среды которого вышли наиболее последовательные и решительные участники заговора декабристов.

Было еще несколько Муравьевых в тайном обществе. Среди них – два брата Муравьевы-Апостолы, Матвей и Сергей. Последний принадлежал к Муравьевым, которых – по определению его троюродного брата – вешают; Николай Павлович так и поступил с ним; во всяком случае, С. И. Муравьев-Апостол никогда бы никого не вешал: характером не вышел в вешатели. А вот Матвей Иванович Муравьев-Апостол, тот по своему характеру не принадлежал ни к одному из разрядов, на которых разделил своих родственников Муравьев-Виленский. Его не повесили: не за что было; да и он никого вешать не собирался. Попал он в тайное общество, потому что все родственники и друзья были там; много раз хотел выйти из общества, но оставался в нем только для того, чтобы удержать брата Сергея от опасных шагов; а под конец своей заговорщической деятельности сам участвовал в восстании Черниговского полка, и опять ради брата: не хотел оставить его одного «в несчастном положении». Едва ли не единственный из заговорщиков Матвей Иванович никого в обществе не принял – не соблазнил ни единого от малых сих.

При Екатерине II выдвинулся своим обширным образованием и литературными дарованиями Иван Матвеевич Муравьев, которому позднее разрешено было именоваться Муравьевым-Апостолом, по фамилии его деда по матери, гетмана Даниила Апостола. Когда подросли внуки Екатерины – Александр и Константин – Иван Матвеевич был назначен одним из воспитателей великих князей. При отце их, императоре Павле I, Муравьев был посланником в Гамбурге и на этом посту сумел заслужить расположение капризного и взбалмошного императора. Был также при нем одним из главных руководителей внешней политики. В начале царствования Александра Павловича был посланником в Испании. Некоторые подробности об отце за это время передает в своих воспоминаниях Матвей Иванович, другие приводятся в примечаниях к ним.

Старшие его сыновья – Матвей, родившийся в 1793 году, и Сергей, родившийся в 1796 году, – воспитывались в Париже. Мать их, дочь сербско-австрийского генерала Черноевича, Анна Семеновна, была женщина образованная и обладала литературным дарованием: она переводила французских авторов. Отец – глубокий знаток эллинской и латинской культуры, большой почитатель греко-римской образованности, сумел внушить сыновьям преклонение перед героическим патриотизмом представителей древнего мира. Но эпикуреец по личным склонностям, он не отдавался всецело воспитанию детей. Быть может, поэтому он не передал детям своей тяги к учености, хотя они были широко и разносторонне образованы. Недосуг отца в области воспитания сыновей возместила мать, внушившая им самый широкий гуманизм.

Под таким семейным влиянием, к тому же выросшие в Париже, где воздух был насыщен идеями энциклопедистов, где еще живы были веяния Великой революции, – братья Муравьевы-Апостолы вернулись в Россию в 1809 году. Молодые люди не знали даже, что в отечестве существует рабство, и естественно, что они примкнули к зародившемуся в России после освободительных войн 1812–1814 годов оппозиционному движению. Конечно, оба были среди основателей первого тайного общества, в котором преобладали отвлеченные мечтатели и книжно-бумажные преобразователи государственного строя.

Храбрые участники Отечественной войны, братья Муравьевы-Апостолы умели ценить самоотверженный героизм солдата-раба, старательно облегчали тяжкую участь подневольного защитника родины и вскоре вывели в своем Семеновском полку телесные наказания. Муравьевский вольный дух столкнулся с аракчеевщиною: проповедь человеколюбия в аракчеевской казарме повела к восстанию Семеновского полка в 1820 году. Оно отразилось на дальнейшей судьбе братьев Муравьевых-Апостолов. Правда, Матвей Иванович еще раньше вышел из Семеновского полка, но Сергей Иванович был переведен из него в армию в виде наказания. Здесь он углубил и шире развил свою революционно-проповедническую деятельность (очерк именно этой стороны ее – в интересной статье П. Е. Щеголева «Катехизис С. И. Муравьева-Апостола» в его «Исторических этюдах»). Было уже указано выше, что за это время судьба братьев тесно переплелась. Матвей Иванович был бледным, холодным спутником Сергея Ивановича: ни яркости, ни революционного жара своего брата он не воспринял, но роковым образом был втянут в круг его действий; по его поручению ездил в Петербург для установления связи с тамошними заговорщиками; наконец – убежденный противник революционных мер, решительно предостерегавший брата от бдительности правительства – принял участие в походе возмущенных Сергеем Ивановичем шести рот Черниговского полка против всей императорской армии.

В печатаемых здесь записках, воспоминаниях и письмах М. И. Муравьева-Апостола читатель найдет фактический, очень точный рассказ о крупнейших событиях первой четверти XIX века: о воцарении Александра I, о Наполеоновских войнах, об общественном движении 20-х годов, о быте и нравах эпохи – особенно в области военной, – о деятельности тайных обществ, о восстаниях Семеновского и Черниговского полков – двух военных бунтах, замыкающих начало и конец заговорщической деятельности декабристов. Здесь же автор говорит о своем отце, о брате, о своем детстве, о своей жизни в тридцатилетнем сибирском изгнании, о товарищах и друзьях всей своей долгой, богатой событиями и встречами жизни. Рассказы и письма М. И. Муравьева-Апостола охватывают время от последних лет царствования Екатерины II и до последних лет царствования ее праправнука, пятого после нее императора.

Вся книга в целом прекрасно характеризует ее автора – человека, родившегося при Екатерине II и скончавшегося при Александре III, представителя среднего типа декабристов: богато одаренных по условиям рождения, среды и воспитания, но робких и очень скромных но личным качествам, лишенных революционного порыва, творчески-преобразовательных замыслов и бунтовщических дерзаний. В рассказах и письмах М. И. Муравьева-Апостола – главнейшие события его жизни, вся его биография. Здесь приведу только беглый перечень годов и фактов.

Матвей Иванович Муравьев-Апостол родился в Петербурге 25 апреля 1793 года. В раннем детстве был вывезен родителями в Германию, потом воспитывался в Париже. По возвращении в Россию поступил в корпус путей сообщения, но курса здесь не кончил: уже в воздухе пахло порохом, и в конце 1811 года М. И. поступил подпрапорщиком в Семеновский гвардейский полк, с которым совершил походы 1812–1814 годов. Под Кульмом был ранен. Получил за войну орден храбрых – крест св. Георгия и прусский железный крест. Участвовал в основании Союза спасения, первого тайного общества, открытого в начале 1817 года, затем – во всех других возникавших из него обществах, формально принадлежа к концу своей политической жизни к южному обществу. Был масоном в ложе Трех добродетелей. С начала 1818 года переехал в Полтаву в качестве адъютанта при Малороссийском генерал-губернаторе князе И. Г. Репнине-Волконском и вышел в отставку подполковником в 1823 году.

Служа адъютантом, М. И. тяготел к мирной деревенской жизни, подолгу живал в Полтавском имении отца, любил обстановку сельской жизни, увлекался чтением вслух книг, конечно, французских и, конечно, чувствительных, – за круглым семейным столом в Хомутецкой гостиной; еще увлекался садоводством; вообще любил идиллию. Влюбился в княжну Хилкову, внучку соседа Трощинского – известного государственного деятеля при Екатерине II и Александре I, – часто ездил к нему в Кибинцы, вздыхал там, но боялся сделать предложение: и здесь сказалась робость. Однако есть любопытное семейное предание, рассказанное в воспоминаниях внучатной племянницы М. И. г-жи А. Бибиковой. Когда М.И. был адъютантом у кн. Репнина, он присутствовал в Киеве на одном торжественном обеде, и, когда стали пить за здоровье государя, он не присоединился к тосту, а вылил на пол вино из своего бокала.

Участие в делах тайного общества, в восстании Черниговского полка – обо всем этом дальше. В начале 1826 года М. И. взят в плен правительственными войсками на поле сражения, привезен в Петербург, заключен в Петропавловскую крепость, предан суду. Этот период характеризуется для M. И. Муравьева-Апостола испугом. Только так и можно назвать его состояние от января до июля 1826 года. Этот испуг владел им и в Сибири. Испуг проявляется во всех его многословных, изобилующих ненужными подробностями показаниях в Следственной комиссии, испуг виден в его очень любопытных по содержанию заметках в крепости, испугом наполнены его письма из Сибири – к начальству и к сестре.

Показания М. И. Муравьева-Апостола в Следственной комиссии по делу о тайных обществах многотомны, по ним можно было бы написать целую историю заговора, конечно, историю бледную, как неярок был и сам их автор. Но добросовестный и доброжелательный к декабристам делопроизводитель Следственной комиссии А. Д. Боровков составил для суда сжатое изложение показаний главнейших участников заговора, в том числе М. И. Муравьева-Апостола. Ни его показания, ни это изложение еще не печатались; приведу здесь последнее. Оно достаточно выяснит читателю – в дополнение к личным воспоминаниям и рассказам М. И. – степень его участия в тайных обществах, его роль в заговоре и, главное, его поведение в Следственной комиссии, см. ниже статью М. И. о брате, где он говорит о своем душевном расстройстве во время следствия.

Матвей Муравьев-Апостол, – говорит Боровков, – при первом допросе сознался, что был членом тайного общества и принят полковником Александром Муравьевым в Петербурге в 1817 году. Был в числе тех членов союза, которые в 1817 году в Москве под начальством Александра Муравьева совещались о покушении на жизнь блаженной памяти государя, когда Якушкин вызвался нанести удар Его Величеству. Брат его Сергей Муравьев восстал против сего заговора и по болезни своей через него (Матвея) представил участвовавшим членам письменное мнение, по прочтении коего все от намерения своего отстали.

Рассказывая о сем заговоре подполковнику Поджио, он, Муравьев, увеличил число совещавшихся до 50 человек, тогда как в самом деле находилось только 6 человек, – единственно для внушения об обществе выгодного мнения.

В начале 1818 года, будучи адъютантом при князе Репнине, уехал с ним в Полтаву. Здесь он нашел Новикова, принадлежавшего к Союзу благоденствия и основавшего в Полтаве масонскую ложу для приготовления в ней людей, способных к вступлению в общество.

В 1821 году слышал от Никиты Муравьева, что Лунин сделал предложение – выйти нескольким человекам в масках на Царскосельскую дорогу для покушения на жизнь покойного императора.

В конце 1822 года Муравьев из Полтавы возвратился в Петербург и был переведен в Полтавский полк, в следующем затем году вышел в отставку и уехал на житье в деревню.

В продолжение бытности в Полтаве Муравьев по обществу не действовал, но знал как об объявленном в Москве уничтожении союза, так и о решимости некоторых членов продолжать оный.

О возникновении обществ на юге и севере он был известен. Цель их стремилась к введению в России представительного правления посредством силы. Южное общество предлагало начать свои действия в то время, когда полки наполнятся членами его; оно особенно надеялось на 8 дивизию, где много находилось семеновских солдат.

От участия в Южном обществе начально отказывался и даже уговаривал брата своего Сергея следовать его примеру; но впоследствии сделался сообщником в преступных его замыслах.

М. Муравьев не был ни на одном из совещаний, происходивших между южными членами в 1823 году в Киеве и в Каменке, в 1824 году в лагере при Лещине; но знал все, о чем там рассуждали и что было предполагаемо, или от брата своего Сергея, или от Бестужева.

О предприятии Сергея Муравьева с Швейковским, Бестужевым и Норовым в 1823 году при Бобруйске, когда умышляли овладеть священною особою покойного государя, узнал от Швейковского в Петербурге в 1824 году.

В 1823 году Муравьев получил от Южной директории поручение ехать в Петербург и открыть сношения с Северным обществом. Цель сих сношений была стараться соединить оба общества, согласить Северное на избрание одного директора и возбудить в членах сего последнего более рвения и деятельности, потому что Петербург предназначался главным пунктом действия.

Приехав в Петербург в июне 1823 года, он нашел там князя Барятинского, имевшего от Пестеля поручение объявить Никите Муравьеву о принятой Южным обществом республиканской цели с истреблением особы государя и требовать ответа, готово ли Северное разделять меры к достижению оной. Барятинский уехал, будучи недоволен Никитою Муравьевым.

Северное общество находилось тогда в расстройстве и не имело заседаний; но, по убеждению Южного, члены решились возобновить свои действия и по осени 1823 года избрали директоров: Никиту Муравьева, князей Трубецкого и Оболенского, и Муравьев принимал тогда участие в собраниях, происходивших у Пущина, Оболенского, Нарышкина и Рылеева.

Матвей Муравьев первые объяснения имел с Никитою Муравьевым, а потом находился в сношениях со всеми прочими членами Северного общества. Князь Оболенский просил Муравьева пригласить в Петербург самого Пестеля, полагая, что личное его присутствие скорее сблизит общества между собою.

При отъезде Александра Поджио на юг в конце декабря 1823 года Муравьев послал с ним туда переписанный план конституции Никиты Муравьева.

Вскоре затем Пестель приехал в столицу и после неудачи переговоров своих поручил Муравьеву продолжать сношения с Северным обществом и тайно от оного учредить особенное общество. Он тогда же принял нескольких офицеров Кавалергардского полка.

Тогда же Пестель объяснил Муравьеву план на введение республики, говорил ему о намерении составить вне общества особенную партию для истребления императорской фамилии.

В это время Матвей Муравьев, долго не имея писем от брата своего Сергея и услышав от графа Олизара, что ген. Эртель приехал в Киев, возомнил, что с приездом Эртеля Южное общество захвачено и брат его находится в опасности, – принял преступное намерение покуситься на жизнь блаженной памяти государя и начально сообщил об оном Пестелю, который, одобряя его, сказал, что он Матвей понимает дело, а потом Артамону Муравьеву, Вадковскому и Свистунову. Все были согласны с его умыслом.

Вскоре, однако ж, получив от брата уведомление, что он не писал к нему за отлучкою в деревню, оставил преступное свое намерение и поспешил известить о том помянутых лиц. Между тем Вадковский сказывал ему, что, находясь в Новой Деревне и имея у себя духовое ружье, он сам помышлял посягнуть на жизнь монарха.

В августе 1824 года Матвей Муравьев возвратился из Петербурга в деревню и оставался, как говорит, вне общества, ибо с членами оного не виделся, кроме брата Сергея и Бестужева, приезжавших к нему в деревню, и один раз бывшего майора Лорера.

Из Петербурга привез с собою две вольнодумные песни: одну сочинения Рылеева, а другую – Александра Бестужева.

Почувствовав отвращение к обществу, он писал к брату Сергею, остерегая его тем надзором, какой правительство обращает на полуденный край, а потом говорил Лореру весьма дурно насчет общества и желания своего удалиться от оного. Но после, убежденный Бестужевым, согласился послать также написанное к Пестелю письмо, в котором уверял в неизменной привязанности к обществу.

В конце 1824 года по просьбе брата Сергея принял на себя поручение Южного общества, чтоб уговорить князя Трубецкого к действию на 4-й корпус, но Трубецкой обещания своего не исполнил, а при отъезде из Киева в Петербург сообщил ему поручение стараться склонить Северное к соединению и объявить о решительном намерении начать действия в 1826 году.

Незадолго перед тем Муравьев видел Корниловича, которому Бестужев сообщил последние предположения Южного общества и дал между прочим списанную им (Матвеем) копию с мнения о истреблении Цесаревича.

Он слышал о умысле Якубовича, о чем привозили сведения Бригген и Нарышкин, бывшие в Киеве в октябре 1825 года.

От брата Сергея знал, что командуемый им батальон Черниговского полка ему совершенно предан и что в лагере при Лещине ходили к нему Семеновские солдаты и божились, что за ним последуют коль скоро им дадут знать о начатии дела.

Бестужев рассказывал ему о присоединении к Южному обществу Славянского, над которым начальствует, но из членов его видел только одного Андреевича.

Муравьев знал главные черты Русской правды, написанной Пестелем, и катехизис с прокламацией, сочиненные Бестужевым и братом его Сергеем, и читал речь Бестужева к Славянскому обществу, а также и мнение его о необходимости истребления Цесаревича.

Муравьев не утверждает показания подполковника Поджио о том, что при свидании в Киеве изъявлял ему нетерпеливость скорее начать действия вопреки предположениям прочих членов и что Поджио считал его с Митьковым готовыми разделить с ним преступное намерение покуситься на жизнь ныне царствующего государя, но признается, что при известности о преступных его мнениях полное право имел почитать его первым на все злодеяния.

27 декабря 1825 года в Любаре Бестужев известил Муравьева и брата его Сергея об арестовании бумаг в Василькове и что их самих велено взять и отправить в Петербург.

Тут Бестужев сказывал им, что перед отъездом своим из Василькова приглашал четырех Черниговских офицеров отправиться с ним в Петербург для покушения на жизнь ныне царствующего императора, но мысль сия Муравьевым была отвергнута.

Матвей Муравьев сознается, что, испуганный известием Бестужева, он предложил брату обоим застрелиться, и когда повторил сие на дороге к Бердичеву, то брат было согласился, но Бестужев удержал их.

Когда брат Сергей решился из Любара ехать к месту расположения Черниговского полка, то и он, не желая оставить его в столь несчастном положении, тогда же с ним отправился.

В Трилесах подполковник Гебель, объявивший обоим Муравьевым арест, ранен двумя Черниговскими офицерами, из коих одного Матвей Муравьев, выбежав из квартиры на шум, успел удержать от дальнейшего неистовства.

30 декабря Матвей Муравьев с братом его Сергеем, когда сей собрал две роты Черниговского полка, выступил к Василькову. Вступив в сей город, он арестовал майора Трухина, взял к себе знамена и полковой ящик, выпустил арестованных и учредил караулы, забирая жандармов и других проезжающих. Здесь присоединился Бестужев.

Первого января возмущенные шесть рот Черниговского полка вышли из Василькова по направлению на Белую Церковь, но, узнав о посланном против них отряде, повернули на дорогу к Трилесам, чтоб пройти к 8-й дивизии.

Бестужев на походе от Василькова говорил, что если начатое возмущение не удастся, то надобно скрыться в лесах и, пробравшись в Петербург, посягнуть на жизнь государя.

3 января возмутители были окружены и расстроены отрядом гусар и артиллерии. Матвей и Сергей Муравьевы и Бестужев взяты в плен, меньшой брат Ипполит убит, а поручик Кузмин застрелился.

Матвей Муравьев в общество никого не принимал.

В продолжение следствия угрызения совести его были столь сильны, что он впал в отчаяние и хотел уморить себя голодом. Но, убежденный кроткими внушениями веры, пришел в себя и успокоился.

Откровенное признание Матвея Муравьева, – заключает свое изложение Боровков, – согласуется с показаниями о нем, сделанными князем С. Г. Волконским, подполковником А. В. Поджио, Серг. Муравьевым-Апостолом, В. Е. Тизенгаузеном и другими.

На семью старого классика-эпикурейца обрушились три тяжких удара: третий сын его, 19-летний Ипполит, застрелился на поле сражения, когда было подавлено восстание Черниговского полка (он принял участие в этом деле случайно, так как послан был петербургскими заговорщиками с письмами на Юг к братьям его с извещением о декабрьских событиях на Севере); второй – одаренный нервной, чуткой, любвеобильной душой и характером пылкого революционера-мистика, Сергей, был повешен на валу Петропавловской крепости; старший Матвей осужден по первому разряду и приговорен к отсечению головы, но помилован и… сослан в каторжную работу на двадцать лет.

Однако М. И. Муравьев-Апостол на каторгу не попал. По настойчивым мольбам его сестры, красавицы Е. И. Бибиковой, Николай Павлович заменил ему каторгу простым поселением. Так прошло ровно 30 лет. Об этой поре своей жизни М. И. говорит в воспоминаниях, напечатанных ниже. В Сибири он женился, имел сына, который умер младенцем, занимался свойственной его сердцу и более подходящею к нему, чем революционная деятельность, благотворительностью, жил в дружеском общении с товарищами по изгнанию. По амнистии 1856 года он вернулся в Россию. Здесь М. И. прожил в Твери и Москве еще 30 лет и первое время много работал в деле крестьянского раскрепощения. В преклонной старости он представлял собою патриарха (только годами да образом жизни, ибо внешностью он сохранил до самой смерти гордую осанку и холодную надменность аристократа по рождению и представителя большой родословной), окруженного родственниками, которым он рассказывал про богатые события своей долгой жизни. Этим молодым представителям семьи Муравьевых и обязана литература о декабристах собранными здесь статьями, так как по их просьбам диктовал M. И. свои воспоминания. Умер он в Москве 21 февраля 1886 года – 96 лет от роду.

В этой книге собрано все литературное наследство М. И. Муравьева-Апостола: бывшее в печати и впервые публикуемое.

Первое место здесь занимают появляющиеся впервые в печати заметки в крепости, написанные на чистых страницах экземпляра Евангелия, присланного узнику родными. Не только по значению – по времени написания это первое дошедшее до нас произведение пера М. И., непосредственно отражающее всю его личность в расцвете лет. Все остальные статьи – результат воспоминаний о далеком прошлом, но плод свежей памяти и честного отношения к фактам. Эти статьи расположены в порядке событий, которые в них описываются. Не важно, что воспоминания о событиях 1820 года продиктованы позже воспоминаний о событиях 1825 года. Ведь они не написаны, а именно продиктованы. М. И. писателем не был. Он даже писать-то не умел по-русски. Думал и писал по-французски, на языке, который был ему и всем людям его круга более родным, чем русский язык. Но он был русский человек начала XIX века со всеми особенностями, характеризующими тогдашних русских образованных людей. К статьям и воспоминаниям присоединены письма М. И., расположенные в порядке написания. Они разнородны по темам и по адресатам, но однородны по духу, проникающему их. От маленькой случайной записочки к М. Я. Чаадаеву до обширного письма к сестре из Сибири – во всех этих подлинных произведениях пера М. И. Муравьева-Апостола виден робкий, скромный, испуганный, но честный представитель обширной, знатной, богато одаренной и славной в русской истории семьи Муравьевых – и тех, которых вешали, и тех, которые жили, никого не вешая и не желая никого вешать.

При составлении этой книги я пользовался любезными указаниями и содействием И. А. Бычкова, Н. Д. Игнатьева, Н. А. Котляревского, В. В. Майкова, Б. Л. Модзалевского, В. И. Саитова, П. Е. Щеголева. Другие упомянуты в соответственных местах книги. Всем им – глубокая благодарность.

Штрайх.

Декабрь, 1921 год.

Заметки в крепости

20 января 1826 года. Как я был счастлив сегодня[9], получив письмо от отца. Бог мой! падаю ниц перед Тобою, Ты не оставляешь меня в скорби, Ты знаешь, как она велика; сердце мое истерзано. У меня не хватит сил перевести эти страдания! Как вы добры, дорогая маменька! Как я благодарен вам за ваше Евангелие! Сколько раз смотрел я на два восковых пятна на переплете, и что за воспоминания они во мне возбудили: круглый стол в Хомутце, наше вечернее чтение… (многоточие автора)… все это кончено для меня – для меня нет больше счастья на земле. О Господи! сократи мой путь и призови меня скорее. Я больше ни к чему не буду годен. Я знал дружбу в здешней жизни, и у меня нет более друга. Те, что дружески расположены ко мне, должны радоваться, когда узнают, что я оставил юдоль скорби. Что касается меня, то я мог бы все перенести, может быть даже мужественно, но…[10]

Я сердца глубь пред Господом открыл —

И о моем раскаяньи Он знает,

Он исцелил, Он дух мой укрепил:

Ведь Он детьми несчастных называет!

Мои враги сказали мне, смеясь:

«Пускай умрет, а вместе с ним и слава!»

Но Бог вещал, душе моей явясь:

«Их злость – твоя опора и держава!»

Их сонм друзьям твоим передает

Свою вражду; кого, сам разоренный,

Питаешь ты, твой образ продает,

Его враждой и злобой очерненный.

Но Бог, к кому раскаянье влечет

Тебя, твой вопль, рожденный горем, слышит,

Он, Кто щадит ваш слабый смертный род

И приговор чей благостию дышит.

Я для тебя в грядущем разбужу

Уснувшие любовь и справедливость —

И от всего очистить укажу,

Чем честь твою затмила их кичливость!»

Будь славен Бог – Ты, возвративший мне

Невинности и благородства силу

И чей глагол, гремящий в вышине,

Оберегать сойдет мою могилу.

Несчастный гость на жизненном пиру

Я жил лишь день – и умираю,

И над моей могилой, как умру,

Никто слезы не выронит, я знаю.

Вам, зелень нив, зовущий мрак лесов

И высь небес, души очарованье,

Семьи людской лазоревый покров,

В последний раз я шлю свое прощанье!

Пусть сонм моих бесчувственных друзей

На вас в тиши глаза свои покоит!

Пусть смерть сойдет к ним на закате дней

И друг глаза, рыдая, им закроет[11].

Я умру, как поэт, написавший эти стихи.

Бедный Жильбер!

Дорогой Васинька[12], есть возраст в жизни, когда, не успев еще перестрадать (ибо лишь страданье развивает наш ум – сажа же природа действует лишь усилиями), мы применяем наш рассудок к тому, что не подлежит рассуждению. Я верю, потому что это нелепо – это весьма глубокая мысль. Ради бога, мой дорогой друг, избегай этого подводного камня, с которым всегда опасно бороться. Это моя последняя просьба к тебе. И верь, что я прошу тебя ради твоего собственного благополучия и, следовательно, ради того из наших родителей, которого ты должен любить всей своей любовью.

Прощай, дорогой Васинька, не забывай моей просьбы, потому что я считаю ее важной.

24 декабря 1825 года.

25 декабря (пятница)[13]. Мы[14] приезжаем в Житомир.

26 (суббота). У Александра Муравьева в Троянове.

27 (воскресенье). В Любаре. У Артамона Муравьева[15].

28 (понедельник). В Троянове – Гебель[16]. Я неповинен, как и Сергей, в этом ужасном происшествии!!

29 (вторник). В Ковалевке.

30 (среда). В Василькове.

31 (четверг). Ипполит приезжает в Васильков и решается остаться с нами вопреки моим [уговорам]. Мы отправляемся в Мотовиловку.

1 января 1826 года. (пятница). Мы провели день в Мотовиловке.

2 (суббота). Мы ночуем в Пологах. Вечером у меня продолжительный разговор с Ипполитом о судьбе человека.

3 (воскресенье). Ипполит убит. Сергей ранен – мы захвачены.

4 (понедельник). Мы прибываем в Белую Церковь, где меня разлучают с Сергеем, которого я уже больше не видел, до самой моей смерти.

8 (пятница). – [была запись, но выскоблена].

10 (воскресенье). Я уезжаю в Могилев.

13 (среда). Я в Могилеве; вечером меня отправляют в Петербург. Добрый комендант главной квартиры.

16 (суббота). Я приезжаю в Петербург.

17 (воскресенье). Я вижу императора. Меня заключают в крепость[17].

20 (среда). Я получаю письмо от отца и это Евангелие от матери[18].

15 февраля 1826 года. Я узнал, что мне больше не разрежено писать родственникам. О Боже!! Это известие оказалось неверным. Офицер, сообщивший мне его, плохо расслышал. Он не подозревает, какое зло он мне причинил.

Что же такое, наконец, жизнь,

чтобы стоило ее оплакивать?

День за днем и час за часом…

Что одни приносит нам, то отнимает другой…

Отдых, труд… болезнь и немного мечты…[19]

Это прекрасная вещь, если хорошо знать, какое дать ей назначение, и если иметь счастье пользоваться сладостью дружбы. Я никогда не любил Ламартина, так как он вызывает безнадежность, как и нетерпимость.

Жан-Батист Руссо, Расин, особенно Корнелль, Лафонтен, Мильвуа, оба Шенье, Грессе, Де-ла-Винь – вот мои любимые поэты. Также Сумет[20]. Есть много предчувствия в музыке; есть арии, которые невольно приходят мне на память, а когда я услышал их впервые, они причинили мне бесконечную боль. В их числе музыка Цинцареллиевского «Ромео и Джульетта». Я всегда был убежден, что душа наша, как говорит Ламартин, – одна любовь и гармония. Есть французские романсы, которые так живо напоминают мне гостиную в Хомутце[21], камин, круглый стол [слово неразб.], что мне кажется, будто я там. И сердце мое сжимается.

22 февраля 1825 года я в первый раз был в Кибинцах. Последний год моей жизни был грустен и [точки в подлиннике][22].

Я смотрю, как печально горит моя свеча, и представляю себе, что это [слово неразб.] жизни вспышка и затем все кончено. Есть много достоинств в самых первых посланиях Жуковского – им не отдают должного. Там есть прекрасные мысли.

Из всех писателей, которых я читал в своей жизни, больше всего благодарности я питаю, бесспорно, к Стерну[23]. Я себя чувствовал более склонным к добру каждый раз, что оставлял его. Он меня сопровождал всюду. В первый раз я читал его в 1815 году, когда полк шел в Вильно. Он понял значение чувства, и это было в век, когда чувство поднимали на смех. Легкомыслие, всегда грубое и носящее личный характер, – это настоящий XVIII век. Я говорю о Франции и даже об Англии.

Самыми сладостными мгновениями своей жизни я обязан дружбе, которую питаю к родным. Когда мой дорогой Васинька вырастет и будет рассуждать самостоятельно, я советую ему читать Стерна в память его первого друга на земле. Речь о сознании очень глубока и очень трогательна. Это мой брат[24].

Христианская религия – религия чувства. Ее надо понимать сердцем, ибо сердцем обычно постигается великое.

Если бы Провидению не было угодно, чтобы я таким образом закончил свою жизнь, я хотел бы удалиться в деревню, которую я очень люблю, и отдаться садоводству, я убежден, что сделался бы отличным садовником[25].

Хороший день всегда производит на меня сильное впечатление – тогда я начинаю сомневаться в существовании зла – все в природе полно такой гармонии. Как прекрасна весна в саду в Хомутце во время цветения плодовых деревьев! Но эти радости души требуют участия другого существа – и когда привык жить в другом, и когда его уже нет. Господи, возьми меня скорее к себе, ведь так жить – значит умирать каждый день. Мой дорогой отец потерял больше, чем я, потому что он достойнее меня. Мой добрый, мой превосходный отец[26].

7 февраля, 10 февраля, 20 февраля, 3 марта.

Среди вещей, присланных мне отцом, наибольшее удовольствие доставили мне карманные носовые платки. Я помню их у отца.

Как бы я был счастлив умереть вблизи своих – окруженный друзьями. Я не боялся бы смерти, ибо я всегда уповал на Бога. Душа моя будет с ними, ибо она их любила.

Я всегда завидовал смерти Сократа; я убежден, что в последнее мгновение душа начинает постигать то, что раньше было от нее скрыто.

Когда находишься между возможностью сохранить жизнь и позором, то это напоминает, что надо собраться в путь, – даже для тех, кто нас все еще любит. Капля воды в конце концов пробивает гранит, ливень [слово неразб.]. Близ Хорола в Хомутце, там, где разветвляется дорога из Хомутца в Бакумовку и Обуховку[27], есть источник; по малороссийскому обычаю здесь стоит деревянный крест. Возвращаясь [слово неразб.], я отдыхал у креста, и там бы я хотел быть похороненным.

Я дорожу воспоминаниями о своих. Но по воле судьбы я родился и умер в Петербурге. Я убежден, что мои дорогие Екатерина, Анна, Елена не забудут меня. Для Дуняши, Лизаньки и для самого Васиньки я буду лишь воспоминанием детства[28].

