Евсей Цейтлин

Писатель на дорогах Исхода

Откуда и куда? Беседы в пути

Серия «Русское зарубежье. Коллекция поэзии и прозы»

© Е. Л. Цейтлин, 2020

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2020

* * *

Полет одинокой птицы

(Владимир Порудоминский)

В первые дни марта 1998-го я получил из Германии плотную стопку машинописных страниц. Это были воспоминания писателя Владимира Ильича Порудоминского. По странному, а, может быть, символичному совпадению повествование называлось: «В начале марта». Читателю, пожалуй, многое станет яснее, если я упомяну и подзаголовок: «Семейные мелочи 1953 года».

Весна в Чикаго – едва ли не единственное время, когда легко и спокойно дышится. Но, знакомясь с записками Порудоминского, я задыхался: текст был пронизан страхом – неотвратимым и едким, как дым крематория. Владимир Порудоминский рассказывал о собственных хождениях по мукам, в которое для него превратилось устройство на работу в самый разгар «дела врачей». Еврейский юноша, вернувшийся из армии, а до того окончивший редакторский факультет, ощущает плотную, хоть и незримую, стену, выросшую между ним и миром. Ну а откуда эти два слова в подзаголовке – «семейные мелочи»? «Конечно, мелочи! – настаивал автор. – …Совесть не позволяет поименовать их иначе в пространстве и времени, где, по давнему слову, взглянув окрест себя, видишь страдания человеческие, горе и гибель».

Я думал тогда и о редком таланте мемуариста: его необычайно пластичный стиль схватывал и объединял в одну картину пронзительные портреты, случайные словечки, неслучайные умолчания эпохи, когда многое точно прочитывалось между строчками партийной газеты. Однако я не догадывался: эти воспоминания положили начало замечательной, поистине своеобычной прозе Порудоминского.

Иногда спорят: что же дает литератору эмиграция? Голоса спорящих, как правило, пессимистичны. А я часто вспоминаю при этом старого писателя Владимира Ильича Порудоминского: именно в эмиграции он обрел подлинное бесстрашие поисков.

Отвечая на одну из анкет, Порудоминский как-то написал: «Признаюсь, когда я уезжал из России, я был убежден, что моя активная жизнь, тем более профессиональная работа, завершена, и предполагал совсем иной сценарий своего дальнейшего существования. Но здесь я почувствовал раскрепощение, освобождение от многого, что меня угнетало, мешало в каждый данный момент жизни наиболее полно выявлять себя».

Кого-то это признание могло удивить – могло даже показаться: автор отодвигает от себя свои старые работы. Между тем в книгах Порудоминского никогда не было и налета конъюнктуры. Книги эти, выходившие в популярных сериях «Жизнь замечательных людей», «Жизнь в искусстве», «Писатели о писателях», открыли тысячам, если не миллионам, читателей биографии, судьбы, художественные миры: Владимира Даля и Всеволода Гаршина, Николая Ге и Михаила Врубеля, Карла Брюллова и Николая Ярошенко, Ивана Крамского и Александра Полежаева, Ивана Пущина и Александра Афанасьева, Николая Пирогова и Ивана Голикова…

И все же Владимир Порудоминский был абсолютно прав, рассказывая о своем «раскрепощении» в эмиграции.

Говоря о работе писателя, часто вспоминают приветствие, которым обменивались в начале двадцатых годов прошлого века в Петрограде члены литературной группы «Серапионовы братья»: «Здравствуй, брат! Писать очень трудно…» Полезно однако задуматься – в чем трудность? Разумеется, не просто изо дня в день водить перышком по бумаге или часами сидеть у компьютера, ища точный образ. Но гораздо тяжелее отыскать – в самом себе! – новые творческие возможности, решительно уйти от себя прежнего. С каждой новой вещью «начинать все сначала», словно и не было десятилетий литературного труда.

Я не раз размышлял о том, почему проза Порудоминского, которую он стал писать в эмиграции, до сих пор по-настоящему не оценена, а его художественные открытия не осмыслены критикой. Причин тому две. Почти все, что публикуется писателями-эмигрантами, традиционно проходит мимо столичных рецензентов: в их представлении эмиграция – это далекая, скучноватая провинция. К тому же в самих произведениях Владимира Ильича есть свойство, делающее их как бы не слишком приметными.

В предисловии к книге Порудоминского «Пробуждение во сне» прекрасный поэт и критик Татьяна Бек так описывала свои попытки найти ключ к «загадке» этой прозы, жанр которой подчас трудно определить: «Литература повышенного правдоподобия? Автобиографическая эссеистика? Словесный рисунок с натуры? Так или иначе – перед нами лирическая проза, где повествователь (он же – главный герой) чрезвычайно близок к автору, но не тождествен с ним, ибо не эгоцентричен. Он сгущает в себе время, пространство, историю…»

Не знаю, формулировал ли когда-либо Порудоминский главную тему своих исканий. Но для меня очевидно: его, прежде всего, увлекает художественное исследование памяти. Один из его персонажей, в голосе которого легко узнаю интонации самого Владимира Ильича, размышляет: «Иногда я думаю, что это не мы по собственной охоте… вспоминаем прошлое, а оно требовательно напоминает нам о себе. Ведь оно только и живо, пока живем мы… Нас становится все меньше, и оно сужается, уходит, перестает существовать вместе с нами». Это одно из многочисленных определений памяти в прозе Владимира Порудоминского. Так – легко, вроде бы, между прочим – рождаются сюжеты его повестей и новелл «Похороны бабушки зимой 1953 года», «Пробуждение во сне», «Короткая остановка на пути в Париж», «Позднее время», «Трапезы теней», «Частные уроки».

Меня завораживает в этих вещах течение жизни. Иногда кажется: течение это бурно, непредсказуемо. Но потом, приглядевшись, замечаешь в происходящем четкий, хоть и не сразу различимый, жизненный план. Я почувствовал это в одной из первых повестей Порудоминского «Неоконченная соната». Героиня повести, пианистка, бессильно пытается ответить на вопрос: почему и для чего она выжила в Холокосте? Пытается уловить какой-то высший смысл в том, что произошло с ней (в гетто девочку-вундеркинда неожиданно спасла музыка). Смысл? Да ведь он прост: искать ответ. И по-своему выражать эти поиски в музыке. «За двадцать лет скитаний она поняла, сперва чувством, а после и умом, что, только постоянно передвигаясь по белу свету, она всюду своя…» Останавливаясь, героиня «тотчас начинает чувствовать себя пчелой, которую видела однажды в энтомологическом заповеднике: пчела жила в улье, но была отделена от роя стеклянной стенкой». Героиня приняла странную неизбежность такого ритма своей жизни. Не поняла только: это и есть ответ.

Холокост подчеркивает, обостряет тему памяти.

Течение жизни, вдруг обнажающее истину, захватывает нас и в маленьком шедевре Порудоминского «Розенблат и Зингер». Мемуарный зачин опять максимально приближает к читателю происходящее. И вот они перед нами – двое погонщиков ослов в Ташкенте. Усмешка судьбы? Когда-то богатые торговцы бельем в Берлине и Вене, они теперь не имеют даже постели – спят на полу, в конуре под лестницей, в «каком-то логове из соломы и тряпья». Зато они, убежавшие от нацизма, владеют наконец-то истиной и даже пытаются передать ее еврейскому подростку из Москвы – тот, по счастью, бойко говорит по-немецки. Мальчик тоскует: в эвакуации он впервые столкнулся с антисемитизмом, а ведь «еще недавно я часто слышал от близких, что у нас, в Советском Союзе, мы позабыли, что мы евреи…»

Истине несколько тысяч лет, однако люди упорно отталкивают ее от себя. «…Розенблат смотрел на меня с сожалением; его веки были докрасна выжжены чужим азиатским солнцем. – Мальчик, – повторил он, – забыть есть взаимное дело. Мы тоже забыли когда-то, что мы евреи. По воскресениям Розенблат надевал черный фрак, цилиндр на голову, садился в коляску и ехал в кирху. Немцы улыбались мне и говорили: «Гутен таг». И я улыбался немцам, приподнимал цилиндр и говорил: «Гутен таг». Но на другой день после прихода Гитлера оказалось: немцы не забывали, что я еврей. Они уже не говорили мне: «Гутен таг». Нельзя забывать, мальчик, что ты еврей, раньше, чем это забудут другие».

Почему еврейская тема неожиданно стала насущной для писателя («еврейские» вещи Порудоминского составили его сборник «Уходящая натура»)? Автор ответил на этот вопрос в одной из статей: «Мартин Бубер называл евреев “общиной, основанной на памяти”».

…В часы бессонницы я не раз в эти годы напоминал себе: в Кельне уже утро; спрашивал мысленно: что делает сейчас мой старший друг? Что у него нового? И, конечно, думал о «загадке Порудоминского»: разумеется, она не в сложных координатах его новой прозы, а в блистательной и всегда таинственной победе творческого духа над временем, которое жестоко, как ненужный листок календаря, обрывает наши дни, труды и намерения.

Когда-то Порудоминский написал вместе с историком и писателем Натаном Эйдельманом работу о болдинской осени Пушкина. Не сомневаюсь: эмиграция стала его собственной болдинской осенью. Я не пытаюсь сейчас даже перечислить сделанное им за эти годы.

Восемь лет Владимир Порудоминский обрабатывал и готовил к печати уникальный дневник, который вел в Виленском гетто его дядя Григорий Шур. Книгу перевели на многие языки, она имела шумный успех. А Владимир Ильич писал позже: «Близкое знакомство с материалами Катастрофы – одно из сильнейших переживаний моей жизни». Добавлю: это и важнейший источник его тихой, но зачастую потрясающей читателя еврейской прозы.

Меня ничуть не удивило то, что наряду со вселенской еврейской болью Порудоминского притягивала в те же годы и немецкая боль. Над книгой «Планк, сын Планка. Фрагменты ненаписанной биографии» Владимир Ильич начал работать, точно услышав чей-то негромкий голос. Оказалось, что в доме, где поселилась его семья, хранятся материалы о жизни Эрвина Планка. Сюжет этой трагической судьбы вобрал многое: Эрвин был сыном знаменитого физика Макса Планка, умным политиком, последним управляющим делами правительства Германии (до прихода к власти Гитлера), участником немецкого Сопротивления, наконец, был казнен после покушения на фюрера в июле 1944-го.

Именно в эмиграции Порудоминский подвел итог своим долголетним исследованиям о Толстом. Я держу сейчас в руках три книги Владимира Ильича, посвященные великому старцу из Ясной Поляны. Помню, меня поразила работа Порудоминского «Цвета Толстого» – свод необычайно интересных наблюдений о том, как в зависимости от эмоционального состояния героев меняются краски писателя. А книгу «Если буду жив или Лев Толстой в пространстве медицины» я уже давно вновь и вновь перечитываю – погружаюсь в космос Толстого: там по-своему сосуществуют и спорят «диалектика души» и «диалектика тела».

За героями и сюжетами произведений читатель, как правило, редко замечает автора. Одну из лучших своих книг Владимир Порудоминский назвал, вспомнив строчку псалма, – «Одинокая птица на кровле». Мне показалось: здесь есть и его негромкая исповедь, и своеобразная формула «жизни и творчества» художника.

…Все мы – в том числе и писатели – приходим в этот мир со своей особой миссией, которую должны осознать и исполнить. Эта мысль, повторяясь, тревожно звучит в книгах Порудоминского о строителях и хранителях русской культуры. Но о собственной миссии он, всегда избегая пафоса, говорить не любит.

Я позвонил ему через несколько дней после того, как ушла из жизни Надежда Васильевна – жена, друг, бесконечно дорогой ему человек. Даже через океан я почувствовал, как ему тяжело сейчас. Но Владимир Ильич произнес, думая о своем: «Надя уже свободна, уже выполнила свой урок».

Так сказать мог только человек, глубоко верующий в Создателя и в Его высший замысел.

Май 2013

«Я сам по себе»

(Анатолий Либерман)

Не раз слышал: писатели боятся критических статей Анатолия Либермана. Не странно ли? Ведь пишет Либерман спокойно, не «сгущая красок», не вставая в позу судьи. Откуда же страх? Наверно, именно оттого, что с тщательно аргументированными статьями Анатолия Либермана особенно не поспоришь: если уж он написал «А король-то голый!» – наверняка так и есть.

Можно удивиться другому: почему вообще появляются эти его статьи? Очень часто – рецензии на книги никому не известных авторов, ученые записки провинциальных российских вузов, эмигрантские альманахи. Между тем Анатолий Либерман – филолог с мировым именем. В «застойном» 1972-м стала сенсацией блестящая защита им докторской диссертации. У будущего доктора наук был по совковым понятиям детский возраст – 35 лет. Поэт и литературовед Елена Невзглядова припомнит: «… Актовый зал Института языкознания не вмещал желающих, люди стояли в проходе, толпились в дверях. Его выступление выходило за пределы принятых в советских научных учреждениях казенных рамок…» («Звезда», С.-Петербург, 2004, № 12). Ну, а что сегодня? Уже более сорока лет Анатолий Либерман – профессор Миннесотского университета в США. Автор 17 книг, более 600 публикаций. Объехал множество стран, читая лекции в крупнейших университетах. Лауреат самых престижных научных премий.

Два разных портрета Анатолия Либермана. На самом деле – их больше. Амплитуда его научных интересов тоже могла бы вызвать недоумение, если бы не самые высокие оценки его трудов. А ведь есть и Анатолий Либерман-поэт, прозаик, мемуарист, переводчик.

…Предваряя встречу с ним, скажу еще о другом. Получив по электронной почте ответы Анатолия Симоновича на мои вопросы, я стал читать их и – не мог оторваться. Как всякий настоящий ученый, Либерман писал точно, «по делу». Но все-таки прежде всего он размышлял о Судьбе: о судьбе своей науки, судьбах героев собственных исследований. О судьбе русского филолога, горькой судьбе советского еврея, непредсказуемой судьбе эмигранта. Конечно, тут и был главный секрет притяжения его «прямой речи».

Не так давно ему исполнилось восемьдесят; потому в своих репликах я – ничуть не преувеличивая – подчеркивал достижения юбиляра. Однако легко заметить: Либерман всякий раз твердо отодвигал комплименты в сторону. Он ни разу не произнес, но, кажется, все время помнил отрезвляющие слова царя Соломона: «Все проходит…».

С этим невысказанным и все-таки очевидным напутствием я приглашаю читателя присоединиться к нашему разговору.

ЕЦ Комментаторы Торы иногда сравнивают мир с человеком, а человека – со Вселенной. Хочу для начала попросить вас о маленькой экскурсии в мир ваших главных профессиональных интересов. Мне кажется, этот «ликбез» необходим. Большинство читателей, к примеру, естественно и безнадежно далеки от лингвистики.

АЛ Наверно, логично начать с вашей фразы филолог с мировым именем. Конечно, спасибо за столь щедрое представление. Но – сделаю уточнение. Научное сообщество, по крайней мере, гуманитарное, сильнейшим образом подвержено моде, иерархично и разобщено. Моя специальность – язык и литература, но в обеих областях, конечно, лишь несколько больших разделов: германистика (в основном, историческая фонетика и этимология, то есть история звучащей материи и происхождение слов), фольклор и мифы. В каких-то пределах все эти вещи взаимосвязаны и дают выход в общее языкознание, средневековую культуру и прочие «общие» вещи. Вторая область моих исследований – поэзия русского Золотого века и перевод.

Двести и даже сто пятьдесят лет тому назад филологией занимались всесторонне образованные люди. Например, Якоб Гримм (один из братьев, известных по собранию сказок) был великим лингвистом и несравненным знатоком средневековой литературы, особенно германской, то есть немецкой, скандинавской и английской. Он, конечно, и тогда не имел себе равных, потому что был гением, но и многие его современники, в том числе и младшие, отличались замечательной широтой, а в классической филологии (греческие и латинские древности) такая широта еще почти до нашего времени считалась само собой разумеющейся. И главное: хотя, скажем, к шестидесятым-семидесятым годам девятнадцатого века, то есть ко времени, когда умер Гримм, объем печатной продукции по филологии стал очень велик, серьезные исследователи старались читать всё – пусть нарисованная мною картина слегка идеализирована.

Даже до и сразу после Первой мировой войны серьезная книга, особенно если она была написана по-немецки или по-французски, сразу становилась известной. Так, Соссюр (1867–1913), самый знаменитый лингвист в истории общего языкознания, читал лекции в Женеве и не заботился о пропаганде своих идей. После его смерти два его бывших студента по разным конспектам восстановили его курс и в 1916 году издали. Книга произвела сенсацию, и ее слава с тех пор не только не померкла, но даже выросла. В наши дни подобное посмертное чудо едва ли мыслимо. Кстати сказать, у Соссюра были выдающиеся предшественники в России, особенно И. А. Бодуэн де Куртенэ (не обращайте внимания на французскую фамилию), но он писал почти только по-русски и по-польски, и на Западе его «открыли» и оценили много позже, когда в этом признании большой пользы не было. Реабилитация всё же полезнее при жизни. Это только говорится, что история всех расставит по своим местам. К сожалению, у истории много других дел.

После революции два эмигранта – Н. С. Трубецкой и Р. О. Якобсон – создали почти новую область языкознания. Якобсон был не только замечательным ученым, но и превосходным организатором. По его инициативе возник Пражский лингвистический кружок, который и сделал новое направление широко известным. Тогда специалистов было не так уже много, и до них, говоря фразой Доры Штурман, можно было докричаться (особенно если хором).

Мы давно живем в совершенно иную эпоху. В Америке на университетскую должность по английской литературе приходит до двухсот заявлений. Немецкие, испанские, скандинавские, греко-латинские, русские и прочие вакансии привлекают меньше желающих, но тоже десятки, причем со всего мира. За каждым заявлением стоит вчерашний, а иногда и позавчерашний аспирант, так называемый молодой специалист. (Молодость нынче кончается устрашающе поздно.) Нелепо предполагать, что все они широко начитаны. За редкими исключениями это узкие специалисты, защитившие сверхсреднюю диссертацию и нашпигованные модными теориями. Еще хуже то, что и следить за текущей литературой часто не стоит. При таком количестве пишущих и при лозунге: «Гони печатные листы или сгинь» – уровень статей и книг не может быть высоким. Идеи приходят редко и не ко многим. Сегодняшние гуманитарные науки в основном занимаются перелицовкой старой одежды.

Конечно, прорывы возможны и в наши дни. Так, в середине прошлого века в языкознании пробился необычайно динамичный американский лингвист Хомский (Чомский), и сегодня почти все лингвисты, по крайней мере, на Западе, – его ученики, ученики его учеников и разнообразные «перелицовщики». Его успеху способствовали ультралевые политические взгляды, «штаб» в знаменитом университете и доступность новой теории, обещавшей языкознанию немедленное светлое будущее. В литературоведении вырвались вперед две школы (естественно, школы!): франкфуртская (близкая к марксизму) и французская (поначалу довольно оголтелый структурализм, потом так называемая деконструкция).

Бывают и чудеса. Потрясающий успех имел на Западе переведенный с русского М. М. Бахтин. Он достиг полубожественного статуса. По рекомендации Р. О. Якобсона в 1958 году перевели на английский «Морфологию сказки», раннюю книгу В. Я. Проппа (на родине затравленного сначала за «формализм», потом за недооценку русского вклада в науку – это уже в эпоху борьбы с безродными космополитами – и за немецкое происхождение). Тот же Якобсон попросил Клода Леви-Стросса написать рецензию на перевод. Зацикленный на собственной программе, Леви-Стросс в книге не разобрался, но он был главой тогдашних структуралистов, и его пространный отзыв имел огромный резонанс. Книгу вскоре перевели еще на дюжину языков. На Проппа, как и на Бахтина, положено ссылаться. Ссылка – это валюта, и ее задаром не раздают. В этом же ряду замечательный психолог Л. С. Выготский.

Вначале я упомянул разобщенность гуманитариев. Она происходит по языковому признаку. Так было всегда. Долгое время, чтобы быть услышанными, ученые писали по-латыни. Потом латынь сменили французский и немецкий. В наши дни язык международного научного общения – английский, по-немецки и по-французски за пределами стран их распространения с грехом пополам читают. Но горе российскому германисту, если он пишет только по-русски. Так, например, на самые дикие советские годы пришлась деятельность А. И. Смирницкого, одного из талантливейших филологов-англистов двадцатого века. В англоязычном мире, где по его книгам могли бы учиться тысячи благодарных студентов, о его существовании почти никто не подозревает. Не знают и замечательного германиста С. Д. Кацнельсона. Ержи Курилович заслуженно знаменит, но если бы он писал свои работы только по-польски, то разделил бы судьбу Смирницкого. Жизнь несправедлива, но, как ни прискорбно, не могут же все владеть и чешским, и голландским, и японским. От уничтожения Вавилонской башни произошла только та польза, что возникли кафедры иностранных языков.

Эта громадная преамбула понадобилась мне для того, чтобы разобраться с вашей характеристикой филолог с мировым именем. Дожив до восьмидесяти лет, я могу вполне объективно оценить свое место в мире. Советский Союз в научном смысле (я, конечно, имею в виду гуманитарные науки) был ограниченным, замкнутым пространством: железный занавес и одинаковая для всех необходимость печататься только по-русски, даже если тема была сугубо «западной» (например, датская фонетика), отгораживали нас от остального мира. Мне повезло. Преодолев множество всем известных преград, я благодаря своему руководителю, знаменитому скандинависту М. И. Стеблин-Каменскому, сразу после защиты кандидатской диссертации (как мне удалось стать кандидатом наук – особая тема) был принят младшим научным сотрудником в Институт языкознания Академии наук. К тому же я родился и жил в Ленинграде, то есть имел заветную прописку и сколько-то квадратных метров в крупнейшем научном центре. Мои статьи иногда появлялись в главном лингвистическом журнале «Вопросы языкознания». Я участвовал во всесоюзных конференциях. Всё это давало мне определенный статус и узнаваемость.

На Западе я в первый же год чудом получил профессорское место в большом университете (английским я владел свободно). Я много печатался и ездил на конференции, как лингвистические, так и литературоведческие, часто по приглашению устроителей, то есть с пленарными докладами. Но место исследователя определяется не послужным списком и не количеством людей, которые слышали его и хвалили за красноречие («Как вы можете говорить без бумажки?»), а тем влиянием, которое он оказал на развитие науки. Как я говорил, влияние в наши дни оказывает школа, а я ни к какой «школе» не принадлежу: я сам по себе.

Широкой известностью пользуются только мои полу-популярные работы: этимологический блог, который уже больше десяти лет каждую среду появляется на сайте издательства Оксфордского университета; книга об истории слов; некоторые переводы русских стихов (особенно «Умом Россию не понять…») и, пожалуй, если судить по количеству проданных экземпляров, издание в переводе работ В. Я. Проппа (увы, мое предисловие, а не сами работы). Могу даже раскрыть обескураживающие скобки. Еще до войны Пропп опубликовал основополагающую статью об истории смеха, и благодаря моему изданию она уже несколько десятилетий доступна по-английски, то есть всем желающим. С тех пор о смехе писали многие, но никто из них той статьи не прочел. Ссылаются (часто по инерции и не к месту) только на «Морфологию сказки», а ведь Пропп действительно филолог с мировым именем. Между «именем» и реальным влиянием на науку лежит пропасть, и через нее удается перепрыгнуть немногим.

ЕЦ Приехав в США, я иногда общался с Джоном Глэдом, крупным славистом, в прошлом – директором Института Кеннана по изучению России. Мы подолгу говорили по телефону. Джон Глэд подарил мне несколько своих книг. Он рассказывал о собственной работе, в частности, о том, как брал интервью у известных писателей русского зарубежья. Интервью эти составили интереснейший сборник Джона Глэда «Беседы в изгнании». Однажды он тяжело вздохнул: «Побыстрее прощайтесь с темой эмигрантских писателей. Она уводит в никуда, в тупик». Сам Джон Глэд к тому времени уже расстался с «тупиковой» темой – написал книгу о евгенике. Вспоминаю сейчас и другое его рассуждение: «Вряд ли мы можем говорить сейчас о русской литературной эмиграции в полном смысле этого понятия – раз писатели-эмигранты, как правило, публикуются в России». Продолжу эту мысль, но сформулирую ее резче: может быть, сегодня литература эмиграции – это уже миф? Есть ли у писателей зарубежья нечто общее, кроме места проживания, в частности – общая духовная платформа?

АЛ Боюсь, что не скажу ничего нового. До 1939 года у культурной элиты русской эмиграции была, как говорили, миссия – противостоять варварству оставленной метрополии. В этом смысле эмигранты были продолжателями Чаадаева, «Колокола» и позже социал-демократов. Сходная миссия не раз выпадала на долю изгнанников из самых разных стран в давние и новые времена. В двадцатом веке была хорошо известна немецкая литература в Америке, когда после прихода к власти Гитлера за океан переселились (часто бежали) едва ли не все выдающиеся писатели Германии. Когда на Запад попала вторая, послевоенная группа русских писателей, давняя миссия продолжилась. За рубежом оказалось некоторое количество хороших прозаиков и поэтов, и своим трудом они по мере сил спасли честь предавшей их родины. То же случилось и позже, когда на Запад вырвались или были выкинуты знаменитые диссиденты.

Но после перестройки печатать стало возможным что и где угодно. Поэтому ваш вопрос вполне закономерен. Я сомневаюсь, что у писателей, живущих за пределами бывшего Союза, есть общая духовная платформа. Да и существовала ли такая платформа, если не понимать под платформой «миссию», где-нибудь и когда-нибудь? Несколько единомышленников могут организовать группу, какой-нибудь «Арзамас», пока их не разлучит смерть и не разведет зависть или сплетня. Были, конечно, направления: импрессионисты, символисты, кубисты, а в более широком смысле классицисты, романтики и прочие, но вы-то имеете в виду нечто совсем иное. И всё же я думаю, можно обнаружить нечто, связывающее писателей-эмигрантов даже и в наши дни. Русская история – это синусоида: диктатура, хаос и снова диктатура (в преддверии очередного хаоса). Литература постоянно оказывается в тисках у цензуры и самоцензуры. На Западе же мы можем себе позволить свободу от колебаний генеральной линии. Наши журналы, те, которые «не продались большевикам», полностью независимы. Если угодно, назовите эту независимость общей духовной платформой.

ЕЦ Давайте поговорим о мастерстве литературного критика. Вы не раз язвительно замечали: большинство рецензентов счастливо не подозревают о том, что существуют особые приемы анализа художественного текста. Вот одна из ваших реплик по этому поводу: «О стихах и прозе пишут люди, просто любящие читать и нередко сами что-то сочиняющие. Некоторые из них наделены развитым эстетическим вкусом и замечают то, чего никто другой бы не заметил, и все же на их отзывах лежит печаль утонченного дилетантизма, а чаще наивности. Поэтому и Белинский, и те, кто пошел по его стопам, от разночинца Чернышевского до князя Святополка-Мирского, предпочитают говорить о социальной роли литературы и об отношении искусства к действительности. А ведь именно в России возникли в XX веке лучшие литературоведческие школы в мире.

Они связаны с так называемыми формалистами и Бахтиным. Раньше них был еще Александр Веселовский… Все то, чему научили мир эти замечательные ученые, не оставило никакого следа в эмигрантской критике». Картина безотрадна. Притом, что ваше замечание относилось к статьям критиков первой и второй волн эмиграции, среди которых были яркие таланты. А что же сегодня – в эмиграции и метрополии?

АЛ По случайному стечению обстоятельств более двадцати лет тому назад я стал регулярным рецензентом нью-йоркского Нового Журнала. Время было уже перестроечное. Спецхран в том, что касается беллетристики, хоть Гумилев, хоть Платонов, открыл свою пасть, и даже карьера товарища Шарикова стала всеобщим достоянием. Эмигрантские издания тоже перестали быть запретным плодом и потеряли статус кладезя и источника запрещенной литературы. Поэтому мои рецензии были лишены политического жала: я не открывал никаких тайн и никого не разоблачал.

Хочу заметить, что рецензент и критик не совсем синонимы, хотя Белинский и Добролюбов эти понятия, скорее всего, не различали. Я был именно рецензентом, и мое журнальное пространство в номере ограничивалось самое большее двадцатью компьютерными страницами. На них умещалось от пяти до восьми отзывов. Материал от меня зависел мало, так как в основном я писал о книгах, которые присылали в редакцию. Всё же я доставил себе удовольствие заявить, что Пелевин пишет броскую макулатуру, хотя его сочинения никто в Новый Журнал, разумеется, не посылал.

Рецензий с опасливым нетерпением ждут все авторы, и я по мере сил удовлетворял эти ожидания. Было некоторое количество графоманских сочинений (стараясь никого не оскорбить, иногда я всё же мягко называл вещи своими именами) и сборников на исторические и социологические темы по-русски и по-английски. Потоком шли стихи. О совсем уж банальной лирике про апрель-капель и любовь-вновь и о состоящей из сплошных «смелых метафор» я не писал ничего: просто ставил на полку. Но нередко попадались и хорошие книги. Я видел свою задачу не в том, чтобы похвалить или обругать, а чтобы дать по возможности объективную оценку прочитанному и считал недопустимым всяческие эмоциональные всплески, будь то праведный гнев или непомерный восторг.

«Должность» (разумеется, неоплачиваемая) была для меня новой, но пришел я к ней подготовленным, потому что задолго до того успел написать множество научных рецензий, а до отъезда из России еще и некоторое количество рекомендаций в издательства (принимать ли перевод той или иной иностранной книги, достойна ли некоторая рукопись опубликования и т. п.). К тому же литературоведение и история литературы входили в круг моих профессиональных интересов. От рецензента в отличие от критика требуется и банальная информация: о чем книга, для какой аудитории она предназначена, что известно об авторе и прочее. Эти сведения я, разумеется, поставлял бесперебойно.

Если меня кто-то «боялся», то потому лишь, что я не считал нужным всех подряд уверять, что их поделки – венец творения, даже в тех случаях, когда таково было мнение окружающих. Например, я говорил, что если ради задуманной развязки героя приходится убить в автомобильной катастрофе, то сюжет беспомощен, ибо от выпущенных из бутылки персонажей избавиться невозможно. «Но в жизни же такое бывает», – возражали мне. Я объяснял, что жизнь – это одно, а литература – совсем иное. К сожалению, люди, вскормленные наивным реализмом, только пожимали плечами. Еще я говорил, что интерес к сочинению падает, если автор из рассказа в рассказ использует одни и те же предсказуемые ходы; что для писания стихов желательно владеть литературной нормой (ударения у многих поэтов чудовищны, а различий между не и ни не ведают и прозаики, будто никто не ходил в шестой класс). Всё это критика на самом примитивном, самом элементарном уровне.

Начало моей деятельности в Новом Журнале было идиллическим (меня любили и жаловали), но по прошествии ряда лет редактор, когда-то и пригласивший меня, стал без всякого повода провоцировать один конфликт за другим. Дело дошло до разрыва сверхдружеских в прошлом отношений, и я был изгнан, причем среди людей, еще вчера только что не бросавшихся мне на шею, не нашлось никого, кто бы проголосовал против отлучения. Узнав от меня об этих неурядицах, В. С. Батшев, редактор Мостов и Литературного европейца (Франкфурт-на-Майне), сразу же пригласил меня вести такой же раздел у него. В Мосты я и посылаю рецензии с 2006 года.

Естественно, я с интересом читаю критические заметки в разных журналах. Мне кажется (и это я говорю в ответ на ваш вопрос), что в нынешней эмиграции серьезной критики нет. Есть эпизодические отзывы и краткие рецензии, но почти нет людей, которые бы регулярно и, главное, профессионально, как это делают литературоведы, оценивали появляющуюся в России и за ее пределами поэзию и прозу. Среди нас они, может быть, и нашлись бы, но эмигрантские журналы ничего не платят, а на одном энтузиазме не проживешь. Я прочитываю около десяти тысяч страниц в год. «Выход в граммах» (помните такое ресторанное выражение из нашего прошлого? В Америке считают унции) – восемьдесят компьютерных страниц; в печатном варианте получается меньше. Зачем я это делаю? Обратной связи почти никакой. За двадцать лет я не получил и двадцати писем от читателей. Ответ, видимо, один: мне нравится писать рецензии. Но у меня постоянный источник существования (университетская ставка), и я могу позволить себе подобную роскошь. Таких счастливцев мало. А для самовыражения критика не лучший жанр, ибо она живет отраженным светом.

С точки зрения российской литературы мы периферия, и сегодня критику из-за рубежа трудно стать властителем дум, хотя бы потому, что голоса его почти никто там не слышит. Что Прилепину, Пелевину, Петрушевской, Быкову или Токаревой мое мнение? Вряд ли оно до них и дошло. Но если изменятся обстоятельства (синусоида, она синусоида и есть), то и в критике ситуация может стать иной. В принципе, то же можно сказать обо всей эмигрантской литературе. Ее статус частично зависит от политики. Бесконечно обсуждается вопрос, едина ли русская литература и была ли таковой при советской власти. Мне эта схоластическая дискуссия напоминает разговор о том, сколько в мире английских языков. Хотя сторонники мультикультуризма давно придумали уродливое множественное число Englishes и даже завели журнал с таким названием, всё же новозеландец, например, нуждается в переводчике, когда попадает в Рим или в Каир, а не в Манчестер или Даллас, при том что понимание бывает весьма затруднено.

Если эмигрантская литература – это книги, написанные эмигрантами, пусть нынче и издаваемые в Москве, то ее отмечает особый диалект. Я имею в виду именно эмигрантов, а не тех, кто подолгу живет за границей, как жили Гоголь, Жуковский, Тютчев и Тургенев. Эмигранты – постоянные жители Израиля, США, Германии и т. д. У них и привычки (часто ими самими неосознаваемые), и опыт принципиально отличны от привычек и опыта россиян. Их дети, не говоря уже о внуках, учились или учатся в школах и колледжах с программами и установками, порой ничем не напоминающими российские. Как ни пристально даже старшее поколение следит за Путиным, – Трамп, Меркель и прочие важнее для них. Если в этой среде появляется серьезный писатель, пусть такой, который пишет о прошлом, у него уже иной взгляд на мир и на это прошлое. Темные аллеи видятся издалека не так, как вблизи: освещение иное.

В Америке вроде бы никто, кроме специалистов по Джеку Лондону, не читал романа «Мартин Иден», а мы оба читали. Если помните, Мартин, уже опустошенный и несчастный, решил встретиться со старыми друзьями-матросами в надежде, что в столь милой по воспоминаниям обстановке возродится к жизни, но не испытал ничего, кроме раздражения и скуки. И матросам он был почти не нужен. Эмигрантский критик смотрит на эмигрантскую литературу изнутри, а российскую видит глазами постороннего, и в обоих случаях его взгляд может быть ценен. Другое дело, что дети эмигрантов – это уже в большинстве своем не русскоязычный народ, и русская литература – последнее, что их заботит. Но мы-то пока еще живы.