Завещаю своему брату Висилию это Евангелие, которым я обязан моей доброй матери[29] и которое было мне утешением в последние мгновения моей жизни. Прошу его вспоминать обо мне каждый раз, что он заглянет в него. Пусть он также говорит иногда о своих братьях с нашим добрым дорогим отцом и с моей дорогой матерью. Мне жаль, что я оставляю жизнь и не увижу своего брата Василия взрослым, а также не заслужу его расположения своим дружеским отношением. Прощай, мой дорогой Васинька. Будь счастлив и будь хорошим сыном.

1826. В Петропавловской крепости.

Единственное благо побежденных – не надеяться ни на какое спасение[30].

Я получил это Евангелие 20 января 1826 года в Петропавловской крепости.

Чтение этой божественной книги пролило благодетельный бальзам на раны моего сердца. Только в горести наша святая религия предстает во всей своей красоте. Поняв все – а это свойство Божества, – делаешься снисходительным; только посредственность не умеет ни сострадать, ни прощать[31].

Матвей Муравьев-Апостол 1826 года.

Васиньки от его друга Матюши 15 марта 1826.

Придите благословении отца моего, наследуйте уготованно вам царствие от сложения мира – наг и оденете меня; болен и посетите меня; в темнице бех и придосте ко мне от Матфея 25–34. 36.

Брат Ипполит скончался 3 января 1826 года, в воскресенье, в три часа пополудни, похоронен в деревне Трилесов Киевской губернии.

Брат Матюша [зачеркнуто: февраля] марта [пропущено место для цифры] 1826 года в [оставлено место для названия города].

Брат[32].

Воспоминания детства

1793 года отец мой[33] написал Русскую комедию: «Ошибки», или «Утро вечера мудренее». Комедия имела некоторый успех, и в 1814 году, когда гвардия возвратилась из заграничных походов, она представлялась в Петербурге. В 1793 году, служа в Измайловском полку, отец получает пригласительный билет в Эрмитажный театр. Комедия его представлялась. По окончании представления государыня подзывает отца и благодарит за удовольствие, которое его комедия доставила ей. Государыня назначила отца моего кавалером при двух ее старших внуках.

В год смерти Екатерины II батюшка был дежурным кавалером при Константине Павловиче. Однажды великому князю вздумалось проехать верхом по Петербургу. Дежурный кавалер обязан был сопутствовать в прогулке великих князей. На Царицынском лугу они встречают конногвардейский полк. Константин Павлович подскакивает к полку, берет над ним начальство и производит полное полковое учение. Великий князь был уже женат. Кавалерам предписано было государыней не допускать ее внуков вмешиваться в дела гвардейских полков, в которых они числились. На другой день, сменившись с дежурства, отец сообщает Салтыкову, воспитателю старших внуков государыни, о случившемся на его дежурстве. Салтыков говорит отцу, что государыня будет очень недовольна, что ее приказания не исполняются. В самое то время, когда батюшка выслушивает это замечание, его приглашают в Гатчину к наследнику. Только что батюшка приезжает в Гатчину, тот же час он введен в кабинет наследника. Павел Петрович, подходя к батюшке, три раза касается рукою до паркета, говоря: «Благодарю, что вы не хотите сделать из моих сыновей пустых людей». По вступлении Павла I на престол старшие внуки покойной императрицы вступили в действительную службу, а отец был назначен министром-резидентом в Гамбург.

При тогдашних политических обстоятельствах гамбургское посольство служило нашему правительству дипломатическим аванпостом. Первые переговоры нашего правительства с Французской республикой вел отец мой. Профессор Гейдельбергского университета в своей истории Европы в ХIХ веке отзывается с похвалой о деятельности на дипломатическом поприще отца моего в Гамбурге.

Большая часть французских эмигрантов съехались в Гамбурге. Многие из них, бежав из отечества, лишились всего своего состояния, взялись за торговлю, за ремесла. Помню, как по утрам у нас в доме про маркиза де Романса говорили, что он сын Людовика XV, ходил в рабочей куртке, с фартуком, а потом в кафтане сидел за обедом с нами. Этот маркиз сделался обойщиком. Сын его по ходатайству отца был определен в первый кадетский корпус, выпущен из него офицером в Александрийский гусарский полк, которым начальствовал эмигрант граф Ламберт. Полк прославился под его начальством. Брат графа Ламберта совершил с Бугенвилем кругосветное плавание и был в Мадриде при батюшке секретарем при нашем посольстве. Молодой маркиз де Романс был убит под Аустерлицем.

Революционное правительство французское требовало выдачи одного эмигранта, проживавшего в Гамбурге. Сенат гамбургский готовился выдать жертву, обреченную на смерть. Отец взял эмигранта под покровительство России и выпроводил его в Петербург. В инструкциях, данных батюшке об эмигрантах, не было вовсе о том упомянуто. За свое заступничество отец ждал быть отозванным или получить наистрожайший выговор. Отец имел анненскую ленту, единственный орден, который он имел. Павел остался совершенно доволен заступничеством, оказанным эмигранту. «M. Mouravieff a agi comme un Dieu»[34], – вот как выразился Павел о поступке отца моего.

Пятилетний мальчик в красной куртке, изображенный на нашей семейной картине, был ярый роялист. Эмигранты рассказами своими о бедствиях, претерпленных королем, королевой, королевским семейством и прочими страдальцами, жертвами кровожадных террористов, его сильно смущали. Отец его садится бывало за фортепиано и заиграет «la Marseillaise», a мальчик затопает ногами, расплачется, бежит вон из комнаты, чтоб не слушать ненавистные звуки, которые сопровождали к смерти жертв революции.

Начальствующий французскими войсками в Голландии Дюмурье бежал и прибыл в Гамбург. Батюшке поручено было от нашего правительства не приглашать его официальным образом в Россию, но дать уразуметь, что у нас его ждет благосклонная встреча. Чтобы успешно исполнить это поручение, батюшка угощал обедами генерала. Во время званых обедов нас, детей, приводили в гостиную, и гости вставали из-за стола. Дюмурье хотел взять за руки мальчика, чтоб его приласкать. Мальчик отскочил с негодованием и сказал: «Je déteste, monsieur, un homme qui est traître envers son roi et sa patrie!»[35]. Можно себе представить неловкое положение дипломата при неожиданной выходке сынка своего.

В бытность свою в Петербурге несколько дней сряду Дюмурье не был у развода. Павел неотлагательно требовал от всех генералов, своих и чужих, чтобы они являлись ежедневно к разводу. Когда наконец Дюмурье явился, Павел, подозвав его, сказал гневным голосом: «Général, il y a plusieurs jours que je ne vous ai vu à la parade». – «Sire, j’i fait ma cour aux grands de votre empire». – «Gênéral, apprenez qu’il n’y a de grands chez moi que ceux aux quels je parie et dans le moment seul où je leur parle»[36].

Монье, живописец Людовика XVI, находился между эмигрантами, проживавшими в Гамбурге. Помню, как с матушкой и с сестрою Екатериной Ивановной я ездил к нему, и он снимал с нас портреты. Больше еще впечатлело в моей памяти эти посещения следующее обстоятельство: в один из наших приездов он угостил нас земляными грушами, привезенными незадолго перед тем в Европу из Америки. Монье был в Петербурге, снял портреты с дядюшки Михаила Никитича, тетушки Екатерины Феодоровны, брата Никиты Михайловича[37] и со многих других. Портрет отца моего, писанный знаменитою Анжеликою Кауфман, сгорел в московском пожаре 1812 года, гравюры не было сделано, и портрет погиб безвозвратно.

Помню, с каким восторгом в Гамбурге праздновались победы Суворова в Италии. Помню дамский головной убор вроде каски с французскою надписью над козырьком: «Vive Sisuvoroff!».

Когда по настоянию венского кабинета Павел вызвал Суворова из ссылки, чтоб его назначить главнокомандующим над нашими и австрийскими войсками в Италии, недоброжелатели звали Суворова стариком сумасшедшим. Павел хотел дать в дядьки Суворову генерала Германа, который начальствовал над нашими войсками, высаженными на остров Джердзей. Михаил Илларионович Кутузов должен был заменить Германа. М. И. Кутузов приехал в Гамбург, узнал о поражении Германа в Голландии, провел шесть недель в нашем доме и возвратился в Россию. Всю свою жизнь он был в дружеских отношениях с отцом моим.

Гатчинцы, эти опричники в царствование Павла I, много наделали хлопот отцу; часто приходилось краснеть за них. Назначенные к нашим войскам, высаженным на остров Джердзей, они на перепутье останавливались в Гамбурге, где узнавали, куда им ехать. Один из этих гатчинцев просил батюшку, чтоб он его представил гамбургскому королю; просил, чтоб дано было знать на съезжей, что крепостной человек его, которого он прибил, бежал. Когда батюшка сказал, что в Гамбурге нет съезжей, гатчинец воскликнул: «Хорош город, в котором нет ни короля, ни съезжей!» Другой гатчинец хотел доехать до острова Джердзей сухим путем. Батюшка нам говорил, что мы никогда не поймем громадного переворота, совершившегося у нас в России со вступлением Павла I на престол. Наши начальствующие генералы 1812 года принадлежали царствованию Екатерины II; обхождением и познаниями они резко отличались от александровских генералов.

По возвращении в Россию батюшка рассказал председателю Иностранной коллегии графу Ростопчину проделки гатчинцев в Гамбурге. Граф Ростопчин отвечал, что и на его долю досталось немало хлопот от них. Один из этих гатчинцев, откланиваясь государю пред своим отъездом, пленил Павла своею наружностью, изображавшею неподражаемо верно прусского генерала во время семилетней войны, за что пожаловано было ему пятьдесят червонцев. Гатчинец опять к Ростопчину с просьбой быть вновь представленным государю, чтобы благодарить за оказанную щедрость. «Этих денег вам не достанет, чтоб доехать до места», – замечает Ростопчин. – «Помилуйте, граф, – возражает гатчинец, – всякий извозчик довезет меня за десять рублей; я знаю городишко, я в нем стоял с ротой». Гатчинец принимал уездный город Ямбург за Гамбург.

Наш первый кадетский корпус славился как лучшее учебное заведение в Европе. Фельдмаршал князь Николай Васильевич Репнин, некогда объехавший всю Европу, поместил внука своего, которого он усыновил, князя Николая Григорьевича Волконского[38], в первый кадетский корпус, где он окончил свое воспитание. Князь Николай Григорьевич Репнин своим образованием служил лучшею похвалою воспитанию, которым отличались наши офицеры. Прусская муштровка, соблюдаемая Павлом, Александром и Николаем, окончательно убила первый кадетский корпус. Из него стали выходить офицеры, которые едва умели подписать имя свое. Именование Павловским первого кадетского корпуса напоминает слова, сказанные отцом нашим о громадности переворота, совершившегося у нас со вступлением Павла I на престол, переворота столь резкого, что его не поймут потомки.

В Москве

28 октября 1869 года.

Записки С. И. Муравьева-Апостола

Убийство Павла I

При Павле I все батальоны гвардейских полков назывались шефскими[39]. Семеновский полк находился под личным начальством своего шефа, наследника престола. 11 марта 1801 года, ночью, когда зоря была уже пробита, Семеновскому 3-му батальону приказано было одеваться; его повели в Михайловский замок, чтоб сменить Преображенский батальон, занимавший караулы в замке. Эта смена совершилась под предлогом, что на другой день, 12 марта, Павел I будет рано смотреть Преображенский полк. Семеновцы заняли все посты в замке, кроме внутреннего пехотного караула, находящегося около залы, называемой уборной, смежной со спальней Павла I. Караул этот оставили из опасения, чтобы движением смены не разбудить императора.

На часах стояли рядовой Перекрестов и подпрапорщик Леонтий Осипович Гурко; последний потом рассказывал, что двери уборной заперли накрепко ключом и, не зная, куда спрятать его, не говоря ни слова, спустили ключ ему под белье; он не успел опомниться, как ощутил неприятное прикосновение металла, скользнувшего по его ноге. При этом часовым было строго приказано безусловно никого не пускать.

Известно было, что в спальне Павла I имелась опускная дверь, замыкавшая потайную лестницу, ведущую в покои его жены; эту дверь Павел I приказал заделать, вступивши в связь с известной главной актрисой французского (в Петербурге) театра. Говорили, что в последнее время своего царствования Павел I опасался жены, как и своего наследника, и грозил им заточением.

Императрица Мария Феодоровна, услышав шум, поспешила к мужу, к двери уборной. Но часовые, исполняя данное приказание, скрестили перед ней ружья. Императрице сделалось дурно. Ей подкатили кресло и подали стакан воды. Она протянула к нему руку. Перекрестов поспешил схватить стакан с подноса, выпил половину и, поставив назад, сказал: «Теперь пей, матушка царица, если ты должна умереть, я умру с тобой». В 1814 году по возвращении из Парижа Перекрестов, прослужив лишние лета, вышел в отставку. Мария Федоровна вспомнила о нем, и Перекрестов был определен камер-лакеем при ее дворе.

В темном коридоре, у дверей спальни Павла I, находилась икона; близ нее стоял на часах рядовой Агапеев. Когда заговорщики вступили в коридор, один из них, а именно граф Зубов, ударил Агапеева саблей по затылку так сильно, что тот упал, обливаясь кровью. Затем они постучались в спальню. Комнатный гусар, приотворив дверь, чтобы узнать, кто стучит, подвергся участи Агапеева.

Заговорщики вошли в спальню и не застали в постели Павла; но постель оказалась еще теплою. После тщетных поисков они отодвинули от камина экран, и пара ботфортов выдала Павла I. Они вывели его из-за камина, уложили в постель и потребовали подписать отречение от престола. Павел долго не соглашался на это, но наконец уступил настоятельным требованиям.

Один из заговорщиков поспешил известить об этом Беннигсена, остававшегося в смежной комнате и с подсвечником в руке рассматривавшего картины, развешанные по стенам. Услышав об отречении Павла, Беннигсен снял с себя шарф и отдал сообщнику, сказав: «Мы не дети, чтоб не понимать бедственных последствий, какие будет иметь наше ночное посещение Павла, бедственных для России и для нас. Разве мы можем быть уверены, что Павел не последует примеру Анны Иоанновны?» Этим смертный приговор был решен. После перечисления всего зла, нанесенного России, граф Зубов ударил Павла золотой табакеркой в висок, а шарфом Беннигсена его задушили.

Беннигсен, командуя Мариупольским гусарским полком, приехал в Петербург по делам службы в начале 1801 года. На одном из разводов он, задумавшись, стоял среди манежа. Павел с поднятой палкой скакал прямо на него. Беннигсен схватился за рукоятку своей сабли. Павел, проезжая мимо, отсалютовал ему палкой. После такой нелепой выходки Беннигсен охотно согласился вступить в заговор против императора.

Солдаты внутреннего пехотного караула при необыкновенном движении и шуме в замке толковали между собой, удивляясь, что их не ведут унять буянов. Тогда Преображенского полка поручик Сергей Никифорович Мария скомандовал солдатам своим «от ноги» и продержал под ружьем всю ночь внутренний пехотный караул. За это на другой день он был пожалован во флигель-адъютанты.

Главный караул занимал капитан Михайлов со своей ротой. Он был гатчинец, достойный образчик этих офицеров: грубый, безграмотный и пьяница. Солдаты этого караула тоже подняли ропот, что их не ведут унять шумящих. Михайлов, потерявшись, обратился за советом к стоявшему с ним вместе в карауле прапорщику Константину Марковичу Полторацкому. Понимая суть дела, тот отвечал, что не смеет давать совета своему командиру.

Михайлов вывел солдат из караульни. Поднявшись по парадной лестнице, на ее площадке ему встретился граф Зубов и спросил: «Капитанина, куда лезешь?»

Михайлов ответил: «Спасать государя».

Граф дал ему вескую пощечину и скомандовал: «Направо кругом». Михайлов с должным повиновением отвел своих солдат в караульню.

В 1801 году Аргамаков был полковым адъютантом Преображенского полка и вместе с тем плац-майором Михайловского замка. Последний, как известно, выстроен в готическом стиле, окружен сплошными прудами и тогда был с подъемными мостами, имея вид средневекового замка. Устроившись таким образом, Павел I в своем замке считал себя находящимся вне Петербурга. Без содействия Аргамакова заговорщикам невозможно было бы проникнуть в ночное время в Михайловский дворец.

В 1820 году Аргамаков в Москве, в Английском клубе, рассказывал, не стесняясь многочисленным обществом, что он сначала отказался от предложения вступить в заговор против Павла I, но великий князь Александр Павлович, наследник престола, встретив его в коридоре Михайловского замка, упрекал его за это и просил не за себя, а за Россию вступить в заговор, на что он и вынужден был согласиться.

11 марта Павел I весь день подходил к дворцовым зеркалам и находил, что лицо его отражается в них с искривленным ртом. Придворные из этого повторяемого замечания заключали, что заведующий дворцами князь Юсупов впал в немилость. Этого же числа, вечером, Павел долго беседовал с М. И. Кутузовым. Наконец, между ними разговор зашел о смерти. «На тот свет идтить – не котомки шить», – были прощальными словами Павла I Кутузову.

В кампанию 1813 года Агапеев находился в стрелковом взводе 3-й роты Гренадерского 3-го батальона. Тогда М. И. Муравьев-Апостол собственноручно ощупывал на его голове рубец от ужасной раны, нанесенной ему графом Зубовым в известную ночь с 11 на 12 марта.

Агапеев рассказывал, что в эту ночь Павел I долго молился на коленях перед образом, прежде чем войти в спальню[40].

Бородинское сражение[41]

26 августа 1812 года еще было темно, когда неприятельские ядра стали долетать до нас[42]. Так началось Бородинское сражение. Гвардия стояла в резерве, но под сильными пушечными выстрелами. Правее 1-го батальона Семеновского полка находился 2-й батальон. Петр Алексеевич Оленин, как адъютант 2-го батальона, был перед ним верхом. В 8 час. утра ядро пролетело близ его головы; он упал с лошади, и его сочли убитым. Князь Сергей Петрович Трубецкой, ходивший к раненым на перевязку, успокоил старшего Оленина тем, что брат его только контужен и останется жив. Оленин был вне себя от радости. Офицеры собрались перед батальоном в кружок, чтобы порасспросить о контуженном. В это время неприятельский огонь усилился, и ядра начали нас бить. Тогда командир 2-го батальона, полковник барон Максим Иванович де Дама (De Damas), скомандовал: «Г-да офицеры, по местам». Николай Алексеевич Оленин стал у своего взвода, а граф Татищев перед ним у своего, лицом к Оленину. Они оба радовались только что сообщенному счастливому известию; в эту самую минуту ядро пробило спину графа Татищева и грудь Оленина, а унтер-офицеру оторвало ногу. Я стоял в 3-м батальоне под знаменем вместе с Иваном Дмитриевичем Якушкиным и, конечно, не смел отлучаться со своего места, следовательно, ядрами играть не мог[43].

Семеновская история 1820 года

Я встретился в первый раз после своего возвращения из Сибири со своим троюродным братом Н. Н. Муравьевым-Карским на станции тверской железной, дороги. По случаю польского бунта вся Европа грозила войной России, тогда Николая Николаевича намеревались назначить главноначальствующим нашими войсками, поэтому он ехал в Петербург.

Наш первый разговор начался о нашем погибшем идеальном Семеновском полку.

– Да, брат, – говорил он, – теперь нет такого полка, каким был наш Семеновский.

Брату Сергею Ивановичу по особенной доверенности Шварца поручено было отводить роты раскассированного полка в Царское Село для передачи армейским офицерам, которые их отводили поротно. Пред выступлением с последней ротой брат явился к Шварцу[44]. Он взял его за руку, подвел к образу (Шварц был православный) и сказал:

– Бог свидетель, что я не виноват! Мне сказали, что полк этот состоит из бунтовщиков. Я, дурак, и поверил. Теперь сознаю, что я сам не стою последнего солдата полка, который я погубил.

1812, 1813 и 1814 гг. нас познакомили и сблизили с нашими солдатами. Все мы были проникнуты долгом службы. Добропорядочность солдат зависела от порядочности поведения офицеров и соответствовала им. Каждый из нас чувствовал свое собственное достоинство, поэтому умел уважать его в других. Служба отнюдь не страдала от добрых отношений, установившихся между солдатами и офицерами. Единодушие последних между собою было беспримерное. В 1815 году по нашем возвращении в С.-Петербург какая-то подписка, покровительствуемая графом Аракчеевым, была разослана по гвардейским полкам. Офицеры Семеновского полка, как будто уговорились (не все они жили в казармах; по совести утверждаю, что уговору не было), не пожертвовали копейки в угоду всесильного временщика. Иван Дмитриевич Якушин тогда же заметил, что это нам даром не пройдет.

С назначением генерал-майора Якова Алексеевича Потемкина нашим полковым начальником, доблестно служившего прошедшую войну, любимого солдатами и уважаемого офицерами, человека доброй души и хорошего общества, наш полк еще более возвысился в нравственном отношении. Поэтому естественно, что телесные наказания (под которыми наши солдаты умирали в армии, как и в гвардии) после трехлетних заграничных походов были не только неизвестны, но и немыслимы в старом Семеновском полку, они были отменены по согласию всех ротных начальников и с разрешением Потемкина. Мыслимо ли было бить героев, отважно и единодушно защищавших свое отечество, несмотря на существовавшую крепостную зависимость, прославившихся заграницей своею непоколебимою храбростью и великодушием.

Михаил Павлович, только что снявший с себя детскую куртку, был назначен начальником 1-й пешей гвардейской бригады. Доброе сердце великого князя, о котором так много ныне пишут, было возмущено, узнав, что мы своих солдат не бьем. Он всячески старался уловить Семеновский полк в какой-нибудь неисправности своими ночными наездами по караулам в Галерный порт и неожиданными приездами по дежурствам. Все это ни к чему не послужило. Везде и всегда он находил полный порядок и строгое исполнение службы. Это еще больше бесило и восстановляло против ненавистного ему полка. Разумеется, великий князь не мог благоволить и к нашему генералу, с которым не имел ничего общего. Поэтому к нам начали придираться, отыскивая во что бы то ни стало, правдой или неправдой если не беспорядка, то по крайней мере каких-нибудь ошибок.

В 1817 году флигель-адъютант Клейнмихель был назначен плац-майором. Его обязанность заключалась в записывании ошибок, сделанных во время учения, предшествовавшего разводу Александра I. Государь, как и его покойный отец, ставил себе в священную обязанность всегда присутствовать при разводе.

У нас тогда были шаги: Петербургские, Могилевские и Варшавские. Разница между ними состояла в более или менее шагов в минуту. Музыкант держал в руках хронометр и по нему считал шаги.

Волосяные султаны в аршин длины были прикреплены к верхней наличной части кивера. Тогдашний мундир, пригонка амуниции, скатанная шинель, надетая через плечо, а сверх нее ранец, в этом положении требовалось от солдата, чтоб султаны во время учения при ходьбе, при ружейных приемах не шевелились.

Генерал-адъютант, командир лейб-гвар. гренад. полка Желтухин (известный своей жестокостью) довел свой полк до этого идеального совершенства. При поступлении рекрут в полк он говорил ротным командирам: «Вот вам три человека, сделайте из них одного ефрейтора».

Замечания Клейнмихеля о шевелившихся султанах являлись через день после каждого развода. Эти замечания выпали на наш полк после 1812 года, когда Александр I сбросил с себя личину благодушия, в которую облекался до того времени.

Прошу проверить на третий день, шевелились ли султаны или нет? «Слева в колонну стройся!» – потом деплояда и контрмарш!

Батальон выстроился во фронт. Клейнмихель заметил, что Николай Николаевич Толстой, приведя свой взвод на место, не выровнял его, не скомандовал: «Глаза направо!» Узнав об этом замечании, Толстой отправился в комендантскую канцелярию и сказал Клейнмихелю, что замечание его несправедливо, что он службу знает и такой грубой ошибки не мог сделать. Клейнмихель упорствовал, не соглашаясь уничтожить свое ложное замечание. Тогда Толстой говорит ему:

– После этого вы…

И замечание не явилось в приказе. С Хрущевым случилось то же самое. Он по совету Толстого ответил ему точно так же: «После этого вы» и проч. И этим тоже избавился от ложного обвинения. Подобные ошибки, вызвавшие замечания Клейнмихеля, считались в то время за личное оскорбление царя.

В 1818 году Леонтий Осипович Гурко однажды вел по Пречистенке из Хамовнических казарм наш батальон в манеж. Он нам заметил, что на нас сердятся за то, что у нас на учении солдат не бьют. За что же было их бить, когда они знают свое дело и старательно его исполняют.

Этот самый Гурко в начале войны 1812 года сказал в обществе офицеров Семеновского полка:

– Что до меня касается, мне решительно все равно, будет ли в России царствовать Наполеон I или Александр I.

Князь Александр Сергеевич Голицын, прозванный «рыжим», жестоко напал за это на Гурко. Люди, подобные Гурко, за честь свою не стоят, у них ее нет. Дерзкая польская выходка не имела последствий.

Когда полк пришел в манеж, людям, как водится, дали поправиться, затем учение началось, как всегда, ружейными приемами. Гурко заметил, что один солдат не скоро отвел руку от ружья, делая на караул, и приказал ему выйти пред батальоном, обнажить тесаки, спустить с провинившегося ремни от сумы и тесака.

Брат мой повысил шпагу, подошел к Гурко, сказал, что солдат, выведенный из фронта, числится в его роте, поведения беспримерного и никогда не был наказан. Гурко так потерялся, что стал объясняться с братом перед фронтом по-французски. И солдат не был наказан.

Когда ученье кончилось, солдатам дали отдохнуть, а офицеры собралась в кружок пред батальоном, тогда я взял и поцеловал руку брата, смутив его такою неожиданной с моей стороны выходкой.

В то время солдатская служба была не служба, а жестокое истязание. Между всеми гвардейскими полками Семеновский был единственным, выведшим телесные наказания.

Жестокость и грубость, заведенные Павлом, не искоренялись в царствование Александра I, а поддерживались и высоко ценились. Примером может служить флигель-адъютант, любимец Александра и великих князей Николая и Михаила, начальник гвардейского гусарского полка В. В. Левашев[45].

Однажды в Царском Селе он приказывает вахмистру, чтоб на другой день его эскадрон был собран в манеж, затем Левашев уезжает в Петербург. Baхмистр передает его приказание эскадронному начальнику полковнику Злотвинскому. Последний говорит вахмистру, что завтра великий церковный праздник, и тоже отправляется в Петербург. Левашев, возвратившись на другой день в Царское Село, едет прямо в манеж и не застает там эскадрона. Приезжает к себе домой, он посылает за вахмистром и за палками; садясь обедать, приказывает его наказывать и кричит несколько раз: «Не слышу (палочных ударов)». Когда он встал из-за стола, тогда вахмистра свезли в больницу, там старый заслуженный вахмистр вскоре скончался. Вся гвардия знала о поступке Левашева и о смерти вахмистра. Полковник Злотвинский вышел из полка вследствие сего убийства. Все это не помешало Левашеву по-прежнему быть любимцем, оставаться начальником гвардейских гусаров и пребывать в еще большей милости.

Николай Иванович Уткин (наш родственник), известный гравер, получив кафедру профессора, жил в здании Академии художеств. Я шел к нему через Исаакиевский мост, видел, как солдат гренадерского полка перелез через перила носовой части плашкоута, снял с себя кивер, амуницию, перекрестился и бросился в Неву. Когда он все это снимал, я не понимал, что он делает, мне не приходило в голову, что он собирается лишить себя жизни. Часто случалось, что солдаты убивали первого встречного, предпочитая каторгу солдатской жизни.

Нас преследовали за то, что мы не доводили людей до такой крайности.

Михаил Павлович с Аракчеевым наконец добились замены Потемкина Шварцем (учеником Желтухина, перещеголявшим жестокостью своего наставника), представив Якова Алексеевича неспособным по излишнему мягкосердию командовать полком. После этого Александр, прежде благоволивший к Потемкину, совершенно к нему охладел.

Шварц начальствовал Калужским Гренадерским полком. Известно было, что он приказывал солдатам снимать сапоги, когда бывал недоволен маршировкой, и заставлял их голыми ногами проходить церемониальным маршем по своженной, засохшей пашне; кроме того, наказывал солдат нещадно и прославился в армии погостом своего имени.

Шварц принялся за наш полк по своему соображению. Узнав, что в нем уничтожены телесные наказания, сначала он к ним не прибегал, как было впоследствии; но, недовольный учением, обращал одну шеренгу лицом к другой и заставлял солдат плевать в лицо друг другу; утрой учение; сверх того, из всех 12 рот поочередно ежедневно требовал к себе по 10 человек и учил их для своего развлечения у себя в зале, разнообразя истязания: их заставляли неподвижно стоять по целым часам, ноги связывали в лубки, кололи вилками и пр. Кроме физических страданий и изнурения он разорял их, не отпуская на работы. Между тем беспрестанная чистка стоила солдату денег, это отозвалось на их пище, и все в совокупности породило болезни и смертность. К довершению всего Шварц стал переводить красивых солдат без всяких других заслуг в гренадерские роты, а заслуженных старых гренадер без всякой вины перемещать в другие и тем лишал их не только денег, но и заслуженных почестей.

Михаил Павлович был чрезвычайно доволен Шварцем, поощрял его ежедневными посещениями, дарил лошадей, карету и проч. Офицеры не подстрекали негодования солдат, но оно было всеобщее и само собой вырывалось наружу. Угнетенные ожидали облегчения своей участи, надеясь на инспекторский смотр. Но до корпусного начальника уже доходили слухи о неудовольствии солдат на Шварца. Слабоумный Васильчиков[46] решился разом заглушить их ропот, отстранив жалобы собственным о них почином. Таким способом солдаты вынуждены были молчать, оцепенев от изумления. После смотра Васильчиков благодарил Шварца за опрятность, хорошее обхождение с подчиненными и отправился к нему завтракать.

Наша 1-я гренадерская рота, во всех отношениях образцовая, считалась главою полка. Она состояла из отборнейших старых заслуженных солдат, покрытых боевыми ранами, пользовавшихся привилегиями и лично известных Александру.

Эти почтенные ветераны после вечерней переклички через своего фельдфебеля просиди своего ротного начальника капитана Николая Ивановича Кошкарова пожаловать в роту. Они объявили ему, что у них нет более ни сил, ни средств служить под начальством Шварца, поэтому просят принять их жалобу. Кошкаров уговаривал роту отложить жалобу до более благоприятного времени. Тогда они рассказали, что на последнем полковом смотру И. В. Васильчиков подъезжал к ним, говорил, что ему известно, что некоторые солдаты недовольны Шварцем, но если кто-нибудь из них на смотру выскажет на него неудовольствие, тот умрет под палками. И рота повторила просьбу дать немедленный ход жалобе, чтоб знали, что не некоторые солдаты недовольны Шварцем, а весь полк им недоволен и 1-я рота уполномочена жаловаться от всего полка.

Кошкаров донес о случившемся полковнику И. Ф. Вадковскому. Последний пробовал вразумить Шварца. Но тот сделал ему выговор за потачку солдатам и жаловался Михаилу Павловичу на солдат и офицеров своего полка, великий князь – дивизионному начальнику Паскевичу, тот – корпусному Васильчикову.

В третьем часу того дня, как 1-я рота жаловалась, великий князь держал ее два часа на ногах, требуя выдачи бунтовщиков. Рота стояла как вкопанная – Михаил Павлович уехал домой, взбешенный неудачей.