ЕЦ Недавно появился цикл ваших статей о тетралогии Бенедикта Сарнова «Сталин и писатели». В чем новизна взгляда Сарнова? Ведь уже достаточно сказано о том, как Сталин уничтожал лучших писателей СССР: одних лишил жизни, отправил в лагеря, других – растлил нравственно, третьи – задохнулись, потеряли индивидуальность в атмосфере всеобщего страха. Есть, наконец, глубокая книга Евгения Громова об эстетических взглядах Сталина.

АЛ Этот цикл был опубликован во франкфуртских Мостах. Я не думаю, что Сарнов сказал что-нибудь новое (то же относится к его увлекательной книге «Советский новояз»), но он превосходно обобщил гигантский материал, осветил его своим пониманием давнишних событий и рассказал всё умно и доходчиво. Он нашел убедительную композицию: сначала идут документы об отношении Сталина к тому или иному писателю, а потом мы узнаём о реакции дрессированной «общественности» и судьбе жертвы (хозяин ведь мог сменить гнев на милость или обронить таинственную фразу). Затем следуют комментарии. Картина получилась впечатляющей, и четыре огромных тома – достойный венец его карьеры. Жутко лишь идти вслед за ним по выжженной земле и остаться с черным обелиском на месте того, что было цветущим садом.

ЕЦ С вашей помощью заговорили по-английски Лермонтов, Тютчев и Боратынский. Толстые тома, столь необходимые в этом случае огромные комментарии, хвалебные отзывы прессы. Но скажите: слышны ли их голоса – голоса русских национальных поэтов позапрошлого века – в сегодняшнем литературном многоголосье США?

АЛ Боратынский пока говорит почти только со мной: книга абсолютно готова, но я еще не нашел издателя. Лермонтова и Тютчева переводили неоднократно; Боратынского стали переводить всерьез недавно. Мне кажется, что мои переводы более «адекватны». В сегодняшнем многоголосье США поэтов прошлого практически нет. Великих англичан (Байрона, Шелли, Китса и поэтов Озерной школы) немного читают только студенты и аспиранты, но и они с трудом сдерживают зевоту. О единицах, которые пишут об этих авторах диссертации, разговора, конечно, нет. То же относится к невероятно популярному когда-то американцу Лонгфелло, автору «Песни о Гайавате», и даже Эдгару По, из которого помнят одну строку.

Пусть сказанное здесь никого не удивляет. Может быть, вы знаете многих в России, кто бы для отдыха или вдохновения садился вечером с томиком Фета, Анненского или даже Блока? (Специалисты опять же не в счет.) Не будь школьных программ, и Пушкина с Лермонтовым бы почти никто не читал. Англоязычный мир давно отвык от рифмованных стихов. Мои переводы, как обзоры: они нужны очень немногим, но, не принося никакого дохода, доставляют мне огромную радость, а вреда никому не причиняют. Едва ли можно что-нибудь возразить против такого умеренно гедонистического взгляда на жизнь.

«Лермонтов» был замечен, потому что имя узнаваемо: «Герой нашего времени» худо-бедно известен на Западе, а о Тютчеве кто же там слышал, кроме русистов-профессионалов? Рецензии, впрочем, были сплошь хвалебными. Да, и возвращаясь к России, многие ли там знают из Тютчева что-нибудь, кроме двух стихотворений, включенных в детские хрестоматии, и «Умом Россию не понять»? Мои переводы так и останутся откровением для студентов.

ЕЦ В издательстве «Языки славянских культур» вышли сонеты Шекспира в вашем переводе. Вы работали над ними почти сорок лет: первые ваши переводы сонетов появились в журнале Север еще до вашей эмиграции. Чем так настойчиво притягивает вас Шекспир?

АЛ …Не то, чтобы «работал», а переводил урывками полжизни, и, только когда увидел, что осталось не так много, довел до конца. Есть поэты, которые, чем старше становишься, тем ближе они делаются. Таков Пушкин. Таков и Шекспир. В молодости я, как все, восхищался его звонкими и броскими сонетами (в России ведь культ 66-ого: его переводили несметное количество раз); повзрослев, я оценил самые темные, самые трагические из них. В переводе все они много теряют из-за отдаленности эпохи, невоспроизводимой архаичности языка, который, конечно, тогда не был архаичным, и нерасшифровываемости многих намеков. Подобно всем моим предшественникам, я надеялся, что передам красоту и дух сонетов лучше других. Не мне судить, достиг ли я своей цели. Книга вышла в 2016 году. Ей предшествовала моя статья «Как переводить сонеты Шекспира?» в «Вестнике МГУ». Ни на статью, ни на книгу не было, насколько мне известно, ни одного отзыва.

ЕЦ В своих мемуарных заметках вы создали своеобразный портрет академической Америки. У меня не раз возникал вопрос – удобно ли вам существовать в этой необычной нише?

АЛ Ниша для того и существует, чтобы чувствовать себя в ней уютно. Помните Карла Ивановича, воспитателя Николеньки Иртеньева? Он слушал, молчал, пил свою рюмочку, курил свою трубочку. Так и я, разве что никогда не курил, а молчу не всегда. Соединенные Штаты – большая страна. По университетам ходят толпы опьяненных своими прогрессивными взглядами преподавателей и студентов, а кое-кто вроде меня держится от этой толпы подальше. Я в нише, а не в футляре. Студенты охотно записываются на мои курсы, на которые в зависимости от предмета приходят от десяти до 170 человек, и у меня с ними всегда хороший контакт. Я без стеснения рассказываю им о вещах, о которых не знают или молчат другие, и часто оказывается, что моя ниша не так тесна, как может показаться: многие молодые люди становятся моими соседями.

Я с грустью смотрю на оскудение, я бы даже сказал одичание, современной лингвистики. К счастью, я занимаюсь историческим языкознанием, а в этой области дышать почти можно. То же относится к истории литературы, мифам и фольклору. Кроме того, здесь ведь не Советский Союз, и в тюрьму за академическое инакомыслие в гуманитарной области не сажают. Правда, и на работу не возьмут: кому нужен диссидент, возмутитель спокойствия? Но мне повезло, как везло не раз и не два: мои темы далеки от политики, а контракт у меня постоянный. Я всегда верил, что есть на небе ангел, который озабочен и моей судьбой: не пускал туда, куда я рвался по глупости; открывал, казалось бы, намертво запертую дверь; в самый неожиданный момент осенял нужной идеей. В отличие от Карла Ивановича, который был несчастен уже в утробе своей матери, я очень счастливый человек.

ЕЦ Анатолий Симонович, спасибо вам за доверие: вот уже в течение нескольких лет вы знакомите меня с главами еще не законченной вами книги «Отец и сын». Книга постепенно вырастает из дневников, которые вы вели долгие годы. Шаг за шагом – с рожденья и до юности – вы прослеживаете формирование личности вашего сына. К книге наверняка обратятся психологи и педагоги. А какую задачу ставили перед собой вы?

АЛ Никакой задачи не ставил. Просто мне было интересно вести этот дневник. Мысль о книге возникла несколько лет тому назад, когда я задумался, что же делать с этой кипой толстых тетрадей. Их ведь даже герой повествования не прочтет! Точку я в полностью готовой книге поставил на том дне, когда сын поступил в университет и уехал из дому, а записи я вел еще много лет. Всего интереснее детство и отрочество. Другое дело, если бы из мальчика вырос Моцарт, но Моцарт не вырос, и мировых рекордов он не побил. Книга может найти аудиторию, а может провалиться в ту же яму, что и «Сонеты». Кто же нынче без «раскрутки» читает художественную литературу?

ЕЦ В одной из автобиографий вы шутливо заметили: «У меня нет решительно никаких hobby (вся жизнь – сплошное hobby). Я женат, и мой единственный сын – адвокат в крупной нью-йоркской фирме. В Белой армии, увы, не служил, но родственников за границей (в бывшем СССР) все ещё в некотором количестве имею. От оккупации же спас Бог, не спасши отца от гибели на фронте в 1941 году». Давайте еще побудем в вашем семейном кругу. Откроем семейный альбом?

АЛ В семейном альбоме нет почти ничего интересного. Отец погиб на Ленинградском фронте, когда мне было четыре года. Тогда мне подарили ружье, которое ничем не стреляло, но я рвался «на войну». Остались фотографии, где я, совсем маленький, с отцом (он держит меня за руку), и никогда не прошедшая тоска – не по нему реальному, которого я не знал, а по тому, который мог бы у меня быть. Наверно, из-за этого я так рьяно пестовал своего единственного сына, заменяя последнее слово в изречении: «Плохо ребенку без матери», – на отца.

Я рос сыном вдовы (за этой фразой стоит многое), но с обеих сторон была большая семья. Об одной-двух фотографиях, пожалуй, стоит рассказать. Для бездетной сестры моей матери я был, как сын, и я платил ей взаимностью. Ее мужу, выдающемуся хирургу-окулисту, тоже приходилось терпеть меня. Я часто (по необходимости) проводил у них время после школы, мешал и смертельно надоедал ему. Конечно, и он с женой жил в одной комнате в коммунальной квартире. Но именно он решал со мной кроссворды из «Огонька» и научил меня немного плавать, так как летом мы с матерью неизменно составляли им компанию, и он привык к мысли об этом бремени, как привыкли мы тогда все к билетам в нагрузку. Он же много лет водил меня по воскресеньям в Эрмитаж, пока в разгар борьбы с космополитами его не сослали в Казахстан (всё же не на лесоповал, а по специальности), где вскоре умерла его жена. Позже я ходил в Эрмитаж либо сам, либо со скучающими девушками и до сих пор помню, где висит какая картина.

Привычка сделала свое дело. Тетрадка с моими детскими стихами хранилась у них, и дядя не без гордости читал своим знакомым мои патриотические поэмы. Те смеялись и предсказывали мне великое будущее. Дядю особенно веселила фраза: «Хотя и закрыли навеки / Герои-бойцы свои веки». Он не мог предположить, как часто я потом встречу эту рифму у почтенных поэтов. Еще больше он радовался, когда через тридцать лет узнал, что я хорошо устроился в Америке. Он и сам всю жизнь мечтал об эмиграции. Его родная сестра, кажется, вскоре после гражданской войны или даже раньше уехала в Палестину, и я помню начало письма ее сына (в переводе с иврита): «Дорогой незнакомый дядя!» Потом переписку пришлось навсегда прекратить. Дядя умер в полном одиночестве, задолго до постигшей его катастрофы предсказав свою слепоту.

Конечно, главным человеком была мать, школьная учительница музыки. Вполне хорошо играл на рояле и я, но учился не у нее. С ней же (нередко вместе с тетей) я ходил на оперы, балеты и в филармонию. Племянник своего дяди, я на «Иоланте» спросил, что за болезнь у героини: катаракта или глаукома. Мама прожила долгую жизнь и умерла уже в Миннеаполисе, впервые оказавшись в своей квартире с телефоном.

А рядом в альбоме еще один дядя, уже с отцовской стороны и тоже не родной. Он был юристом. Учился в Швейцарии, попал в лагерь за то, что, не выезжая из Ленинграда, ухитрился, оказывается, подписать невыгодный для страны договор в Лондоне. Так звучало обвинение. Его вызволили люди, которые вскоре сгинули сами. Если бы его посадили позже, он бы никогда не вернулся домой, где с него даже успели снять судимость. Его единственный сын погиб на фронте. Всю жизнь я видел увеличенную фотографию юноши на стене их квартиры. Муж старшей сестры, этот дядя был центром притяжения для всей родни, пережившей войну. Мы очень подружились, когда я вырос. Большой любитель живописи, и он изредка составлял мне компанию в Эрмитаже. Он единственный, о ком я вспоминаю не только с грустью, но с нежностью, удивляющей меня, так как совершенно несентиментален.

Непохожим на других и по-своему замечательным человеком был мой тесть. Он пережил все войны, хотя и в тылу, но в условиях поистине нечеловеческих. Сирота из еврейского местечка, он упорно не давал судьбе сломить себя, стал серьезным ученым (не в гуманитарной области), видевшем дальше и глубже, чем многие. Его охотно и весело травили, и он трижды начинал писать новую диссертацию, которую, наконец, и защитил. А дальше двоюродные братья, кузины, тетки, их мужья, мои племянники. Кое-кто оставил заметный след в моей жизни. Альбом, как у многих. Сын, кстати, давно уже работает во Флориде. О жене не говорю: она, как часть меня самого.

ЕЦ Однажды в нашем разговоре вы обронили, обращаясь мысленно к советскому прошлому: «Жизнь была столь скудна, что и вспомнить не о чем…» Тем не менее в своих мемуарных заметках, которые время от времени появляются в печати, вы вспомнили о многом. Но, скажите, Анатолий Симонович, о чем вам не хочется вспоминать?

АЛ Я страдаю редким пороком: полным отсутствием ностальгии. Но если уж ответить на ваш антиностальгический вопрос, то, отвлекаясь от горя безотцовщины, скажу, что мне ненавистно мое нищее отрочество, когда я к тому же в полной мере испытал прелести антисемитской вакханалии в школе; безденежье и убогую одежду до взрослых лет; замену в Гороно золотой медали на серебряную (спасибо, что хоть эту дали; в те времена обе позволяли поступить в любой институт без экзаменов); отказ Ленинградского университета несмотря на медаль принять меня на филфак, а потом Герценовского института – взять в аспирантуру, хотя я кончил первым по списку в большом курсе (и, стыдно сказать, был на четвертом курсе Сталинским стипендиатом – на следующий год у меня эту стипендию отняли, чтобы не пустить в Англию); комиссию в военкомате, которую надо было проходить голым (но меня не призвали из-за сильной близорукости); вечную беготню по урокам (английский язык); собрание на работе, ритуально осудившее меня за эмиграцию; весь позор и всё убожество советского быта и, увы, не в последнюю очередь на протяжении затянувшейся юности неутолимый половой голод, только в тех условиях и мыслимый, когда личная жизнь проходила на лестничных площадках и в подворотнях. Что говорить! Я вырос и сформировался там и, размышляя о прошлом, рад, что не увидел свет в Бруклине или Скоках (Скоки – это пригород Чикаго), ибо (простите за нарциссизм) нравлюсь себе таким, какой я есть, но я счастлив, что в возрасте тридцати восьми лет уехал оттуда и прожил вторую жизнь, о которой и мечтать не смел, «когда был еще гадким утенком».

Июль-октябрь 2017

Путник

(Аб Мише)

В начале девяносто второго года в Иерусалиме мела метель. Такой зимы не знали здесь лет сто. Пешеходы тонули в сугробах, машины выделывали на дорогах пируэты, ураган легко надламывал пальмы. В те дни я читал рукопись, которая, как и метель, возвращала меня в Россию. На первой странице стояло: Аб Мише, «Черновой вариант». Автором был недавний репатриант из Москвы – в миру его звали Анатолий Абрамович Кардаш.

Произведение это, не похожее ни на какие другие, имело и свою – необычную – судьбу. Рукопись еще не была издана отдельной книгой, но о ней знали многие. Сначала «Черновой вариант» приобрел известность в «самиздате», потом – в отрывках – начал «гулять» по страницам российских и израильских изданий. Наконец, знаменитый литературный критик Лев Аннинский опубликовал о рукописи (!) Аб Мише большую и, как всегда, яркую статью в одном из московских журналов. Там были такие слова: «…огромное, фундаментальное исследование еврейского вопроса, затрагивающее все области гуманитарного знания и все этапы тысячелетней диаспоры».

Признаюсь: мне непросто сейчас представить читателю произведение Аб Мише. Непросто передать дерзкий замысел автора. Начну с того, что сразу бросалось в глаза и, конечно, удивляло, настораживало. Многие главы «Чернового варианта» почти целиком состоят из… цитат. Причем, иногда эти выписки очень длинны – занимают по нескольку страниц, текут себе привольно, прерываясь лишь кратким (в одно-два-три предложения) комментарием автора. Может быть, перед нами хрестоматия? – спрашивал я себя. Нет, это не так. Цитаты здесь совсем не нейтральны: порой продолжая друг друга, они чаще спорят между собой. Книга-диспут? Однако и это не точно. Тем более, что нередко скрепляет цитаты не проблема, идея, но какая-то ассоциация, не сразу понятная читателю, какой-то образ, промелькнувший в авторской памяти.

Однажды я догадался: Аб Мише написал исповедь. Да, исповедь, которая построена очень непривычно для нас. Автор нередко говорит с помощью чужих слов, но выражает выстраданное, свое.

Наверное, кому-то покажется, что здесь есть противоречие между главной сутью этого повествования и его литературной формой. Противоречия нет. Ведь перед нами – хроника «расследования» еврейской истории. Или даже так: дневник познания истории человечества через призму еврейской судьбы. Субъективность взгляда не только не отменяет, но предполагает особую точность в изложении материала. Конечно, «итоги» расследования как бы заранее известны, но Аб Мише должен был перепроверить их для себя. Не каждый решится, думал я: за формулами ученых, цифрами, политическими программами, сбивчивостью писем – кровь. Аб Мише решился.