На другой день вечером Васильчиков потребовал роту без амуниции к допросу в здание Главного штаба. Не доходя до ворот Штаба, какой-то человек объявил, что в здании Главного штаба нет места, чтобы выстроить роту; тогда приказали роте идти в дворцовый манеж. Вступив в него, рота изумилась, что ворота с обеих сторон отворились и два взвода Павловского полка с заряженными ружьями вступили в манеж и взвели курки. Васильчиков грозил по ним стрелять. Солдаты отвечали, что они стояли под неприятельскими выстрелами и всегда готовы идти, куда прикажут, но что у них нет более ни сил, ни средств продолжать службу под начальством Шварца. Васильчиков отправил роту в Петропавловскую крепость.

Один конвойный Павловский солдат пробежал по коридорам семеновских казарм, крича, что 1-я рота уведена в крепость.

Все остальные 11 рот Семеновского полка вышли на площадь, находившуюся перед их лазаретом. Солдаты в оскорблении и в тревоге клялись друг другу, что постоят за своих стариков или погибнут с ними. Они еще надеялись на поддержку государя, полагая, что он не должен дать в обиду любимый им полк, который при Павле был под его личным начальством.

Явились Михаил Павлович и Васильчиков, скомандовали выстроиться. Солдаты отвечали, что где головы нет, там ноги не действуют. Великий князь, не отличавшийся находчивостью, спросил солдат: «Что побуждает их так действовать?» – «То, что вы променяли нас на немцев», – отвечал один из них.

Следственная комиссия старалась узнать, кто из солдат отвечал на вопрос Михаила Павловича. Трех солдат приводили в комиссию. На вопрос председателя: «Кто отвечал великому князю?» – один из них сказал: «Ваше Превосходительство, позвольте вас спросить, кто из нас троих первый вступил в комнату?» Председатель указал на одного из солдат.

– Ваше Превосходительство! Я первый вступил в комнату. Вы не могли этого заметить днем, то ночью, когда темно, возможно ли в толпе разглядеть кого-нибудь в лицо, чтобы после узнать его.

Не предвидя облегчения своим страданиям, семеновцы в ожесточении искали убить Шварца, но он спрятался в навозную кучу.

Васильчиков окончательно допрашивал их:

– Чего они хотят?

– Отдайте нам наших стариков или посадите нас вместе с ними. Ротам приказано было идти в крепость.

Вмиг солдаты выстроились побатальонно и в полной тишине пошли в крепость. Только на другой день жившие в улицах, по которым они проходили, узнали, что Семеновский полк заключен в крепость.

Глубокомысленные соображения жалкого историка Богдановича, как следовало действовать, рассказ Жихарева, как Петр Яковлевич Чаадаев будто бы советовал Васильчикову, что говорить солдатам, – все это не что иное, как пустая болтовня людей, не знающих сути дела[47].

Во время истории Семеновского полка Александр I находился в Лайбахе на конгрессе. С.-Петербургский ареопаг решил на три дня остановить заграничную почту из Петербурга. Граф Лебцельтерн, австрийский посланник, поспешил уведомить Меттерниха о случившемся с Семеновским полком, отправив своего курьера в Лайбах.

Никто из нас не думал сетовать на Чаадаева за то, что он повез донесение в Лайбах, исполняя возложенное на него поручение.

Скажу, что он, как бы ни спешил, физически не мог предупредить иностранного курьера, посланного тремя днями раньше.

Чаадаев мне рассказывал о своем свидании с Александром. Первый вопрос государя:

– Иностранные посланники смотрели ли с балконов, когда увозили Семеновский полк в Финляндию?

Чаадаев отвечал:

– Ваше Величество, ни один из них не живет на Невской набережной.

Второй вопрос:

– Где ты остановился?

– У князя А. С. Меншикова, Ваше Величество;

– Будь осторожен с ним. Не говори о случившемся с Семеновским полком.

Чаадаева поразили эти слова, так как Меншиков был Начальником канцелярии Главного штаба Е. И. В.

Чаадаев мне говорил, что вследствие этого свидания с государем он решился бросить службу[48].

Последняя надежда семеновцев рушилась: указом императора повелено всех нижних чинов раскассировать в полки, а I батальон и Шварца предать военному суду.

Не перечисляю всех бесчеловечных при этом поступков с солдатами и несправедливых с офицерами, потому что они достаточно выяснены в описании «Возмущение старого Л.-Г. Семеновского полка» К. Ф. Рылеева[49].

Чаадаев не принадлежал и не мог принадлежать к нашему «Союзу». Только пред своим отъездом за границу он узнал от И. Д. Якушина о его существовании, пенял ему за то, что он не уведомил его об этом прежде, когда он был адъютантом Васильчикова; что тогда он постарался бы сделаться флигель-адъютантом и мог бы быть полезным «союзу»[50].

H. H. Раевский и я, мы провожали Чаадаева до Кронштадта, видели, как он сел на корабль. Прежде чем с ним проститься, Раевский сказал мне: «Зачем это мы провожали Чаадаева?»

Чаадаев простился с нами, как будто мы должны с ним свидеться на другой день[51].

В 1814 году Чаадаев во время нашего пребывания в Париже жил с П. А. Фридрихсом, о котором рассказывал, что тот делает выписки из Флориана. Он жил с Фридрихсом собственно для того, чтобы перенять щегольской шик носить мундир. В 1811 году мундир Фридрихса, ношенный в продолжение трех лет, возили в Зимний дворец на показ. И. Я. Чаадаев вышел из Семеновского полка в Париже единственно для того, чтоб надеть гусарский мундир. Он вступил в Ахтырсвий полк.

Чаадаев не особенно был известен Александру I. С А. Ф. Орловым он не был на «ты».

«La Russie n’a ni passé, ni avenir»[52]. Человек, который участвовал в походе 1812 года и который мог это написать, положительно сошел с ума. Понимаю негодование А. С. Хомякова, В. С. Аксакова и всякого искренно русского. Бедный Петр Яковлевич Чаадаев!

В 1838 году статья Чаадаева в «Телескопе» вызвала следующие стихи:

…………………….. и вот

В кипеньи совещанья

Утопист, идеолог,

Президент собранья,

Старых барынь духовник,

Маленький аббатик,

Что в гостиных бить привык

В маленький набатик.

Все кричат ему привет

С оханьем и писком.

А он важно им в ответ

Dominus vobiscum.

Д. В. Давыдов[53].

В Сибири

1 октября 1827 года я выехал из Форт-Славы[54]. Меня привезли в Шлиссельбургскую крепость; на другой день из каземата отвезли на гауптвахту, где уже был Ал. Бестужев (Марлинский)[55].

Солдаты возились с кандалами, которые, мы предполагали, были приготовлены для нас, но вскоре показался комендант, объявивший нам обоим высочайшую милость, по которой избавляемся от работ и поступим прямо на поселение в Сибири. На Тихвинской станции ждал нас Корсаков (масон), находившийся на службе при министре кн. Александре Ник. Голицыне и которого я встречал иногда в доме графини Чернышевой. Он упросил меня принять в виде ссуды 600 руб. на путевые издержки. Живое соболезнование его о постигшей нас участи глубоко тронуло меня, я чувствовал, что отказом я бы его оскорбил, к тому же ни я, ни спутник мой Бестужев не имели с собою вовсе денег. Оказанную нам тогда услугу свято храню в памяти по сию пору. Таких добрых людей немного, о них с радостью вспоминаем. Сестра моя, Екатерина Ивановна Бибикова, обнадежена была от имени государя обещанием свидеться со мною перед отправкой моей в Сибирь. Если бы ей дали возможность проститься со мною, не пришлось бы нам нуждаться в посторонней помощи.

Фельдъегерь вез нас через Ярославль, Вятку, Пермь и Екатеринбург. Тут остановились мы у почтмейстера, принявшего нас с особенным радушием. После краткого отдыха в зале открылись настежь двери в столовую, где роскошно накрыт был обеденный стол. Собралось все семейство хозяина, и мы, после двухлетнего тяжкого и скорбного заточения отвыкшие уже от всех удобств жизни и усталые от томительной дороги, очутились нежданно-негаданно посреди гостеприимных хозяев, осыпавших нас ласками и угощавших с непритворным радушием. Осушались бокалы за наше здоровье, и хотя положение наше не предвещало нам радостей, но, тронутые нежданным участием добрых людей, вовсе нам чуждых, мы забыли на час свое горе и от всей души заявили признательность свою за необъяснимое для нас радушие приема. Фельдъегерь, довезший нас до Тобольска и доложивший губернатору о нашем приезде, отправился обратно в Петербург просить нового назначения.

По распоряжению губернатора нас поместили на квартире полицеймейстера Алексеева. Губернатор оказался известный писатель, мой давнишний знакомый, Дмитрий Ник. Бантыш-Каменский, бывший правителем канцелярии у князя Репнина, при котором я четыре года состоял адъютантом. Он обошелся со мной так же дружески, как и в былое время, заставляя меня тем забыть о грустном моем положении; беседовал со мною откровенно и без всякой натяжки, но, вероятно не желая меня огорчить, скрыл от меня назначенное мне место ссылки, и точно. Вилюйск, куда закинули меня судьба в лице петербургских распорядителей, помещается на краю света.

Любезности губернатора был я обязан снятием с меня каким-то местным живописцем портрета для доставления его в Москву к сестре моей. Знавшие меня с давних пор губернаторские сестры, Анна и Екатерина Ник., из которых первая была очень дружна с княгиней Репниной, часто заходили к полицеймейстеру Алексееву для свидания со мной. Погостивши в Тобольске около трех недель, пустились мы далее к востоку в сопровождении уже не фельдъегеря, а квартального из местной полиции. В Красноярске представились губернатору, известному автору романа «Семейство Холмских», у которого встретили весьма благосклонный прием[56].

По дороге из Тобольска нас все время смущало неисполненное желание догнать ехавших перед нами товарищей наших, в числе коих находились двое братьев Бестужевых, Николай и Михаил[57]. Нетерпение Марлинского видеться с ними оборвалось на мне. Наш официальный спутник, приняв в соображение особое ко мне расположение тобольского губернатора, обращался почтительно ко мне на всякой станции с вопросом: желаю ли я отдохнуть или приказать закладывать лошадей. Из этого Ал. Бестужев заключил, что от меня бы зависело уговаривать квартального доставить нам возможность повидаться с его братьями; но узнав от нашего пестуна, что ему строжайше предписано не съезжаться на станциях с опередившим нас поездом, и жалея его, я не решился вводить его в искушение. Разногласие это не раз возбуждало между нами горячие прения, не расстроившие, впрочем, нисколько наших дружеских отношений. При его впечатлительности и страстной натуре Ал. Бестужев одарен был любящим сердцем с редкою уживчивостью.

За несколько станций до Иркутска случился эпизод, характеризующий существовавшие отношения между населением и мелкими чиновниками. Известный по всей губернии богатый крестьянин Анкудинов содержал лошадей на нескольких почтовых станциях. Вздумалось нашему квартальному ударить одного из ямщиков; узнал об этом Анкудинов, ростом и дородством сущий богатырь, вступился за своего рабочего и, осыпая упреками блюстителя порядка, оспаривал у него право давать волю рукам и не стесняясь высказал ему, что, не будь этих господ, – указывая на нас, – с которыми он едет, расправился бы с ним по-своему; квартальный смиренно выслушал нравоучение, и тем дело кончилось без всяких последствий.

В конце ноября мы прибыли в Иркутск поздно вечером и остановились у крыльца губернаторского дома, где нас объяло звуками бального оркестра. Мы тут долго ожидали распоряжения начальника губернии, наконец, выскочил на крыльцо какой-то вспотевший от танцев чиновник и приказал вести нас в острог. Отворилась дверь внутреннего арестантского помещения, и я, не переступая порога, успел только заметить, что там нас ждут Алексей Петрович Юшневский и Спиридов[58], как вдруг чувствую, что меня кто-то обнял и лобызает; это был не кто иной, как часовой, стоявший с ружьем у дверей. Я признал в нем рядового Андреева, переведенного из старого Семеновского полка на службу в Сибирь вследствие разгрома, постигшего этот славный полк. Не раз случалось мне, как расскажу после, испытать на деле всю привязанность солдат к своим прежним офицерам[59].

Не без утешения бывает и самая горькая доля. На другой день подоспели к нам двое Бестужевых. Николай и Михаил, Ив. Дм. Якушкин, Антон Петрович Арбузов и Ал. Ив. Тютчев[60].

Пожаловал к нам губернатор и после краткого приветствия извинился перед Ал. Бестужевым и мною, что нас по ошибке заключили в острог на том основании, что мы избавлены от работ, и, хотя мы просили его не разлучать нас с товарищами, он, ссылаясь на какой-то закон, приказал поместить нас на квартиру. Горько показалось нам неуместное смягчение участи нашей.

Мы узнали от Цейдлера, что Над. Ник. Шереметева писала к нему, прося известить ее о прибытии Ив. Дм. Якушина в Иркутск[61].

После трехдневного пребывания в Иркутске мы с Ал. Бестужевым отправились, в сопровождении молодого казачьего урядника к месту своего назначения. Первый городок, встреченный нами на пути, был Киренск при устье Кирени, впадающей в Лену; тут виделись с Валерианой Голицыным и артиллеристом Веденяпиным, незадолго до того водворившимся в нем.

Дальше по Лене проехали через Витим, где поселены были М. А. Назимов и Ник. Фед. Заикин; за этим городком по Лене следует город Олекминск, куда сосланы были Андреев и Чижов, Ад. Ник., мичман[62].

24 декабря, накануне Рождества, наконец добрались до областного города Якутска, где пришлось мне расстаться с дорогим спутником моим, Ал. Бестужевым, которому Якутск назначен местом заточения. Только тут узнал я, что ссылаюсь в Вилюйск.

До 6 января пробыл я с Ал. Бестужевым, а в день Крещения сели мы верхом с урядником на почтовых лошадей и отправились в путь далее к северо-западу.

Из Якутска выехали во время крестного хода на Иордань и, проехавши с лишним 700-верстное расстояние, добрели до Вилюйска на берегу реки Вилюя, значительного притока реки Лены. Путешествие это верхом при расстоянии между станциями 90–100 верст, к удивлению моему, вынес бодро и без утомления. Может быть, способствовало к тому покойное английское седло, принадлежавшее областному начальнику г. Мягкову, который был так обязателен, что не только предложил мне воспользоваться его седлом до Вилюйска, но и разрешил служившему у него молодому чиновнику, брату вилюйского комиссара, сопутствовать мне до места назначения для свидания с братом. Он же позаботился снарядить меня надлежащим костюмом, на заячьем меху с ног до головы, против грозного мороза, с коим предстояла мне отчаянная борьба. Въехали в Вилюйск в первом часу ночи и явились к комиссару Михайлову, должность и власть которого те же, что и у наших исправников. Для наблюдения за порядком вверенного ему обширного края ему приходилось беспрестанно объезжать огромные пространства, тем более что подвластные ему якуты живут отдельными семьями, разбросанными на огромное расстояние.

Вилюйск нельзя было назвать ни городом, ни селом, ни деревней; была, впрочем, деревянная двухэтажная церковь, кругом которой расставлены в беспорядке и на большом расстоянии друг от друга якутские юрты и всего четыре деревянные небольшие дома, в которых помещались комиссар Михайлов, местный врач г. Уклонский, купец, торгующий мехами, и приказчик его. Пришлось мне поместиться временно у последнего, пока не купил себе юрты у тамошнего хорунжего, выпросившего с меня 300 р. ассигн. Юрты эти – четырехугольные строения из крупных лиственных бревен, крыша деревянная, пол дощатый и образует двухсаженный квадрат; в моей юрте пристроены были небольшие сени. Осенью, до наступления морозов, стены снаружи обмазываются густым слоем глины, смешанной с пометом, а в начале зимы обкладываются снегом на сажень высоты. В чувале, как зовется безобразный татарский камин, дрова горят целый день, и над крышею выведена дымовая труба, которая закрывается снаружи на ночь. Отверстие для пяти окон в моей юрте закладывается льдинами. Устройство это так разумно приспособлено к суровому климату той северной широты, что в своей юрте я не ощущал холода в самые жестокие морозы, тогда как жившие в вышеупомянутых домах жаловались на стужу. Зимой день так короток и ледяные окна доставляют такой тусклый свет, что по необходимости приходится весь день сидеть со свечкой. Летом льдины заменяются рамами со стеклами.

Там проживал столяр, пробывший несколько лет в каторге и отпущенный по неспособности к работе в «пропитанные», как принято называть тех, которым предоставляют право передвижения для приискания себе способов жизни. Он, как сказывал мне, имел несчастье в пьяном виде и в порыве гнева нанести жене своей удар, от которого последовала ее смерть. Он был силы необыкновенной и без слез не мог вспоминать о любимой жене. Не раз за побег из тюрьмы был наказан плетьми, но в ту пору вел себя безукоризненно и в горькой доле своей никого не укорял, кроме самого себя; был замечательно честен и бескорыстен, в чем я убедился, расплачиваясь с ним за заказанные ему рамы к окнам, кровать, стол и стулья. В доказательство его нравственных достоинств мне сообщили следующее. Находился он несколько лет в услужении у якутского чиновника, который, вышел в отставку, умер, оставя сына сироту и к тому же идиота. Отец, умирая, поручил сына попечению слуги своего, назначив его опекуном над оставшимся имуществом. Он с этим несчастным идиотом жил в одной юрте комиссара Михайлова, бывшего вечно в разъездах.

Я редко сего последнего видел, но по отношению ко мне и по отзывам жителей я с удовольствием признал в нем порядочного человека. Его при мне еще перевели на должность казначея в Олекминск, о чем сильно горевали якуты, собиравшиеся подать просьбу о том, чтобы оставили у них «Мишу»[63]. Тотчас по прибытии моем он вручил мне 1000 р., доставленные по почте из Иркутска, куда сестрой моей отправлены были из Москвы. Почта приходила к нам лишь каждые два месяца. Из Якутска в Вилюйск почтовую суму возили верховые казаки, находящиеся в команде у комиссара и по очереди дежурившие у него. Вот по какому случаю я познакомился с казаком Жирковым: по приезде в Вилюйск, ночью, ступивши за порог комиссаровского дома, я впотьмах оступился и чуть было не упал. Оказалось, что у самого порога лежал 16 лет мальчик, сын дежурившего казака; я тут упрекнул его в беспечности к сыну, но сожаление, выказанное мною к незавидному положению этого мальчика, тронуло отца его, Жиркова, который с тех пор оказывал мне всевозможные услуги; он таскал мне дрова и воду, закупал мясо, жене отдавал стирать мое белье и на ночь лазил на крышу закрывать трубу чувала; в этом чувале я сам готовил себе суп, а о жареной говядине или дичи заботилась для меня жена Жиркова.

Не нуждаясь в собеседниках, я легко свыкся с одинокою жизнью в своей юрте. Были у меня книги, и я занялся изучением английского языка. Разрешенная мне переписка с родными была для меня большим утешением.

Во всякую погоду выходил я ежедневно пройтись по воздуху не для удовольствия, а из опасения лишиться вовсе способности передвижения. Воротившись раз со своей гигиенической прогулки, застал у себя нежданных гостей: три якута, скрестивши ноги, сидели на полу и грелись у чувала; они не обратили на меня никакого внимания. Как ни странно показалось мне такое бесцеремонное посещение, я счел долгом выказать свое гостеприимство и отрезал им по большому ломтю ржаного хлеба, до которого они очень лакомы. За мое угощение они даже и головой не кивнули, преспокойно, не торопясь, съели хлеб, не проронив ни крошки, и потом вышли из юрты, не удостоивши меня не только легким поклоном, но даже и взглядом, как будто кроме них никого в юрте не было. Хотя и забавным показалось мне обращение со мною этих дикарей, но я вывел из него заключение в их пользу. Они без спросу вошли в юрту погреться, потому что сами не воспретили бы никому воспользоваться их чувалом; за хлеб не благодарили, полагая, что я угощением своим подчиняюсь вошедшему в силу закона обычаю, а поклона не отвесили мне, не бывши со мною знакомы. Такое игнорирование принятых у нас правил общежития, изобличая первобытную простоту нравов, окупается вполне редкими качествами: они крайне правдивы и честны, лукавства в них нет, и воровства они не знают. В моем отсутствии они даже из любопытства ни до чего не прикоснулись.

Когда стало показываться весеннее солнышко, отсутствующее всю зиму, и под лучами его стал с изумительной быстротой в конце мая таять снег, я несказанно порадовался близкому возвращению теплых дней; хотя и предупредили меня, что летом комары одолевают, но я, уже давно знакомый с ними, нисколько этим не опечалился. Наступило наконец лето, и пришлось мне убедиться, что это настоящий бич, уподобить который можно лишь с египетскими язвами при Фараоне. Страсть моя к купанью в реке заставила меня пренебречь всеми благими предостережениями; я пустился на отчаянный подвиг и в борьбе с насекомыми признал себя побежденным; не только что о купании и думать не приходилось, но даже из юрты нельзя было носа показать. Целые тучи комаров огромного размера облипают вас с ожесточением. Якуты надевают от них маски, плетенные из конских грив. В юрте от них спасаются посредством дыма от навоза. Ставится корчага с угольями, в нее всыпают кусками высушенную глину с пометом, которым осенью обмазывают снаружи юрту. Курение это, далеко не благовонное, не прекращается ни днем, ни ночью, благо чувал служит вентилятором, без которого пришлось бы задохнуться от дыма. Изобилие насекомых легко объясняется самым местоположением Вилюйска.

В нескольких саженях от реки на невысоком холме, недоступном разливу вешней воды, возвышается церковь посреди нескольких десятков юрт, с придачей четырех скромных домиков; кругом все бор с одними хвойными деревьями и болотистой почвой. По ту сторону реки опять бор непроходимый. Полей не видать, хлеба не сеют, овощей не разводят по той простой причине, что лето, хотя и нестерпимо знойное, продолжается не более шести недель. Поспевают лишь в изобилии ягоды в лесу, малина, смородина, морошка, которые приносили мне труженики якуты, и трава, растущая в прогалинах и доставляющая запас сена на всю зиму для нескольких коров. У меня была своя корова, которую Жирков помещал в своей юрте. Я отважился садить картофель, и попытка моя увенчалась полным успехом. Вздумал я посеять и просо, быстрый всход которого меня порадовал, но мороз не дал ему доспеть. Отсутствие всяких овощей составляет ощутимое лишение и недостаточно вознаграждается изобилием дичи и рыбы. Областной начальник Мягков был так добр, что прислал мне в виде лакомства огромного размера туяз, по-нашему бурак, из березовой коры, с замороженными щами. Вид давно забытой капусты напомнил мне родину и былое время.

Высказанные мною столь неприглядные условия местности, находящейся по календарю на 63° – 45° северной широты, заставляют заключить, что Вилюйск существует единственно в виду сбора ясака и добывания купцами пушного товару у якутов. Когда истощится эта отрасль промышленности, Вилюйск должен опустеть, как малоспособный к оседлой жизни. Много лет после того прочел я в газетах, что близ Вилюйска открыты золотые прииски, вследствие чего он должен был во многом измениться, а приезд туда рабочих поселенцев, несомненно, вредно повлиял на нравы дикарей. Постройка церкви свидетельствует о благом намерении обратить дикарей в христианскую веру. Но, сколько я мог заметить, мало в том успели, хотя при храме находятся три священника. Якуты соблюдают некоторые обряды, сохраняя при том заветное суеверие предков. Церковь была построена в царствование императрицы Екатерины. Приставленные к ней три священника мало пеклись об исполнении своего миссионерского призвания. Разъезжали они верхом по далеко раскинутой пастве и возвращались с собранными у якутов ценными мехами, составляющими весь их доход и единственный способ пропитания.

Пришлось мне с нетерпением ожидать конца лета и от души порадоваться наступлению холодных утренников, предвещавших возвращение вожделенной зимы. Простой народ называет Сибирь студеным, ледяным краем ради его жестоких морозов, но кто пожил на крайнем севере, тот благословляет этот спасительный мороз, доставляющий ему продолжительный отдых после мучительного лета.

Кроме постоянных моих занятий – чтения, изучения английского языка и письменной корреспонденции с родными и с товарищами – я в виде развлечения, могущего принести пользу и другим, выдумал учить детей грамоте. Ко мне стали ходить двое мальчиков: сын тамошнего приказчика и внук одного из священников, родители коих обрадовались предложению моему учить их детей.

По неимению в этой глуши часов, пришлось придумать забавный способ для определения классного времени, Я над своей юртой выкидывал флаг, служивший знаком, что я жду своих учеников, и они на этот немой зов немедля являлись со своей книгой.

Из числа тамошних моих знакомых не могу не вспомнить о местном враче Уклонском, воспитаннике московского университета, выпущенном с золотою медалью. Он, кроме латинского языка, знал и французский, а потому мог пользоваться находившимися у меня французскими книгами. Русская же литература тогда вследствие непомерной цензурной строгости неспособна была удовлетворить любопытства мыслящего человека. Жалкое было положение этого образованного и способного врача, брошенного в эту глушь, не имевшего при себе ни аптеки, ни фельдшера в помощники, не имевшего возможности приложить к делу приобретенные им знания. Да хотя бы и доставлены ему были надлежащие способы к врачеванию, пришлось бы ему несколько сот верст объехать верхом, чтобы навестить больного. Скука и праздность съедали его и заставили его прибегнуть к обычному у нас способу утешения: он пристрастился к вину до такой степени, что порой был неузнаваем. Зашел раз к нему, я ужаснулся, застав его в бессознательном состоянии, и признаюсь, понимая его безвыходное положение, не стало бы духа осудить его. Он возбуждал лишь глубокую жалость во всех, кто его знал и способен был оценить его добрые качества. Я впоследствии, живя в Ялуторовске, с удовольствием услышал, что он переведен был в Иркутск и получил место соответственно его познаниям и искусству.

Раз зашел ко мне наш комиссар. Я заметил, что он имеет мне что-то сообщить, а между тем не высказывается. Вследствие настоятельной просьбы моей не скрывать от меня полученной им вести он предупредил меня, что дошедший до него слух несомненно встревожит и огорчит меня. Ему писали из Якутска, что в Иркутске пронесся слух, будто товарищи мои, заключенные в Читинской тюрьме, силою вырвались из острога и бежали. Само собою разумеется, до какой степени смутил и огорчил меня его рассказ. Вспомнив о задушевных друзьях и близких моих родственниках, находящихся в числе читинских узников, я впал в несказанную тоску. Хотя я и силился успокоить себя тем, что слухи эти ложны и преувеличены, но, с другой стороны, приняв в соображение тяжелую участь, постигшую людей в том возрасте, когда кипят страсти, чувствуется избыток сил душевных и самое отчаянное предприятие кажется осуществимым, я приходил к горькому заключению, что в этих слухах есть и доля правды. Благодаря богу недолго длилось мучение и скорбь моя. Вскоре узнали, что поводом к этим слухам послужила весть о случившемся в Нерчинских рудниках покушении каторжных к побегу и вооруженному восстанию. Во главе предприятия находился Сухинов, разжалованный офицер Черниговского полка. Цель его была добраться до Читы и освободить заключенных там политических узников. Заговор был открыт и Сухинов, приговоренный судом к смертной казни, повесился в тюрьме[64].

По вскрытии реки несколько оживляется пустынный Вилюйск; к берегу пристают расшивы (огромного размера барки с одной мачтой), нагруженные мукой, солью и вином. Расшивы эти строятся в селе Качуге, на Лене, в 200 верстах от Иркутска[65], спускаются по Лене до Якутска, снабжая провиантом находящиеся на пути города, тянутся потом вверх бичевою до Вилюйска, крайнего пункта их плавания. Прибытие этих расшив немало и меня порадовало. Они доставили мне из Якутска, отправленные по моей просьбе Алекс. Бестужевым, все съестные припасы и домашнюю посуду, лишение коих во всю зиму было для меня очень чувствительно.

Раз зашел ко мне в юрту высокий и красивый мужчина, приветствуя меня громким возгласом:

– Здравия желаю, ваше высокородие!

Это был разжалованный унтер-офицер лейб-егерского полка. В бытность мою в Петербурге случился побег арестантов посредством подкопа в губернское управление, где они содержались. Представившийся мне поселенец находился тогда в карауле и в числе других судим был за оплошность и сослан в Сибирь. Прибыв к нам на расшиве, он счел долгом навестить бывшего офицера Семеновского полка, вспомнив, что я бывал у знакомых мне офицеров в их казармах. Этот заслуженный воин был в строю и участвовал в войнах 1812, 1813 и 1814-х годов.

В конце зимы якуты пригоняют оленей для продажи. Тут раскупают их и доставляют всюду, где ездят на оленях. В Якутске больше употребляется езда на собаках, для которой в каждом дворе держат их целые стаи. Проведши там несколько дней, я слышал по ночам наводящий тоску вой их, выражающий жалобу на жестокий мороз и голод. Кормят их сушеной рыбой, которая там ни по чем: не только Лена, но и Вилюй изобилуют лучшею рыбою. Ловятся осетры, стерляди, налимы и сиги – на якутском языке мегас.

Надеясь покинуть рано или поздно неприглядный Вилюйск, я вздумал воспользоваться пребыванием моим в этой глуши, чтобы принести ему какую-нибудь пользу. Прилегающее к селу кладбище не было огорожено и поэтому доступно нашествию не только домашних животных, но и хищных зверей, скрывающихся в окрестном бору. На этот предмет я предложил жителям составить подписку, и общими силами нам удалось построить прочную бревенчатую ограду.

В 1829 году, в марте месяце, поразило меня неожиданное появление в моей юрте лейтенанта норвежского флота Дуэ, приветствовавшего меня на французском языке в этой страшной глуши. Я, беседуя мысленно[66] с сестрою, на письмо которой отвечал, слышал, что кто-то вошел в юрту, но не обернулся, чтобы взглянуть на вошедшего. Вдруг слышу за спиной у себя: «M-r Mouravieff, il y a longtemps que j’ai faim et soif de vous voir»[67]. С первых слов его я признал в нем образованного человека и порадовался случаю побеседовать с умным европейцем и узнать от него о том, что делается на белом свете. Вот какими судьбами очутился он в Вилюйске.

Снаряжена была норвежским правительством ученая кругосветная экспедиция, которая, пробравшись из Петербурга через всю Сибирь до Иркутска, поручила лейтенанту Дуэ спуститься по Лене, к северу для определения точного пункта магнитного полюса и, оставив его в Сибири, сама доехала до Охотска, откуда морем, пробороздивши два океана, Тихий и Атлантический, воротилась восвояси. Дуэ пробыл три дня в Вилюйске, и эти дни мы почти что безразлучно провели вместе. Он дивился стряпне моей и моему кулинарному искусству. Я ему обязан представившимся случаем ознакомиться с тамошним шаманством. Он снабжен был открытым листом, в коем предписывалось всем местным властям оказывать ему всякую помощь и исполнять его требования. Наслышавшись о шаманах, он желал бы видеть хотя одного, но совестился обеспокоить меня, призвавши его в мою юрту. Я просил его распоряжаться моей юртой как бы собственной. Случай видеть шамана представился очень легко: новый комиссар, заменивший Михайлова, в угождение Дуэ велел привести в Вилюйск знаменитого в округе чудесника. Надо заметить, что появление шамана в Вилюйске считалось небывалым происшествием, потому что им строго воспрещено показываться там, где есть церковь.

Его сопровождала толпа нескольких десятков якутов, оберегающих его от всякой беды. Вечером впустили его в мою юрту и с ним несколько якутов. Он сел на пол, поджавши ноги, и надел на себя род тюники, сплетенной из сыромятных ремней и обвешанной разными побрякушками, которые при всяком его движении трещали и звенели. Тюника эта, с узкими рукавами, в обтяжку, плотно облегала к телу, так что он ничего не мог скрыть под нею. Длинную косу свою он распустил вдоль плеч и, ударяя палкой в большие бубны, стал вызывать разных духов, приставленных кто к воздуху, кто к водам, кто к лесам (казак Жирков, говоривший по-якутски, объяснял нам все, что сказывал шаман), потом принялся он стонать и жаловаться, что медведь грызет его внутренности. Не переставая колотить в бубны, усиливая и учащая удары, он стал метаться во все стороны, а по мере усиливавшегося страдания голова его с поднятыми вверх волосами начала кружить над шеею с возраставшею быстротою, доводившею его до какого-то исступления. Потом, как бы вследствие невыносимой боли, он поднялся и стал ходить по юрте, жалобно стеня. Вдруг показалась выступающая у него изо рта настоящая мохнатая медвежья лапа, которая сжималась, будто придавливала что-то когтями, и, наконец, исчезла из глаз мгновенно. Широкая эта лапа, чтобы выйти наружу, до безобразия растягивала ему рот. Тем и кончилось представление. Появление изо рта этой движущейся лапы и быстрое ее исчезновение ничем не могли мы объяснить и, не разделяя мнения тех, которые приписывают этого рода явления присутствию злого духа, мы должны были признать в этом шамане искуснейшего из фокусников.

Упоминая о моих зимних прогулках, я забыл рассказать о случившемся раз со мною. Шагах в тридцати от меня завидел я якута, не двигавшегося с места, но указывавшего мне рукою на поставленный на дороге берестовый бурак, по-сибирскому туяк. Я никак не мог догадаться, чего хочет от меня якут с обращенной ко мне мимикой. Немало удивился я и пожалел о бедном якуте, когда узнал потом, что он одержим проказой и что, не смея даже приближаться к людям, в почтительном расстоянии от них умаливает их покормить его. И всякий по усердию своему и по достатку спускает в этот туяк кто молоко, кто похлебку, кто кашицу пли рыбу, а кто и черный хлеб, составляющий там предмет роскоши. Тяжело, грустно подумать об отчаянном положении подобного отверженца из общества людей и невольно укоришь себя в том, что жалуешься на судьбу свою, забывая о многих бездольных горемыках. Появление проказы между якутами объясняется всеми условиями их быта: и климат, и нищета, и отсутствие всяких гигиенических понятий способствуют к развитию накожных болезней, превращающихся в этот страшный недуг при более слабом организме. Они не знают ни белья, ни бани, и шуба их прикасается к голому телу. Я узнал, что не один, а несколько человек страдают проказой и прозябают скученные в одной юрте[68].

Жирков, как было сказано выше, держал корову мою у себя в юрте, но в случае перевода его по службе куда-либо в другое место корова моя лишилась бы приюта; во избежание чего я придумал запастись другой юртой, в которой поместилось бы якутское семейство с обязательством ухода за скотиной и содержания ее в той же юрте, как вообще у тех из них, у которых есть домашний скот. Начал я строить другую юрту. Работа подвигалась медленно, так что по истечении нескольких дней я узнал, что и ямы для постановки столбов не выкопаны. Вздумалось сходить посмотреть, чем занимаются мои землекопы, и я убедился, что они нисколько не виноваты в замедлении постройки. Земля оттаивает летом лишь на несколько вершков, глубже того грунт никогда не отмерзает, так что им приходилось киркою и топором откалывать землю, уподобившуюся камню. По случаю этой постройки я неожиданно наткнулся на редкую находку. Якуты, копавшие землю для постановки столбов, отрыли челюсть мамонтовой телушки, как они выражались, величиною по крайней мере в полтора аршина. Мне вздумалось предложить ее Дуэ, который с радостью принял этот подарок, намереваясь поместить его в музей норвежской столицы в память поездки его в сибирские тундры и упомянуть притом о случае, доставившем ему такую ископаемую редкость, а также о лице, пожертвовавшем ему эту находку.

Заметив, какую Дуэ придает ценность всему, что придется ему вывезти к себе в Норвегию из дальней дикой Сибири, я отдал ему парку (так назыв. самоедский костюм), пожертвованную мне тобольским губернатором Бантыш-Каменским. Этот самоедский костюм состоит из двух шуб, сшитых из оленьего меха; особенность верхней шубы состоит в том, что шапка и рукавицы с шубой составляют одно целое. К этому придал я еще целый мешок сердоликов, собранных мною во время моих прогулок по берегу Вилюя. Некоторые из них были замечательной величины. Река во время разлива выбрасывает их на берег. Подарки мои привели его в восторг, и он не мог надивиться моей щедрости. Я тут же сообщил ему к сведению о существующем в нескольких верстах от Вилюйска соляном источнике. Весной и в начале зимы струя соленой воды образует бьющий из земли фонтан в несколько футов вышины, из которой добывается превосходного качества горная соль. К источнику приставлен караул, оберегающий казенную собственность.

Пришлось мне расстаться с приятным собеседником, о пребывании которого в Вилюйске я всегда с удовольствием вспоминаю. Судя по письму Дуэ ко мне из Якутска в мае месяце, я убедился в живом и дружеском участии, какое принимал он в моей судьбе, равно и всех моих товарищей, поселенных вдоль по Лене, с которыми он успел сблизиться. Бестужев, Андреев, Веденяпин, Чижов, Назимов, Загорецкий[69], Заикин – все его полюбили, а последний, бывши хорошим математиком, по просьбе его взялся проверить сделанные им астрономические исчисления. Он радовался о предстоящем моем переезде в Бухтарминск, первое уведомление о котором я получил от Алекс. Бестужева, надеясь свидеться со мною еще в Сибири, в чем он не ошибся. Я по пути встретил его в Иркутске и потом в Красноярске. В этом письме он сообщает мне следующие выведенные им числовые данные, которые я записал. Широта Вилюйска равняется 63° 45’ 22,5. Отклонение магнитной стрелки к востоку 0° 7’ 5. Наклонение 76° 45’ 9.

Приняв исчисление степени магнитной силы в Якутске 1,689, Дуэ выводил ее для Вилюйска – 1,759.

Доехав до Олекминска и желая доставить развлечение товарищу нашему Андрееву, Дуэ пригласил его совершить вместе с ним поездку вдоль берега Олекмы, где, между прочим, находятся значительные залежи слюды, употребляемой на севере вместо стекол в оконных рамах. Об этой экскурсии уведомил меня письмом несчастный Андреев, о плачевной кончине коего упомянуто выше.

Поводом к назначению пограничного города Бухтарминска новым для меня местопребыванием был следующий сообщенный мне случай. Сестра моя, встретившая случайно у графини Лаваль[70] M. M. Сперанского, известного учредителя сибирского управления, и заговорив с ним о Сибири, услышала от него такое увлекательное описание климата к местности Бухтарминска, что решилась подать на высоч. имя прошение о переводе меня в этот город, хотя я, переписываясь с нею, не раз упрашивал ее не беспокоить никого просьбами о переводе меня в другое место. Я как– то свыкся со своим положением, так что и уединение мое было мне не в тягость, и при том я считал благоразумнее не напоминать правительству о себе. Но сестра, осведомляясь о моем житье-бытье, не могла вынести мысли, что в продолжение всей зимы окна в моей юрте заменялись льдинами; она из этого одного заключила, что положение мое должно быть невыносимо, и сочла своею обязанностью вырвать меня оттуда даже против моего желания. Я знал, что Чернышев[71] и Ал. Бестужев давно уже просили дозволения вступить на службу рядовыми в кавказскую армию. Наконец, пришло о том разрешение, и Чернышев уехал первый, а накануне моего прибытия в Якутск увезли и Бестужева.

Как только сообщил мне местный комиссар о полученном им предписании отправить меня в Иркутск, я наскоро уложил в чемодан белье, платье и книги, юрту же со всею хозяйственною утварью, равно и корову, предоставил в полную собственность казака Жиркова; выстроенную же мною юрту отдал прокаженным, нуждающимся в более просторном помещении. Распоряжение это я совершил законным порядком, подписав о том объявление в комиссаровской канцелярии. Копия с моей дарственной записи вручена была Жиркову, заявления восторга и признательности которого много меня порадовали.

В первых числах июня, сколько помнится, в сопровождении наряженного ко мне казака, пустился я верхом по дороге в Якутск. Услужливый и преданный мне Жирков счел долгом проводить меня до первой станции. Подъезжая к Якутску 11 июня, доехали мы до какого-то озера, простирающегося на 7 верст. Не видя на нем лодки и узнав от казака, что объехать озеро нам нельзя, я не мог понять, как мы верхом пустимся в воду, и тут узнал от него, что под водою всего в два вершка глубиною; лед продержится во все лето и так крепок, что хоть пушку по нем вези. Доехавши до Якутска, я с прискорбием узнал, что нетерпеливо ждавший меня А. Бестужев выехал накануне с урядником, присланным за ним. Пришлось мне для отдыха пробыть два дня в этом жалком городке, в котором, к сожалению, никого знакомых не имел. Прежний областной начальник Мягков, который в 1827 году был так обязателен и внимателен ко мне, перемещен был на другую должность[72].

От нечего делать я вздумал ознакомиться с местностью и зашел в монастырскую ограду, где кладбище прилегало к церкви, и заметил на одной гробнице надпись в несколько строк. Я прочел эту надгробную эпитафию, и стихи мне так понравились, что я тут же их списал.

Стихи, написанные, как я впоследствии узнал, А. Бестужевым, помещаю здесь:

Неумолимая, холодная могила

Здесь седины отца и сына цвет сокрыла.

Один под вечер дней, другой в полудни лет

К пределам вечности нашли незримый свет.

Счастливцы! Здесь и там не знали вы разлуки.

Не знали пережить родных тяжелой муки.

Любовью родственной горевшие сердца

Покой вкусили вдруг для общего венца.

Мы плачем, но вдали утешный голое веет,

Под горестной слезой зерно спасенья спеет

И все мы свидимся в объятиях Творца.

Из Якутска в сопровождении хорунжего отправился дальше, вверх по Лене, бичевой, в небольшой почтовой лодке на съедение комарам до Качуги, где мы сошли на берег, чтобы на колесах доехать до Иркутска. По пути остановились на последней станции перед Киренском в доме зажиточного крестьянина, желавшего угостить меня на славу; стол покрыт был скатертью безукоризненной белизны, приборы серебряные, стаканы и рюмки бемского стекла. Я счел долгом предупредить его, что он ошибается, если принимает меня за чиновника, что я не что иное, как сосланный государственный преступник; на это он возразил мне с поклоном, что очень хорошо знает, кого имеет удовольствие принять у себя в доме, и что он рад дорогому гостю. Я узнал от него, что он при Екатерине был сослан на каторгу и в силу милостивого манифеста, изданного по случаю рождения вел. кн., впоследствии императора, Александра Павловича, выпущен на поселение и водворен на пустынном берегу Лены на том месте, где со временем выстроилась целая деревня, населенная его сыновьями и внуками. Счастливый случай вывел в люди беспомощного одинокого поселенца; иркутский купец спускал по Лене расшиву, нагруженную мукой; на пути застала его зима, принудившая его пристать к безлюдному берегу, где он обрадовался встретить живого человека, которого просил принять и сберечь его ценный груз. Поселенец не употребил во зло оказанного ему доверия и в целости возвратил доверителю сбереженные и муку, и судно его. В знак признательности купец тот сделал его комиссионером своим по торговле хлебом, что доставило ему способ опериться, а впоследствии и разбогатеть. Я при этом вспомнил о спорном вопросе между мною и Дуэ; он отстаивал необходимость смертной казни, мною всеми силами опровергаемой; я признал рассказ моего хозяина веским аргументом в пользу моего мнения и, записав слышанное мною, просил хозяина передать Дуэ мою записку, когда на возвратном пути лейтенант остановится на станции.

В Иркутске остановился я у Ад. Ник. Муравьева, занимавшего должность полицеймейстера. Сосланный в Сибирь также по делу 14-го декабря, он пожелал вступить на службу и вскоре после того получил место исправляющего должность губернатора в Тобольске. Кроме существовавшего между нами родства, я с малолетства знал его и имел случай оценить его во время походов 1812, 13 и 14 годов, в которых оба мы участвовали; жена его, рожденная кн. Шаховская, и две свояченицы последовали за ним в Сибирь, доставляя ему тем утешение в семейной жизни[73].

Г. Г. Лавинский, к которому пришлось мне являться, подал мне совет проситься на Кавказ, как бы в признательность за оказанную мне царскую милость, облегчившую мою участь после приговора верховного суда[74]. Не последовал я его совету, потому что, страдая от раны в ноге, полученной под Кульмом, я в пехотные солдаты не годился. Гостивши у Муравьева, я имел случай познакомиться с профессором, находившимся во главе норвежской ученой экспедиции, снаряженной по его инициативе, и часто нас посещавшим; иностранной фамилии его я, к сожалению, не могу припомнить. По вечерам собирались гости, составлявшие высший круг иркутского общества. Раз как-то сел за фортепиано ловкий и элегантный молодой человек; к удивлению моему, я узнал, что это был иркутский купец Баснин. В то время богатое купечество составляло местную аристократию и по образованию и обхождению далеко опередило купцов, встречавшихся нам по ту сторону Урала. Торговля наша с Китаем, заключающаяся в обмене чая и шелковых материй на наши сибирские меха, добываемые у якутов за бесценок, доставляла в конце прошлого и начале нынешнего века огромную наживу, тем более что находилась в руках небольшого круга торговых фирм, не допускавших конкуренции со стороны московских купцов. При этих-то благоприятных условиях основались в Иркутске и в Нерчинске богатые торговые дома, в которых старики, скоро убедившись в пользе образования, не щадили ни денег, ни забот для воспитания детей.

В Иркутске я пробыл 6 недель. А. Н. Муравьев не отпускал меня, а я так приятно проводил время в кругу доброго семейства, что охотно согласился с ним, что на новое место ссылки всегда вовремя поспею. Отправился я в сопровождении полицейского чиновника Соболевского, получившего впоследствии место городничего в г. Кургане Тобольской губернии. Он рассказал мне в доказательство неустрашимости, с какою А. Н. Муравьев преследовал воровство и грабеж, следующий его подвиг до сведения его дошло, что в Иркутске скрывается шайка разбойников, грабивших прохожих и проезжих в темные осенние вечера и ночи. Личный состав полиции был ненадежен. Узнав, что притон разбойников – в каком-то подвале, он ночью, взяв с собою Соболевского, пошел в указанный ему дом и застал врасплох шайку в полном сборе, делившую добычу. Его появление так их поразило, что они тут же повинились, полагая, что полицеймейстера сопровождает военная сила. Они с места не тронулись, пока Соболевский не привел солдат, проводивших их в острог.

В Красноярске застал я лейтенанта Дуэ, ехавшего обратно в Петербург, и навсегда с ним простился. Томск, следующий город по пути, славился уже тогда своим торговым значением, хотя далеко не представлял того богатства и роскоши, до каких дошел впоследствии ради золотопромышленников, поселившихся в нем, как в устроенном пункте, посреди приисков. Доехали до Омской крепости, местопребывания областного начальника. Генерал Сен-Лоран, бывший дивизионным начальником в Полтаве, сын французского эмигранта, воспитывавшийся в I кадетском корпусе, до того обрусел, что французского языка вовсе не знал. Он против воли был назначен управлять Омскою областью, хотя область эта была малонаселенною. Он рассказывал Степ. Мих. Семенову[75], о котором дальше будет речь, что, когда он умаливал государя не назначать его на должность, к которой он вовсе не способен, он получил следующий ответ: «Ты хорошо командовал дивизией, значит, можешь и краем управлять, это дело немудреное. Я был дивизионным начальником, а пришлось управлять целым государством и притом, как видишь, не хуже другого».

Сен-Лоран пользовался на службе прекрасною репутацией; он слыл человеком отлично храбрым, честным, правдивым и всеми был любим. Во время войны 1812, 13 и 14 годов он командовал Егерским полком. Меня он принял как нельзя более ласково. При нем были дочери его, взрослые девицы, воспитывавшиеся в Смольном монастыре в одно время с сестрами моими: Анной Ив. Хрущевой и гр. Еленой Ив. Капнист.

Из Омска доехали до Усть-Каменогорска, где я нашел Стен. Мих. Семенова, недавно туда прибывшего и занимавшего должность писаря в канцелярии коменданта де Лианкура. О судьбе, его постигшей, имею рассказать многое, не лишенное интереса, но сперва необходимо кое-что сказать об оригинальной личности де Лианкура, француза-эмигранта, командовавшего у нас некогда полком, но, когда в 1805 году пришлось ему выступить в поход против французов, он отказался участвовать в войне против соотечественников, и потому был назначен комендантом в Усть-Каменогорск. Там он женился на казачке, которую называл «Матрон Иванов», не подчиняясь нисколько правилам русской грамматики и не заботясь об изучении русского языка. Чиновников, являвшихся к нему, он приветствовал всегда весьма лаконически следующим образом: «Рюмку водки и пошел вон!» Много мне передавали про его странности.

Образованный по старому методу, он читал на память стихи из Вергилия и Горация, а дочерей своих не учил и грамоте на том основании, что им в Сибири придется выйти замуж за дураков, как он выражался. На одной из его дочерей женился впоследствии советник тобольского губ. правления. Насчет военной формы он позволял себе странные отступления; сшил себе мундир вместо зеленого из синего сукна потому только, что какой-то купец принес ему в дар кусок такого цвета сукна. Здоровьем был так крепок, что в зиму ходил в летней шинели. На знакомство был далеко не притязателен. У него был список всех жителей с обозначением дня их именин. Он являлся к ним в тот день и говорил, что пришел отведать у них именинного пирога. Раз ему доложили о появлении какого-то татарина Муратки. Он засуетился и велел его арестовать, вообразив себе, что это бежал я, Муравьев, из Бухтарминска.

Все это доказывает, как неразборчивы были у нас в назначении полковых командиров и комендантов в начале нынешнего века. Чужестранцев так высоко ценили, что допускали командовать полком людей, вовсе не знавших русского языка.

О товарище моем Степане Михайловиче Семенове, о котором в появившихся доселе записках не упоминается, считаю нелишним передать, что знаю. Бывший доцент моск. университета, он был одно время воспитателем молодого кн. Никиты Трубецкого, младшего брата нашего Сергея Петровича[76]; потом поступил в канцелярию министра народ. просвещения и духовных дел кн. Ал. Ник. Голицына. Следующий случай свидетельствует о доверии к нему министра. До государя Александра Павловича дошла весть об убийстве, случившемся в Курской губ., в коем молва обвиняла местную помещицу и приходского попа. Граф Аракчеев уверял государя, что по следствию они признаны непричастными к делу, тогда как кн. Голицын утверждал, что следствие ведено было неправильно. Известно, что между этими двумя любимцами царя существовало соперничество в преданности его особе. Чтобы разрешить возникший между ними спор, государь предложил им послать каждый от себя доверенное лицо для раскрытия истины. Выбор кн. Голицына пал на Семенова, которого он предупредил, что, зная его честность, он уверен, что отвергнет всякого рода подкуп, но что в таком случае он предостерегся бы от отравы. Семенову пришлось во время следствия питаться яйцами и чаем с булками, им же самим на базаре купленными. По следствию подозреваемые оказались подлежащими суду, и князь Голицын высоко ценил услугу Семенова, доставившего ему победу над Аракчеевым.

Сен-Лоран, вступив в управление Омскою областью, очутился, по словам его, как в лесу. Не имея никакого понятия ни о порядке гражданского делопроизводства, ни о состоянии края, не имея при себе человека сведущего, на которого мог бы положиться, он при своей добросовестности тяготился своим положением и не скрывал его. Кто-то, сжалившись над ним, надоумил его призвать к себе из Усть-Каменогорска Ст. Мих. Семенова, причастного к делу 14 декабря, но не лишенного ни чина, ни звания и не по суду, а лишь административным порядком назначенного исправлять в Сибири должность канцелярского служителя. Сен-Лоран тотчас выписал его и вскоре убедился, что он приобрел в нем дельного и в высшей степени честного помощника. В 1829 году знаменитый Александр Гумбольдт отправился в Сибирь с целью исследовать естественные богатства обширного края, и из Петербурга было предписано, по высочайшему повелению, всем местным правителям отряжать чиновников для сопровождения ученой знаменитости. Сен-Лоран назначил Семенова, который и сопутствовал Гумбольдту по всей Омской области. По возвращении его в Петербург на вопрос императора Николая, насколько он доволен своим путешествием, Гумбольдт, между прочим желая угодить, отозвался с похвалою о его чиновниках и выразил удивление, что даже в Сибири сопровождавший его оказался человеком высокообразованным. Государь, узнав, что восхваленный чиновник был Семенов, сделал выговор Сен-Лорану, а Семенову велел довольствоваться должностью канцелярского служителя Северного общества. С. П. был назначен на день 14 декабря 1825 года диктатором и верховным распорядителем восставших войск; но обычная воинская доблесть к храбрость С. П. на этот раз изменили ему, и он провел весь день в самом нелепой малодушном укрывательстве от своих товарищей, а наконец искал спасения от неизбежного ареста в доме австрийского посла графа Лебцельтерна, женатого на сестре жены Трубецкого, графине Лаваль, и потерявшего свой пост в Петербурге в значительной степени вследствие этой истории; преданный суду, проявил при допросах малодушие и был из числа самых болтливых подсудимых; осужден по 1 разряду; жена последовала за ним в Сибирь (воспета Некрасовым в «Русских Женщинах»), где и умерла в 1854 году; скончался в Москве в 1860 году; оставил записки декабриста, вследствие чего тот возвратился опять в Усть-Каменогорск, а впоследствии в г. Туринск Тобольской губ. По расстроенному здоровью Семенов просил дозволения приехать в Тобольск посоветоваться с медиками. Тут губернатор Повало-Швейковский, заслуженный моряк, сблизился с ним и воспользовался опытностью его по делам администрации. Затем кн. Горчаков, желая иметь его при себе, вызвал его в Омск, куда переведено было главное управление Западной Сибири, назначил его начальником отделения и поручил ему рассмотреть дела, решенные Талызиным в бытность последнего омским областным начальником, которого кн. Горчаков, не успевши распознать, назначил губернатором в Тобольск. Это тот же Талызин, которому Ал. Петр. Ермолов, которого он был адъютантом, говаривал, что несдобровать ему. Семенов, просмотревши дела, решенные Талызиным, отозвался о них неодобрительно, указавши в них явное отступление от закона, чем нажил себе в Талызине непримиримого врага. Последний стал писать в Петербург, что Западною Сибирью управляет государственный преступник. Из III отделения сообщили этот донос кн. Горчакову, который, испуганный, показал это письмо Семенову. Впрочем, сам Горчаков давал повод этим слухам: раз у себя за столом он упрекал служащих при нем в распространении молвы, будто Семенов всем управляет у него, на что Семенов заметил князю, что, делая выговор Попову, заведовавшему приказом о ссыльных, он прибавил, что выговор исходил не от него, а от Семенова, чем сам подтвердил носившийся слух. Надо сказать, что Горчаков, вполне доверяя Семенову, призывал его к себе по несколько раз в день, совещаясь с ним по делам всех 4 отделений, так что бедному Семенову, больному и уже пожилому человеку, становилась не по силам, в чем он сознавался Горчакову, не раз упрашивая его отпустить его на покой в Тобольск, где бы он мог занять скромную должность советника губернского правления. При этом случае он возобновил свою просьбу, которую кн. Горчаков охотно уважил, желая доказать тем, что напрасно его подозревают в Петербурге способным подчиняться влиянию кого бы то ни было. Прослуживши несколько лет в Тобольске, Семенов после краткой болезни скончался там на руках любивших его товарищей по ссылке. Все Тобольское общество, и знатные, и малые люди, любовь и уважение которых он заслужил, проводили гроб его до кладбища.

Я прибыл в Бухтарминск после приезда Гумбольдта. Меня привез туда, казачий офицер и рядовой казак. Комендант Федор Степанович Шевнин приказал отвести мне квартиру у казака Щербакова, имевшего свое хозяйство. Я условился с ним, чтобы он меня кормил.

Бухтарминск стоит при впадении реки Бухтармы в Иртыш. В Усть-Каменогорск ездят оттуда на пароме по Иртышу. Недалеко от Бухтарминска был расположен штаб 8-го казачьего полка; командовал им Евграф Иванович Иванов. Ожидали приезда Сен-Лорана. Комендант Маков, старый заслуженный воин и человек отлично добрый, страдал недугом, известным у нас под именем запоя. Жена его при одной мысли, что Сен-Лоран застанет мужа ее в нетрезвом виде, приходила в отчаяние, предвидя от того гибельные последствия для своего мужа. Зная наши хорошие с ним отношения, она упросила меня понянчиться с ним и во что бы то ни стало отрезвить его. Пришлось мне целую ночь возиться с ним и, несмотря на его мольбы, жалобы, ругательства и даже угрозы, я продержал его до утра без капли водки. Когда поступил новый таможенный начальник Крок, сменивший Шевнина, он предложил мне перейти к нему на казенную квартиру, каковою он пользовался. Я имел с ним общий стол, разделяя поровну расходы по хозяйству. Его сменил Макаров, пригласивший меня к себе на именины. Во время обеда прибежал сосед мой с известием, что казака моего потребовали к следователю на допрос, что дверь настежь открыта и никого не осталось в квартире. Следствие наряжено было по случаю доноса плац-адъютанта Стражникова, относившегося ко мне недоброжелательно за то, что я не вел с ним знакомства; он обвинял начальника за то, что он назначил мне казака в прислугу. Следствие обнаружило разные незаконные действия адъютанта, который и был отставлен от службы. Впоследствии он ослеп. Оставляя Бухтарминск, я заходил к нему проститься; его раскаяние искренно тронуло меня.

Спустя два года я купил дом у отставного чиновника Зелейщикова. У него от паралича отнялся язык; он пришел ко мне и на аспидной доске умолял меня о помощи. Ему пришлось ходить ко мне каждый день, и мое лечение (магнетизм) было настолько действительно, что он стал говорить.

С 1815 года я стал знакомиться с магнетизмом, читая все, что о нем писалось.

Первый опыт мой был над моим камердинером, который во время ясновидения просил у меня ревеню (он страдал постоянно от тошноты). Покойный брат мой Сергей, бывший сложением крепче меня, безуспешно его магнетизировал. Известный бородинский герой H. H. Раевский многих излечил посредством магнетизма. Больной сын его, А. Н., не признававший целебной силы магнетизма, по моей просьбе согласился испытать его действие. Я ему помог, но он упросил меня не говорить о том отцу его. Известно, что государь Александр Павлович, не жалуя Раевского, отнял у него командование корпусом, высказав, что не приходится корпусному командиру знакомиться с магнетизмом.

В Бухтарминске я вообще много лечил и многим помогал, пользуясь указаниями лечебника Каменецкого. У чиновника Зелейщикова лошадь рассекла копытом щеку кучеру, – он обратился ко мне за помощью; я приложил пластырь к ране, и она скоро зажила. Тот же чиновник, вообразив меня искусным врачом, просил меня помочь соседке его, старой казачке, сыновья коей находились на службе и у которой пальцы на ногах отваливались, пораженные гангреной. Бог помог мне и ее вылечить, прикладывая уголь к ранам. Кроме того, убедившись, что она страдает худосочием, я доставлял ей свежую пищу вместо тухлой соленой рыбы, которою она по бедности питалась, и тем успел восстановить ее здоровье. Порадовавшись этому успеху, я сообщил о том сестре моей. Из III отделения поступил запрос к Г.-Г. Вельяминову о причинах беспомощного положения жителей, одержимых болезнью. Бухтарминский комендант в виде оправдания себя доложил, что мое лечение объясняется интимными отношениями моими с одной солдаткой. Г.-Г. Вельяминов предписывает оштрафовать меня двухнедельным домашним арестом. В квартире моей был поставлен часовой с ружьем, которого каждые два часа сменял ефрейтор.

Ко мне хаживал старый семеновский солдат, переведенный в Сибирский батальон, Ермолай Алексеев, услужливый и редкой честности. Я говорил о нем с бригадным командиром Литвиновым, навещавшим меня всякий раз, как бывал в Бухтарминске. Он командовал некогда батальоном в лейб-егерском полку.

По распоряжению свыше начальникам предоставлялось право служивших несколько лет беспорочно нижних чинов переводить из Сибири на место их родины. Литвинов представил Ермолая к переводу в Тверскую губ., но в главном штабе вместо Тверской губ. назначили его в город Бийск, чем на много верст отдалили его от родины[77]. Причина тому та, что Алексеев, как старый семеновский солдат, лишался всякой льготы и считался в опале.

Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах появления вольнодумства

[Конец апреля 1826 года]

Всем декабристам на следствии были заданы одинаковые вопросы о том, в каких учебных заведениях они воспитывались, кто были их учителя, чему они учились и откуда у них появились вольнодумные мысли. Многие узники воспользовались этим вопросом, чтобы донести до власти свои идеи, высказать критику политического строя России. Знаменито показание Павла Ивановича Пестеля, это одно из самых глубоких и интересных изложений того, как формировались идеи декабризма. Показание написано рукой П. И. Пестеля и находится в его следственном деле.

Имя и отчество мои суть: Павел Иванов сын Пестель. Имею отроду 32 года, скоро минет 33.

Я принадлежу к лютеранскому исповеданию и бывал у святого причастия каждый раз, что встречал светлое Христово Воскресение в Петербурге, но не бывал, когда проводил его в армии. В сем году я был у исповеди и святого причастия, а перед тем был в 1820 году. Во все же время пребывания моего при Второй армии не был за неимением лютеранского священника. В 1824 же году не был, потому что в то время очень был болен и не выходил из горницы.

Ныне царствующему государю императору я не присягал на верное подданство, ибо арестован был в Тульчине 13 декабря прошедшего 1825 года прежде получения известия о вступлении государя императора на Всероссийский престол.

До 12 лет возраста воспитывался я в доме у родителей, а в 1805 году отправился с моим братом, что ныне полковник кавалергардского полка в Гамбург, а оттуда в Дрезден, из коего в 1809 году возвратились в родительский дом. В сие время отсутствия из отечества управлял нашим воспитанием некто Зейдель, который, вступив в Российскую службу, находился в 1820 году при генерале графе Милорадовиче. В 1810 году был я определен в Пажеский корпус, откуда выпущен в конце 1811 года прапорщиком в Лейб-гвардии Литовский, что ныне Лейб-гвардии Московский полк. О политических науках не имел я ни малейшего понятия до самого того времени, когда стал готовиться ко вступлению в Пажеский корпус, в коем их знание требовалось для поступления в Верхний класс. Я им тогда учился у профессора и академика Германа, преподававшего в то время сии науки в Пажеском корпусе.

По выходе их Пажеского корпуса занимался я наиболее военными и политическими науками и особенную имел склонность к политическим, а потом к военным.

Зимою с 1816 на 1817 год слушал я курс политических наук у профессора и академика Германа в его квартире на Васильевском острове, но мало у него тогда почерпнул новых познаний, потому что оно почти то же читал в лекциях своих, что прежде от него слышал в Пажеском корпусе. Форма преподавания была другая, но существо предметов то же самое.