Почему и как он однажды пришел к мысли начать свое расследование? Ответ, по-моему, очевиден. Анатолий Кардаш, как и все мы, принадлежал к «безмолвному» советскому еврейству. Жили: забывая родной язык, не зная традиций, теряя национальную культуру. Но, как известно, исход из египетского плена регулярно повторяется в еврейской истории. Процесс этот всегда начинается не только с подвига вожаков, но и с попыток отдельной личности познать самое себя – корни, дальнее и близкое прошлое. С попытки победить в себе раба. Конечно, такой процесс самоосмысления необходим и народу в целом, если только тот хочет выжить, обрести новое дыхание.

Итак, путь в символическую «пустыню». Где прошел он для Аб Мише? Перед читателем – Древняя Греция и Рим, Египет, Испания, Португалия, Франция, Германия, Польша… Но если говорить точнее, первая и главная остановка в этом маршруте – Страна Антисемития. Вот ее контуры: «универсальная система ненависти», границы – «вне географии и этнографии», легко проходят «по землям, по душам». Ничуть не стараясь упрощать, Аб Мише анатомировал эту систему. Выделил фундаментальные основы: идеология, история, право. Рассмотрел формы и технику осуществления, области «применения» и проявления: наука, здравоохранение, культура, любовь, развлечения, школа (конечно, в некоторые понятия автор заранее вкладывает иронический смысл). Аб Мише вгляделся и в лица: вожди, сподвижники, элита, рядовые… Да, огромная страна: в сущности, начало ее положено Каином (извечные «семена зла»). Главные же законы жизни этой страны евреи помнят едва ли не генами: всегда и во всем виноват чужой, беззащитный, чаще всего – еврей. А потому, путешествуя по разным векам, Аб Мише обнаружит одно и то же: «…кровь зарезанных стояла в синагоге повыше порогов». А потому: «Такой-то город взят – погром. Такое-то местечко потеряно – погром. По дороге наступления – погром. По пути отступления – погром».

Симптоматично, что «загадка» антисемитизма мучает прежде всего самих евреев: наиболее совестливые в порыве самобичевания пытаются найти хоть какую-то правоту у оппонентов, понять хоть какие-то доводы своих гонителей (здесь и причина кажущегося таинственным еврейского антисемитизма). Напрасные терзания! – многократно убеждался Аб Мише. Ведь антисемитизм, в конце концов, – это не проблема самих евреев. Это – взгляд на мир, своеобразная лакмусовая бумажка человечества. Антисемитизм, – говорил Жан-Поль Сартр, которого так любит цитировать Аб Мише, – это «страх перед проблемами человеческого существования», страх «самого себя, своего сознания, своей свободы, своих инстинктов, своей ответственности, одиночества, перемен, общества и мира – одним словом, всего, только не евреев». Причем «страсть к антисемитизму нисколько не требует стимуляции извне: она опережает события, которые могли бы ее спровоцировать, она сама их изобретает, чтобы получить возможность найти в них для себя пищу…» История легко подтверждает и другую мысль Сартра: хотя образ еврея наиболее удобен для антисемита, фобия допускает замену – функцию евреев могут выполнять интеллигенты, негры, армяне, цыгане… (сегодня на развалинах советской империи мы видим многовариантность выбора!).

Ведя поиск истины в лабиринтах переменчивой, однако неизменно жестокой по отношению к евреям истории, Аб Мише задумывался о психологии времени и – психологии отдельной личности. Праведника и подлеца, убийцы и жертвы, героя и того, кто так хотел остаться в стороне. Аб Мише умеет почувствовать психологию даже в повороте фразы, в умолчании, оговорке. Поучительно наблюдать вместе с автором плетение словесных кружев, когда государственные мужи виртуозно меняют «точки зрения» на еврейский вопрос. Или – следить за тем, как попадают в паутину антисемитизма ученые, писатели. Если говорить о мастерстве психологического письма Аб Мише, нельзя не вспомнить главу «Фото». Вся глава – восемьдесят машинописных страниц – это уже не подлинная, но мнимая цитата. Искусная имитация, за которой – безыскусная, страшная правда. Погрузившись в документальный материал, Аб Мише реконструировал строй мысли и речи одной из безымянных участниц восстания в Варшавском гетто. Мы как бы вглядываемся в фотографию, обошедшую потом мир: девушка в мужской кепке, распахнутом пальто, дешевых бусах; рядом – эсэсовец, который целится в нее из автомата. Где-то невдалеке другой: хочет запечатлеть эту сцену – на «долгую память»? Вот-вот ее убьют. Но за несколько минут до смерти она расскажет будущему о себе и своих товарищах. «Я говорю сейчас их голосами… Я не выдумаю ни одного факта, ничего не прибавлю, не украшу для занимательности – я не совру, не имею права, да у меня просто нет времени на сочинительство, даже поправить сбившуюся кепку мне некогда. Только бы успеть, пока этот тип возится с фотоаппаратом…»

И еще одним была примечательна книга Аб Мише. Сама по себе она тоже представляла собой редкий, такой необходимый документ – для социолога, психолога, историка советского еврейства. Ученые, к примеру, перечитают даже список авторов, которых «допрашивал» в ходе своего расследования Аб Мише. Вроде бы конгломерат: Л. Толстой, Л. Безыменский, Л. Фейхтвангер, В. Короленко, Л. Гинзбург, З. Косидовский, М. Горький, И. Эренбург, Анна Франк, В. Гроссман… М. Нильсен, И. Тенеромо, Г. Фаст, Э. Рассел… Великие, малоизвестные, забытые имена. Именно их книги, статьи, письма (иногда даже только исторический комментарий к тем или иным трудам) по-своему формировали сознание советского еврея в 60–80-е годы. Характерны сами по себе и повороты, прозрения, тупики мысли автора «Чернового варианта».

Завершив книгу, он прошел, может быть, самую важную часть своего пути по «пустыне». Поставив точку, не случайно вывел рядом с названием еврейское имя – Аб Мише. Что осталось там, в первом, «черновом варианте» его жизни? Детство: родился в тридцать четвертом в Киеве; когда репрессировали отца, мать долго скрывалась от ареста; рос в провинции – сначала в Средней Азии, в эвакуации, потом в поселках и городках, где разрешали жить вышедшему из лагеря отцу. Юность: антисемитизма, кажется, не чувствовал, его, вроде бы, и не было в Сибири, где Анатолий учился в Омском машиностроительном институте. Но вдруг припомнил, как сон, в нашем разговоре: «Почему-то я радовался, что не похож на еврея…» Зрелость: работал в Харькове, на «почтовом ящике», защитил диссертацию; жизнь таяла, уходила в никуда, теряла смысл. В поисках этого смысла он и задавал себе вопросы: кто я в этом мире; почему страдал и страдает мой народ; вечен ли антисемитизм; как остаться собой в бесчеловечных обстоятельствах тоталитаризма?

Впрочем, здесь уже начинаются страницы его дневника. Там «детские» вопросы эти конкретизируются, обрастают плотью истории. А еще в «Черновом варианте» звучит мелодия – то нежная, лиричная, то насмешливая, бравурная, то скорбная. Соглашусь с Львом Аннинским: «…книга, построенная на выдержках из других книг, – не “научна”, она музыкальна от первой до последней строки». Я думаю, это своеобразный показатель глубинной точности «Чернового варианта»: ведь музыка лучше всего фиксирует внутреннюю жизнь личности, движения души.

…Снова вернусь в прошлое. В двадцать восемь лет у него обнаружили злокачественную опухоль, уже были метастазы. Безнадежно – так понял Анатолий диагноз врачей, когда однажды ночью выкрал и прочитал «историю болезни». Он рассказывал мне об этом, чуть смущаясь, боясь сбиться на пафос: «…Только сам я был уверен: выскочу, выкарабкаюсь; поправившись, гадал: для чего же судьба подарила мне жизнь?»

Завершив «Черновой вариант», Аб Мише уже мог ответить на этот вопрос. Опыт самопознания состоялся. Потом он репатриировался в Израиль, начал работать в мемориальном комплексе «Яд ва-Шем». Опять шли годы. Выходили его книги, несуетно притягивающие читателя – «Внимание: евреи!», «Черновой вариант», «Посреди войны. Посвящения», «У самого черного моря», составленная им антология «Холокост. Убийство евреев в 1933–1945 гг.»

Но это уже другой сюжет. А я, вспоминая нашу первую встречу с Аб Мише в заснеженном Иерусалиме, часто думаю: идти по «пустыне» легче, когда точно знаешь главное – откуда и куда идешь…

1992

Свои и чужие

(Борис Кушнер)

ЕЦ Начну с очевидного: эмиграция оборачивается для писателя разными гранями. С одной стороны – несет свободу: физическую и, зачастую, духовную. С другой стороны – нередко мешает творчеству: заставляет писателя менять профессию. И, случается, он замолкает надолго, порой – навсегда. Давайте и поговорим сейчас об этом. О реальных проблемах и ситуациях, о сложившихся и горьких писательских судьбах. Вы прожили в эмиграции почти 30 лет. Есть что вспомнить и о чем задуматься.

БК Не берусь судить, можно ли назвать меня писателем сейчас, поскольку я неисправимый дилетант. Но вряд ли такой высокий титул был применим ко мне в момент отъезда. Моя семья покинула Советский Союз в конце февраля 1989-го. К этому моменту было опубликовано несколько десятков моих математических работ, включая монографию (переведённую на английский язык). Что же касается собственно писательства, то мой портфель был почти пуст. Первый мой сборник стихов составила Вера Свечинская – вдова моего товарища Аркадия Шапиро. И она же отпечатала несколько копий на большом компьютере, который, кстати, имел только один шрифт, да и тот содержал лишь заглавные буквы! Правда, за время нашего трёхмесячного странствия в США через Австрию и Италию мое «открытое письмо Шафаревичу» было опубликовано в Германии и в Израиле, а переводы сонетов Шекспира – в Москве. Но всё это можно охарактеризовать, как хобби математика. Переводам сонетов была, вроде бы, суждена долгая жизнь – неоднократные публикации, увенчанные недавним (2016 г.) включением в академический том сонетов Шекспира (в серии «Литературные памятники»)… И всё-таки я эмигрировал, как математик, а не как писатель. У математиков-эмигрантов, разумеется, есть свои немалые трудности, но языковый барьер здесь всё же не столь высок, а производная синуса она и в Африке косинус. И поскольку круг моего общения – особенно в первые американские годы – состоял в основном из математиков, у меня нет «перворучного» знания «горьких писательских» судеб. Здесь вы могли бы рассказать гораздо больше. Через несколько лет после приезда стали завязываться связи с профессиональными литераторами, но все они к тому времени уже «состоялись». Кстати, писателей, с которыми я общался и общаюсь, легко перечислить по пальцам – поскольку я в своём роде мизантроп.

ЕЦ Кажется, ваша судьба в эмиграции оказалась счастливой. Вы себя в полной мере реализовали как математик. Да и поэтических сборников выпустили немало. Но это – взгляд со стороны. А каково ваше внутреннее самоощущение: какими были эти долгие, стремительно – как всегда, в эмиграции – пролетевшие годы?

БК Я смог заняться в эмиграции любимым делом – преподаванием разумного, доброго, вечного, чем, несомненно, является математика (в отличие от, скажем, «политических наук»). Я видел юные лица: мне удавалось зажечь огонь в глазах рассказом о красивом интеграле или о великих творцах науки. Что же касается сочинительства, то я словно раскрепостился: как будто спали невидимые посторонним оковы.

Не буду идеализировать здешнюю реальность – в ней много болезненного, неприятного, порою зловещего. Но, кажется, Черчилль сказал: демократия – отвратительная вещь, однако лучшего способа поддержания цивилизованного общества не придумано. Годы эти – вы правы! – пролетели мгновением. Почти как в Танахе: «И служил Иаков за Рахиль семь лет; и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее»… Так и я полюбил жизнь в эмиграции. И была мне она не сестрой, как у Пастернака, но возлюбленной.

ЕЦ В своей литературной биографии вы обращаетесь к метафоре игры: «Образ жизни, как игры, знаком всем из литературы, да и собственный опыт ведёт туда же. Не зря говорят о «драме жизни», «трагедии жизни». Как будто каждый из нас на подмостках и руководит нами Всеобщий Режиссёр…» Может быть, это и есть формула счастливой жизни в эмиграции?

БК Моя метафора уподобляет жизнь развивающейся драме, фабула которой, как и её исход, нам неизвестны. Мы, в меру нашей восприимчивости, сознаём настоящее; память, пока она есть, в какой-то степени позволяет владеть прошлым. Третья грамматическая категория – Будущее – полностью вне нашей власти. Непостижим Автор и Режиссёр этой Драмы. Можно также говорить о жизни, как о гигантской Симфонии. Малер ощущал себя инструментом, на котором играет Вселенная… Но, пожалуй, за меня лучше скажут два небольших стихотворения.

* * *

До излёта взора

Чайки над водой,

Солнце ре-мажора,

Моцарт молодой.

Над волненьем рощи

Пенные поля —

В небесах Настройщик

Тихо тронул «ля»…

19 июня 2006 г., Pittsburgh

* * *

Глаза мои стали тусклы. —

Времени вес.

Меркнут в театре люстры.

За-на-вес.

И всё же шепчу упрямо,

Пишу, карандаш кроша:

«Кончается жизни драма,

Но как была хороша»!

13 июля 2009 г., Route 22, East

ЕЦ В эмиграции вы, по собственному признанию, обрели особое состояние души. Произошло чудо? «Расставание с Россией… оказалось крайне благотворным. Стихи стали приходить… почти каждый день, бывали дни, когда сочинялось несколько совершенно разных (настроение, метры, метафоры) стихотворений». Ваши поэтические дневники охватывают десятилетия. И, конечно, достойны осмысления.

БК Да, это своего рода лирический дневник. Стихи приходят как бы сами собой, подчас чувствую: только что сочинённое стихотворение уже было где-то в этом мире, и я его только «подслушал». Конечно, такое «само собой» имеет цену: короткая, но предельная концентрация утомляет душу. Работая в региональном кампусе университета, я был окружён природой. Университету, в частности, принадлежал обширный лес, на тропах которого я встречал и стада оленей, и стаи диких индеек, да и змея порой переползала тропу. Кстати, коллеги рассказывали о небезопасных встречах с медведями. На тропах леса появилось много моих стихов, некоторые пришли по дороге на работу через поле, сменявшее наряды с временами суток и временами года. Особенно, «задевали» меня весна и осень.

Конечно, мне приходилось слышать упрёки в дилетантизме: нельзя, мол, сочинять, как Бог на душу положит, надо работать над стихом и т. д. Надо, надо… Что же, «каждый пишет, как он слышит». В моём случае имеется неодолимый импульс, инстинкт, если хотите, самовыражения. По-моему, «поэт» – это вообще не профессия, это человек с особенным устройством души. И я невольно вздрагиваю, когда читаю в мемуарах известного автора советской поры: «В ресторане обедала группа из десяти поэтов». Ну, не ходят поэты «группами»… Каждый сам по себе. Отсюда ясно, что ни к каким «группам» я не примыкаю и, соответственно, никогда ни в какие литкружки, студии и пр. не ходил.

ЕЦ У вас много еврейских стихов. Причем, еврейство присутствует в них не формальными приметами – иудаизм часто определяет суть вашей поэзии. Вы ощущаете глубину еврейской традиции, проходящей через века, особую философию праздников, каждый из которых укрепляет нашу связь со Всевышним. И вы, конечно, сами не раз оглянулись назад, задумались: «Библия (…) оказала на меня сильнейшее воздействие. В ней обнаруживались «неподвижные точки» европейской культуры, образы, ассоциации, пронизывавшие литературу и искусство. Книга Книг проливала свет на многое, что оставалось бы без неё неясным. Какого богатства духа нас лишали, предлагая взамен марксистские прописи! С тех пор образы Танаха, порою просто парафразы стали постоянно появляться в моих стихах. Иногда они приходили сознательно, иногда внезапно, казалось бы, случайно».

Здесь прерву вас, дорогой Борис: в нашем разговоре должна непременно возникнуть важная, хоть и болезненная тема. Вы – один из немногих поэтов «еврейского происхождения», который уверенно остался в иудаизме, не ушел от него. «В отличие от многих сверстников у меня не было проблем с национальной идентификацией. Я ощущал себя с незапамятных моих времён именно евреем, соединённым нитями – духовными и физическими – с Отцами, с Моисеем. Возможно, сказывалась и кровь: дедом по материнской линии моей бабушки Софьи Моисеевны был 4-й Любавический Ребе Шмуэль Шнеерсон». Между тем легко заметить: огромное число русских литераторов-евреев уходили и уходят в христианство. И тут, в общем, нечему удивляться. Русская литература выросла на идеалах и темах христианства, пронизана ими. Однако естествен вопрос к вам: легко ли вам, работая и живя в этом культурном пространстве, оставаться самим собой, быть русским и – одновременно – еврейским поэтом?