Я никакого лица не могу назвать, кому я мог бы именно приписать внушение мне первых вольнодумных и либеральных мыслей, и точного времени мне определить нельзя, когда они начали во мне возникать: ибо сие не вдруг сделалось, а мало-помалу и сначала самым для самого себя неприметным образом. Но следующим образом честь имею Комитету о том доложить с самою чистосердечнейшею и полнейшею откровенностью. Когда я получил довольно основательные понятия о политических науках, тогда я пристрастился к ним. Я имел пламенное рвение и добро желал от всей души. Я видел, что благоденствие и злополучие царств и народов зависит по большей части от правительств, и сия уверенность придала мне еще более склонности к тем наукам, которые о сих предметах рассуждают и путь к оным показывают. Но я сначала занимался как сими науками, так и вообще чтением политических книг со всею кротостью и без всякого вольнодумства, с одним желанием быть когда-нибудь в свое время и в своем месте полезным слугою государю и отечеству. Продолжая таким образом заниматься, начал я потом уже рассуждать и о том, соблюдены ли в устройстве российского правления правила политических наук, не касаясь однако же еще Верховной власти, но размышляя о министерствах, местных правительствах, частных начальствах и тому подобных предметах. Я при сем находил тогда много несообразностей, по моим понятиям, с правилами политических наук и начал разные предметы обдумывать: какими постановлениями они могли бы быть заменены, пополнены и усовершенствованы. Обратил также мысли и внимание на положение народа, причем рабство крестьян всегда сильно на меня действовало, а равно и большие преимущества аристократии, которую я считал, так сказать, стеною между монархом и народом стоящей и от монарха ради собственных выгод скрывающей истинное положение народа. К сему стали в мыслях моих по прошествии времени присоединяться разные другие предметы и толки, как то: преимущества разных присоединенных областей, слышанное о военных поселениях, упадок торговли, промышленности и общего богатства, несправедливость и подкупность судов и других начальств, тягость военной службы для солдат и многие другие тому подобные статьи, долженствовавшие, по моим понятиям, составлять предмет частных неудовольствий, и чрез коих всех совокупление воедино представлялась моему уму и воображению целая картина народного неблагоденствия. Тогда начал во мне возникать внутренний ропот противу правительства. Возвращение Бурбонского дома на французский престол и соображения мои впоследствии о сем происшествии могу я назвать эпохою в моих политических мнениях, понятиях и образе мыслей, ибо начал рассуждать, что большая часть коренных постановлений, введенных революциею, были при ресторации монархии сохранены и за благие вещи признаны, между тем как все восставали против революции, и я сам всегда против нее восставал. От сего суждения породилась мысль, что революция, видно, не так дурна, как говорят, и что может быть даже весьма полезна, в каковой мысли я укреплялся тем другим еще суждением, что те государства, в коих не было революции, продолжали быть лишенными подобных преимуществ и учреждений. Тогда начали сии причины присовокупляться к выше уже приведенным; и начали во мне рождаться почти совокупно как конституционные, так и революционные мысли. Конституционные были совершенно монархические, а революционные были очень слабы и темны. Мало-помалу стали первые определительнее и яснее, а вторые сильнее. Чтение политических книг подкрепляло и развивало во мне все сии мнения, мысли и понятия. Ужасные происшествия, бывшие во Франции во время революции, заставляли меня искать средство к избежанию подобных, и сие то произвело во мне в последствии мысль о Временном правлении и о его необходимости, и всегдашние мои толки о всевозможном предупреждении всякого междоусобия. От монархического конституционного образа мыслей был я переведен в республиканский, главнейшее следующими предметами и соображениями: сочинение Детюдетраси на французском языке очень сильно подействовало на меня. Он доказывает, что всякое правление, где главою государства есть одно лицо, особенно если сей сан наследственен, неминуемо кончится деспотизмом. Все газеты и политические сочинения так сильно прославляли возрастание благоденствия в северных Американских Соединенных Штатах, приписывая сие государственному их устройству, что сие мне казалось ясным доказательством в превосходстве республиканского правления. Новиков говорил мне о своей республиканской конституции для России, но я еще спорил тогда в сторону монархической, а потом стал его суждения себе припоминать и с ними соглашаться. Я вспоминал блаженные времена Греции, когда она состояла из республик, и жалостное ее положение потом. Я сравнивал величественную славу Рима во дни Республики с плачевным ее уделом под правлением императоров. История Великого Новгорода меня также утверждала в республиканском образе мыслей. Я находил, что во Франции и Англии конституции суть одни только покрывала, никак не воспрещающие Министерству в Англии и королю во Франции делать все, что они пожелают, и в сем отношении я предпочитал самодержавие таковой конституции, ибо в самодержавном правительстве, рассуждал я, неограниченность власти открыто всем видна, между тем как в конституционных монархических тоже существует неограниченность, хотя и медлительнее действует, но зато и не может так скоро худое исправить. Что же касается до обеих Палат, то они существуют для одного только покрывала. Мне казалось, что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных основанными. Я судил, что сии аристокрации сделаются, наконец, сильнее самого монарха, как то в Англии, и что они суть главная препона государственному благоденствию и притом могут быть устранены одним республиканским образованием государства. Происшествия в Неаполе, Гишпании и Португалии имели тогда большое на меня влияние. Я в них находил, по моим понятиям, неоспоримые доказательства в непрочности монархических конституций и полные достаточные причины к недоверчивости к истинному согласию монархов на конституции, ими принимаемые. Сии последние соображения укрепили меня весьма сильно в республиканском и революционном образе мыслей. Из сего изволит Комитет усмотреть, что я в сем образе мыслей укреплен был как чтением книг, так и толками о разных событиях; а также и разделением со мною сего образа мыслей многими сочленами общества. Все сие произвело, что я сделался в душе республиканец и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении. Когда с прочими членами, разделяющими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете, то представляя себе живую картину всего счастия, коим бы Россия, по нашим понятиям, тогда пользовалась, входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг, что я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению сего порядка вещей, обращая притом же большое внимание на устранение и предупреждение всякого безначалия, беспорядка и междоусобия, коих я всегда показывал себя самым ревностнейшим врагом. Объявив таким образом в самом откровенном и признательном изложении весь ход либеральных и вольнодумных моих мыслей, справедливым будет прибавить к сему, что в течение всего 1825 года стал сей образ мыслей во мне уже ослабевать, и я предметы начал видеть несколько иначе, но поздно уже было совершить благополучно обратный путь. Русская правда не писалась уже так ловко, как прежде. От меня часто требовали ею поспешить, и я за нее принимался, но работа уже не шла, и я ничего не написал в течение целого года, а только прежде написанное кое-где переправлял. Я начинал сильно опасаться междоусобий и внутренних раздоров, и сей предмет сильно меня к цели нашей охладевал. В разговорах иногда воспламенялся я еще, но ненадолго, и все уже не то было, что прежде. Наконец, опасения, что общество наше открыто правительством, привело меня опять несколько в движение, но и тут ничего продолжительного не делал, и даже по полку оставался на сей счет в совершенном бездействии до самого времени моего ареста.

Я вступил в службу в 1811 году в ноябре месяце из Пажеского корпуса в Лейб-гвардии Литовский, ныне Л[ейб-]г[вардии] Московский полк. По открытии кампании 1812 года находился я во фронте при полку и был с полком в сражении при селе Бородине, где под самый уже вечер 26 августа ранен был жестоко ружейною пулей в ногу с раздроблением костей и повреждением жил, за что и получил золотую шпагу с надписью за храбрость. От сей раны пролежал я до мая месяца 1813 года и, не будучи еще вылечен, но имея рану открытою, из коей чрез весь 1813 год косточки выходили, отправился я к армии графа Витгенштейна, к коему назначен был в адъютанты. При нем находился я всю кампанию 1813 и 1814 годов, и во всех был сражениях, где он сам находился. За Лейпцигское сражение получил я орден святого Владимира с бантом, а за все предшествовавшие дела 1813 года, в коих находился после перемирия, был произведен за отличие в поручики. За кампанию 1814 года получил орден Святой Анны 2 класса. По окончании войны в 1814 году был я переведен в кавалергардский полк с оставлением в прежней должности, в коей пребывал до 1821 года, быв переведен в начале 1820 года в Мариупольский гусарский полк подполковником. В 1821 году, когда открывался поход в Италию, тогда был я переведен в Смоленский драгунский полк, не оставаясь уже более адъютантом. В полку, однако же, я не был на лицо, потому что сказанный поход в Италию был отменен, а я между тем употреблен был в главной квартире 2 армии по делам о возмущении греков и по сим же делам был трикратно посылан в Бессарабию, представив тогда начальству две большие записки о делах греков и турок, которые и были отосланы к министру иностранных дел. В ноябре 1821 года был я не по старшинству произведен в полковники и в том же месяце назначен командиром Вятского пехотного полка, коим и продолжал командовать до 13 декабря 1825 года. Я никогда не бывал перед сим ни под судом, ниже в каких-либо штрафах, и даже в продолжение всей моей службы ни единого разу не был арестован и выговора не получал; а неоднократно имел даже важные поручения, за исполнения коих так был счастлив, что всегда от начальства одобрение получал.

Показания полковника Вятского полка Павла Ивановича Пестеля

В конце 1816 года или в начале 1817 я узнал о тайном обществе от г. Новикова, правителя канцелярии князя Репина, и им был в оное принят. Первоначальное намерение общества было освобождение крестьян, способов достижения сего – убедить дворянство сему содействовать и от всего сословия нижайше об оном просить императора. В 1817 и 1818 году, во время пребывания двора в Москве, общество сие приняло новое устройство и правилом были приняты правила Тугенд-бунта. В 1820 или 1821 году оное общество по несостоянию членов разошлось. Я был тогда в Тульчине, и получа сие известие, со многими членами положили, что Московское общество имело, конечно, право преобразования, но не уничтожения общества, и потому решились оное продолжить в том же значении. Тогда же общество Южное взяло свое начало и сошлось сейчас с Петербургским.

Южная управа была предводима г. Юшневским и мною, а третьего избрали мы Никиту Муравьева, члена общества Северного, дабы с оными быть в прямом сообщении. Северной же думы члены были Никита Муравьев, Лунин, Н. Тургенев, а вскоре вместо оного кн. Оболенский, а вместо Лунина кн. Трубецкой. С Польским обществом, коего директория была в Дрездене, в сношении были мы чрез Бестужева-Рюмина и Сергея Муравьева; Бестужев же был в сношении с гр. Олизаром, гр. Хоткевичем, коего жена вышла за Голицына, Городецким; сверх того, в обществе Варшавском и Дрезденском был Княжевич, на руках коего были все бумаги, генерал Тарновский, Проскура, который кажется, был ими по неудовольствию удален, и генерал Хлопицкий, все четыре были члены директории. В 1825 году я сам был в сношении с князем Яблоновским (живет в Варшаве, росту небольшого и во время пребывания его в Киеве 1825 года имел дуэль за карты. – П.П.) и Городецким, коих видал в Кмеве. Оные мне говорили, что общество их в сношении с обществами Прусским, Венгерским, Итальянским и даже в сношении с Английским правительством, от коего получали деньги.

В Южном обществе членами были: полковник Аврамов, кн. Волконский, полковник Канчиалов, кн. Барятинский, В. Давыдов, Сергей Муравьев, полковник Швейковский, полковник Тизенгаузен, Артамон Муравьев, полковник Враницкий, обер-квартирмейстер 3 корпуса, подполковник Фролов, конноартиллерийской роты 3 гусарской дивизии, полковник Янтальцов артил. 3 драгунской дивизии, артил. Пыхачев, адъютант главного штаба 2 армии Басаргин, двое Крюковых, полковник Леман, майор Поджио и брат его, отставной, живущий близ Каменки, Черкасов свитский, г. Витгенштейна адъютант Ивашев, свитские офицеры Заикин и Абрамов, старший адъютант Фаленберг, полковник Граббе, Матвей Муравьев, Белорусского гусарского полка ротмистр Жуков, Лихарев – свитский офицер, находящийся при графе Витте. Мой округ был в Тульчине, коему принадлежали названные чиновники главного штаба. Другой же округ в сообщении с оным был в Василькове под распоряжением Сергея Муравьева и Бестужева-Рюмина.

В Северном обществе знал я членами Трубецкого, Н. Тургенева, Оболенского, Рылеева, Краснокутского, Митькова, Бригена, Нарышкина; думаю, что принадлежит кн. Лопухин и кн. Илья Долгорукий, но не утверждаю; генерал Орлов со мной прекратил все сношения с 1821 года, почему об нем ничего не знаю Кривцов и кн. Голицын артил. О последнем наверное сказать не могу, слышал, что есть еще многие другие; но теперь не упомню, а многих не знаю.

Я никогда не слыхал, чтоб намерения общества были разделены вышними лицами; может быть, что сие новое сношение началось после моего отъезда из Петербурга. Положительного в приведении цели нашей в исполнении не было, но говорено было, что при смотре 3-го корпуса Государем сделать сие было бы удобно, потому что в сем корпусе неудовольствие личное свое разделяли с полками и тем приготовили оные ко всем препятствиям.

Намерение общества было введение в Государство конституции, которой полной написано не было. Многие были предлагаемы от разных лиц, а именно от Новикова, Никиты Муравьева, я с Сергеем Муравьевым писал одну; но все не получили общего согласия и одобрения

Имея 3-й корпус за себя, полагали идти с оным в Москву, где 2 и 1 корпуса по одним причинам с 3-м к нам пристанут, и тогда Сенат заставить провозгласить предложенную конституцию и соединить великий Собор.

Царствующую фамилию хотели посадить всю без изъятия на корабли и отправить в чужие края, куда сами пожелают. Сие в том предположении, что избран будет образ республиканского правления; если же предпочтен монархический представительный, тогда оставить великого князя Александра Николаевича, объявить его императором и установить регенцию. Мысль сия была принята, потому что мы имели надежду на флот здешний, с чиновниками коего был в сношении Рылеев.

С корпусом генерала Ермолова не было у нас никакого сношения прямого; но слышал я, что у них есть общество, даже некоторых членов оного называли, а именно Якубовича, адъютанта генерала Ермолова, Войекова и Тимковского, который теперь губернатором в Бессарабии. Мне также сказывали, что общество сие хотело край, вверенный Ермолову, от России отделить и начать новую династию Ермоловых; но сие токмо в случае неудачи общей революции. Все сии подробности извлек кн. Волконский от Якубовича, который, несколько выпив, был с ним откровенен.

Вот все, что в теперешнее время припомню и могу показать; но желая Государю доказать мое искреннее чистосердечие и признание, буде угодно узнать от меня, что, может, я запомнил, то готов о всем сказать, что видел и знаю.

В 1817 году, когда царствующая фамилия была в Москве, часть общества, находящаяся в сей столице, под управлением Александра Муравьева решилась покуситься на жизнь государя. Жребий сей пал на Якушкина (служил некогда в Семеновском полку, вышел в армию и теперь живет в отставке. – П.П.). В то время дали знать членам в Петербурге, дабы получить их согласие, главнейшее от меня и Трубецкого. Мы решительно намерение сие отвергли, а дабы исполнение удержать, то Трубецкой поехал в Москву, где нашел их уже оставшими от сего замысла. Все, что теперь припомнил, показал по истине.

Полковник Пестель.

* * *

Продолжением к сделанным показаниям прибавлю:

Слышал я от поляков, с коими разговор имел об обществе и коих уже именовал, что таковое существует многочисленное в Малороссии, с коим они будто бы в союзе находятся, что сие общество желает независимости Малороссии и готово на сей конец принять покровительство Польши, когда сия успеет приобресть для себя независимость. Из членов сего Малороссийского общества никто не был мне назван.

Говорили поляки Бестужеву-Рюмину, – но кто именно говорил, неизвестно мне, – будто бы они в сношении с другим русским политическим обществом, имеющим название Свободные Садовники. Более о сем сказано ничего не было, сколько мне известно.

Слыхал я еще о существовании двух тайных обществ под названием Русские рыцари и Зеленая лампа. О членах и подробностях ничего не слыхал и не знаю, уничтожились ли они или еще продолжаются. О первом слыхал от г. Орлова, а о втором за давностью времени никак не упомню, кто мне говорил, ибо это было еще в 1817 или 1818 году. Но кажется, что Трубецкой о том знал.

Сказывал мне Бестужев-Рюмин, что он слышал о существовании тайного общества под названием Соединенные славяне. В сем обществе принимались будто бы как русские, так и поляки. Сосредоточие оного неизвестно или не было объяснено, но должно, кажется, быть в Петербурге. Сношение с сим обществом, как и со всеми вышеназванными, Союз благоденствия, то есть наше общество, ни в чем не имело, сколько мне известно, и в достоверности всего вышесказанного сам утверждать не могу, но объявляю об оном все то, что слыхал. Существование Соединенных славян считаю, однако же, верным, ибо из сего общества перешли в наше некоторые члены между прочим некоторые артиллерийские офицеры третьего корпуса, коих имена я не любопытствовал узнавать, но кажется, что некто из них назывался Борисов и что он в Петербурге был принят в Соединенные славяне, а потом прочих принял. Повторяю, однако же, что сие говорю без собственной своей уверенности, ибо никого из них сам не видал и не знаю. А также не знаю чина и местопребывания Борисова.

Общим замечанием насчет духа и разума Союза благоденствия следующее представляю. Все члены Союза благоденствия единодушно согласны были в намерении содействовать ко введению в России нового порядка вещей и в том, что сие иначе произведено быть не могло, как чрез количественное усилие членов общества и распространение тем самым Союза благоденствия поелику возможно большим местам; но по всем прочим предметам и статьям не было общей мысли и единства в намерениях и видах. Сие разногласие относится преимущественно до средств, коими произвести перемену в России, и до порядка вещей и образа правления, коими бы заменить существовавшее правительство. В сих двух отношениях ничего не было обществом окончательного и решительного положено. Происходили одни только разговоры и прения без заключения; так что сказать можно, что сии два предмета в обществе еще не созрели совершенно, хотя и много о том толковано было и много сделано планов и проектов. Кончалось обыкновенно тем, что надо наперед усилить общество, а потом уже соображаться для действия с обстоятельствами и будущим положением дел Союза. Из сего должно произойти большое разнообразие в показаниях о сем предмете членов Союза, смотря на то, о каких мнениях они слыхали или каких мнений они держались сами. Еще заметить долгом считаю, что многим членам из тех, которые в последние времена были принимаемы, объявлено было, что планы действия и будущего предполагаемого преобразования государства есть дело вышний инстанций Союза, в сем отношении все уже сделавших. Сие было им сказано для того, чтобы вселить в них более доверенности к обществу и устранить умножение случаев к прениям, вводящим разногласие и холодность между членами. Часто одни и те же члены мнения свои переменяли или пополняли. Да и вообще едва ли найдется кто-либо из нас, который с самого начала все одно мнение бы имел.

Свитский офицер, при генерале графе Витте находящийся, Лихарев, член Союза благоденствия, принял в общество некого Бошняка, который потом адресовался к В. Давыдову с предложением от графа Витта для вступления сего последнего в Союз благоденствия. Сие предложение не было принято, но и не было решительно отвергнуто. Граф Витт по словам Бошняка желал дать нам удостоверение в своей искренности, назвал нескольких чиновников, имеющих поручение от правительства быть шпионами. Между прочими были им названы, как я полагаю, полковник Бринкен, гусарский полковой командир, полковник Тиман, служащий при артиллерии при главном штабе 2 армии, какой-то отставной Шебека в Одессах, квартирмейстерский офицер Корнилович, и было даже сказано, что офицер Вятского полка, к коему я будто бы особую имею доверенность, есть также пересказчик, но имя сего офицера не было объявлено в то время, а обещано о сообщении в скорости. Несмотря на сии предостерегания, ниже на все обещания графа Витта о содействии обществу чрез посредство поселений – остались сношения с ним чрез Бошняка в нерешительном положении, сколько по крайней мере мне известно.

Тульчинская управа состояла из членов, коим остальные части Союза почти вовсе не были известны. Равным образом не было им сообщено положительно предполагаемые образ действия и образ правления. Иногда между разговорами было кое-что сказано о сих предметах, но всегда мельком и без дальних распространений. Они находились в Союзе, большей частью ничего подробного и положительного о нем не зная. Что же касается в особенности г. Юшневского, то он все время своего бытия в Союзе в совершенном находился безумии, ни единого члена сам не приобрел и ничего для общества никогда не сделал. Из всего поведения его видно было, что он сам не рад был, что в обществе находился. Я все сие объясняю здесь, потому что сие известие считаю принадлежащим к полному сведению об обществе.

Я здесь объяснил все то, что вспомнить мог сверх показания, третьего дня сделанного. Остается еще только заметить, что сношения между частями Союза столь были редки и затруднительны, что невозможно представить в совокупности полное изложение всего состояния и всех действий общества. Я даже уверен, что ни единый член Союза не имел полных сведений о Союзе. У нас не было членов объезжающих, и пользовались мы только случайными переездами кого из членов, но таковые случайные переезды не всегда бывали своевременны и весьма недостаточны.

Долгом считаю еще сказать, что насчет имен, коих нечасто слыхал, имею чрезвычайно дурную память, и потому легко случиться может, что в сем отношении ошибку сделаю, но ежели окажется темнота или недоумение по такому случаю, то разными другими обстоятельствами могу предоставить дополнительное объяснение.

Полковник Пестель.

* * *

1826 года января 13 дня в присутствии Высочайше учрежденного Комитета полковник Пестель спрашиван в пополнение прежних его ответов.

В начальном объяснении, данном в Тульчине 22 декабря минувшего 1825 года, вы сделали решительное отрицание на все предложенные вам вопросы, отзываясь совершенным неведением о тайном обществе, которому принадлежали; а потом, хотя во взятых здесь ответах по многим предметам и учинили сознание, но или недостаточно объяснили, или вовсе умалчиваете о таких обстоятельствах, которые непременно должны быть вам известны и которые по собственному вашему желанию доказать искреннее чистосердечие вы обязаны объяснить с полной откровенностью.

Вследствие чего Комитет требует от вас подробнейшего и сколь можно положительного пояснения, особо на каждую статью о нижеследующем:

Кто именно были первоначальные основатели и члены тайных обществ в России?

Первые лица, которые говорили со мной об учреждении тайного общества в России, были Новиков, Никита Муравьев, князь Сергей Трубецкой и Федор Глинка. Сие было осенью 1816 года. В генваре 1817 года составилось в Петербурге общество Истинных и верных сынов отечества. Председателем избран был князь Сергей Трубецкой; надзирателями или блюстителями – князь Лопухин и Александр Муравьев; секретарем – Никита Муравьев; прочие тогдашние члены были, сколько припомнить могу: Сергей Муравьев, Матвей Муравьев, князь Илья Долгоруков, князь Шаховский, Федор Глинка, Иван Шипов, Новиков, Лунин и я, а чрез несколько времени – Бурцов и Михайло Муравьев. В скорости после того уехал я к своему месту в первой корпус. После отъезда моего узнало общество, что подобное составилось в Москве, в коем были Фонвизин, Калошин и Якушкин. Сей последний приезжал в Петербург для соединения обоих обществ в одно и имел в том прения с князем Лопухиным, как мне потом рассказывали. Каким образом сие соединение совершилось, я уже не знаю, но когда в конце 1817 года приезжал я в Петербург, то уже было оное сделано и большая часть членов находилась в Москве с гвардией. Там преобразовали Общество сынов отечества в Военное общество и разделили членов на два отделения. В одном был первенствующим членом Никита Муравьев, а в другом Катенин. Сие не долго продолжалось, и учредили в Москве же Союз благоденствия с Зеленой книгой, которую и к нам в Петербург прислали. Мы ее приняли, и с того времени начал действовать Союз благоденствия, а прежнее устройство с его статутом было уничтожено.

Члены, отклонившиеся от Союза благоденствия в 1821 году, не составили ли особенных, отдельных обществ, кроме Южного, где, в какое время и под какими наименованиями?

По объявлении в 1821 году об уничтожении в Москве Союза благоденствия продолжался оный Союз в Тульчине и в Петербурге. О продолжении оного в Петербурге уведомил меня Никита Муравьев. Но что касается до членов, отклонившихся от Союза в Москве, то ничего не могу сказать о том, составили ли они особое общество или нет. Сего не знаю. Наименование в Петербурге и в Тульчине осталось прежнее, но образование общества получило словесные изменения; письменного же нового статута не было.

В чем именно заключались все различные и в разные времена предположенные цели или намерения и меры к исполнению их со стороны Северного и Южного обществ и когда, в каких местах полагалось начать открытые действия?

С самого начала говорено было о желании даровать свободу крепостным крестьянам и для того пригласить большую часть дворянства к поданию о том просьбы государю императору. О сем было неоднократно и впоследствии повторяемо, но первоначальная мысль о сем была кратковременна, ибо скоро получили мы убеждение, что нельзя будет к тому дворянство склонить. Впоследствии времени были мы еще более в том убеждены, когда малороссийское дворянство совершенно отвергнуло похожее на то предположение своего военного губернатора. Вместе с учреждением Общества сынов отечества появились мысли конституционные, но весьма неопределительные, однако же более склонные к монархическому правлению. Суждения и разговоры о сем продолжались весь 1817, 1818 и 1819 годы. Первую мысль о республиканском правлении подал проект конституции Новикова. Наконец, в начале 1820 года было назначено здесь, в Петербурге, собрание Коренной думы Союза благоденствия. Так называлось собрание всех наличных в Петербурге коренных членов Союза. Сия Коренная дума по правилам Зеленой книги имела законодательную власть Союза. Коренными членами назывались те члены, которые присутствовали при учреждении Союза благоденствия и первоначально в оный вступили. Председателем Союза был тогда граф Толстой, а блюстителем – князь Долторуков. Присутствовали в то время в Коренной думе сверх председателя и блюстителя еще Тургенев, Лунин, Глинка, Иван Шипов, Сергей, Матвей и Никита Муравьевы и я, да еще некоторые другие, о коих не упомню. Князь Долгоруков, по открытии заседания, которое происходило на квартире у полковника Глинки, предложил думе просить меня изложить все выгоды и все невыгоды как монархического, так и республиканского правлений, с тем чтобы потом каждый член объявлял свои суждения и свои мнения. Сие так и было сделано. Наконец, после долгих разговоров было прение заключено и объявлено, что голоса собираться будут таким образом, чтобы каждой член говорил, чего он желает: монарха или президента; а подробности будут со временем определены. Каждый при сем объявлял причины своего выбора, а когда дело дошло до Тургенева, тогда он сказал по-французски: «Lе president sans phrases», то есть: президент без дальних толков. В заключение все приняли единогласно республиканское правление. Во время прений один Глинка говорил в пользу монархического правления, предлагая императрицу Елизавету Алексеевну. Сие заключение Коренной думы было сообщено всем частным думам, а в том числе и Тульчинской. С сего времени республиканские мысли начали брать верх над монархическими. Таким образом, и после объявления в начале 1821 года в Москве об уничтожении Союза благоденствия продолжало республиканское правление быть целью тех частей Союза благоденствия, которые сказанное уничтожение не признали. Но так как вообще в Союзе с самого его начала до самого конца ни одно правило не было постоянным образом в действии, и ни одна мысль не была постоянным образом в памяти членов, и весьма часто то, что сегодня было решено, завтра опять поступало на суждение и спор, то и нельзя никак удовлетворительно сказать, какой образ правления Союз в самом деле наконец бы избрал. Сие более бы всего зависело от обстоятельств; и вот причина, почему имел я намерение написать главу о верховной власти вдвойне – одну монархическую, а другую республиканскую – и почему я в одном из прежних моих показаний говорил, что сей предмет в Союзе еще не созрел и что показания по оному членов должны быть весьма разногласны, особенно что касается объяснительных статей и подробностей.

При сем уместным будет сказать, что при суждениях и разговорах о конституциях и предполагаемом общем порядке вещей весьма часто говорено было, что ежели сам государь подарит твердыми законами и постоянным порядком дел, то мы будем его вернейшими приверженцами и оберегателями, ибо нам дело только до того, чтобы Россия пользовалась благоденствием, откуда бы оное ни произошло, и в таком случае готовы совершенно забыть о республиканских мыслях.

Насчет времени и образа приведения в исполнение намерений тайного общества много было различных мнений и толков. Главнейшее мнение состояло в следующем. Во-первых, надлежало решить в подробности, какой новой образ правления общество желает, ибо ежели не будет сие твердым образом постановлено, то легко родиться могут партии и разные козни: сего однако же до сих пор сделано в обществе не было. Во-вторых, надлежало обществу усилить число своих членов до такового количества, чтобы можно было посредством членов ввести образ мыслей Союза в общее мнение, и намерения Союза как можно более передать в общее желание, дабы общее мнение революции предшествовало; а вместе с тем дабы членов Союза так по всему государству распространить, чтобы чрез них можно было не только повсюду пресечь всякое сопротивление, но даже везде устроить содействие, когда бы революция началась: общество еще далеко было от такового положения своих дел, ибо еще было весьма слабо. В-третьих, наконец, приступая к самой революции, надлежало произвести оную в Петербурге, яко средоточии всех властей и правлений; а наше дело в армии и в губерниях было бы признание, поддержание и содействие Петербургу. В Петербурге могло бы оное произойти восстанием гвардии, а также и флота, отправлением императорской фамилии в чужие края, исключая покойного государя, созванием сената, дабы чрез него обнародовать новый порядок вещей, поручением временному правлению оный ввести, или созванием чрез сенат же народных депутатов утвердить конституцию. Ежели бы монархическое правление были выбрано, то Временное правление составляли бы регентство, а Александр Николаевич был бы признан императором. Из объяснения сего плана видно, что оный требовал еще много времени, и потому соединялось с оным предположение, что удобно будет революцию начать после естественной кончины государя императора Александра Павловича, коего смерти никто так скоро не ожидал. Впрочем, время начатия долженствовало определиться преимущественно обстоятельствами и силою общества, в каковом случае и насильственная смерть покойного государя могла оказаться надобною; но сие только в крайнем случае, ибо охотнее дождались бы его собственной смерти, разве опасность общества при силе оного и обстоятельства не позволили бы медлить. Вот образ действия, о котором более всего говорено были и с которым все члены общества, как в южном, так и в северном округе, были согласны. Ежели о чем еще спорили, то единственно об образе введения нового порядка: чрез Временное ли правление, чрез собор ли депутатов и тому подобное; но все говорили, что революция не может начаться при жизни государя императора Александра Павловича и что надобно или смерть его обождать, или решиться оную ускорить, коль скоро сила и обстоятельства общества того требовать будут. В сем точно по истине были все согласны. Но справедливость требует также и то сказать, что ни один член из всех теперешних мне известных не вызывался сие исполнить; а напротив того, каждый в свое время говорил, что хотя сие действие может статься и будет необходимо, но что он не примет исполнения оного на себя, а каждый думал, что найдется другой для сего. Да и подлинно большая разница между понятием о необходимости поступка и решимостью оный совершить. Рассудок может говорить, что для успеха такого-то предприятия нужна смерть такая-то, но весьма далеко от сего умозаключения до самого покушения на жизнь. Человек нескоро доходит до такового состояния или расположения духа, чтобы на смертоубийство решиться; во всем соблюдается в природе постепенность. Дабы способным сделаться на смертоубийство, тому должны предшествовать не мнения, но деяния; из всех же членов теперешнего Союза благоденствия ни один, сколько мне известно, ни в каких отношениях не оказывал злобных качеств и злостных поступков или пороков. Посему и твердо полагаю я, что ежели бы государь император Александр Павлович жил еще долго, то при всех успехах Союза революция не началась бы прежде естественной его смерти, которую бы никто не ускорил, несмотря на то что все бы находили сие ускорение, может быть, полезным для успеха общества. Сию мысль объясняю я при полной уверенности в совершенной ее справедливости.