БК Вы, в сущности, ответили на этот вопрос – обширной цитатой из моего эссе. Что добавить? Безусловно, я ощущал и ощущаю серьёзный диссонанс, внутренний дискомфорт, сочиняя стихи, особенно еврейского содержания, на языке культуры, которую не могу воспринять как свою. К сожалению, тут ничего не поделать. Меня научили играть на этом инструменте (а русский язык удивительный, великолепный инструмент). Остаётся утешаться тем, что на скрипке, рояле, флейте, кларнете можно исполнять самую разную музыку. У меня – надеюсь – иногда получается музыка еврейская. Припоминаю бесчисленные споры вокруг моей русскости/не русскости. Я спокойно объяснял: при полном уважении к русским, сам себя таковым не ощущаю. На моё «не ощущаю» следовали горячие, до белого каления доходящие инвективы. «Нет, ты так не чувствуешь, ты здесь родился, ты на этом языке говоришь… Россия – родина твоя» (почти по песне Вано Мурадели). Я удивлялся: разве кто-то может знать, что и как я чувствую, лучше меня самого?! И старался прекратить бесполезный спор. Безусловно, я родился в России. Но мои оппоненты явно имели в виду слово «Родина» с прописной буквы, а это гораздо больше, чем констатация места рождения. В русской литературе можно найти удивительные по мощи выражения строки, в которых живет подобное восприятие России – как Родины. У меня же отказывались признать полное отсутствие такого чувства. Отказывали наотрез, до крика. Причём именно и особенно соплеменники. Русские друзья практически всегда меня понимали и деликатно умолкали. Возможно, и они чувствовали неловкость, да в отличие от меня не могли высказать её. Например, когда известный поэт «еврейского происхождения» (еврейской внешности, еврейской манеры говорить настойчиво, чтобы не сказать назойливо с упором на прилагательное) повторял: «Я – русский поэт, я – русский поэт, я – русский поэт». Систематические осквернения могилы Пастернака в Переделкино – трагическое подтверждение уязвимости такой позиции. Войти родным в родной язык оказалось трудным делом. Признаюсь, я всегда избегал вмешательства в вопросы, тесно связанные с русским национальным самосознанием. Никогда не стал бы пушкинистом, не читал бы лекций о декабристах и т. д. «Еврейская линия» в стихах возникала у меня сама по себе, без всякого наперёд заданного намерения, скорее как внутренний императив. Трудно выбрать что-то для нашей беседы из огромного корпуса моих еврейских стихов, но всё-таки:

* * *

На тьму наложено вето —

Света.

Теперь никаких теней!

Приходит Время Завета,

Наступление Дней.

И тьмы бесполезны уловки,

О, как злодеи слепы!

Повсюду звон перековки

Мечей в орала, в серпы.

Веселье под Любящим Оком, —

Имеющий Душу, внемли!

Осанна Еврейским Пророкам,

Спасителям Звёзд и Земли.

25 декабря 2002 г., Pittsburgh

* * *

Начальнику хора. При появлении зари. Псалом Давида.

Псалом 22(21),1

Но появления зари

Не пропусти, начальник хора. —

Созвездий лопнут пузыри,

И зазвенит твоя кинора. —

При появлении зари.

На вызов тьмы, чреватой злом,

На безнадежье поношенья —

Звучи, целительный Псалом,

Души бессмертной утешенье. —

На вызов тьмы, чреватой злом.

Мой Боже, я в тоске, один. —

Зачем же Ты меня оставил

Цепляться за осколки льдин?

Я обречён, я – прах, я – Авель. —

Мой Б-же, я в тоске, один.

В слезах молю, услышь, узри.

Начальник хора, тон небесней!

Я оживу не хлебом, Песней, —

…

При появлении зари.

3 февраля 2000 г., Johnstown

* * *

Душа, что роздана потребам… —

И пахло утро свежим хлебом,

И дымом – дом, очаг, обед.

Как лемехом, дробилось эхом

Названье тёплое Бет-Лехем —

…

Начало стольких наших бед.

29 марта 2000 г., Johnstown

…Евреи и христианство: еще один сложный и – простой – поворот темы. Сложный – потому, что сложна огромная «история вопроса», сложны вовлечённые чувства людей. Вспомним, например, прекрасные стихи Пастернака. Простой – потому что прямой линией через века проходят преследования, гонения евреев, издевательства над ними со стороны христианских церквей. Новый Завет содержит удивительные, чистой печальной поэзии страницы. Но без фундамента Танаха, называемого христианами Ветхим Заветом, религиозная концепция не состоится. Таково начальное неудобство новой религии, так называемого Нового Израиля, виртуального, выражаясь современным языком, образования, задумавшего вытеснить, заместить Израиль настоящий. (Не так ли Интернет сегодня начинает теснить реальность?) Неоднократно приходилось читать высказывания, да и слышать от собеседников: иудаизм – отжившая, примитивная религия, преодолённая посланием учителя из Галилеи. Многие речи и теории приводились в поддержку этой идеи. Восторгаясь красотами слога, изяществом логических построений, я всё-таки видел простую и резкую истину: а не Эдипов ли комплекс просвечивает сквозь все изыски? Не учит ли яйцо курицу? Что касается крещения евреев, то и здесь для меня всё сложно и просто. Сложно, потому что вовлечены душевные миры талантливых, тонких, попросту очень хороших людей. Мне приходилось близко наблюдать евреев-неофитов из круга вдохновенного проповедника, священника Александра Меня. Деятельность его по обращению евреев в (православное) христианство вызывала и вызывает у меня глубокое сожаление. Ещё один заблудший, одарённый талантом сын Израилев. Но не буду продолжать – жуткое убийство Александра Меня не позволяет. Относительно же еврейского крещения мой моральный ориентир опять-таки прям и прост: ощущаю в этом такую начальную непорядочность, что и объяснять неловко. Для тех, кого такое объяснение не удовлетворяет, напомню слова великого православного мыслителя Владимира Соловьёва: «Проходя через всю историю человечества, от самого ее начала и до наших дней (чего нельзя сказать ни об одной другой нации), еврейство представляет собою как бы ось всемирной истории». Родиться на этой оси и поддаться центробежным силам – какое падение!

ЕЦ В эти годы вы часто обращались к истории евреев в России. Вспомню, к примеру, вашу большую работу, посвященную книге Семена Резника «Вместе или врозь?» Резник писал «на полях» двухтомника Солженицына «Двести лет вместе». И вы тоже вступили в спор. Вообще вы часто вступали в полемику с антисемитами. А какую роль антисемитизм сыграл в вашей собственной жизни?

БК Безусловно, я сталкивался с проявлениями юдофобства – на улицах, в магазинах, поездах… Что касается партийно-государственной политики в «еврейском вопросе», то мне повезло. В университет я поступал во время определённой отдушины. Бесчинства в отношении еврейских детей на приёмных экзаменах начались позже. К сожалению, в этих (назову вещи своими именами) преступлениях оказались замешанными и некоторые мои однокурсники. Они не были энтузиастами-ненавистниками, просто колебались вместе с линией партии. В профессиональной среде эта линия выражалась в не-приёме на работу, блокировании «еврейских» диссертаций, препятствиями в публикациях статей и книг.

Те же самые еврейские спорщики, о которых я упоминал, обычно приводили «неотразимый» аргумент: «Если бы мне не напоминали, я бы не чувствовал себя евреем». Горько было слушать эти признания духовного рабства, которые, кстати, подогревали и подогревают снисходительное, если не презрительное отношение к евреям у некоторых интеллектуалов (вспомним того же Шульгина с его книгой «Что нам в них не нравится»)…

ЕЦ Еще в СССР многие узнали вас по открытым письмам академику Игорю Шафаревичу: они гуляли в самиздате, их читали по радио «Свобода». Как известно, Шафаревич, который с предупредительной вежливостью здоровался с вами в коридорах МГУ, был не только выдающимся математиком, но и последовательным, убежденным антисемитом. И это ярко проявила его «Русофобия». Конечно, разубедить антисемитов, как правило, невозможно. Думаю, ваши глубокие, страстные письма были нужны, прежде всего, соплеменникам. Тора говорит, что Всевышний посылает нам испытание антисемитизмом и для того, чтобы еврей не смог уйти от себя, не смог покинуть еврейский мир. Ситуация выбора, трудное осознание собственной миссии – это тоже будни духовной жизни еврея.

БК Сен-Санс не публиковал при жизни свой искромётный «Карнавал», опасаясь: эта композиция отвлечёт внимание от его более значительных сочинений. У меня примерно такое же чувство в отношении упомянутой вами публицистики. «Автор открытого письма Шафаревичу» – эти слова нередко были моим определяющим «титулом». В своём автобиографическом эссе я рассказал об обстоятельствах того давнего дела. Весной 1988 г. мне дали прочесть ходивший в Самиздате список «Русофобии». Шафаревич развивал концепцию «малого народа» и его зловещей роли по отношению к «народу большому». Естественно, с особым упором на Россию и её историю. Хотя формально «малый народ» не определялся в этнических терминах, всё изложение подводило к выводу, что «русский малый народ» – это почти исключительно, а духовно целиком – евреи. На российское еврейство, таким образом, ложилась тяжёлая ответственность за несчастья страны. «Русофобия» на меня особого впечатления не произвела, лишь огорчил уровень Шафаревича публициста, историка, социолога, совершенно не сопоставимый с его масштабом, как математика. К сожалению, отложить пухлую машинопись в сторону не удалось. Тревожила растерянность еврейских друзей, очевидно, не находивших для себя аргументов. Наконец, я получил прямые просьбы ответить. Пришлось сесть за письменный стол и через несколько часов появилось Открытое письмо. Должен сказать, что на него горячо реагировали и многие мои русские друзья, коллеги. Конечно, появились возражения, причём особенно вздорные, на мой взгляд, с еврейской стороны. «Я бы написал(а) по-другому», «Вам его не переубедить» и т. д. Разумеется, никакого намерения «переубеждать» Шафаревича в моём случае не было и в помине. Недавняя кончина Игоря Ростиславовича глубоко меня опечалила. Это был совершенно незаурядный человек. Вспоминаю университетский трёхсеместровый курс линейной алгебры. Как же нам повезло – Михаил Михайлович Постников в первом семестре, Шафаревич – в остальных двух. Блистательные, неподражаемые профессора! (Шафаревич, кстати, оказывал несомненное внимание одной из наших однокурсниц.)

Вы, возможно, заметили, что я избегаю термина «антисемитизм», он и в моей публицистике появляется крайне редко. Слишком часто с лёгкостью употребляют это тяжёлое слово, тем самым с одной стороны его девальвируя, а с другой – сводя к ярлыкам сложные проблемы. Мне неизвестны конкретные антиеврейские поступки Шафаревича – «заваливание» диссертаций, блокирование книг. А ведь возможности были. Он проявлял внимание и предупредительность к любому собеседнику, будь то еврей или эллин. Да, его социо-политические труды в менее щепетильных руках могли (и могут) обернуться огромной бедой, с ними необходимо было полемизировать перед самой широкой аудиторией, отнюдь не ограничиваясь аудиторией еврейской. В последнем случае хотя бы и в попытке вернуть национальное самосознание уже упомянутым еврейским спорщикам. А поддерживать таковое вне рамок религиозной традиции нелегко. Впрочем, сегодня труды российских еврееведов, будь то Шафаревич или Солженицын, представляются мне отнюдь не магистральной нашей проблемой. Совсем не главной опасностью. Многое тревожит куда сильнее, в особенности ситуация вокруг и внутри Израиля. Здесь и зловещая тень почти ядерного Ирана, ИГИЛ и прочие прелести исламского мира, системное преследование (иного слова не подберёшь) еврейского государства европейскими странами, подлое поведение ООН, движение университетских «интеллектуалов», призывающих к бойкоту, санкциям и т. д. Полное энтузиазма участие «либеральных» евреев в таких оргиях – тяжелейшая вещь. В почтовой комнате моего собственного дома систематически появляются листовки организаций, вроде «Евреи за справедливость в Палестине». Во что выльется «палестинская справедливость» не видит только умственно ослепший. Проезжаю мимо очередной демонстрации в защиту невинных овечек из Газы. В первых рядах красуется пожилая идиотка (извините мой французский) с плакатом: «Не все евреи за Израиль». И если бы только «не за»! Против Израиля! А мерзавец Голдстоун с его клеветническим «отчётом»?! Безусловно, граждане Израиля имеют полное суверенное право самим решать свою судьбу. Безусловно, они видят всё изнутри, из гущи событий. Не осмеливаюсь приставать к ним с советами, но со своего расстояния ощущаю деятельность ряда левых и «правозащитных» израильских организаций, как психиатрическое заболевание, танец с факелами на пороховой бочке. Вот уж наказание Божье… Какой тут Шафаревич!

* * *

Евреи – споры, ссоры, гам,

Вагон сочувствия к врагам,

И все мы вместе —

В их перекрестье.

15 мая 2005 г., Pittsburgh

* * *

Ужели взвешено уже

Всё Царство до последних унций? —

Послы, министры, атташе,

Парламентарии-безумцы?

Ослов пустая болтовня,

Паяцы, важные, как дожи? —

Но Свой Народ средь бела дня

За что наказываешь, Боже?

17 февраля 2000 г., Johnstown

ЕЦ Что вы скажете о литературной жизни эмиграции? Читаю еще одно ваше признание: «Начиная с 90-х годов прошлого столетия, новые средства коммуникации, Интернет в особенности, подарили мне старших друзей, общение с которыми безмерно обогатило мой духовный мир. Яков Хелемский, Иосиф Шварц, Владимир Зак, Марк Азов… С некоторых пор предпочитаю виртуальный мир реальному. С одной стороны электронная почта – мгновенный вид связи, вдобавок не знающий географических границ. С другой стороны – с электронным письмом не связан риск нежелательного вторжения в физический мир корреспондента… Виртуальность общения скрадывает различия возраста, положения, жизненного опыта. Мир, вроде бы, виртуальный, а вот возникающие отношения – самые настоящие»…

Знаете, Борис, вы точно очертили реалии моей собственной жизни – сегодня мое общение с коллегами тоже происходит в основном в виртуальном пространстве. Но тогда возникает вопрос: а существует ли еще литературная жизнь эмиграции в ее традиционных формах?

БК Мне трудно судить о литературной жизни эмиграции в целом, поскольку моё участие в этой жизни (объединения, встречи и т. д.) минимально. Знаю, что в традиционных формах живого общения авторов литературная жизнь существует в Нью-Йорке. В Сан-Диего активно работает литературный клуб «Кактус». Я и сам выступал с чтением стихов в Питтсбурге, Балтиморе, Сан-Диего, Нью-Йорке. Но, действительно, реальность заметно вытесняется виртуальностью. Как во всяком сложном явлении здесь можно видеть и плюсы и минусы. Однако начавшееся движение неостановимо. Мне, правда, удаётся избежать участия в социальных сетях, сам жаргон которых вызывает отторжение: каждый встречный называется «другом», Девятая симфония Бетховена – «песней» и т. д. Нет у меня и «умного» телефона, зависимость от которого уже напоминает эпидемию. Упрёк, что я просто «устарел», безусловно, приму.

Вместе с тем моя библиотека электронных книг далеко превзошла физическую и даёт доступ к изданиям, которые никогда бы иначе не попали мне в руки. Но жаль, жаль добрых старых книг, с потёртыми обложками, пожелтевшими страницами, с запахами клея и типографской краски… Увы.

* * *

Собранье электронных книг,

Теней умерших книг бумажных, —

Пустившись в плаванье однажды,

Находишь всё, что хочешь, вмиг.

И всё ж нахмуришься, жалея —

Убил клавиатурный лёд

Бумаги хруст и запах клея

И ветхий тёплый переплёт.

И вспомнишь вдруг из этой жали

Про книжку сказок дней иных,

Как руки бабушки дрожали,

Когда она читала их…

4 апреля 2017 г., Pittsburgh

Уникальная черта публикаций в Интернете – читатели без границ. Откуда только не приходили отзывы! А вот два удивительных случая из цикла «Нам не дано предугадать,/ как наше слово отзовётся». В эссе «Учитель» (памяти А. А. Маркова) я употребил прилагательное «апокрифический». Соответствующая цитата вошла в национальный корпус русского языка, как иллюстрация словоупотребления этого термина. В эссе об «еврееведческом» двухтомнике Солженицына есть небольшое рассуждение о языке писателя. Оно цитируется в Энциклопедии русского языка для школьников. И, кстати, думая о судьбах эмигрантской литературы, нельзя обойти вопрос о языке, об оторванности от метрополии, от океана живой речи. Не пишем ли мы на своего рода ладино, сохраняя – кто знает, может быть для будущих исследователей – архаичные формы русского языка? Сколько новых слов появилось! Судя по программам первого канала ТВ (только таковой мне здесь ограниченно доступен), по новым фильмам, изменилась сама музыка речи. Многие неологизмы кажутся уродливыми, но мне ли судить? Язык – живой организм. Словари пытаются уложить его развитие в какие-то рамки. Однако сколь часто приходится меняться им самим под натиском народа-языкотворца!

ЕЦ Уходя в эмиграцию, погружаясь в неё, русский (или русскоязычный) писатель, тем не менее, не может проститься с Россией. Не буду задавать вопрос о «долгом прощании», притягивании и отталкивании – отвечу за вас. Вашим стихотворением, оно публиковалось и в США, и в России:

* * *

Россия —

памяти ожог. —

Хоть свечи погасил я, —

Прошу Тебя,

еврейский Бог,

Пусть выживет Россия.

Храни Россию у межи,

При резкой смене галса —

Прошу за всех,

кому там жить,

За всех, кто там остался…

Спаси простёртою рукой

И Тайною Шумера, —

И пусть придёт в Москву покой,

Достоинство и вера…

БК Спасибо, что напомнили это стихотворение мая 1997-го. По его поводу известный российский филолог, прозаик и критик, профессор Московского университета Владимир Новиков писал: «Для истории отечественной религиозно-культурной мысли Ваше стихотворение «Россия – памяти ожог» означает необходимую и уникальную нишу. «Прошу Тебя, еврейский Б-г, пусть выживет Россия» – так до Вас в поэзии не писал никто, а тот, кто скажет после, должен будет дать ссылку типа «как Кушнер некогда сказал».