Другое предположение было следующее: начать революцию во время ожидаемого Высочайшего смотра войск 3-го корпуса в 1826 году. Первое действие долженствовало состоять в насильственной смерти государя императора Александра Павловича, потом издание двух прокламаций: одну войску, другую народу. Затем следование 3 корпуса на Киев и Москву с надеждою, что к нему присоединятся прочие на пути его расположенные войска без предварительных даже с ними сношений, полагаясь на общий дух неудовольствия. В Москве требовать от сената преобразования государства. Между всеми сими действиями 3-го корпуса надлежало всем остальным членам Союза содействовать революции. Остальной части южного округа занять Киев и в оном оставаться. Северному округу поднять гвардию и флот, препроводить в чужие края всех особ императорской фамилии и тоже сделать требование сенату, как и 3-й корпус. Потом ожидать от обстоятельств, что окажется нужным к дальнейшим действиям. 3-й корпус не требовал от остальной части южного округа никакого содействия в первоначальном действии, но чтобы потом одинаковые с ним объявить чувства и намерения и завладеть войском. Соображая сие предположение с силою южного округа, о коей подробно будет объяснено в 19 пункте, ясно видеть можно, что сие предположение никак не могло быть приведено в исполнение, ибо ни в каком отношении не обещало ни малейшего успеха. Оно доказывало некоторую нетерпеливость, которая при сближении времени к исполнению назначенного необходимо уступила бы рассудку. Сие предположение было еще сделано в 3-м корпусе в 1824 году. Я, Юшневский, Давыдов, князь Волконский и князь Барятинский сильно тогда спорили против оного во время Киевских контрактов 1825 года и совершенно оное тогда опровергнули. Во второй половине 1825 года было оно опять возобновлено. А дабы лучше убедить в невозможности оное исполнить уже и потому, что северный округ не будет в состоянии действовать таким образом, как сие предположение от него ожидало, дал я совет прежде всего обождать верных сведений о Петербурге. Князь Трубецкой ехал из Киева в Петербург и долженствовал привести сии сведения, но прежде получения таковых был Союз открыт. Я повторяю, что сие предположение слишком было неосновательно, чтобы не уступить рассудку и не быть совершенно оставленным при сближении времени, к его исполнению назначенного: чем таковое время далее отстоит, тем все кажется возможнее, а чем оное ближе становится, тем явственнее усматривается невозможность. Я тем более со своей стороны был в том уверен, что имели мы уже подобный опыт в 1823 году, в котором та же управа 3-го корпуса вдруг вздумала таким же образом действие начать в Бобруйске, где 9-я дивизия была на работе, и к нам написала, чтобы несколько членов поспешно туда прибыли, не говоря для чего. Никто, однако же, не ездил и, потом обдумав положительнее дело, оставили они сами сие намерение без всякого исполнения. То же бы случилось и в сем разе. К тому же сделанное выше замечание насчет покушения на жизнь государя императора Александра Павловича отнесено быть может также и к сему предположению.

Вообще, заметить можно, что два главных существовали оттенка во всех предположениях. По первому располагалось начальное действие в Петербурге, а от армии и губерний ожидалось содействие.

По второму располагалось начальное действие в армии где-нибудь, а от Петербурга ожидалось содействие. Что же касается до подробностей, то по оным сии два главные предположения разделялись на весьма большое количество, ибо весьма часто о том говорили и каждый раз что-нибудь прибавляли, убавляли, одним словом, иное толковали. И хотя с первым вышеобъясненным предположением и были все члены согласны, но согласие состояло в главных только чертах, как я уже объяснил, а точного, подробного, положительного, полного и неукоснительного предположения общество до самого конца еще не составило. Сие уже доказывается не тем, что второе предположение могло возникнуть.

Не имели ли сии общества высших над собой правителей, действовавших сокровенно или таинственно, и кто были таковыми?

Южный округ Союза благоденствия никаких не имел высших над собою правителей, действовавших сокровенно или таинственно, и до отъезда моего из Петербурга в 1824 году не имел также и северный округ таковых, да и после того не слыхал я, чтобы таковые появились или установились в нем.

Не считали ли общества своими покровителями кого-либо из высших лиц в государственной службе, которые или знали о существовании оных, или по правилам и образу мыслей подавали надежду на содействие, или же на одобрение намерений обществ?

Я никого не знал и теперь не знаю такового лица из высших чинов в государственной службе; а ежели Петербургский округ был с кем-нибудь из таковых лиц в сношении или получил на кого-либо надежду, то сие должно было случиться незадолго пред сим, ибо нам в южном округе не было ничего о том сообщено.

Каким образом, революционные мысли и правила постепенно возрастали и укоренялись в умах? и кто, где, начал и продолжал внушать и распространять оные в государстве?

На сей вопрос весьма трудно отвечать, ибо ответ мой должен будет уже выходить собственно из круга суждений о тайном обществе; не менее того во исполнение приказания Комитета постараюсь объяснить, как могу.

Политические книги у всех в руках, политические науки везде преподаются, политические известия повсюду распространяются. Сие научает всех судить о действиях и поступках правительства: хвалить одно, холить другое. Происшествия 1812, 13, 14 и 15 годов, равно как предшествовавших и последовавших времен, показали столько престолов низверженных, столько других постановленных, столько царств уничтоженных, столько новых учрежденных, столько царей изгнанных, столько возвратившихся или призванных и столько опять изгнанных, столько революций совершенных, столько переворотов произведенных, что все сии происшествия ознакомили умы с революциями, с возможностями и удобностями оные производить. К тому же имеет каждый век свою отличительную черту. Нынешний ознаменовывается революционными мыслями. От одного конца Европы до другого видно везде одно и то же, от Португалии до России, не исключая ни единого государства, даже Англии и Турции, сих двух противоположностей. То же самое зрелище представляет и вся Америка. Дух преобразования заставляет, так сказать, везде умы клокотать (fait bouillir les Esprits). Вот причины, полагаю я, которые породили революционные мысли и правила и укоренили оные в умах. Что же касается до распространения духа преобразования по государству, то нельзя приписать сие нашему общества, ибо оно слишком еще было малочисленно, дабы какое-нибудь иметь на сей конец общее влияние; но приписать должно, полагаю я, ежели мысли сии точно распространились, общим причинам, вышеизложенным и действовавшим на прочие умы точно так же, как и на умы членов общества. Может быть, что к тому содействовал также и дух неудовольствия совершенно независимо от тайного общества.

Какие именно различные тайные общества существуют в России, с которого времени, где имеют они свои управы или думы, и в особенности Южному или Северному обществам принадлежат отделения в Пензе, Симбирске и Нижнем Новгороде, и кто именно к каждому обществу принадлежит из лиц, вам известных?

Кроме нашего общества, о коем объяснил я в 1-м пункте, слыхал я еще о существовании Зеленой лампы, Русских рыцарей, Свободных садовников, Соединенных славян, Кавказского и Малороссийского обществ. О точных их местах пребывания, статутах, времени учреждения, управах и думах ничего не знаю. Что же касается до отделений тайного общества в Пензе, Симбирске, и Нижнем Новгороде, то никогда ни от кого не слыхал, чтобы наше общество из Южного или же из Северного округа там отделения свои имело. Ежели кто из наших членов там управы учредил, то я о том совершенно неизвестен и никогда о том ничего не слыхал, как уже прежде объяснил.

Какие общества находятся собственно в Польше и в каких местах заведены их отделения или отрасли?

В Польше существует тайное политическое общество, распространенное, по словам сочленов оного, по всему Царству Польскому, Герцогству Познаньскому, Австрийской Галиции, Литовским, Подольской, Волынской и Киевской губерниям. Я неизвестен о точных местах их отделений, но для трех последних губерний было их начальство или управа в Житомире, потому что из названных трех губерний Волынская преимущественно изобилует членами сего общества. Председателем сего округа был ради богатства своего маршал дворянства граф Мощинский.

В чем имеют сходства и в чем различествуют цели всех обществ?

Дабы на сей вопрос можно было отвечать, надобно было бы иметь подробное сведение о цели и устройстве всех тайных обществ; а так как я такового не имею, то и не могу ничего положительного сказать. Я по большей части слышал только об именах сих обществ, а о подробностях известий не имею. Главное же их сходство, конечно, состоит в том, что они все суть политические общества с либеральными намерениями.

Какие и с которого времени имеют сношения между собой общества польские и российские, чрез какие лица и какими средствами происходят оные?

Бестужев-Рюмин, познакомившись в Киеве с Гродецким, графом Олизаром и графом Хоткевичем, первый открыл сообщение русского общества с польским. Он уведомил о сем открытии своем директорию южного округа и получил от нее разрешение продолжать сии сообщения и войти в сношение с польским обществом, совещаясь обо всем с Сергеем Муравьевым. На 1825-й же год положено было, что я вместе с князем Волконским буду продолжать сношения с теми депутатами польского общества, которые от их директории назначены будут для сей цели во время Киевских контрактов 1825 года. Так и было исполнено. Польские депутаты были князь Яблоновский и Гродецкий. Сии сношения происходили ночными переговорами, причем никакой переписки не было.

На каких условиях заключен между обществами союз, чтобы совокупно действовать к достижению цели?

Цель сношений с польским обществом состояла в том, чтобы знать, что у поляков делается, и дружескими сношениями предупредить вред, который они России сделать бы могли в роковое время. Происходили разговоры и переговоры; но условий никаких еще заключено не было, ибо на то нужно было предварительное мнение и согласие всего Союза.

Переговоры же только что начались и мало оных происходило. Заключение условий не мог я принять на свою ответственность, ибо без предварительного согласия всего Союза не мог удостоверить о принятии Союзом и при случае об исполнении условий. Я только бы себя компрометировал. По окончании переговоров представил бы я оные Союзу на решение и утверждение условий. Весь разговор мой с польскими депутатами продолжался не более одного часу, и был только один разговор. Предметы разговоров были: 1. независимость Польши; глухо сказано, но о губерниях Литовских, Белостокской, Подольской и Волынской не было даже ни единым словом упомянуто. 2. Взаимное содействие на случай внешней войны. 3. Одинаковый образ правления. 4. Поступить полякам с цесаревичем так, как нами поступлено будет с прочими великими князьями. 5. Уведомлять им нас о всех своих сношениях с другими обществами в Европе, а равно и с Англией, и никаких не заключать им обязательств ни с кем без предварительного нашего согласия.

Какое им было обещано содействие и вознаграждение?

Им ничего обещано не было, но в переговорах сказано о независимости Польши, но и то глухо, как уже объяснено.

Какие тайные общества, одну и ту же цель имеющие, существуют в Германии, Венгрии, Италии, Франции и других европейских государствах, где, под какими названиями и кто известен из членов каждого?

Член тайного польского общества князь Яблоновский мне сказывал, что существуют таковые же тайные общества в Германии, Венгрии и Италии, с коими их общество будто бы в сношении находится; но из членов, имен, статутов и подробностей ничего не сообщил, слишком мало было на то времени. Вот все, что я о сих обществах знаю. О Франции же никаких сведений не имею. Князь Яблоновский тут предложил нам ввести нас в прямое сношение с Германским обществом, на что я ему сказал, что сего не нужно, что сношения с Германией могут происходить чрез Польшу, ибо Германия от нас далеко. Он, однако же, продолжал, что будет о том говорить Германскому обществу. После же того не было до сих пор никакого уже более от него известия. Я имел надежду подробнее и обстоятельнее узнать о всех сих предметах при будущих свиданиях, но таковых впоследствии не было ни единого.

С которого времени, чрез кого и какими способами общества сии сообщались с обществами дрезденским и другими в Европе?

Я не слыхал, чтобы в Дрездене существовало особое тайное общество, но только что в сем городе находится часть польской директории с бумагами польского общества, дабы оные сохранять в лучшей безопасности; какими же средствами производились сношения польского общества с прочими в Европе, того не знаю. Да и коротко слишком было время моего свидания с князем Яблоновским, чтобы успеть можно было о всех сих подробностях узнать. К тому же виделись мы тогда с ним в первый раз, и неловко было на первый случай много ему делать вопросов, показывающих одно только любопытство, тем более что со стороны поляков все еще видна была некоторая к русским недоверчивость.

Точно ли в Англии принимали участие в намерениях тайных европейских обществ и до какой степени содействовали и поддерживали оные деньгами из Англии?

Тот же самый князь Яблоновский мне сказывал, что польское общество находится в сношении с Англией, оттуда деньги получает и что им также оружие обещают; но до какой степени им из Англии содействовали, деньгами поддерживали и в них участие принимали, о том он ничего не объяснял, а потому и я ничего более о том не знаю и не могу объяснить.

До какой степени общества успели умножить своих сообщников во всех сословиях и родах службы государственной?

Все действия Союза благоденствия ограничивались до сих пор, сколько мне известно, одним сословием дворянства и службою военною. Ежели и приняты в общество гражданские чиновники, то весьма мало.

До какой степени и в каких наиболее войсках (не исключая и нижних чинов) и в прочих государственных сословиях распространен был преступный дух преобразования и безначалия?

Дух преобразования был духом Союза благоденствия и потому был распространен там, где общество имело своих членов, и именно между сочленами. Следовательно, наиболее в гвардии, потом в 3 корпусе, потом во второй армии. Что же до нижних чинов касается, то между ними дух преобразования не был распространен, а существовал дух сильного неудовольствия, изъявляемый особенно семеновскими солдатами, служащими в третьем корпусе, как о том я слышал от Бестужева-Рюмина.

Вы ли и полковник Бурцов были начальными основателями Союза благоденствия на юге? и кто были первые члены оного?

Я прежде полковника Бурцова находился в Тульчине и потому прежде его там действовал. По прибытии же Бурцова действовали мы вместе. Первоначальные члены были: свитский подполковник Комаров, доктор Вольф, полковник, что ныне генерал Кальм, полковник, что ныне обер-прокурором в Сенате Краснокуцкий, а потом Юшневский, полковник Аврамов и адъютант Ивашев, чрез генерал-майора же Кальма подполковник Непенин и подполковник Хотяинцов. Я сих членов называю первоначальными, потому что они приняты были в продолжение 1819 года.

По объяснении мнимого уничтожения Союза благоденствия в 1820 или в 1821 году кто именно из членов оного на юге остались соединенными и решились не прекращать своих действий и учредить свою думу? Что побудило их к продолжению общества, предлагал ли Юшневский об опасности такого предприятия, вы ли убедили прочих членов к удержанию общества на юге и в каком точно значении или духе?

В первом Союзе благоденствия отличались от прочих членов так называемые коренные члены, то есть те члены, которые к сему Союзу принадлежали с самого начала его введения и образования. Когда зимой с 1820 на 1821 год назначался съезд в Москву для совещания о преобразовании Союза, тогда были к сему съезду приглашены все коренные члены; а думы должны были назначить депутатов. От Тульчинской думы послан был Комаров как депутат, а Бурцов поехал, как коренной член. По возвращении Бурцова и Комарова из Москвы узнали мы все происшедшее от Комарова прежде, нежели Бурцов по поручению о том в думе объявил. Посему прежде собрания думы был у нас о том разговор с Юшневским. Из неудовольствия всех членов нашей думы о Московском происшествии видно уже было, что большая часть склонна не признать объявленного уничтожения Союза. По сему обстоятельству говорил мне Юшневский прежде собрания думы, что он намерен в оной представить о всех опасностях и трудностях предприятия, дабы испытать членов и удалить всех слабосердых, говоря, что лучше их теперь от Союза при сем удобном случае удалить, нежели потом с ними возиться. Когда дума была собрана и Бурцов объявил о московском уничтожении Союза, а потом вышел и за ним Комаров, тогда Юшневский проговорил свою речь, которая не только никого не удалила от Союза, но, напротив того, самолюбие каждого подстрекнула, и полковник Аврамов первый сказал, что ежели все члены оставят Союз, то он будет его считать сохраненным в себе одном. После его все члены объявили намерение оставаться в Союзе, и тут было замечено, что Московская чрезвычайная дума имела поручение преобразовать Союз и потому преступила границы своей власти, объявляя Союз уничтоженным. А потому Тульчинская дума признает Союз существующим с прежнею целью и в прежнем значении. То и другое было подтверждено, и притом сделаны некоторые перемены в образовании Союза. Все тогда присутствовавшие члены приняли название бояр Союза и выбрали в председатели Юшневского, меня и Никиту Муравьева – предполагая, что он, подобно нам, не признает уничтожения Союза, ибо не был в Москве. Вот самое вернейшее и подробнейшее повествование всего сего происшествия. Вскоре после того получили мы известие от Никиты Муравьева, что многие члены в Петербурге точно так же поступили, как Тульчинская дума. Вот начало северного и южного округов или же самого Союза благоденствия, продолженного и притом исправленного. Членами Тульчинской управы были тогда Юшневский, Аврамов, Вольф, Ивашев, адъютанты Крюков 1, князь Барятинский и Басаргин, свитский Крюков 2, князь Волконский, Василий Давыдов и я. Князь Волконский и Давыдов хотя и не присутствовали при сем случае, но, узнав о происшедшем, объявили, что они во всем с думою согласны и остаются членами общества.

На контрактах 1822 года присоединился Сергей Муравьев к южному округу, а чрез него в 1823 году на контрактах же был принят Бестужев-Рюмин. На обоих контрактах находились Юшневский, Давыдов, князь Волконский, Сергей Муравьев и я. В 1823 году разделился южный округ на три управы: Тульчинская осталась в прежнем составе, Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин с их членами составили Васильковскую управу, которая называлась левою, а Давыдов и князь Волконский составили Каменскую управу, которая называлась правою. Все три находились под ведением Тульчинской директории. Каменская управа приобрела только Лихарева, графа Полиньяка и отставного Поджио. Подполковник Ентальцев был мною в оную передан, а прежде того был он принят в Союз полковником Аврамовым. По прибытии майора Поджио, брата отставного, из Петербурга, где он принят был в общество, поступил он в Каменскую управу и принял капитана Фохта. Лихарев принял Бошняка, а чрез сего последнего начались сношения с графом Виттом. Князь Волконский в 1824 году ездил на Кавказ и привез оттуда некоторые сведения о Кавказском обществе. Майор Поджио ездил в том же году осенью в Орел с намерением там видеться с какими-то двумя князьями Голицыными, в отставке находящимися, и посредством их узнать о духе войск, там расположенных; но, возвратясь, говорил, что их не застал, не видал и потому ничего там не сделал; какие же это князья Голицыны, я в точности не знаю, но полагаю, что один из них служил прежде в лейб-гвардии Преображенском полку. Генерал-майор Кальм убыл с полком 1820 году из 2 армии в 1-ю и в Москве узнал об объявлении, что общество уничтожено. Возвратясь ко второй армии в 1821 году, имел я с ним об обществе разговоры, но он скоро заболел, ездил потом в чужие края и, таким образом, в обществе с того времени не участвовал. Вот все действия и происшествия по Каменской управе.

Тульчинская управа с самого 1821 года впала в бездействие и с того времени все ее приобретения в течение пяти лет состояли в некоторых свитских офицерах, а именно: Фаленберг, Бобрищевы-Пушкины 1 и 2, Черкасов, Загорецкий, Аврамов, Заикин и покойник Филиппович. Сверх того был еще принять в общество майор Мартынов 36 егерского полка, который чрезвычайно болен, находится при своем брате, командире Пермского полка. Вместе с Лорером принял я полковника Лемана, а чрез Майбороду – Старосельского. Майор Лорер, принятый в Петербурге князем Оболенским и полковником Нарышкиным, приобщен был к Тульчинской же управе, равно как и Леман. Лорер принял полковника Канчиялова. С Непениным же и майором Раевским никаких совершенно не было у нас сношений. Об уничтожении общества в Москве было им сообщено покойным капитаном Охотниковым, находившимся при генерал-майоре Орлове в Кишиневе. Вот все действия и происшествия по Тульчинской управе.

Васильковская управа была гораздо деятельнее прочих двух и действовала гораздо независимее от директории, хотя и сообщала к сведению то, что у нее происходило; но сношения директории с сею управою были реже и затруднительнее. Сею управою были приняты полковники: Швейковской, Тизенгаузен, Артамон Муравьев, Враницкой, обер-квартирмейстер 3 корпуса, Фролов, капитан Норов, что ныне в отставке подполковником, гусарского Принца Оранского, ротмистр Жуков, Пыхачев, да еще несколько других, о коих припомнить не могу, ибо их имена не более как по одному разу слыхал. Сия управа приобщила к своему составу открытые ею члены Общества соединенных славян, человек до 15, как мне Бестужев говорил. Сия управа, узнавши образ мыслей Семеновских солдат, имела на них надежду. Она первоначально открыла сношения с поляками. Князь Сергей Трубецкой по прибытии в Киев действовал с сею управою. К ней также принадлежал Матвей Муравьев. Вот что относится до Васильковской управы. В прошедшем году в ноябре месяце предложил я Юшневскому приобщить Сергея Муравьева к директории: ибо смешно, говорил я, что он не в числе председателей, когда его управа гораздо значительнее и сильнее обоих других вместе, да и ради нашей ответственности перед Союзом, ибо Васильковская управа гораздо независимее прочих двух действует; надо, чтобы Сергей Муравьев принадлежал к директории. Юшневский согласился на то, и тогда был Сергей Муравьев к директории приобщен.

Сие вновь составленное на юге общество какую в сношениях своих имело разность с прежде существовавшим Союзом благоденствия?

Вся разница состояла в некоторых только изменениях внутреннего образования союза и в том, что Южная управа перестала от сего времени считать себя в зависимости от Петербургской. Нового же общества не составлялось, ибо нельзя принять за новое общество то, что было продолжением и исправлением прежнего Союза благоденствия.

В чем заключалось внутреннее образование Южного общества и степени, присвоенные членам оного, т. е. что значили звания друга, брата, мужа и бояра, какие имели они права и кому из них открывалась главнейшая цель и план общества?

Южный округ Союза благоденствия управлялся главною управою или директориею. Члены разделились на братья, мужья и бояре. Братьями назывались члены, не имеющие права принимать других членов. Мужья имели сие право. Бояре присоединялись к директории для решения важных случаев. Друзьями назывались лица, в Союз не принятые, но на которых имелись виды. Цель и план открывались сполна мужьям и боярам. Каждый член долженствовал перед членом, им принятым, таит имена всех прочих ему известных членов. Вот главные правила, которые были постановлены, но ни одно из них не было исполняемо.

Вы ли с Юшневским или еще кто кроме вас составляли ту невидимую директорию (directoire occulte), которая таинственно действовала на всех прочих, и как далеко простиралась власть ваша в деле общества?

Точно так и члены директории южного округа долженствовали быть известными одним боярам, но между тем всем были известны. Сия директория состояла, как уже сказано в 19 пункте, из Юшневского и меня. Власть наша состояла в надзоре за исполнением установленных обществом правил, в сохранении связи между членами и управами, в назначении председателей по управам, в принятии членов в бояре и в присоединении к директории новых членов или председателей.

От всех ли вступавших в общество требовалась клятва или честное слово в сохранении тайны о существовании оного и к чему еще обязывала помянутая клятва?

От каждого нового члена требовалась или клятва, или честное слово в сохранении тайны и в елико возможном содействии Союзу. Определительного ничего не говорилось, ибо принимался уже тот, коего образ мыслей был сходен с образом мыслей Союза. Обыкновенно довольствовались честным словом.

С которого времени Южное общество предприняло намерение ввести в государстве республиканское правление и достигнуть сего посредством революции? Кто первый предложил мысль сию и кто наиболее стремился к ее исполнению? Тогда ли или уже впоследствии общество предложило истребить без остатка всех священных особ августейшей царствующей фамилии?

Из ответа на третий вопрос видно, каким образом республиканские идеи дошли до южного края. Революционные же мысли существовали в тайном обществе прежде еще учреждения оного на юг, и в них-то состояло главное средство, обществом предполагаемое для достижения своей цели. Сии мысли все члены без всякого изъятия в ровной степени разделяли, ибо в них-то и состояла сущность тайного общества. Что же касается до истребления всех священных особ императорской фамилии, то общество никогда сего не предполагало: во-первых, потому, что, как я уже объяснил выше, оно до самого конца еще не утвердило решительным образом своего плана действия; во-вторых, потому, что по плану действия, который наиболее ходу имел и который мною объяснен первым предположением в ответе на 3 пункт, надлежало всю императорскую фамилию перевести в чужие края; в-третьих, потому, что южный округ твердо намерен был не действовать иначе как вместе с северным округом, следовательно, и должен был с ним в действии совещанием согласиться; а в-четвертых, наконец, потому, что южный округ по причине мест его пребывания даже и не мог бы сие исполнить, ибо от императорской фамилии слишком был удален. В разговорах о трудностях предприятия и средствах сии затруднения уменьшить весьма легко могло быть говорено и о том, что ежели бы существовал один Государь и не было бы великих князей, то успех менее бы встречал препон; но разговоров об обществе чрез девять лет так было много, что никак нельзя всего припомнить, что когда-либо говорено быть могло, а тем менее можно все то принять за намерение общества, что когда-либо говорено было. Верно то, что смерть великих князей никогда не входила в план общества, ибо кроме естественного отвращения от такого поступка присоединяться должно было и то соображение, что такое кровопролитие поставить общее мнение против революции, а тем самым отымет у нее главнейшую подпору и при случае породит ко многим партиям и козням. Уверялись еще притом, что гвардия вовсе не предана великим князьям, и что они посему не составят своими особами сильного сопротивления и препятствия исполнению и преуспеванию революции, и что коль скоро они оставят Россию, то и скоро забудут о них при большом числе новых предметов, коими все умы заняты будут, и при улучшении положения и состояния как граждан, так и войска. Внешней же войны не опасались, во-первых, потому, что 1812 год отнял, наверно, у всех охоту в Россию входить, а во-вторых, потому, что при открытии революции в России чужестранные кабинеты слишком бы опасались собственных своих земель, где умы еще более к переворотам склонны, дабы о чем-нибудь помышлять ином, как о предупреждении революции у себя самих. Что же касается в особенности до особ женского пола императорской фамилии, то на сей счет ни малейшего не было сомнения. Предполагалось им отбыть в чужие края и там пребывать подобно великим княгиням Марии Павловне и Анне Павловне.

Знали ли вы о намерении тайного общества покуситься на жизнь блаженной памяти государя императора в бытность Его Величества в Москве в 1817 году и о избранном к совершению сего злодейства Якушкине?

В 1817 году в бытность мою в Петербурге получил князь Сергей Трубецкой из Москвы письмо от одного из членов, в котором извещались члены, в Петербурге бывшие, что члены, в Москве находящиеся, решились действие начать и потому требуют нашего согласия и нашего прибытия в Москву. Князь Трубецкой в тот же день испросил себе отпуск в Москву, с тем чтобы туда отправиться и тамошним членам сказать, что мы не соглашаемся на их предложение, и их удержать от исполнения оного. Но между тем они сами уже сие намерение бросили. Оное возникло между ими по случаю известий, ими полученных о тех ужасах, которые якобы происходили в Новгородской губернии при введении военных поселений. Жребий назначил Якушкина. Скорое оставление сего намерения доказывает, что оно произведено было минутным остервенением о слыханных якобы ужасах и подтверждает мое замечание, в 3 пункте сделанное, что от намерения до исполнения весьма далеко. Слово и дело не одно и то же.

Разделяли ли вы предположение Южного общества возобновить сие покушение в мае месяце 1826 года во время осмотра государем 3-го корпуса, о котором упоминаете вы в своих ответах, и кто именно те из членов, которые под видом солдат, прибывших в роты и поставленных на часы в саду графини Браницкой, назначились к исполнению цареубийства?

Ответ на сей вопрос сделан уже мною в 3 пункте. Что же касается до членов, которые долженствовали быть переодеты в солдаты, то о сем говорено было в предположении 1824 года в конце оного, но назначены они не были, ибо предположение решительно было отвергнуто, как я в третьем пункте объяснил. Во второй же половине 1825 года о сем распоряжении не было уже упомянуто.

Кто именно были те 15 человек, которые выбрались от Южного общества идти в Таганрог и извести там блаженной памяти государя императора, и не принадлежал ли кто из них к обществу под названием Соединенных славян?

Сие показание совершенно несправедливо. Я о сем намерении ни от кого никогда ни малейшего слова не слыхал.

На чем именно основалась надежда Южного общества на содействие 1-го, 2-го и 3-го корпусов, то есть было ли в предварительных сношениях с чинами оных, и имело ли какое-либо удостоверение о их готовности к произведению революции, и вообще, стремилось ли общество всех начальников войск исподволь обратить к своей цели?

Общество имело желание как можно больше начальников в войсках обратить к своей цели и принять в свой Союз, особенно полковых командиров, предоставляя каждому из них действовать в своем полку, как сам наилучше найдет; желало также и прочих начальников в общество приобрести: генералов, штаб-офицеров, ротных командиров. Надежда на третий корпус была двойная: во-первых, на членов общества из штаб– и обер-офицеров, а во-вторых, на Семеновских солдат, которые своим жребием весьма недовольны и притом влияние имеют на других солдат. О сем узнали члены Васильковской управы во время лагеря 1825 года. Они говорили с Семеновскими солдатами об их положении и заметили сильный между ними дух неудовольствия. Так, по крайней мере, о сем мне рассказывал Бестужев-Рюмин. На 1 и 2 корпус надеялись, потому что в оных находятся Семеновские солдаты, о коих полагали, что они, верно, в том же духе, как и солдаты 3 корпуса. Сношений с ними не имели, но из Семеновского происшествия видно было единодушие прежних солдат сего полка.

В чем именно заключались главные черты конституций, написанных: а) вами и Сергеем Муравьевым, b) Новиковым и с) Никитой Муравьевым, поелику все оные, по словам вашим, не были одобрены обществом, и где теперь находятся как означенная конституция ваша, которую многие из членов у вас видели, так и законы или правила общества, у вас же хранившиеся? (что Комитету совершенно известно) равно и статут, написанный вами в 1816 или 1817 годах для Союза спасения?

Статут первоначального общества нашего в 1816 или 1817 годах был не мною одним составлен, но коммисиею, обществом назначенной из трех членов и секретаря; члены были князь Сергей Трубецкой, князь Илья Долгоруков и я, а секретарь – князь Шаховской. Вместе с учреждением Союза благоденствия и составлением Зеленой книги был первый статут уничтожен, и я не сохранил экземпляра оного.

Законы или правила Союза благоденствия после преобразования оного в 1821 году не были написаны, а оставались только словесными. Тогда было положено ничего не иметь в обществе писанного, и твердо было внушено отнюдь ничего не писать. Сие было исполнено в отношении к правилам об образовании Союза; а посему и не сохранил я ничего о сем писанного.

Из бумаг моих о предметах политики я большую часть сам сжег. Оставалось малое число оных, между коими и начатое мною предположение о Государственном образовании. Сии последние бумаги отдал я в конце ноября Крюкову 2, запечатанные, с тем чтобы спрятать оные где-нибудь в Тульчине, а в случае опасности оные предать огню. Что же он с оными сделал, я не знаю, но полагаю, что их истребил.

Отличительная черта Конституции Новикова заключалась в том, что она была республиканская, и верховная власть в оной находилась в особом сословии, коего председатель имел два голоса, а прочие члены только по одному. Прочие предметы определялись, как и во всех почти республиканских конституциях. Много было сходства с американскою.

Конституция Никиты Муравьева не была еще докончена, но четыре замечательнейшие черты оной были следующие: 1) у него предполагался федеративный образ правления, как в Соединенных областях Северной Америки. Это походило на древнюю удельную систему. На сей конец разделялась у него Россия на 13 или 14 больших округов, которые назывались державами. В главном городе каждой державы были учреждены главные местные правительства над державою. Сии правительства такую большую власть имели, что даже законы могли делать для своей державы. Верховной власти посему почти ничего оставалось. 2) Второе основание состояло в том, что правила на занятие должностей по государственной службе и на участие в делах общих государственных посредством представительного порядка основаны были оба на богатстве, так что для исполнения должностей даже в уездных правительствах нужно было богатство, а для высших должностей более и более. 3) Все различные сословия сливались в одно общее сословие гражданское. 4) Министерств было у него только четыре: иностранных дел, военных и морских сил и финансов. Прочие отрасли правления не доходили до верховной власти и верховного правительства, но имели свои окончательные инстанции в державах. Он доставил ко мне часть сей конституции, извещая, что пишет оную в монархическом смысле не потому, чтобы он монархического правления держался более, чем республиканского, ибо был в 1820 году один из тех членов, которые наиболее в пользу сего последнего говорили, но для того, чтобы сблизиться с понятиями вновь вступающих в общество членов. Сия конституция Никиты Муравьева многим членам общества весьма не нравилась по причине федеративной его системы и ужасной аристокрации богатств, которая оною созидалась в обширнейшем виде.

Мое предположение о государственном образовании состояло большею частью в одних еще только отрывках. Целого я еще не сводил. Намеревался же я мое сочинение представить по окончании оного на суд общества. Оно долженствовало состоять из десяти глав. Первая глава рассуждала о границах государства и о разделении земельного оного пространства на области, областей – на округи или губернии, округов – на уезды, уездов – на волости и определяло значение и состав волостей. Вторая глава рассуждала о жителях России, разделяя оные на коренной народ русской и на племена подвластные и присоединенные и указывая на средства, коими можно слить все сии различные оттенки в один общий состав таким образом, чтобы все жители России чрез некоторое время составляли истинно только один народ. Глава третья рассуждала о всех различных сословиях, в государстве обретающихся, указывая на права, преимущества и недостатки каждого из оных и представляя меры и действия, которые бы надлежало с каждым из оных предпринять, дабы слить все сословия в одно общее сословие гражданское. Глава четвертая рассуждала о политическом или общественном состоянии народа, и правах гражданства, о равенстве всех перед законом, и об образе, коим устраивался представительный порядок в избирательных собраниях. Глава пятая рассуждала о гражданском или частном состоянии народа, то есть о главнейших правилах и постановлениях так называемого гражданского частного права в отношении лиц, имуществ и взаимных между граждан сношений. Глава шестая долженствовала рассуждать о верховной власти и быть написана вдвойне: одна в монархическом, а другая в республиканском смысле – любую можно было бы избрать и в общее сочинение включить. Глава седьмая долженствовала рассуждать об образовании правительственных мест и начальств в волостях, уездах, округах и областях, а равно и представить общее учреждение министерств, доказывая, что оных должно быть десять, не более и не менее. Глава восьмая долженствовала рассуждать о частях правления, устраивающих государственную безопасность, как внешнюю, так и внутреннюю, то есть о юстиции, полиции, внешних сношениях, военных силах и морских силах, говоря притом особенно о каждой из главных отраслей каждой из сих частей правления. Глава девятая долженствовала рассуждать о частях правления, заведывающих благосостоянием, то есть финансах, народном хозяйстве или внутренних делах, просвещении и учебной системе, духовных делах и общем делосводе: говоря подобным же образом, особенно о каждой из главных отраслей каждой из сих частей правления. Глава десятая, наконец, долженствовала содержать род наказа для составления общего государственного свода законов или уложения и представить главнейшие правила или, так сказать, оглавление (sommaire) сего полного и общего государственного уложения. Первая, вторая и большая часть третьей главы были кончены; четвертая и пятая были начерно написаны: а последние пять состояли в разных отрывках. Статью о финансах и народном хозяйстве долженствовал написать Сергей Муравьев.

С общего ли согласия южных и северных членов, когда и где был написан и выпущен катехизис тайного общества, ложно и преступно доказывающий, что существование царей в государствах противно Богу и естественному закону. Кто составлял сей катехизис и имеете ли вы список с оного?

Политический катехизис был составлен Никитою Муравьевым по собственному его преднамерению и, сколько мне известно, без предварительного сношения о том с другими членами. Сей катехизис, когда я его видел, не был еще кончен. Проезжая Тульчин с Луниным в 1820 году, Муравьев читал нам отрывки оного. Списка с оного не имел и не имею.

Намеривалось ли Южное общество при начатии открытых действий его выпустить две прокламации – одну к народу, а другую к войскам – и какого содержания?

Составление сих двух прокламаций входило во второе предположение, в 3-м пункте объясненное. Они написаны не были, и члены, то предположение сделавшие, говорили о них только то, что надо две прокламации выпустить в духе намерений общества. О содержании оных сказано и толковано не было.

Какого рода были те предложения, кои сделаны Северному обществу от Южного посредством вас, князя Сергея Волконского, Василия Давыдова и полковника Швейковского? Когда и какие получены были отзывы и почему вы утверждаете, что общества сии тотчас соединились между собой?

Я утверждал, что Северное и Южное общество составляют одно, потому что они оба суть продолжение Союза благоденствия, что в самой начальной переписке с Никитой Муравьевым мы себя признавали за одно общество, что оба округа имели твердое намерение не иначе действовать, как вместе, что когда я был в 1824 году в Петербурге, то от всех членов слышал, что никогда не считали иначе наши два округа, как отделения одного и того же общества, и что все северные члены, прибывавшие в южный округ, были всегда из Петербурга к нам адресованы как наши члены и точно так же наши были принимаемы. Полковнику Швейковскому, ездившему в Петербург, никакого поручения не было дано. Князь Сергей Волконский и Василий Давыдов ездили по своим делам и при сем случае имели поручение сообщить о происходящем у нас и осведомиться о происходящем у них. Отзывы, чрез них полученные, состояли в том, что у них дела идут своим чередом, что число членов по возможности умножается и что особенного происшествия никакого не случилось. Я ездил в Петербург по своим же делам, виделся с членами и имел с ними разговоры об обществе, о членах и преимущественно о необходимости решить окончательным образом все подробности цели, дабы перестать ходить в тумане. Разговаривали и опять разъехались.

Кто именно были те депутаты польских обществ, которые в 1824 году в Киеве заключили с Южным обществом условие о содействии в перевороте, с тем чтобы Польше уступлены были завоеванные у нее области, и кто употреблен был к сему договору со стороны общества?

В 1824 году сносился Бестужев-Рюмин преимущественно с Гродецким. Имел также разговоры с графом Хоткевичем и графом Олизаром. Условий не только в 1824, но и в 1825 году заключено не было, а происходили одни разговоры, ничего решительного в себе не заключавшие, как уже неоднократно объяснял. Об уступлении Польше завоеванных областей никогда упоминаемо не было, но о независимости Польши было глухо говорено. К тому же не мы в Польском обществе искали, но они в нашем.

Сверх наименованных вами членов польских обществ, кто еще известен вам из принадлежащих к оным лиц и по каким отношениям?

Все члены польского общества, которые мне известны или о которых я слыхал, суть следующие: князь Яблоновский и Гродецкой, с коими я имел переговоры от лица русского общества, генерал Княжевич, генерал Хлопицкий, полковник Тарновский, помещик Проскура, граф Хоткевич и граф Олизар, о коих мне говорил Бестужев-Рюмин, помещик Черновский, о коем слышал я от князя Волконского, граф Мощинский, о коем мне говорил князь Яблоновский, старик граф Потоцкий, живущий близ Бердичева в Белиловке, и шляхтич Рутковский, о коих заключил я из слов доктора Плесля, и, наконец, сам доктор Плесль.

В начале 1825 года Южное общество писало ли к директориату польских обществ, укоряя оный в недеятельности и требуя смерти цесаревича?

В 1824 году сношения с поляками происходили чрез Бестужева-Рюмина, он написал таковую бумагу и отдал ее князю Сергею Волконскому, прося его передать оную Гродецкому. Князь Волконский, прочитав сию бумагу и посоветовавшись с Василием Давыдовым, вместо того, чтобы отдать сию бумагу Гродецкому, представил оную директории Южного края. Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала таковые мне и князю Волконскому. Таким образом сия бумага не дошла до поляков. Бестужев же объяснил, что его Гродецкий о том просил.

Кроме Бестужева-Рюмина были ли употребляемы вами для переговоров с польскими обществами доктор Плесль, шляхтич Рутковский, князь Сергей Волконской и некто Малиновский. В чем состояли сделанные им поручения, и какие получены чрез них отзывы?

Князь Сергей Волконский был назначен вместе со мною для переговоров с князем Яблоновским и Гродецким. Сверх того, виделся он в Бердичеве на ярмарке прошлого лета с графом Мощинским, который ему более ничего не сказал, как только то, что польское общество приобрело несколько членов в Минском полку, из числа офицеров-поляков. Граф Мощинский был назначен от польского общества, а полковник Швейковский от нашего для сношений о Литовском корпусе, дабы взаимно давать знать о приобретении членов в общество из офицеров Литовского корпуса. Сим единственно ограничивалось их поручение. Мы же в сем корпусе никого не имели. Шляхтич Рутковский, поверенный в делах графа Мечислава Потоцкого, живущий в Тульчине, никаких сношений не имел ни со мною, ни с кем другим из членов русского общества. С доктором Плесль я не имел прямых сношений от лица польского и русского обществ, но узнал от него, что члены, с коими я сии сношения имел в Киеве, намереваются прибыть в окрестности Линец, моей полковой штаб-квартиры, для продолжения переговоров. Однако же они не приезжали. Сие было в декабре прошлого года.

О чем именно имели вы личные сношения с членами польских обществ, Яблоновским и Гродецким, в минувшем 1825 году в Киеве?

О сем объяснил я все в ответе на 11-й пункт.

С какими поручениями тайного общества отправился во Францию член оного, полковник граф Полиньяк, и имело ли общество от него какие уведомления или нет?

Полковник граф Полиньяк отправился во Францию по собственным своим делам и получил при сем случае поручение от общества узнать, существует ли во Франции какое-либо тайное общество, и потом нас о том уведомить. Он писал один раз к Василию Давыдову, но ничего не упоминал об обществе, так что не имеем мы никакого известия о том.

Было ли заведено в Малороссии тайное общество Новиковьм? Что вам известно о другом, там же основанном обществе Лукашевичем, о коем сами вы рассказывали членам своего общества, и не сие ли последнее есть то многочисленное общество в Малороссии, которое помышляет об отделении сего края от России и готово отдаться в покровительство Поляков, или другое и какое именно?

Новиков завел в Малороссии ложу масонскую; но тайного общества не успел устроить, по крайней мере, не имел я о том ни разу ни малейшего известия. Общество же, основанное, как я слышал, Лукашевичем, есть то самое, которое помышляло, по словам поляков, о независимости Малороссии и готово было отдаться в покровительство Польши, как о том мною объяснено в прежних показаниях. Более же ничего о сем обществе не знаю и не слыхал. При сем говорил я полякам, что Малороссийское общество никогда не успеет к своей цели, ибо Малороссия на веки с Россией пребудет неразрывною и никакая сила не отторгнет Малороссии от России.

В чем именно заключаются те сведения, кои Южное общество имело о составе, намерениях и действиях тайного общества, существующего в отдельном Кавказском корпусе?

Князь Сергей Волконский ездил в 1824 году летом на Кавказ и там познакомился с Якубовичем, а потом и с Тимковским, теперешним Бессарабским губернатором. От них двух узнал он, что в Кавказском корпусе существует тайное политическое общество с революционными намерениями. Из членов сего общества назвали они ему Воейкова, адъютанта генерала Ермолова, говоря, что он один из главных членов. О генерале Ермолове сказывали они, что он об обществе ничего не знает, но членам оного покровительствует чрез старание тех лиц, Ермолову приближенных, кои суть члены общества. В пример они приводили Каспийский батальон, между чинами коего открыто было злоупотребление в вывозе за границу меди; но все дело прикрыто по той причине, что обвиняемые вступили в тайное общество. Об устройстве общества говорили они; что оное состоит из первого совета, второго совета и третьей степени. В первом совете восемь членов, во втором 16, а в третьей степени прочие члены. О цели Кавказского общества сказывали они, что ожидают революции в России, дабы содействовать оной, или, смотря на обстоятельства, служить убежищем при неудаче, или отделить Грузию от России, дабы основать особое государство, или при конечной неудаче отступить с Кавказским корпусом на Хиву и Туркестан, покорить те места и в оных основать новое государство. Давали чувствовать, что их общество весьма склонно к введению новой династии Ермоловых, что их сила очень значительна, ибо располагать могут всеми войсками Кавказского корпуса, который неограниченно предан Ермолову. Князь Волконский предлагал им войти в сношение с нашим обществом и именно с южным округом. Они на сие отзывались, что они уже в сношении с тайным обществом в Петербурге, но с каким, того не говорили; что, впрочем, о сем предложении доведут до сведения начальства их общества и что ежели последует на то согласие и разрешение, то уведомят о том князя Волконского или Василия Давыдова чрез Якубовича, который тогда намеревался вскорости ехать в отпуск в Россию. После сего оставил князь Волконский Кавказ, и с тех пор ни Якубович, ни Тимковский никакого о нем не давали известия.

Общество под названием Соединенных славян не принадлежало ли к Южному, где находилась управа или дума его, в каких сношениях было оное с прочими обществами и кто именно составлял главное число членов его?

Тайное общество Соединенных славян не принадлежало к южному округу Союза благоденствия и никаких с ним сношений не имело. Все, что мне о сем обществе известно, я слышал от Бестужева-Рюмина, и оное заключается в том, что артиллерийский офицер 3 корпуса по имени, кажется, Борисов, не знаю, которой роты и бригады, был принять в сие общество в Петербурге и, возвратившись из столицы, приобрел между другими офицерами до 15 или 16 членов в общество Соединенных славян; имен сих офицеров я не знаю. Бестужев открыл сие отделение общества Соединенных славян и перевел их всех в наше общество в Васильковскую управу. Вот все мне известное.

Затем объясните с подробностью и чистосердечием все то, что вам известно о существовании, намерениях, действиях и взаимных сношениях с другими тех обществ, которые находятся в России под названиями: 1) Свободные садовники: 2) Русские рыцари и 3) Зеленая лампа и прочие?

Бестужев-Рюмин мне сказывал, что он слышал от поляков, с коими сношение имел, что существует в России тайное общество под названием Свободных садовников, с коими будто бы они находились в сношении, но более ни слова о том не упоминали. Тем и мое сведение ограничивается. О тайном обществе под названием Русских рыцарей говорил мне генерал Орлов, сказывая, что к оному принадлежал граф Мамонов. У них была печатная книжечка об обществе, которую я, однако же, не читал. Более о Русских рыцарях ничего не знаю. О Зеленой лампе никак не могу припомнить, кто мне говорил, ибо сие было еще в 1817 или 1818 годах, но тогда же было мне сказано, что князь Сергей Трубецкой имеет сведение о сем обществе. Я впоследствии никогда о том с Трубецким не говорил, ибо совершенно забыл о сей Зеленой лампе, да и полагаю, что сие общество было весьма незначащее, ибо после того никогда более ничего про него не было слышно.

В данных здесь ответах вы приводите весьма кратко слышанное от князя Яблоновского и Гродецкого, что польское общество находится в сношениях с Английским правительством, от коего получает деньги; но умалчивается о подробностях сих сношений и о лицах, чрез которых оные происходят, тогда как сами же рассказывали г. Юшневскому то же, но гораздо яснее, и именно, что в деле тайного общества принимает искреннее участие Английский кабинет и обещает в нужном случае оказать содействие. Объясните положительно и без малейшей утайки все, что вам известно о сношениях и связи польских обществ с Англией и какой именно князь Яблоновский и кто такой Гродецкий, с которыми вы сносились.

Князь Яблоновский сказывал мне, что Английское правительство находится с польским тайным обществом в сношении, снабжает их деньгами и обещает снабдить также и оружием. Каким же образом и чрез какия лица сие происходить, он мне о том ничего не рассказывал, а потому и я ничего о том не могу сообщить, ибо ничего, кроме сказанного, не знаю. Весь мой разговор с князем Яблоновским не более часу продолжался, и потому нельзя было обо всем узнать в подробности. Я Юшневскому то же самое говорил, ни более ни менее, да и приведенные слова Юшневского в 43 пункте то же самое заключают. Гродецкий служит в гражданском департаменте главного суда в Киеве, а князь Яблоновский жительствует в Варшаве; но который это Яблоновский, определить и описать не знаю.

Кто именно был тот член польского общества, с которым вы виделись на последних Киевских контрактах в квартире князя Сергея Волконского на Печерске и который требовал от вас, чтобы указать взаимно в Варшаве и Петербурге по одному лицу из высшего чина, ибо польские члены, с коими они должны иметь переговоры, суть высших чинов? Какой вы сделали на предложение его решительный отзыв и по собственному ли вашему соображению или с согласия прочих председателей Тульчинской думы?

Князь Яблоновский и Гродецкий были те члены тайного польского общества, с которыми я виделся на последних контрактах в Киеве в доме князя Волконского на Печерске. Упоминаемое предложение делал князь Яблоновский и делал предложение, а не требование, говоря, что таковое назначение может ускорить переговоры и заключение условий. Я ему отвечал, что наше общество назначило еще для переговоров с польским обществом князя Волконского и меня и что мы так же довольствуемся ими, то есть князем Яблоновским и Гродецким. Сего ответа я не мог не дать, ибо из высших лиц государственной службы никто к обществу не принадлежал.

Точно ли цель польских обществ была восстановление Польши в прежнем ее виде и на сем ли только условии означенные общества обещали содействовать намерению общества Южного, как вы сами рассказывали о том г. Юшневскому? Чрез кого объявлена была сия цель Польского общества, кто заключил с ними означенное условие и по общему ли согласию всех южных членов или только по усмотрению председателей думы?

Подробный ответ на сей вопрос находится в 11 пункте. Не мы просили содействия у поляков, но они просили нашего. Во всех сношениях с ними было за правило принято поставить себя к ним в таковое отношение, что мы в них нималейше не нуждаемся, но что они в нас нужду имеют; что мы без них обойтись можем, но они без нас успеть не могут, и потому никаких условий не предписывали они нам, а, напротив того, показывали готовность на все наши требования согласиться, лишь бы мы согласились на независимость Польши. Говоря же о сей независимости, было о Польше упомянуто глухо и ни слова не было сказано о губерниях Литовской, Подольской и Волынской. Сие весьма известно г. Юшневскому, ибо обо всем том совещался я с ним в подробности и не иначе действовал, как по общему согласию. По окончании переговоров прежде заключения условий были бы статьи оных представлены мною на суждение и решение всего Союза, как южного, так и северного округов. Я о сем уже объяснил в 11-м пункте и прежде.

В данных здесь ответах вы упоминаете, что о Кавказском обществе прямого сведения не имеете, а слышали, что оно существует, и даже называли вам некоторых членов его, как то: Якубовича, Воейкова и Тимковского, и что общество сие хочет Грузию отделить от России и начать новую династию Ермоловых, но о подробностях, до оного касающихся, умалчиваете, тогда как сами же давали читать г. Юшневскому отчет князя Волконского, сочиненный Давыдовым, о состоянии помянутого общества и, следственно, имеете на сей счет ясное понятие. Объясните положительно, в чем именно заключаются прямые намерения Кавказского общества, его действия, средства и сношения с другими тайными обществами, с ведома ли генерала Ермолова такое существует, кто именно члены его и где находятся? Ясное насчет Кавказского общества показание тем более обязаны вы сделать, что кроме отзыва г. Юшневского свидетельствует еще полковник Аврамов, что вы находились в сношениях с тем обществом; и потому объясните: какого рода, когда и чрез кого происходили оные?

Я утверждал и ныне повторяю, что прямого сведения о Кавказском обществе я никакого не имею, ибо никогда не видался ни с одним из членов сего общества, а что я о том слышал, все то уже объяснил. Юшневский имеет точно те же сведения о Кавказском обществе, какие имею и я, ибо мы оба сии сведения почерпнули из одного и того же источника – письменного отчета князя Волконского, который к директории представлен был, следовательно, одинаковым образом, как мне, так и Юшневскому. Что же касается до свидетельства полковника Аврамова, якобы я сам находился в сношениях с Кавказским обществом, то оное свидетельство есть совершенно ложное.

В чем именно заключались значительные сношения Муравьева с обществом Соединенных славян, о которых имели вы самые верные и подробные сведения, введя Муравьева в председатели Думы из опасения, чтобы он не отошел от вашего общества? Который из Муравьевых производил сии сношения и что было прямой их целью?

Все сведения, которые когда-либо имел об обществе Соединенных славян, заключаются в том, что мною уже объяснено на сей счет в 41-м пункте. Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин находились всегда вместе: и потому, что один делал, то было известно и другому. Причины же, по которым Муравьев был причислен к директории, объяснены мною в 19-м пункте со всею точностью.

Из данных вами здесь ответов видно, что тайное общество, предполагавшее императорскую фамилию перевезти в чужие края, имело в сем случае надежду на здешний флот, с чиновниками коего был в сношениях Рылеев; а некоторые из членов показывают, что участие флота должно было иметь целью воспрепятствовать отъезду священных особ царствующей фамилии из России; и потому поясните сии два обстоятельства сколь можно определительнее, так же на чем именно основывалась сия надежда, то есть кто из чиновников флота был готов содействовать намерениям общества? Имело ли оно на сие какие удостоверения, в чем оные состояли и какие меры предназначались к совершению такого предприятия?

Член общества Рылеев имел сношения с чиновниками здешнего флота, из коих он некоторых принял в общество, но сколько и кого именно, я не знаю, ибо ни одного имени ни разу не слыхал. Сии сношения Рылеева происходили с флотом еще в 1824 году, а после того сказывал мне Бестужев-Рюмин, что сии сношения идут с хорошим успехом. Ему же о сем говорил приезжавший незадолго перед сим в Киев отставной полковник Бриген, служивший прежде в лейб-гвардии Измайловском полку, член тайного общества по северному округу. Меры для препровождения императорской фамилии в чужие края состояли бы в том, что назначенный для того корабль подошел бы Невою ко дворцу, принял бы всех особ императорской фамилии и перевез бы их в чужие края. Впрочем, о подробностях сего действия не было еще говорено. Если бы флот не был на нашей стороне, то мог бы содействовать к тому, чтобы при отбытии по собственной воле особ императорской фамилии в чужие края вся казна, в Петербургской крепости сохраняемая, также увезена была. О сей казне слухи носились, что она чрезвычайно значительна, и потому желали оную непременно сохранить. Имея же флот на своей стороне, общество надеялось, что сие не могло бы произойти. Вот единственная причина, как я полагаю, почему некоторые члены могли сказать, что флот долженствовал препятствовать отбытию особ императорской фамилии в чужие края. Сие обстоятельство служить доказательством, как я справедливо говорил, что в умах членов общества понятия о цели и действиях, особенно касательно подробностей, весьма еще сбивчивы и неопределительны и что каждый еще толкует по своему, принимая иногда, как в сем, например, случае, гадательное предположение за намерение и цель.

Некоторым членам Южного общества высказывали, что оное находится в сношениях, кроме польских, еще с французскими тайными обществами; поясните в точности: какого рода, когда и чрез кого происходили сии сношения?

Южное общество никогда никаких не имело сношений с французскими тайными обществами, а члены, сие показывающие, ошибаются, полагая, вероятно, сии сношения заведенными, потому что граф Полиньяк, отъезжая во Францию, принял поручение узнать, существуют ли тайные общества во Франции. Но ответа о сем от него не получено.

В присутствии южных членов – Лорера, Поджио, Фохта и Старосельского – вы читали на французском языке список членам польских обществ с подробным описанием каждого из них, в числе коих первым был наименован генерал барон Хлопицкий, а после тут же рассуждали, что сей Хлопицкий есть главнейший польский патриот и что южные члены всех польских знают, а сии последние из южных никого не знают. Объясните с искренностью как имена и звания, так характеры и действия всех значившихся в том списке польских членов?

Упоминаемый список был составлен Бестужевым-Рюминым со слов знакомых ему поляков и содержал имена одних только четырех членов польской директории, а именно генералов Княжевича и Хлопицкого, полковника Терновского и помещика Проскуры. В сем списке был описан Хлопицкий умнейшим, твердейшим и просвещеннейшим из всех четырех и притом имеющим наиболее влияния в обществе. Тарновский – с теми же качествами, но в меньшей мере. Княжевич – человеком немолодым, основательным и хранителем бумаг в Дрездене. Проскура же был описан как человек худой нравственности, хотя и не без способностей. Справедливо, что поляки о нашей директории ничего не знают, ибо мы им из наших членов никого не называли и ни о чьем значении в Союзе ничего не говорили. А дабы еще лучше от них скрыть все подробности, до нашего общества относящиеся, и более дать себе простору в переговорах с ними, было им сказано, что наша директория находится в Петербурге.

Был ли показан в сем списке генерал Клицкий, о котором говорили вы некоторым вашим членам, и в каких сношениях с ним вы находились?

О генерале Клицком я никогда ни слова не слыхал, в первый раз о его имени и существовании узнаю и никогда никому из наших членов о нем не говорил.

Также сказывали вы некоторым членам, что Южное общество весьма много обязано полковнику Бурцову, оказавшему услугу тем, что когда при пересмотре в главном штабе 2-й армии бумаг, отобранных 32-го егерского полка у майора Раевского, нечаянно упал список со стола членам тайного общества, то Бурцов, сие заметивший, тихонько поднял оный с полу, измял в руке и положил в мундирный рукав, а после сжег. Отвечайте: точно ли так сие случилось?

Я о сем происшествии слышал в том же виде, как оно здесь описано от Юшневского, доктора Вольфа и полковника Аврамова, которые в 1822 году, когда Раевского дело началось, имели свое пребывание в Тульчине, а я был тогда уже при полку.

Подобно сему, когда один из членов вопросил вас, не принадлежит ли к обществу генерал-кригскоммисар Путята, то вы отвечали, что нет, а сын его, служащий по квартирмейстерской части, ваш, то есть член общества. Поясните и о сем обстоятельстве с откровенностью.

О принятии в Петербурге в общество молодого Путяты, находившегося, ежели не ошибаюсь, адъютантом при генерал-адъютанте Закревском, слышал я от одного из членов, прибывших из Петербурга, но сие приобретение столь мне казалось маловажным, что я на оное весьма малое обратил внимание, и потому в точности никак определить не могу, кто мне о том сказывал. Но кажется, что я о том слышал или от князя Волконского, бывшего в Петербурге в конце 1824 года, или от Бестужева, который оное слышать мог от князя Трубецкого; впрочем, это суть только догадки, и я вторично объясняю, что никакой нет возможности при всем искреннем желании с точностью все те мелочи помнить, которые происходили в обществе в течение целых девяти лет его существования.

Сверх того объясните, принадлежит ли к южному обществу или, не быв членом, содействует ли намерениям оного и в чем именно служащий при генерал-интенданте Юшневском 7-го класса Гене?

Гене обществу не принадлежал и ни в чем оному не содействовал.

Кто именно был тот член польского общества, с которым в мае 1825 года желали вы видеться в Бердичеве и нарочно туда ездили, но, возвратясь, говорили с неудовольствием, что его там не застали? В чем состояли те переговоры, которые вы надеялись иметь с сим польским членом и с которым вы, вероятно, виделись, ездивши неоднократно в Бердичев?

Я ожидал видеться в Бердичеве на ярмарке в июне месяце с князем Яблоновским или с тем, кто от него подаст письмо. Сношения между польским и русским обществами начались в Киеве, а в Бердичеве на ярмарке долженствовали продолжаться. Я в Бердичеве не мог быть, да и князь Яблоновский туда не приезжал, и потому никаких переговоров и не было. Я ни разу в Бердичеве ни одного польского члена не видал.

Полковник Пестель

Генерал-адъютант Чернышев

Примечания

1

В дословном переводе эта фраза звучит: «А, это сборище моих друзей 14-го».

2

Ну, генереал, все кончено (фр.)

3

На этот раз я говорю с вами не как ваш судья, а как джентльмен, и я не понимаю, почему вы хотите быть мучеником для людей, которые предали вас и назначили вас (фр.)

4

Я здесь не для того, чтобы судить о поведении моих товарищей, и должен думать только о выполнении обязательств, которые я взял на себя, вступив в общество! (фр.)

5

Это железо на руках и ногах (фр.)

6

В донесении сказано, что я вызвался на покушение, бывши терзаем страстью несчастной любви. Я имею все причины думать, что это – показание Никиты Муравьева, желавшего такой сентиментальной фразой уменьшить мою виновность перед комитетом. После, когда я у него спрашивал об этом, он всякий раз смеялся и отшучивался вместо ответа.

7

Не могу наверное утверждать, что это письмо имело хорошее последствие для Муханова. Но наказание для него, может быть и независимо от моего письма, было значительно смягчено.

8

Китайская головоломная игра.

9

Заметки эти сделаны М. И. Муравьевым-Апостолом на чистых страницах экземпляра Евангелия, доставленного ему мачехой на четвертый день по заключении М. И. в Петропавловскую крепость (см. ниже). Евангелие это на славянском и русском языке – текст параллельный – издания 1819 года (в типогр. Н. Греча). Переплет книги изнутри оклеен темно-красной бумагой, и таких страниц имеется четыре; кроме них есть еще шесть белых страниц; все десять страниц исписаны М. И. по-французски; по-русски встречается лишь несколько слов – это некоторые имена родных и названия местностей, особенно связанных с восстанием Черниговского полка в январе 1826 года. Записи на красных страницах почти совсем стерлись и выцвели: разобрать их удалось лишь благодаря любезному содействию Б. А. Ильиша и А. А. Ларонда, затративших много часов на восстановление текста. Все записи печатаются в порядке их вероятного писания автором – по содержанию. Настоящая запись находится на 5-й странице, если считать с первой красной от начала книги. Евангелие хранится в Росс. публ. библиотеке.

10

Многоточием прерывается эта запись, а затем (на стр. 6-й, т. е. первой чистой после текста Евангелия) выписано по памяти (и вполне верно – с пропуском лишь одной строфы в четыре строки и с самыми незначительными ошибками в виде пропуска предлогов или союзов да двух-трех знаков препинания) стихотворение французского поэта Ник. Жильбера, род. в 1751 году и умершего в 1780 году. Жильбер получил особенную известность своей несчастной судьбой – ранней смертью вследствие падения с лошади. За 8 дней до смерти он написал «Оду – подражание некоторым псалмам», ставшую знаменитой стихом «Au banquet de la vie infortuné convive», перешедшим в русский литературный обиход в несколько измененной форме: «Ему нет места на пиру жизни» (в нашем переводе: «несчастный гость на жизненном пиру»). Французский текст сверен по изданию 1859 года, но здесь дается стихотворный перевод Н. В. Гербеля (Полн. собр. стих. П. 1882, т. 2, стр. 18–10), который перевел стихотворение Жильбера в 1876 году под заглавием «Прощание с жизнью молодою поэта» вполне верно с подлинником. У М. И. Муравьева-Апостола опущена строфа пятая, которая приводится здесь для большей ясности чувств, волновавших узника, пропустившего ее, очевидно, ненамеренно.