Признаюсь: никакой ностальгии именно по России у меня нет. Со времени отъезда там не был, да и не тянет поехать. Иногда оказываюсь там во сне – просыпаюсь в ужасе. Есть печаль по ушедшей молодости, по друзьям, по местам, где был счастлив… И, конечно, воспоминания бывают не всегда радостными. При моей импульсивной манере сочинения стихотворение часто оказывается мгновенной фотографией состояния души. Среди таких «фотографий» были и очень резкие, несправедливые. Они ранили меня самого. Отсюда и «Россия – памяти ожог». Конечно, желаю счастья и благополучия Бельгии, Франции, Канаде, Грузии – назовите страну. Но всё-таки Россия на особом месте в сердце – там остались друзья, родные, наконец, могилы. В кинофильме «Семь стихотворений» я читаю ещё одно такое «ожоговое» стихотворение:

* * *

Зарево над далью,

Тени – блок-посты… —

А по междушпалью

Редкие цветы…

Памятью опалой,

Вдоль болот-осок —

Шпалы, шпалы, шпалы… —

Щебень и песок…

Небо так высоко,

Звёзды высоки —

Камыши-осока,

Жалобы-гудки…

Ржавые кривые,

Звездопад дождём… —

Мы полуживые

По путям бредём…

Из росы горошин

В искрах свет-факир… —

Как же он заброшен —

Этот горький мир…

Тяжесть кирасирья,

Солнце на оси… —

Бедная Россия… —

Б-г тебя спаси…

3 июня 1996 г., Pittsburgh

Счастлив тот, кому довелось умереть там, где он родился.

Октябрь 2017

Послесловие

«Путешествие через поля жизни»: памяти Бориса Кушнера

Известно, что полно и глубоко человек часто раскрывается на своем пути к смерти. Мы общались с Борисом Кушнером в течение двух десятилетий: я публиковал его стихи в ежемесячнике Шалом, который редактирую; дарили друг другу свои книги с теплыми и, не сомневаюсь, искренними посвящениями; случалось, подолгу говорили о сложных перепутьях литературы эмиграции. Борис горячо одобрил мой замысел подготовить цикл бесед с писателями зарубежья: «Какие тут откроются сюжеты, если только не бояться мыслить и говорить честно!» Сам он – не побоялся.

Между тем Борис уже тогда был тяжело болен. И не скрывал от меня: «Это конец». Обычно люди естественно цепляются, как за соломинку, за любые сообщения о целителях, новых «чудодейственных» лекарствах. Борис твердо отодвигал от себя мои напоминания об очередных медицинских сенсациях: «Уже поздно». Но сама тема ухода человека из жизни вовсе не пугала его. Я знал это: в 2009-м Борис Кушнер написал мудрое эссе о моей книге «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти». Он назвал свое эссе «Поэма ухода». А начал его так: «Жизнь, в сущности, есть ожидание смерти, путешествие к ней через поля жизни, начинающееся с первого вздоха, если не с самого зачатия». В ту пору, когда мы работали над интервью (да и в последующие месяцы наших частых бесед по телефону), его бесстрашное ожидание ухода стояло за скобками всего, о чем Борис говорил. Бесспорно, он подводил итоги. Мужественно пересматривал страницы своей жизни.

…Последний наш разговор. Борис позвонил мне по скайпу. Я увидел небольшую палату; его разметавшиеся в разные стороны седые пряди; пластмассовую трубку, через которую к нему поступал кислород. Лицо, устремленное в даль.

– Как вы?

– Нормально, хотя часто не понимаю: где я; что со мной; сейчас утро или вечер?

Ему уже оставалось идти совсем недолго.

Май 2019

Поэт и империя: пропетый мотив

(Эвелина Ракитская)

Стихи Эвелины Ракитской я впервые читал жарким летом 2002-го. Во многих районах России полыхали тогда пожары. Странно ли то, что их тревожный отсвет я вдруг увидел в стихах Ракитской, которые все больше и больше завораживали меня своей мрачной гармонией?

Ничего удивительного здесь, однако, не было. Едва ли не каждое четверостишие сразу обнажало главную, сокровенную тему автора:

Страна моя, пустынная, большая…

Равнина под молочно-белым днем.

Люблю тебя, как любит кошка дом,

Дом, только что лишившийся хозяев.

И странное со мной бывает чудо —

Когда-то кем-то брошенная тут,

Мне кажется, я не уйду отсюда,

Когда и все хозяева уйдут…

Стихотворение было написано в 85-м – жизнь тому назад. И названо без ложной скромности: «Памятник». Только, в отличие от пушкинского «Памятника», где поэт пытался заглянуть в Россию будущего, «страной» Эвелины Ракитской была умирающая советская империя.

Мотив расставания с империей по-разному варьируется в современной русской литературе. У Ракитской он был неповторим. Не просто резко окрашен ее индивидуальностью. Мотив этот тянулся издалека – угадываясь уже в самых первых стихах.

Тогда, в середине и конце восьмидесятых, империя быстро – точно с крутой горки – двигалась к своей гибели. Повторяю, многие поэты и прозаики (прежде всего – создатели андеграундной культуры) так или иначе запечатлели это грозно-зловещее движение. А в стихах Ракитской я легко обнаружил все этапы, предшествующие смерти. В том числе – агонию.

У лирической героини были сложные отношения с империей. В том же 85-м, в стихотворении «Чтоб глаза не покрылись коростой…», Ракитская писала:

…Мы с Россией друг друга еще не простили

и, взаимные счеты взаимно храня,

мы молчим. А чтоб в памяти волки не выли,

этой памяти тоже лишили меня.

Ни врагов, ни друзей – адвокаты и судьи

вычисляют-считают «жидовский расчет»…

Мне Россия родною вовеки не будет —

ни одной моей жертвы она не возьмет…

Как уже догадался читатель, тема гибели империи была сплетена у Ракитской с темой еврейской судьбы.

Надо ли уточнять? Когда мы думаем о современном российском еврействе, перед нами открывается многовариантность судеб. Одни оказались в дни гибели империи в Израиле, другие растеклись по миру (где нас только сегодня ни встретишь!). Третьи – как Эвелина Ракитская – оставались в России… Впрочем, именно это она и предсказывала много лет назад в «Памятнике»:

…Я буду в четырех стенах забыта,

Где с четырех сторон судьба стоит.

И кто-то скажет: «Ваша карта бита.

Вам путь отсюда далее – закрыт…»

Логичен ли такой вариант еврейской судьбы? С одной стороны – у автора ясное и горькое понимание: «Я еврейка, мне верить России нельзя». С другой стороны – обреченная верность вчерашнего пленника своему умирающему тюремщику.

Я думаю, в этом выборе все же решающим было иное. Стремление поэта (скорее всего, подсознательное) до конца выполнить свою миссию – свидетеля и летописца крушения империи.

Ну, а если уж говорить о еврейской судьбе в мистическом плане… Как утверждают наши мудрецы, все мы сегодня – где бы ни жили – еще идем по пустыне. Еще ищем себя. Еще мучительно изживаем в себе рабство. (Об этом, кстати, сама Ракитская написала в 1994-м стихотворение «Священная история»).

Как известно, гибель империи сопровождается катаклизмами, различного рода волнениями. В том числе – еврейскими погромами. Вот как отреагировала героиня Ракитской на слухи о возможном погроме 5 мая 1990-го:

Убьют меня пятого мая.

Придут, постучатся, убьют.

Я буду лежать неживая,

Нарушив домашний уют.

Я буду убита не пулей —

Без боли, без слез, без вины, —

Нет, нож, что в живот мне воткнули,

Наружу пройдет, из спины.

Да я и жила как умела.

Всё в небо глядела, рвалась.

И вот, наконец, полетела.

И вот, наконец, дождалась.

И вот, наконец, допросилась.

И в дом постучалась беда.

…Но будет спасенной Россия

По смерти моей – навсегда.

Стихотворение «Убьют меня пятого мая…» примечательно искренней готовностью лирической героини пожертвовать собой. Жертва? В иудаизме это понятие имеет особый смысл. С помощью жертвы можно достичь многого. Вот и героиня Ракитской надеялась: она принесет себя на заклание; ее жертва во имя России будет принята. И результатом банального погрома станет чудо – возрождение страны, возрождение человеческих душ:

Поднимутся древние храмы.

И добрыми станут сердца.

И те, кто убил меня, сами

Допишут стихи до конца.

Еврейские погромы в 90-м Россию, по счастью, миновали.

…Когда империя, наконец, рухнула, героиня Ракитской не поверила своим глазам: так удивляешься сбывшейся, несмотря ни на что, мечте. Гамма чувств по этому поводу была, впрочем, многообразной. В стихотворении «Дикие лебеди» (1992) меня поразил один образ: «страна, словно крылья, сложила границы». Мне показалось даже: здесь различима затаенная нежность. Ну, конечно же, она не только ненавидела империю…

При этом Ракитская не отводила взгляда – безжалостно фиксировала последнее:

Над Красною площадью таяли лица

безумных… В костре остывала зола…

Закономерным и существенным был ее вопрос самой себе:

…А мне-то что делать?

Сгореть от позора

в стране, моим гневом спаленной дотла?

Жизнь, как известно, умнее нас. Надо только поддаться ее течению. К этой мысли, подобно толстовским героям, рано или поздно приходит большинство людей. В начале 90-х Ракитская занималась вполне обыденным делом. Вместе с мужем, поэтом Анатолием Богатых, она торговала в метро книгами, в буквальном смысле спасая свою семью от голода. Между прочим, так выживали в ту пору десятки молодых московских писателей. Наверное, тогда и родился «Черно-белый романс»:

…В стране волоокой,

где крыша течет,

но время повернуто вспять,

где каждая сука открыла свой счет

и даже имеет печать,

где нынче у вас миллион на счету,

(а значит – не мне вас судить),

я вам предъявляю свою нищету —

извольте мне все оплатить…

«Счет», предъявляемый Ракитской, был обширен. И, конечно, он не сводился к материальному. И, конечно, он рос…

Ах, если бы дело было только в антисемитизме – государственном ли, бытовом ли, интеллектуальном! В «Еврейской мелодии» (1995) Ракитская язвительно реконструирует мышление антисемита:

Не женитесь на русских еврейках, —

говорит господин Баркашов.

Они ходят порой в телогрейках,

притворяются русской душой…

Можно спокойно оборвать цитату. Здесь все понятно. Но вот семь лет спустя Ракитская напишет стихотворение, которое, на первый взгляд, звучит кощунственно в устах человека, воспитанного на русской культуре:

Вся русская поэзия, ты – бред.

В тебе ни смысла, ни дороги нет.

Ты – как рубцовский пьяный пароход,

Что в никуда по Вологде плывет…

Меня эти строчки сначала покоробили, хотя они были так очевидно эпатажны, очевидно нарочиты. Они были рассчитаны на то, чтобы привлечь внимание читателя. Вчитавшись, однако, догадываешься: «священные коровы» нашей интеллигенции целы – не обо всей русской поэзии идет здесь речь. И даже, скорее, речь вообще не о стихах – о стихии. О стихии, которая, прячась в различные концепции русской самобытности, вновь и вновь ломает судьбы творцов. Уносит Россию в бездну. Вот с этим-то и спорит Ракитская:

… Пока они поют про ямщика,

Мне душу рвет вселенская тоска,

Сжимает сердце в каменный комок, —

Чтобы тоски никто узнать не мог…

…

…Я жить хочу. Оставь меня, страна.

Нерусские у внуков имена.

Им будет жить светло и налегке.

Им не писать на русском языке.

Думаю, косноязычие поэта тоже намеренно: «Им будет жить светло и налегке»… У внуков и впрямь – другая судьба, другой язык, похожий на тот, которым говорят наши дети и внуки в Америке. Но вот отпустит ли героиню Ракитской Россия (я не о местожительстве – о душе), не знаю. Ведь их притяжение взаимно.

А тема гибели империи нашла свое завершение в одном из стихотворений Ракитской, написанном в самом конце тысячелетия:

Нас победили в холодной войне

Те, кто живут на другой стороне.

Больше они не боятся войны —

Нам улыбаются с той стороны.

Больше они не боятся ракет —

Нас победили.

Нас более – нет.

Во поле чистом оставленный дом.

Вольная воля гуляет с ножом.

Дверь нараспашку – входи и бери.

Стыдно снаружи и тошно – внутри.

Неужели это все-таки итог? – спрашивал я себя. Читая эти строки, которые как бы пунктиром очерчивают бурлящие эмоции миллионов людей, мне также очень хотелось понять – от чьего имени говорит теперь, спустя годы, автор? кому принадлежит это «мы»?

Вроде бы, еврею нечего вздыхать о гибели империи, где он из создателя давно превратился – в результате государственного антисемитизма – в заложника. Вроде бы, сама Эвелина Ракитская четко сформулировала когда-то: «Я еврейка – мне брать не велели чужого: ни чужого куска, ни чужую беду…»

Тем не менее «мы» звучит здесь очень лично, исповедально. И дело не только в известном парадоксе психики еврея: он всегда без спроса «берет» любую «чужую беду», сплавляет ее со своей, вечной. И выдыхает: «…Нас более нет».

Все сложнее. Перед нами еще один горький парадокс: именно на обломках империи героиня Ракитской вдруг обрела то, к чему так безуспешно стремилась. Обрела странное братство, к которому не могла пробиться долгие годы. Еще в 1984-м, в стихотворении «Памяти Высоцкого», она мечтала:

Я хочу быть такой,

чтобы каждый на мелкие части

мог меня разбивать,

как в лесу разбивается крик,

чтоб над каждой строкой

мог любой, леденея от счастья,

морщить лоб и вздыхать:

до чего ж примитивный язык…

Наконец, и эта мечта сбылась. Чтобы убедиться, отправимся напоследок вместе с поэтом по ночной Москве. Предупрежу только: сюжет маленькой поэмы Ракитской «Аленький цветочек» (1999) связан с попыткой лирической героини спасти своего возлюбленного.

…Вот я выхожу к магазину,

к ночному, в четвертом часу.

Хозяину лавки, грузину,

я прибыль в кармане несу.

Меня он улыбкой встречает —

наверно, уже узнает.

Но лишь головою качает

и молча бутылку дает.

А рядом – опухшие рожи,

я мимо скорее пройду,

как будто боюсь стать похожей

и к ним перейти, за черту,

как будто боюсь я подслушать,

как что-то звенит и поёт,

когда их забытые души

уходят в бесцельный полёт.

Уходят, от боли синея,

добру неподвластны и злу…

Но кажется, нет мне роднее

любого бомжа на углу,

и этой замызганной тетки,

заклеившей пластырем бровь…

У всех у нас общая водка —

а стало быть – общая кровь.

Так долго ли, коротко ль время,

но всё непрогляднее дни.

Едины горят перед всеми

киосков ночные огни.

Я больше тебя не ругаю,

напрасные слезы не лью.

Я водки себе наливаю

и, морщась, глоточками пью…

И словно вся жизнь на ладони,

взрываясь, сгорает дотла.

Несутся крылатые кони,

горят в небесах купола…

И кажется, я улетаю

туда, где другие пути.

Я знаю, я знаю, я знаю —

теперь уже всё позади.

И птица небесная плачет,

и льется златое вино.

И мы одинаковы, значит

какие —

не всё ли равно…

Чувства, которые переживает героиня Ракитской, в комментариях, пожалуй, не нуждаются.

Не нужны и размышления о том, точна ли картина гибели империи в стихах Эвелины Ракитской. Что с того, что кто-то видит недавнюю историю России, а тем более ее сегодняшний день по-другому. Поэт (в отличие от ученого) пишет совсем иную историю. И, в отличие от ученого, он всегда прав. Он всегда – единственный и бесспорный свидетель.

* * *

Извечный вопрос: откуда и куда идем?

Перебираю в уме: Ракитская родилась в 1960-м; печаталась в журналах, альманахах, газетах – многие из них умерли в послеперестроечные времена; выпустила три книги стихов: «Дожить до тридцати» (1991), «Без гнева и печали» (1998), «Черно-белый романс» (2006). В одном из сборников я увидел ее – уже давнюю – фотографию с тремя маленькими детьми. А в «справке об авторе» прочитал: окончила Литературный институт (занималась в семинаре Евгения Винокурова). На ту же тему – в нью-йоркском журнале «Слово-Word» (редакция представляла читателям стихи Ракитской): «В Литературном институте конца 80-х, который иной раз без насмешки называли «лицеем», Эвелина Ракитская была «за Пушкина». Ее богатая, брызжущая остроумием и энергией одаренность сразу бросалась в глаза». Из заметки в Интернете: «…Эвелине совершенно недосуг заниматься своей литературной карьерой, поэтому она довольно редко выступает и появляется на “тусовках”, но много времени уделяет работе с молодыми и неизвестными авторами, изданию их книг. Постепенно о ее собственном творчестве начинают забывать…»

Оборву цитаты и ссылки. Так ли они важны? Добавлю только: Ракитская все-таки покинула Россию. Уже давно живет в Израиле. Ее некоммерческое издательство Э.РА выпустило сотни книг поэзии и прозы. А редкие теперь стихи самой Эвелины Ракитской – это по-прежнему голос путника, который все еще идет по пустыне.

2002–2003, 2018

Можно ли расчистить песок забвенья?

(Эрнст Зальцберг)

Когда заходит речь о Торонто, я всегда вспоминаю Эрнста Зальцберга – геолога, музыканта, романтика, который многие годы своей жизни безоговорочно посвятил одной цели. Что делает Зальцберг? Он инициирует исследования по истории российских евреев в Америке, а потом издает их на собственные деньги. Помню, однажды мы говорили с Эрнстом Абрамовичем об энтропии – мрачной силе, которая уничтожает труды человека. Особенно разрушительна энтропия в эмиграции, где отсутствуют многие культурные институты, призванные систематизировать и сохранить созданное людьми. «Конечно, нам никогда не справиться с песком забвенья, – сказал я. – Но мы, сообразно правилу, которое так любил Толстой, должны делать то, что должно, и пусть будет то, что будет». Зальцберг помолчал, а потом воскликнул, как-то особенно аккуратно подбирая слова: «Знаете, а я всегда думал, что песок забвенья можно расчистить. Разве стал бы иначе выпускать РЕВА?»

РЕВА – это его сборники «Русские евреи в Америке». Приведу сейчас несколько мнений об уникальной книжной серии. Известный московский профессор Владимир Телицын с удивлением констатирует: «Глобальное исследование по истории эмиграции из России». Знаменитый петербургский литературовед и критик Константин Азадовский утверждает: «Многие публикации, помещенные в этих томах, открывают совершенно новые темы». А вот обращение к Зальцбергу выдающегося лингвиста и литературоведа Анатолия Либермана (Миннесотский университет, США): «Чужие дети быстро растут и редко болеют. Так и нам, с неизменным одобрением следящим за Вашим детищем, трудно оценить, чего стоит издавать том за томом РЕВА… Сотни имен в указателях – это не просто списки: это часто люди, воскресшие из небытия. Перед нами прошли великие деятели науки и искусства, писатели, политические деятели и, что не менее важно, люди, которые переселились в Новый свет из притеснявшей и травившей их Европы. И здесь улицы не были вымощены золотом, но эмигранты пробили стену упорством и способностями. РЕВА – памятник не только героям всех Ваших выпусков, но и Вам, Вашему бескорыстию и усердию… Продолжайте дело, которому Вы отдали столько сил, и слово отзовется не только в среде Ваших друзей, но и там, где Вы не ждете отклика».

Писательница Маша Рольникайте («литовская Анна Франк», которая тоже вела в гетто дневник) когда-то назвала Зальцберга одиноким мечтателем. А я подумал сейчас: парадокс нашего прагматичного времени состоит в том, что именно идеалисты часто побеждают в своей схватке с «песком забвенья».

ЕЦ На первый взгляд, ваша биография таит в себе постоянный и неизбежный конфликт. Сначала вы окончили геологический факультет Горного института, а вскоре – Ленинградскую консерваторию как пианист. Шли годы. Вы защитили кандидатскую диссертацию по гидрогеологии, опубликовали множество научных работ, добились международного признания. Одновременно появлялись ваши глубокие очерки о деятелях культуры, прежде всего – музыкантах. Как сосуществуют эти две разные сферы деятельности в вашей жизни?

ЭЗ Внутренний конфликт, о котором вы говорите, я испытал в полной мере в 1955 году, окончив с медалью ленинградскую школу. Я должен был ответить для себя на вопрос, который встает перед большинством людей: что же дальше? Сразу отмел смутное желание поступить в университет – для еврея это было практически невозможно. Подал документы в Горный институт, куда медалистов брали без экзаменов и который до войны окончил мой папа. Так и стал студентом геолого-разведочного факультета. Но все это время – и раньше, и позже – со мной была музыка. Привычны рассказы о том, как родители заставляют ребенка часами сидеть у инструмента. Меня никогда и никто не принуждал. Музыка была радостью, уходом из серых буден. Естественно и без особого напряжения я окончил с отличием музыкальную школу и, уже будучи студентом Горного, три курса музыкально-педагогического училища. В 1960-м начал работать гидрогеологом, но – почти одновременно – поступил на заочное отделение Консерватории в класс замечательного фортепианного педагога М. Я. Хальфина. Нравилась ли мне моя работа? Я изучал подземные воды в Ленинграде и на Северо-западе России, их влияние на строительство и сельскохозяйственное производство. Звучит скучно, но, пожалуй, и здесь я находил гармонию, которую не хочу сейчас пытаться передать словами. В 1967 году – опять с отличием – окончил Консерваторию и, после очередных долгих колебаний, решил все же остаться в геологии. В 1972-м защитил кандидатсую диссертацию и в последующие семь лет опубликовал ряд статей (некоторые из них перевели на английский) и две монографии по гидрогеологии. (Когда я приехал в Санкт-Петербург на празднование 50-летия со дня окончания института, то был приятно удивлен: обе мои книги до сих пор используются студентами в качестве учебных пособий).

Страсть «к писанию» проявилась рано – это шло, наверное, от мамы. Она была хирургом, работала в научно-исследовательском институте, откуда ее уволили после пресловутого «дела врачей». Но и потом, служа в городской больнице и оторванная от научной среды, мама стала автором многих публикаций по военно-полевой хирургии (во время войны она была военным врачом). А мои первые научно-популярные статьи о подземных водах появились в ленинградских газетах и журналах в 1960-е.

…И снова я был перед выбором: после того, как в декабре 1979-го советские войска вторглись в Афганистан. Несмотря на сравнительно успешную карьеру, в 1980 году я покинул СССР и – оказался в Канаде. Об эмигрантских «хождениях по мукам» сказано так много, что не хочу повторяться. Моя адаптация проходила долго и трудно. Перебивался случайными заработками (здесь, кстати, пришлось вспомнить и профессию пианиста – играл на уроках в балетных классах). Наконец в 1988-м был принят в Министерство защиты окружающей среды, в котором проработал почти пятнадцать лет. Работа увлекала – поездки по стране, общение с разными и чаще всего интересными людьми (включая аборигенов), сознание нужности того, что делаешь. Могу похвалиться? За «трудовые успехи» был удостоен «Аметистовой награды». Я работал в области практической гидрогеологии, но снова опубликовал ряд статей теоретического характера – некоторые цитируются до сих пор. Выход на пенсию, который был тогда обязателен для государственных служащих в Канаде по достижении 65-летнего возраста, оказался для меня тяжелой травмой. Иногда удавалось участвовать в каких-то проектах (в том числе канадско-российских), но это почти ничего не меняло в моем самоощущении: «лишний человек». Меня спасла музыка. Я стал больше играть на фортепиано и преподавать, находя в этом утешение.

На первый взгляд, нежданно пришли ко мне издательские мечтания. Одно время хотелось составить антологию «Подземные воды в русской поэзии» (упоминания о них встречаются в стихах Пушкина, Лермонтова, Фета и других больших поэтов). Неосуществленным остался и проект «Русские названия на карте Северной Америки» (здесь есть свои Москва, Санкт-Петербург, Одесса и т. п.). К числу осуществленных отнесу издание книги Great Russian Musicians from Rubinstein to Richter («Знаменитые российские музыканты от Рубинштейна до Рихтера», Mosaic Press, 2002), цикл статей о выдающихся российских исполнителях и (не удивляйтесь!) гидрогеологах: они появились в престижных американских журналах. И вот, наконец, книжная серия РЕВА.

ЕЦ Сейчас очевидно: издание сборников «Русские евреи в Америке» стало вашей миссией. Как бы вы ее сформулировали?

ЭЗ Главная цель РЕВА – подчеркнуть выдающуюся роль русских евреев в развитии американской экономики, науки, культуры, политических и общественных институтов. При этом я имею в виду не только США (хотя большая часть публикаций РЕВА посвящена этой стране), но и Канаду, и Латинскую Америку (Аргентину, Бразилию, Чили). Другая цель альманаха: вернуть в научный оборот имена и работы людей, как зачастую говорят, незаслуженно забытых. Боюсь замучить вас перечислением, однако все же назову сейчас некоторых деятелей литературы, искусства, науки, военного дела, которые обрели «вторую жизнь» на страницах РЕВА. Об их путях и судьбах я много думал в минувшие годы.

Чарльз Спивак (1861, Россия – 1927, Денвер), врач, писатель, администратор, борец за общественную систему здравоохранения, один из организаторов крупного туберкулезного санатория и Национального еврейского госпиталя в Денвере, пионер борьбы с туберкулезом в США.

Абрахам Соломон Фрейдус (1867, Рига – 1923, Нью-Йорк), библиограф, директор еврейского отдела Нью-Йоркской публичной библиотеки, создатель оригинальной системы классификации и поиска еврейской литературы.

Соломон (Шломо) Давидович Зальцман (1873, Гродненская губерния – 1946, Тель-Авив), книгоиздатель в России, Германии, США и Израиле. Продукция его издательств отличалась высоким полиграфическим мастерством и художественным оформлением.

Осип Соломонович Габрилович (1878, Санкт-Петербург – 1936, Детройт), пианист, многолетний дирижер Детройтского симфонического оркестра. Помимо исполнительской деятельности, занимался композицией; автор нескольких оркестровых произведений и фортепианных миниатюр, которые исполнял с блеском и элегатнтостью.

Илья (Илиаху) Маркович (Мордухаевич) Троцкий (1879, Ромны – 1969, Нью-Йорк), публицист, общественный деятель, ходатай за русских литераторов в изгнании, много сделал для присуждения Нобелевской премии И. Бунину.

Артур Велш (Абрахам Велчер; 1881, Киев – 1912, Дейтон), первый в истории летчик-испытатель-еврей, погиб при испытании последней модели самолета братьев Райт.

Александр Яковлевич Браиловский (1884, Ростов-на Дону – 1958, Нью-Йорк), поэт, переводчик, эссеист, революционный деятель (…Придет пора, и, новый Муций/ Я шею протяну ножу/ В годину буйных революций).

Давид Сарнов (1891, Узляны – 1971, Нью-Йорк), генерал, президент радиокорпорации RCA, организатор радиоэлектронной промышленности США, основатель американского радиовещания и телевидения, филантроп.

Гизелла Сигизмундовна Лахман (Рабинерсон) (1893, Киев – 1969, Вашингтон), поэтесса, которую называли «американской Ахматовой». Автор поэтических сборников «Пленные слова» (Нью-Йорк, 1952), «Зеркала» (Вашингтон, 1965) и многих публикаций в эмигрантской периодике.

Менахем Риболов (1895, Чуднов – 1953, Нью-Йорк), журналист и критик. Писал главным образом на иврите и отчасти на идиш. Редактор многих периодических изданий на иврите, составитель «Антологии поэзии на языке иврит в Америке».

Иосиф Моисеевич Шиллингер (1895, Харьков – 1943, Нью-Йорк), композитор, музыковед, педагог, поэт, скульптор, фотограф, математик. Разработал математическую теорию анализа произведений искусства, создал универсальную теорию сочинения музыкальных произведений. Среди его американских учеников – Д. Гершвин, автор первой американской оперы «Порги и Бесс».

Сидор Беларский (Исидор Лившиц; 1898, Крижополь – 1975, Нью-Йорк) совмещал в одном лице оперного певца (газеты называли его «наследником Шаляпина»), исполнителя камерного репертуара, синагогальной музыки и еврейских народных песен, аранжировщика и композитора, собирателя песен на идиш и иврите.

Хаймон Риковер (1900, Маков, Польша – 1986, Арлингтон), адмирал, кавалер многих орденов и медалей. Возглавлял работы по созданию первой атомной подводной лодки «Наутилус» (1952) и атомного подводного флота США. В 1983 году была спущена на воду мощная атомная подводная лодка «Риковер».

Евгений (Эжен, Юджин) Лурье (1903, Харьков – 1991, Лос-Анджелес), художник, арт-директор и режиссер, работал во Франции и США с выдающимися режиссерами Ж. Ренуаром, М. Офлюсом, М. Аллегре и Ч. Чаплиным.

Сол (Соломон) Алинский (1909, Чикаго – 1972, Калифорния), создатель и пропагандист новых технологий социальных и политических движений; среди его ярых поклонников – Б. Обама и Х. Клинтон.

ЕЦ Конечно, вы помните, как родилась идея и сформировалась концепция РЕВА. Давайте перенесемся в те дни.

ЭЗ Идея создания серии «РЕВА» принадлежит покойному Михаилу Ароновичу Пархомовскому. Еще живя в Москве, он стал одним из первооткрывателей темы «Евреи в культуре русского зарубежья». Эмигрировав в 1990-м в Израиль, Михаил Аронович организовал Научно-исследовательский центр «Русские евреи в зарубежье» (РЕВЗ, 1997). Под руководством Пархомовского и при его участии было издано более 20 томов, включая тематические сборники о русских евреях в Англии, Франции, Германии и Австрии, Польше и Палестине/Израиле. В 2002-м вышла первая книга РЕВА, которую мы редактировали вместе с Михаилом Ароновичем. Начиная со второго выпуска, я стал единоличным редактором-составителем сборников РЕВА: с 2013 года они выходят под эгидой Научно-исследовательского центра «Русские евреи в Америке».

Вы спросили о моем спонсорстве? Когда-то на вопрос, как далеко простирается моя книжная филантропия, я ответил: на деньги, потраченные на РЕВА, мог бы купить новый «Порше». Спросивший меня человек выразил свое недоумение. А мне близки слова одного из псалмов: «Счастливы те, кто щедры во все времена».

В этом году вышла 16-я книга РЕВА. В каждом томе примерно 300 страниц; за 15 лет было опубликовано около 250 статей. Среди них немало биографических очерков, посвященных самым разным людям – от всемирно известных до полностью забытых. Нередко в статьях рассматриваются профессиональные группы (врачи, учителя, художники, музыканты, деятели театра и кино) и общественно-политические движения (Ам олам, рабочее движение, развитие социалистических и анархистских идей). Я стремился, чтобы эти публикации восполнили наши представления о русско-еврейской эмиграции, осветили те ее стороны и факты, которые до сих пор не привлекали внимания исследователей. Иногда удается дополнить, а порой и внести коррективы в установившиеся взгляды и концепции. А участвуют в альманахе авторы из России, Украины, США, Канады, Израиля, Польши, Германии, Австрии, Италии и Аргентины.

ЕЦ С самого начала зарождения русско-еврейской периодики стали популярны альманахи. Этот тип издания отличает и вашу серию. Здесь публикуются научные работы, популярные очерки, мемуары русских евреев об их первых шагах на чужой земле. Не раз вы знакомили читателей и с образцами творчества ваших героев – писателей, поэтов, журналистов. Как проходит работа над очередным номером?

ЭЗ Самое трудное – заметить очередное «белое пятно», а потом найти автора, согласного безвозмездно и, конечно, профессионально написать статью на заданную мной тему или предложить собственную, интересную для РЕВА. Как ищу авторов? Просматриваю публикации в Интернете, российские и англоязычные журналы, материалы конференций и симпозиумов. Иногда авторы находят меня сами, но это – не часто. Затем начинается работа над рукописью (редактура, корректура, приведение цитат и библиографии к принятым стандартам и т. п.). Объем и время работы зависят от того, кто автор. Если профессиональный исследователь или журналист, все сводится к минимуму (исправление опечаток, описок). Если автор непрофессионал, то нужно добиться логики изложения, выправить стиль, проверить имена, даты, библиографию. Бывают не-русскоязычные авторы, пишущие по-русски, – здесь требуются большие усилия по переводу с «английского русского» на «русский русский». Случаются курьезы. Так, одна американская журналистка написала: «дорога была усеяна уключинами»; мне пришлось долго убеждать ее заменить «уключины» на «ухабы». И, наконец, некоторые присылают рукописи на английском: их нужно в полном смысле слова перевести на русский, зачастую снабдив примечаниями. Если у меня возникают сомнения теоретического или методологического характера, я, к счастью, могу обратиться за помощью к членам редсовета РЕВА А. Либерману, Г. Кратцу, И. Обуховой-Зелиньска.

…А музыка? Я нередко слышу ее, редактируя очередную рукопись, и это – сам не понимаю, каким образом – неожиданно облегчает мою работу.

Август 2017

Черновик

(Наталья Дорошко-Берман)

Наташа Дорошко-Берман прошла по жизни неприкаянно и весело. Когда мы познакомились с ней, я сразу понял: она – из той породы людей, которых называют «искателями истины».

Металась из страны в страну, из города в город, от одного увлечения к другому: изучала йогу, саентологию, магию, соционику, иудаизм (одно время занималась даже в иешиве, готовящей реформистских «раввинов»); на Украине преподавала английский, работала библиотекарем, в эмиграции – как многие – нянчила богатых старух; писала стихи, прозу, песни, картины…

Где бы ни появлялась, сразу обрастала друзьями. Но верно подметила бард Катя Капельникова: в развеселой шумной стае она держалась «особняком». Я тоже думал о ней не раз: одинока, как бывают – естественно и беспечально – одиноки гении.

Наташа умерла в Израиле в последний год прошлого тысячелетия. За несколько месяцев до смерти ей исполнилось сорок восемь лет.

«Повесть несбывшихся надежд»… Так назвала она книгу своих рассказов, которую готовила к печати, боясь не успеть.

Конечно, в названии легко заметить подведение итогов. Легко угадать мысль автора: завтрашний день, суливший так много, уже никогда не наступит.

Ничуть не споря с этим, все же не сомневаюсь: Наташа успела, смогла реализовать свой поистине особенный дар.

Разумеется, не в том дело, что талант ее был столь многогранен (само по себе это нередко не только не помогает творческому движению, но даже мешает: автор суетливо мечется, пытаясь сделать выбор). Как известно, литературный успех коренится в другом: в ракурсе взгляда писателя на мир и человека, в творческой воле автора, в интонации его голоса.