11

Последние две строфы и дальнейшая запись – на странице седьмой, т. е. второй после текста.

12

Вас. Ив. Муравьев-Апостол – младший брат М. И. – от второго брака его отца; род. в 1817 году, ум. в 1867 году; был женат на сестре фельдмаршала Map. Вл. Гурко; по возвращении М. И. вошел с ним в полюбовную сделку и, согласно завещанию отца, вернул ему часть наследства; однако по возвращении из ссылки М. И., по-видимому, не имел оснований питать к нему сильную любовь, и причину этого следует видеть в плохом характере Вас. Ив., о котором отец перед смертью отзывался очень неодобрительно с нравственной стороны. См. ниже – о завещании М. И. Евангелия этому брату. Настоящая запись, как и последние две строфы стихов Жильбера, занесены на 7-ю страницу – белую, за текстом Евангелия. Поденная запись событий во время восстания Черниговского полка, взятая с 8-й страницы обложки, последней белой. За нею следуют 9 и 10 страницы – красные, с выцветшими записями о сущности жизни, о дружбе, о любимых поэтах, о Стерне.

13

Все указания дней во французском тексте приведены под числами – одной только начальной буквой. В прямых скобках – дополнения редакции книги.

14

С братом Сергеем Ивановичем.

15

Александр Захарович Муравьев – родственник автора; командовал Александрийским гусарским полком; в тайных обществах не участвовал. Брат его Артамон Захарович Муравьев, командир Ахтырского гусарского полка, член южного тайного общества, осужден по I разряду; все хлопоты его сестры, жены министра финансов графини Ек. Зах. Канкриной, о смягчении участи Арт. Зах. или о дозволении ему отправиться на Кавказ рядовым – отклонялись Николаем Павловичем; царь не мог простить ему высказанного на одном из собраний заговорщиков намерения убить Александра I, хотя Арт. Зах. Муравьев менее всех других декабристов, высказывавших такое желание, способен был выполнить его – главным образом вследствие его крайнего легкомыслия и совершенного отсутствия в его характере революционной последовательности; умер в Сибири в 1846 году.

16

Густ. Ив. Гебель, подполковник, командующий Черниговским пех. полком. Подробнее о всей истории, кратко излагаемой в этом отрывке, в статье «Восстание Черниговского полка».

17

17 января 1826 года Николай Павлович прислал коменданту Петропавловской крепости ген. А. Я. Сукину следующую записку, полученную последним в начале 12-го часа дня: «Присылаемого Муравьева отставного подполковника посадить по усмотрению и содержать строго».

18

19 января, в 3 часа дня, ген. Сукин получил следующую записку государя: «Письмо отдать отставному подполковнику Муравьеву-Апостолу».

19

Qu’est ce donc que la Vie pour valoir qu’on la pleure.

Un soleil, un soleil, une heure et puis une heure.

Ce qu‘une nous apporte une autre nous l‘enlève,

Repos, travail, douleur, et quelquefois un rêve.

20

Жан-Батист Руссо, 1670–1741, франц. поэт и сатирик; Жан-Батист Расин, 1639–1699, знам. франц. драматург; Рене-Луи Расин, 1692–1763, его сын, франц. поэт религиозного направления; Пьер Корнелль, 1606–1684, знам. франц. драматург; Жан де Лафонтен, 1621–1695, знам. франц. поэт-баснописец; Шарль Мильвуа, 1782–1816, франц. поэт-лирик, судьба которого сходна с судьбою Жильбера; Андре Шенье, 1762–1794, франц. поэт, провозвестник романтизма; Жозеф Шенье, 1764–1811, франц. поэт и драматург-республиканец; Георг Грессе, 1709–1777, франц. поэт-сатирик и драматург; Жан. Каз. Делавинь, 1793–1843, франц. лирич. и драм. поэт, выступил в печати лишь после 1815 года; Алекс. Сумет, 1788–1845, франц. лирич. поэт; Альф. Ламартин, 1790–1869, знамен. франц. лирич. поэт, внесший глубокое христианское настроение в поэзию, – его первый сборник появился в 1820 году и сразу доставил автору прочную славу.

21

Хомутец – имение Муравьевых-Апостолов в Полтавской губернии.

22

Кибинцы – имение Д. П. Трощинского, знаменитого государственного деятеля эпохи Екатерины I и Александра I. Живя на покое в своем имении Полтавской губернии, Трощинский любил собирать у себя окрестных помещиков. После ареста М. И. Муравьева-Апостола малороссийскому генерал-губернатору князю Н. Г. Репнину (бывший начальник М. И., родной брат декабриста кн. С. Г. Волконского) было поручено выяснить образ жизни его крамольного адъютанта. Князь Репнин сообщил императору Николаю: «Из допросов дворовых людей, лично мною сделанных, сведений, собранных от соседей, и полицейских наблюдений о Матвее Муравьеве всеподданнейше доношу, что он, проживая последнее лето в деревне своего отца, местечке Хомутце, ездил к Д. П. Трощинскому, влюбившись в внучку его княжну Хилкову (ей было в 1825 году 20 лет). В семействе Капниста М. И. Муравьев-Апостол поссорился с Алексеем Капнистом, что видно из переписки его. Сему почесть можно главнейшею причиною, что и сей тоже искал руки кн. Хилковой».

23

Лоренц Стерн, 1713–1768, английский писатель, положивший начало сентиментальному направлению в европейской литературе; главные его произведения – «Сентиментальное путешествие» и «Тристрам Шенди».

24

Здесь кончаются записи на последних страницах обложки, двух красных за текстом. Вероятно, после них М. И. вернулся к началу книги, и возможно, что теперь он уже стал записывать прямо с первой – красной; по крайней мере, так можно логически разместить материал записей.

25

Соседка Муравьевых-Апостолов по их Полтавскому имению, С. В. Скалон (рожд. Капнист) пишет в своих воспоминаниях: «Матв. Ив., выйдя в отставку и поселившись отшельником в своей деревне, никуда не выезжал и, несмотря на большое состояние, жил очень просто, довольствуясь малым, любя все делать своими руками: он сам копал землю для огорода и для цветников, сам ходил за водою для их поливки а не имел почти никакой прислуги».

26

После этого следует запись на второй странице переплета перед текстом – тоже красной и весьма выцветшей.

27

Хомутец – имение Муравьевых-Апостолов, где проживал Матв. Ив. Хорол – река в Полтавской губ. Бакумовка – имение, полученное Ал. Дм. Хрущевым в приданое за Анной Ив. Муравьевой-Апостол. Обуховка – имение известного поэта В. В. Капниста, отца С. В. Скалой.

28

Старшие сестры Матв. И.: Елисавета (род. до него), Екатерина, Анна, Елена; младшие сестры: Евдокия-Дуняша, Елисавета (родились после 1812 года, от второго брака Ив. Матв.) – единоутробные сестры Вас. Ив., которому завещано Евангелие.

29

Мачеха М. И. – Прасковья Вас. Грушецкая, вторая жена его отца, внучка по матери кн. В. М. Долгорукова-Крымского, род. 28 марта 1780 года, замужем за И. М. с 1812 года, была жива еще в 1847 году; в 1840-х году обратилась в III отделение с ходатайством об улучшении участи М. И. ввиду его болезни. Есть семейные сведения, исходящие от воспитанницы M. И., о том, что с появлением Праск. Вас. в семье Муравьевых-Апостолов наступил все углублявшийся разлад между отцом и горячо любившими его сыновьями. Но, в то время как остальные дети от первого брака проявляли иногда нежность и вообще родственные чувства к мачехе, именно М. И. всегда относился к ней с изысканной вежливостью, постоянно холодной и слишком официальной.

30

Стих Вергилия (Энеида, II, 354) приведен у М. И. по латыни: «Una salus victis nullam sperare salutem».

31

Начинается эта страница выдержками из Евангелия, написанными не по-французски рукою П. В. Муравьевой-Апостол: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо и бремя легко (Матфея XI, 28. 29. 30). Не здоровые имеют нужду во враче, но больные; Я пришел призвать не праведников (здесь надписано еще применительно к положению М. И. и его рукою счастливых), но грешников к покаянию (Марка, II. 17)». В самом Евангелии, в тексте, приведенные здесь стихи от Матфея подчеркнуты. Есть еще несколько подчеркнутых мест с пометками М. И. Укажу их: от Матфея гл. 7, стих 11; 13, стихи 20 и 21; гл. 14, стихи 13 и 14, причем к 13-му (об удалении Иисуса от Иерусалима, по извещении его об усекновении главы Иоанна Крестителя, в пустынное место и о том, что народ пошел за ним из городов пешком) приписано по-французски: «как это трогательно»; еще подчеркнуто от Луки: глава 3, ст. 34 (о Иерусалиме, избивающем пророков) и приписано по-русски: «27 января 1826», от Иоанна: гл. I, ст. 1–5; гл. II, ст. 32–36; гл. 13, ст. 23 и 34 (к последнему приписано: «февраль 1826»). Все подчеркивания сделаны к славянскому тексту.

32

Здесь М. И. имеет в виду брата С. И. (повешенного позднее – 13 июля 1826 года), но, сильно любя брата, он ужасался мысли о том, что С. И. должен быть казнен, и потому не вписал даже его имени.

33

Воспоминания эти написаны автором в 1869 году по почину молодых родственников, просивших объяснить им значение групповых семейных портретов, на которых изображен ребенком М. И. Перепечатываются здесь из «Русского архива» за 1888 год, № 11.

34

Г-н Муравьев действовал по божески.

35

«Я ненавижу, милостивый государь, человека, который изменил своему королю и своему отечеству». Французский генерал Дюмурье в начале революции примкнул к ней и, постепенно левея, дошел до союза с якобинцами, которые назначили его главнокомандующим в войне с Австрией. Здесь он арестовал представителей конвента и выдал их Австрии, а сам провозгласил восстановление монархии. Солдаты отказались повиноваться своему главнокомандующему и он вынужден был бежать к австрийцам. Так. обр. Дюмурье в глазах пятилетнего М. И. являлся двойным изменником.

36

«Генерал, я несколько дней не видал вас на параде». – «Государь, я навещал вельмож вашей Империи». – «Генерал, знайте, что вельможами у меня только те, с кем я говорю, и только на то время, пока я с ними говорю».

37

Мих. Ник. Муравьев – известный ученый и государственный деятель начала царствования Александра, покровитель Карамзина. Ек. Фед. – его жена, рожденная баронесса Колокольцова, надолго пережившая мужа (ум. в 1807 году) и около двух десятков лет томившаяся в страданиях за судьбу своих двух сыновей-декабристов: Никиты (умер в 1845 году в Сибири), которого она имела несчастье перевить, и Александра; больше всех других жен и матерей декабристов она не давала Николаю I забыть его «друзей 14 декабря» – постоянными хлопотами и просьбами об улучшении их участи: облегчая положение сыновей посылкою им в Сибирь целых обозов с продовольствием вещами и книгами, она много через них помогала и другим ссыльным. Никита Мих. Муравьев, их сын – ученый историк и образованнейший офицер генерального штаба; основатель Союза спасения и Союза благоденствия, главный руководитель-теоретик и директор Северного общества, автор проекта конституции монархического строя, но личный сторонник умеренно-республиканского правления; осужден по I разряду; в Сибири составил себе огромную научную библиотеку и занимался историей, которую преподавал также своим товарищам по ссылке; составил резкий критический разбор «Донесения следственной комиссии»; был женат на графине Ал. Гр. Чернышевой (сестра декабриста, другая их сестра была замужем за H. H. Муравьевым-Карским), последовавшей за ним в Сибирь и там умершей в 1832 году.

38

Старший брат декабриста кн. С. Г. Волконского, Ник. Гр. получил фамилию деда Репнина после его смерти в память заслуг знаменитого фельдмаршала.

39

Рукопись этого рассказа хранится в собрании M. M. Зензинова, с разрешения которого рассказ напечатан в моск. газете «Утро России» от 21 декабря 1911 года. Там же переданы обстоятельства, при которых появился рассказ об убийстве Павла I, слышанный автором от проживавшего одновременно с ним (по возвращении М. И. из Сибири) в Твери К. М. Полторацкого, который в чине прапорщика был в карауле в Михайловском дворце в эту роковую ночь. Полторацкий обещал описать убийство Павла, но умер, не успев сделать это. Тогда сам М. И. Муравьев-Апостол продиктовал рассказ своей воспитаннице А. П. Сазонович, дополнив его многими подробностями, слышанными в Москве еще в 1820 году от одного из участников убийства, полкового адъютанта Преображенского полка и плац-майора Михайловского замка Аргамакова.

40

Последние строки А. П. Созонович записала от своего лица, но как рассказ самого автора. В выносном примечании она сообщает, что М. И. слышал лично рассказ Аргамакова в Английском клубе, где обедал тогда вместе с декабристом М. А. Фонвизиным. В записках М. А. Фонвизина также есть рассказ об убийстве Павла I, в общем совпадающий с рассказом М. И. Муравьева-Апостола, особенно в подробностях, передаваемых со слов Аргамакова.

41

В. Е. Якушкин в своей статье о М. И. Муравьеве-Апостоле («Русская Старина», 1886, № 7) приводит отрывки из записной тетради М. И., ярко освещающие его отношение к Отечественной войне и ее значению в истории России. Запись сделана по-французски, как и все вообще собственноручные писания декабристов-гвардейцев, и находится в тетради, относящейся к началу 70-х годов. Печатаю ее здесь в переводе, как заключение к воспоминаниям М. И. Mуравьева-Апостола о 12-м годе. «Каждый раз, когда я ухожу от настоящего и возвращаюсь к прошедшему, я нахожу в нем значительно больше теплоты. Разница в обоих моментах выражается одним словом: любили. Мы были дети 1812 года. Принести в жертву все, даже самую жизнь, ради любви к отечеству было сердечным побуждением. Наши чувства были чужды эгоизма. Бог свидетель этому».

42

Заметка эта продиктована автором в конце 1885 года – по прочтении в октябрьской книге «Русского архива» за этот год воспоминаний Н. Н. Муравьева (Карского) об Отечественной войне. Была напечатана в названном журнале (1886, № 2), откуда и приводятся здесь как дополнение к заметкам об Отечественной войне.

43

Как об этом сообщил П. Н. Муравьев.

44

Фед. Еф. Шварц, непосредственный виновник возмущения солдат-семеновцев, был назначен командиром Семеновского полка в начале 1820 года на смену А. Я. Потемкину, которого обвиняли в потворстве полку и в отсутствии твердости при управлении. Военносудная комиссия приговорила Шварца к смертной казни, но высшее начальство ограничило наказание увольнением полковника от службы без права вновь вступать в нее. Позднее был поднят разговор о восстановлении его в служебных правах, но, по некоторым сведениям, он сам не хотел возвращаться, пока не восстановлены в правах другие семеновские офицеры.

В огромном большинстве воспоминаний современников Шварц рисуется извергом и вместилищем всех пороков, есть, однако, воспоминания одной знавшей его дамы, характеризующей его как человека в высшей степени приличного и благовоспитанного. Из дела военносудной комиссии видно, что Шварц был одним из самых ревностных сторонников жестокой и бездушной дисциплины, связанной с поруганной памятью Аракчеева.

45

Он был после членом военно-судной комиссии по делу Семеновского полка, солдат которого, впрочем, оправдывал; был членом суда над декабристами; Николай возвел его в графы.

46

Ил. Вас. Васильчиков, потом князь, любимец Николая I, председатель госуд. совета; был в общем, по эпохе, человек благожелательный, но типичный царедворец и царский льстец; в числе других сановников (кн. А. С. Меншиков, граф М. С. Воронцов) подписал еще в 1818 году заявление на имя Александра I о необходимости отмены рабства, но еще до подачи заявления отказался от участия в деле и забежал к царю с сообщением о готовящемся выступления, настроив Александра против проекта; вследствие этого император принял авторов заявления очень резко, на чем дело и кончилось.

47

Граф Гурьев, числившийся в 1812 году в нашем полку, передал мне остроумный ответ солдата. (Прим. автора.)

48

Ген. М. И. Богданович – официальный историк царствования Александра I и автор статьи о Семеновском восстании в «Вестнике Европы» (1870 год, № 11). М. Жихарев, автор статьи о П. Я. Чаадаеве в «Вестнике Европы» (1871, № 7). После смерти М. И. Муравьева-Апостола появилось в печати много воспоминаний, офицеров-семеновцев об истории 1820 года. Все их показания в фактическом отношении совпадают с сообщениями настоящей статьи.

49

Семеновская история была в конце октября 1820 года Чаадаев был у царя в ноябре, а в письме к тетке, княжне А. М. Щербатовой, от 2 января 1821 года П. Я. сообщал: «Этот раз я положительно подал просьбу о моем увольнении; надобно вам сказать, что она произвела сильное впечатление на некоторые личности; но возвращении императора меня должны были назначить флигель-адъютантом к нему; я счел более забавным пренебречь этой милостью; мне было приятно выказать пренебрежение людям, пренебрегающим всеми; как видите, все это чрезвычайно просто; мне невозможно оставаться в России по многим причинам». Письмо это было перехвачено на почте, как и все письма того времени, особенно семеновцев и близких им людей, и, несомненно, было показано императору; когда царю было представлено прошение П. Я. об отставке, он велел отпустить его без повышения чином. Чаадаев был членом тайного общества, но не принимал участия в делах его (см. ниже); к следствию его привлекли, но велено было «оставить без внимания»; общеизвестна судьба его после напечатания в 1836 году «Философических писем».

50

Известный декабрист и поэт К. Ф. Рылеев (повешен 13 июля 1828 года) написал эту статью как очевидец. Есть письма его за 1820 год, свидетельствующие о значительном интересе поэта к восстанию семеновцев. Статья Рылеева в урезанном цензурою виде появилась в «Рус. старине» за 1871 год.

51

По словам П. Д. Якушкина, Чаадаев, согласившись вступить в тайное общество, пенял, что его не приняли раньше, «так как тогда он не вышел бы в отставку и постарался бы попасть в адъютанты к великому князю Николаю Павловичу, который, очень может быть, покровительствовал бы под рукой тайное общество, если бы ему внушить, что это Общество может быть для него опорой в случае восшествия на престол старшего брата (Константина Павловича)».

52

По словам П. Д. Якушкина, Чаадаев, согласившись вступить в тайное общество, пенял, что его не приняли раньше, «так как тогда он не вышел бы в отставку и постарался бы попасть в адъютанты к великому князю Николаю Павловичу, который, очень может быть, покровительствовал бы под рукой тайное общество, если бы ему внушить, что это Общество может быть для него опорой в случае восшествия на престол старшего брата (Константина Павловича)».

53

Как сообщает воспитанница автора и постоянная переписчица ого воспоминаний А. П. Сазонович, стихи известного партизана-поэта Д. В. Давыдова Матв. Ив. привел «в подтверждение той его мысли, что выдающиеся русские люди, близкие по времени и отношению к Петру Як. Чаадаеву, далеко не видели в нем выдающегося прогрессивного деятеля, а, напротив, были сами возмущены им как человеком, который мог сказать о России, что она не имеет ни прошлого, ни будущего». Сам Давыдов в письме к А. С. Пушкину на запрос поэта о Чаадаеве сообщал: «Он признался (в беседе с приятелем), что писал этот пасквиль на русскую нацию по возвращении из чужих краев во время сумасшествия».

54

Воспоминания эти были в 1883 году продиктованы автором своему товарищу по ссылке, декабристу А. П. Беляеву, и были опубликованы в «Русской старине» (1886 год, № 9). Форт-Слава – крепость в Финляндии, куда М. И. Муравьев-Апостол и еще несколько декабристов были заключены после приговора Верховного уголовного суда.

55

Ал. Ал. Бестужев, известный декабрист; оставил записки-воспоминания о Грибоедове; в делах о тайных обществах есть его письма к Николаю I политического содержания; опубликованы в сборниках: А. К. Бороздина «Из писем и показаний декабристов», П. 1906, и М. В. Довнар-Запольского «Мемуары декабристов», К. 1906. Прославился в 30-х годах как романист под псевдонимом Марлинский.

56

Дмитрий Никитич Бегичев (1786–1865), автор романа «Семейство Холмских», выдержавшего три издания (1832–1841); с 1830 по 1836 год воронежский губернатор; принимал участие в судьбе А. В. Кольцова.

57

Н. А. и М. А. Бестужевы, братья А. А. Бестужева-Марлинского, декабристы, принимавшие видное участие в восстании 14 декабря 1825 года, оставили записки об этом; Н. А. Бестужев был вообще богато одаренный человек, автор занимательных «Рассказов старого моряка», хороший художник, оставивший много акварельных портретов декабристов.

58

А-й П. Юшневский – один из главных распорядителей тайного общества на юге; изданы сибирские письма его и жены, последовавшей за мужем в ссылку. Мих. Матв. Спиридов, майор, сын сенатора, по матери внук историка кн. M. M. Щербатова, член южного общества; осужден по I разряду; умер в Сибири за два года до амнистии.

59

С восстанием Семеновского полка в 1820 году (см. выше воспоминания автора об этом) тесно связано имя Серг. Ив. Муравьева-Апостола, принимавшего горячее участие в судьбе пострадавших солдат; собственно солдаты его роты и были главными участниками восстания. М. И. Муравьев-Апостол вышел из Семеновского полка в 1818 году, но солдаты сохранили о нем любовную память, так как он вместе с братом Сергеем был главным виновником фактической отмены телесных наказаний в Семеновском полку по возвращении армии из Франции.

60

A. П. Арбузов, лейтенант гвардейского экипажа, член северного общества; приговорен по I разряду; умер в Сибири в 1843 году. Ал-й Ив. Тютчев, член общества Соединенных славян; осужден по II разряду; умер в Сибири накануне амнистии, в январе 1856 года.

61

Ив. Богд. Цейдлер – иркутский губернатор с 1821 по 1835 год. H. H. Шереметева – теща И. Д. Якушкина и графа M. H. Муравьева-Виленского, тетка знаменитого поэта Тютчева, друг Гоголя и писателей-славянофилов.

62

Кн. Вал. Мих. Голицын, камер-юнкер, член Северного общества; осужден по 8-му разряду на поселение в Сибирь на 20 лет, переведен на Кавказ в 1829 году, умер в 1859 году в Москве; герой романа Д. С. Мережковского «Александр I». А-й Вас. Веденяпин, член общества Соединенных славян, осужден по 11-му разряду, умер в 1847 году в России. М. А. Назимов, член Северного общества, осужден но 8-му разряду – на поселение в Сибирь, был на Кавказе (с 1837 года) рядовым, умер во Пскове в 1888 году 87 лет от роду. Н. Ф. Заикин – член Южного общества, осужден но 8-му разряду, умер в 1833 году в Сибири; посвятил М. И. Муравьеву-Апостолу стихи (в сборнике М. М. Зензинова «Декабристы», М. 1907). А. Н. Андреев, член Северного общества, осужден по 8-му разряду, умер в Сибири в 1831 году (см. ниже). Ник. Ал. Чижов, лейтенант, член Северного общества, осужден но 8-му разряду, с 1842 года переведен в Россию, где умер в 1843 году; писал стихи; одно его большое стихотворение «Нуча» (из Якутской жизни) было напечатано в 1832 году в «Моск. телегр.» Н. А. Полевого с полным именем автора, что вызвало большой переполох в III отделении.

63

Так называли якуты комиссара (прим. автора).

64

Имеется в виду история поручика Александрийского гусарского полка Ив. Ив. Сухинова, одного из самых решительных участников восстания Черниговского полка в январе 1826 года. Об этой истории и об упоминаемой здесь драме в Нерчинских рудниках (1828 года) см. выше в воспоминаниях автора о Черниговской истории и в примечаниях к ним.

65

В этом селе случилось впоследствии несчастие, поразившее всех. В нем находился на поселении товарищ наш Репин, бывший гв. Финляндского полка капитан. Андреева из Олекминска вез хорунжий в Иркутск. На пути Андреев ночевал у Репина. Ночью вспыхнул пожар в доме, в котором оба и сгорели. Наряженное следствие ничего не открыло: был ли пожар следствием неосторожности или поджога. Мир праху вашему, бедные товарищи, безвременно почившие мученическою смертию! (Прим. автора.) Ник. Петр. Репин, один из образованнейших офицеров своего времени, член Северного общества, осужден по 5-му разряду. Андр. Ник. Андреев, член Северного общества, осужден по 8-му разряду; поселенный в Олекминске, где он не мог найти средств к жизни, Андреев просил о разрешении ему поступить в услужение к частным лицам для снискания себе пропитания, но в этом ему было отказано; разрешено было, однако, перевести его в Верхнеудинск, где в материальном отношении было легче жить; по пути он остановился на ночлег. У товарища своего Репина, в комнате которого они оба в ночь на 28 сентября 1831 года сгорели. Следствие, для ведения которого приезжал туда губернатор И. Б. Цейдлер, не открыло злого умысла, но среди декабристов осталось убеждение, что здесь был поджог с целью ограбления государственных преступников.

66

А беседовал М. И. с нею даже мысленно, только по-французски, как по-французски переписывался с родными и друзьями.

67

«Господин Муравьев, уже давно я жажду вас видеть».

68

Колония прокаженных существует и в наше время близ Вилюйска.

69

Ник. Ад. Загорецкий – офицер генер. штаба, член Южного общества, осужден по 7 разряду, в 1838 году переведен на Кавказ рядовым, в 1843 году произведен в офицеры, умер в Москве в 1885 году. Об остальных сказано выше.

70

Графиня Ал. Григ. Лаваль (рожд. Козицкая), теща декабриста кн. С. П. Трубецкого.

71

Граф Зах. Григ. Чернышев, ротмистр Кавалергардского полка, член Северного общества, осужден по 7 разряду, в 1829 году переведен рядовым на Кавказ, в 1833 году произведен в офицеры, в 1856 году разрешено выехать за границу, умер в Риме в 1862 году; в Сибирь последовала за своим мужем, декабристом Никитою Мих. Муравьевым, сестра Чернышева, Александра Григорьевна, умершая там же.

72

Начальник Якутской области Н. Мягков был переведен с этой должности лишь в 1831 году, а во время описываемой поездки, в 1829 году, М. И. Муравьев-Апостол не видел его, потому что Мягков находился по делам службы в разъездах по области. О Вилюйской жизни М. И. см. ниже его письмо к сестре Е. И. Бибиковой от начала 1832 года.

73

Ал. Ник. Муравьев, старший сын известного основателя училища колонновожатых H. H. Муравьева и старший брат M. H. Муравьева-Виленского, H. Н. Муравьева-Карского и А. Н. Муравьева (духовного писателя), полковник, герой Отечественной войны; основатель Союза спасения, первого тайного общества, из которого вышло движение декабристов, и редактор устава Союза благоденствия, разветвившегося после 1820 года на Северное и Южное тайные общества; еще до этого разветвления тайного общества и расширения его революционных задач отошел, преимущественно под влиянием своего брата Мих. Ник., от общества, а после ареста в 1826 году проявил совершенное и искреннее раскаяние; поэтому хотя и осужденный по 6 разряду был сослан в Сибирь без лишения чинов и дворянства, а в феврале 1828 года был назначен городничим в Иркутске, проходя и дальше административную службу по министерству внутренних дел; однако в 1839 году уволен без прошения от должности архангельского губернатора в связи с делом о неповиновении крестьян Ижемской волости; в конце 1856 года был назначен нижегородским губернатором и в этой должности оказал огромное содействие освобождению крестьян, побудив нижегородское дворянство, вопреки господствовавшим там крепостническим стремлениям, просить царя об уничтожении рабства (об этой стороне деятельности А. Н. см. очерк В. Г. Короленко «Легенда о царе и декабристе»); жена А. Н., рожд. княжна П. М. Шаховская, последовала за ним в Сибирь, и после ее смерти он женился на сестре ее, кн. M. M. Шаховской.

74

Мих. Вас. Лавинский – генерал-губернатор Восточной Сибири; он вместе с подчиненным ему городничим А. Н. Муравьевым вел упорную борьбу с известным архиепископом иркутским Иринеем (Несторовичем), церковная деятельность которого всегда вызывала недовольство гражданских властей; в 1831 году в этой борьбе одержала верх гражданская власть, главным образом вследствие сношений А. Н. Муравьева с центральной синодальной властью, где он имел давних друзей по своей прежней склонности к мистицизму.

75

Стен. Мих. Семенов – незаурядная личность среди декабристов; происходя из духовного звания, окончил Московский университет, где получил в 1816 году степень магистра этико-политических наук и намечался в профессора; глубоко образованный человек и прекрасный оратор, постоянно выступал на публичных диспутах в университете и приводил начальство в сильное смущение ловким наведением беседы на тему о вреде самовластья и о пользе республиканского строя; последовательный сторонник французских энциклопедистов и конституционалистов XVIII века, был деятельнейшим участником Северного общества и вместе с Ив. Ив. Пущиным руководил московским отделением его; привлеченный к следствию, отроге проводил на допросах систему отрицания и полнейшего незнания, а на очных ставках, благодаря своим ораторским способностям, умело разбивал неблагоприятные для него показания менее ловких товарищей; последствием этого была для него ссылка в Сибирь на службу без предания суду; в Сибири он выделялся своими дарованиями, и, вопреки наставлениям сверху, местная власть отличала и выдвигала С. М.; однако он неохотно содействовал этим видам начальства, а всем поведением и образом жизни старался не выделяться из круга своих бывших товарищей-заговорщиков, с которыми продолжал дружеские сношения; встретившийся с ним в Сибири Ал. Гумбольдт был в восторге от сибирского чиновника и похвалил его в Петербургских сферах, что вызвало порицание начальству Семенова и приказание убрать его в глушь Сибири; умер в Тобольске в 1852 году.

76

Кн. Сергей Петрович Трубецкой, герой Отечественной войны, основатель Союза спасения, основоположник Союза благоденствия, главный деятель и директор.

77

После восстания Семеновского полка в 1820 году все солдаты его прежнего состава были разосланы в Кавказский корпус и в другие армейские части с предписанием не давать им спусков и не повышать их по службе (как и бывших их офицеров), а также не давать им отставки; разнеся но армии дух недовольства, бывшие семеновцы явились лучшими сознательными и бессознательными помощниками офицеров – членов тайных обществ и после 1825 года подверглись особенно ожесточенному преследованию правительства; о Семеновской истории см. выше воспоминания автора под этим заглавием.

Content

Союз спасения. Восстание, которого не было
Сост. В. Богданова, С. Муравьев-Апостол, С. Трубецкой, А. Пестель, М. Лунин, Ф. Глинка, И. Якушкин и др

Декабристы Василий Осипович Ключевский

Записки И. Д. Якушкина

Об авторе

I

II

III

Записки М. И. Муравьева-Апостола

Предисловие

Заметки в крепости

Воспоминания детства

Записки С. И. Муравьева-Апостола

Убийство Павла I

Бородинское сражение

Семеновская история 1820 года

Показание П.И. Пестеля в ответ на вопросы о воспитании и причинах появления вольнодумства

Показания полковника Вятского полка Павла Ивановича Пестеля

Примечания