1

Голос Натальи Дорошко-Берман был на редкость чист. И, может быть, именно это прежде всего притягивало каждого, кто знакомился с ее творчеством.

Первая книга Наташи – «Песни» – вышла довольно поздно, в 1991-м. Автору было уже под сорок. Тем не менее не приходилось сомневаться: перед читателем – подлинный лирический дневник, своего рода «молитва души» (Блок).

Вот лишь несколько строк из этого сборника. Лишь одно признание, связанное с тем, что так долго казалось ей «окончательным выбором»:

О, родные мои, не зовите меня

В те чужие далекие страны.

Пусть останусь одна, пусть медвежья страна

Так обнимет меня, что изранит.

…

Пусть сегодня тюрьма, а назавтра сума,

Пусть живу в ожиданье погрома,

Я печали свои выбираю сама,

Я счастливей, я все-таки дома.

Книга вышла в серии «Старт». Увы, от старта до финиша было совсем близко. Спустя всего десять лет я держал в руках тоненькую рукопись: Наташа составляла ее в палате иерусалимского госпиталя.

Я долго думал о том, почему появилась эта рукопись. Скорее всего, автор решил отобрать самое-самое из написанного им. Попробовал по-своему реконструировать путь… Однако еще точнее произнести слово прощание.

Вот почему старые стихи Наташи, давно ставшие песнями, так органично сосуществуют здесь с новыми, неопубликованными. И горько понятен их адрес:

Боюсь, что не встречусь с тобою,

Наш день, наш ручей пересох,

И сердце исходит любовью,

Тоски обнажая песок…

Оглядываясь назад, заглядывая в себя, она набрасывает портрет поколения:

…Как мало нам силы дано!

Мы дети оглохшего века,

У нас истрепалась давно

Одежда из плача и смеха.

А вот совсем о другом. Строки, похожие на прозрения, – они часто приходят к человеку на пороге бытия:

Смерть не точка, она многоточие в звездном полете.

Сбросит кожу душа и себя вдруг узнает опять…

Иногда же вдруг кажется, что автор настойчиво повторяет, даже внушает себе:

Не горюй, не прощайся, лишь небом взмахни, как платочком…

Небольшая рукопись – всего двадцать стихотворений – напомнила мне сложное музыкальное произведение. Древняя, как искусство, тема прощания человека с жизнью здесь, конечно, главная: развивается, достигает апогея, а потом стихает:

…Я, как за иголкою нитка,

За следом повьюсь до конца,

Но бабочка я однодневка,

Моя облетает пыльца.

Прощайте, июньские зори.

Мир снова недвижен и тих,

И гор золотые узоры

Стираются с крыльев моих…

Она, как могла, боролась со смертью – до конца. Однако, перечитывая в эти дни свои стихи, отбирает прежде всего те, где нет сожаления и надрыва. Есть ощущение вечности.

2

Совсем иначе голос Натальи Дорошко-Берман звучит в прозе. Сюжеты ее рассказов, как правило, трагичны. Но автор говорит о своих героях, словно бы отстраняясь от них, зачастую – спокойно, даже с усмешкой.

Разумеется, между ее прозой и поэзией нет непроходимой грани (все дело, повторяю, лишь в ракурсе взгляда на жизнь, в жанре, в интонации). И, задумавшись сейчас о прозе Наташи, я слушаю одну из ее песен:

Кружатся, кружатся листья осенние,

Кружатся люди, желая спасения.

Если кружиться, кружиться, кружиться,

То создается иллюзия жизни…

Почти вся ее проза – об «иллюзии жизни», о бесконечном «кружении», которое человек принимает за суть. Свое предисловие к книге «Повесть несбывшихся надежд» писатель Михаил Хейфец назвал (перефразировав Ахматову): «Одинокий человек на голой земле». Жаль, что не бывает предисловий из одного предложения. В сущности, тут добавить почти нечего.

Конечно, в искусстве любая идея реализуется с помощью художественного приема. Короткие – порой в несколько страничек – рассказы Наташи похожи на переходы в бесконечном лабиринте. В лабиринте живут люди, для которых часто не существует морали. Они дружат и – спокойно предают друзей. Они создают семьи и – тут же, сами, не задумываясь, разрушают их. Кажется, они ищут свой путь, занимаясь с восточными гуру или споря о философах, которых так и не успели прочитать… Но при этом годы тонут в «словах, словах, словах».

Ну, а что автор? Да ничего! Автор ироничен и, разумеется, не пытается никого судить. Автор как бы напоминает нам: наивно требовать от писателя быть «учителем жизни». У искусства – другие задачи. И – другой язык. Однако вот парадокс: «страшные» рассказы Наташи после прочтения оставляют ощущение чистоты.

Что же происходит в сознании читателя? Об этом когда-то точно сказал поэт Борис Чичибабин. Он писал, представляя книгу Наташи «Водоворот» (Харьков, 1994): «…Ну вот у меня непроизвольно и вырвалось слово “Бог”. Скорее всего наш автор в Него не верит, но это не имеет никакого значения. По-моему, проза его религиозна в самом высоком смысле этого слова. Она религиозна, потому что показывает, как бессмысленна, беспросветна, жалка и ужасна жизнь без Бога, жизнь, устроенная не по Его мудрой и доброй воле, а по дурацкому, жестокому и несчастному человеческому своеволию».

В еще большей степени этот прорыв к вечности я ощущаю в песнях Наташи. Автор там поднимается над своей судьбой, заранее предвидит и осмысляет ее.

3

Слушая песни Наташи, я нередко не мог удержаться – тут же писал ей открытки: сначала в Харьков, откуда она так долго не хотела уезжать (точнее – куда так упорно возвращалась), потом – в Израиль. Она отвечала короткими, энергичными письмами. В них не было жалоб, хотя ей становилось все хуже, и уже никто, в том числе сама Наташа, не сомневался в диагнозе: лимфома.

Не пишу о ней воспоминания. Не хочу подробно рассказывать об удивляющем многих сюжете Наташиной жизни, в которой, конечно же, была своя внутренняя, упрямая логика. Все же вспомню, как мы познакомились. Давно замечено: именно во время первой встречи возникает, может быть, самый точный образ человека.

Осенью 96-го я получил письмо из Иерусалима, от Михаила Хейфеца. Бывший политзэк, он обладает не только даром писателя-историка, но и не менее редким даром обостренно чувствовать чужой талант. Когда-то Хейфец нашел несколько Наташиных рассказов в редакционном самотеке, а потом опубликовал их в русских газетах Израиля. Так вот, Михаил Хейфец писал мне: сейчас Наташа Дорошко в Чикаго, пожалуйста, поддержите ее.

Вскоре мы встретились у нас дома и – долго пили чай. Она рассказывала о себе: о детстве – в Ужгороде, где родилась в семье знаменитого математика Самуила Бермана; о юности – в Харькове; о том, как поет в метро; как пишет рассказы – мучительно стараясь дистанцироваться от своих героинь, очень похожих на автора.

Она говорила легко, с редкой непринужденностью и доверчивостью. Но я запомнил ее напряженную осанку. А на лице как-то отдельно друг от друга жили улыбка и совершенно серьезные, часто – печальные глаза.

Тот же «оксюморон таланта» (соединение, на первый взгляд, несоединимого) я потом находил и в прозе Наташи. В подобном сочленении (идет ли речь об искусстве или о человеке) всегда есть притягивающая и, в сущности, не разгадываемая тайна.

4

Еврейский мотив – далеко не самый главный в творчестве Натальи Дорошко-Берман. Но из наших разговоров с Наташей знаю: мотив не был случайным.

Ее «еврейские» рассказы часто фантасмагоричны. И это всегда подчеркивает сложный замысел автора.

В рассказе «Сомнамбула» старик-еврей учит идишу встреченную им случайно, в магазине, девушку. Они увлекаются, думают даже о специальных передачах по телевидению. Хотя, кроме них, никто в городе не понимает эту «забытую плачущую гортанную речь». Причем же здесь телевидение? «Видите ли, – жалко объясняет старик, – властям хочется сделать вид, что все здесь с евреями в порядке. Даже лучше стало. Вот и передачи на еврейском появились. Давайте подыграем им… Давайте тоже сделаем вид, что все в порядке, а?»

Рассказ «25 февраля» пронизан ожиданием погрома. Ожидание это абсолютно реально (я тоже хорошо помню атмосферу, в которой жили евреи во многих регионах СССР в 1989–1990 годах). Фантасмагоризм же рассказа связан с образом и судьбой героини (между прочим, также совершенно реальной) – «восьмидесятилетней Броней, которая у себя дома за весьма умеренную плату занималась со мной йогой».

Впрочем, иногда мысли и чувства автора ничуть не скрыты. В «Песне без слов», в той же «Сомнамбуле» так явственна нежность повествователя к прошлому своего народа, его культуре – оказывается, все это живо где-то в подсознании, хотя, казалось, «давно схоронено под пеплом воспоминаний».

5

Письма от Наташи приходили все реже. «…Готовилась не жить, а умирать, и писать как-то было не о чем», – заметила она однажды.

Но она до конца оставалась творцом, а значит – ее боль, ее прощание становились материалом искусства. Не случайно израильский госпиталь – место действия самых последних рассказов Наташи.

О чем эти рассказы? О смерти и ожидании ее.

«Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор», – заметил когда-то Франсуа Ларошфуко. Понятно, настоящий писатель легко опровергает эти слова. Наталья Дорошко-Берман всматривается в смерть пристально, подчеркну: в собственную приближающуюся смерть.

Но сразу уточню и другое. Вот один из лучших рассказов Наташи – «И знала я, что расплачусь сторицей…» Нет, это все же не повествование о физиологии ухода, это не просто новелла о встрече в госпитале мужчины и женщины, которых, как магнитом, притягивает друг к другу, хотя женщина – на самом краешке жизни. Автора прежде всего занимает тайна кармы и философия смерти.

Весь рассказ – развитие одного (некошерного для евреев) образа. Итак, медбрат, с которым знакомится Валя в госпитале, когда-то выращивал, а потом убивал свиней. И до сих пор пленен мрачной магией перехода от жизни к смерти: «Ты не представляешь себе, что чувствуешь, когда… на твоих глазах душа живого существа отделяется от тела. Это как оргазм, да нет, почище оргазма. Потом уже не можешь без этого. Хочешь еще и еще».

А теперь выслушаем героиню. Всмотримся в трансформацию того же образа. «Она давно, чуть ли не с детства знала, кто она. И все в доме так ее и звали: “Свинушок, свинушок”, и это звучало не оскорбительно, скорее даже ласкательно. Просто и мама, и папа, и сестры поняли и почувствовали ее природу и не бранили ее, не осуждали. Мама и сестры до блеска убирали, натирали квартиру, а ей милее всего был свинюшник…» Речь тут, конечно, не о том, что называют неаккуратностью. Речь – о глубинном, о сути: «Мужчины никогда не сходили по ней с ума. Слишком очевидным для них становилось то, что никакая она не женщина. Ну пойти с ней в лес, на речку, а дальше что?» Сама героиня открывает это в себе рано: «Но я же знаю, кто я! – оправдывала себя Валя. – А свиньям чаще, чем раз в году, это не требуется». И еще важно: она «где-то в глубине души всегда знала, что ей суждена короткая жизнь, потому, верно, и стремилась ничем себя не обременять и жить беззаботно и счастливо. Свиньи, наверное, тоже предчувствуют свою гибель, но предпочитают не задумываться, а жить сегодняшним днем».

Сегодняшний день героини – это госпиталь, «у нее серьезно задеты легкие, и никакая химиотерапия ей уже помочь не может».

Она не нуждается в утешении. Она твердит про себя ахматовские строки: «И знала я, что заплачу сторицей/ В тюрьме, в могиле, в сумасшедшем доме, /Везде, где просыпаться надлежит /Таким, как я…» Расплата? Болезнь не кажется несправедливостью, но все-таки, все-таки… Надежда остается.

«– Врачи говорят, что спасти меня может только чудо! – взглянула она на свинореза.

– Чудо? – задумался он, и глаза их встретились, и она вздрогнула от его взгляда.

– Мне кажется, я мог бы спасти тебя, – улыбнулся он. (…)

Она не помнила, сколько ждала его. И когда, даже не раздеваясь, он повалился на нее, когда вошел в нее и задвигался в ней, она еле сдержала крик боли и наслаждения. По его желанию она то взлетала, то падала, то танцевала какой-то немыслимый танец, и ей захотелось сказать: “Я люблю”, но она не смогла вымолвить ни слова. Ее легкие издали что-то помимо ее воли, и это было хрюканье, натуральное хрюканье. И он услышал этот столь знакомый ему призыв и, напрягшись в немыслимом, давно позабытом экстазе, по самое сердце вонзил в нее свой нож.

И, раскинув руки, она лежала в тени и прохладе. А листва шумела над ней все глуше и глуше…»

Да, Наташины рассказы о смерти похожи на притчи. Притчей, в сущности, является и новелла «В ожидании Инночки». Притчей о поиске «конечной истины»: она всегда (даже в преддверии смерти) ускользает, прячется от человека – как «прячутся» от героев рассказа витражи Шагала, украшающие госпитальную синагогу.

В том же 96-м, когда мы познакомились, вышла моя книга «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти». И Наташа вновь и вновь возвращалась в наших разговорах к этой теме. Думаю, причина ее интереса была не только в той же уверенности: «ей суждена короткая жизнь». Как писатель она не сомневалась: смерть – именно та точка, откуда хорошо открывается «человеческий космос».

Закономерен в этом цикле рассказ «Свидание» – из сборника «Повесть несбывшихся надежд». Сорокапятилетняя женщина умирает в туристическом автобусе по дороге в Варшаву, но – странно – ее существование продолжается… Нерв рассказа – это постепенное осознание героиней банальной, вроде бы, истины: жизнь тела, с которым в течение десятилетий связано было так много страданий, оказывается, столь мало значит! И так трудно сразу войти, полностью погрузиться в свою единственно подлинную жизнь… Вот Саша словно со стороны услышала: кто-то вызывает скорую, но «вдруг поймала себя на полном безразличии и к этой женщине, и к ее смерти». А потом она исполнит свое давнее желание – разыщет в Варшаве подругу матери, профессора физики тетю Лелю, которую видела лишь однажды, в детстве. Та давно умерла, но их свидание состоялось.

«Леля подняла на нее тяжелые, немигающие глаза.

– Послушайте, – непонятно чего испугавшись, вскочила Саша. – Я должна бежать. Сейчас уже пять, и мой автобус уйдет, так меня и не дождавшись.

– Твой автобус давно ушел, – одними губами произнесла тетя Леля. – Еще тогда, когда ты ехала в Варшаву, еще тогда…

– Что? – вздрогнула Саша. – Что вы хотите этим сказать?

– Ты и сама все знаешь, – глухо, как из-под земли, отозвалась тетя Леля. – Ты же сама только что рассказала мне, как это случилось с тобой.

– Но это было не со мной! – схватилась за сердце Саша. – Это была другая, совсем другая женщина. Мы отправили ее в морг, а сами…

– Уехали смотреть Варшаву, – расхохоталась тетя Леля. – Я уже слышала этот бред. И не кричи ты так. Всех перебудишь. Лучше устраивайся поудобней, лучше поспи, поспи с дороги».

Смерти нет? – переспросит читатель. Скажем иначе: мы видим в рассказе жизнь человеческой души, для которой не существует барьеров времени и пространства.

6

Наташа не раз говорила мне об автобиографичности своих рассказов. Я не верил: слишком невероятными, жесткими, нередко «жестокими» были эти истории. Однако мама и братья Наташи подтвердили сейчас: да, почти все – так или иначе – происходило с ней самой.

Писала урывками, торопливо – в перерывах между поездками, встречами, захватившими ее очередными увлечениями. Должно быть, считала: ее писания – только черновик, к нему рано или поздно придется еще вернуться. Символично: все прижизненные книжки Наташи изданы небрежно, полны опечаток, которые – даря свои сборники – она старательно исправляла. (Однажды опечатка вкралась даже на обложку – в фамилию автора).

Мне кажется теперь: сама жизнь Наташи тоже походила на черновик – не случайно напоследок она пыталась многое переосмыслить, переписать набело.

Смерть, как известно, несет в мир не только боль и утраты: катарсис, которым увенчана трагедия, преобразует хаос бытия. Через год после того, как Наташи не стало, ее друзья Инна и Евгений Захаровы выпустили в харьковском издательстве «Фолио» прекрасный двухтомник ее произведений: стихи, проза, живопись (составитель Михаил Красиков). Здесь-то я и прочитал страничку из дневника Наташи. Она опять – отстраненно и без иллюзий – пересматривает свою жизнь, фиксирует мысли, которые кажутся ей голосом собственной воли:

«…У тебя нет стремления свить гнездо. У тебя нет стремления к созиданию. У тебя нет дома, ты растворена в пространстве. Растворяйся дальше, это твой путь…

И последнее: ты – тупиковая ветвь своего рода, после тебя не останется ничего. Твоя проза умрет еще раньше, чем ты. “Что же мне остается в жизни?” – спросишь ты. Только одно: быть счастливой. Ты это умеешь. Это единственное твое достоинство. Не ищи цели в жизни и ее оправдания. Жизнь сама есть и цель и оправдание, и много больше того.

А теперь признайся: ты счастлива даже здесь, теперь, на больничной койке… Все, что было, – только краткая остановка на твоем пути. Не пугайся, что Бог покинул тебя. Я, твоя воля, твоя доля, – с тобой».

Не автору судить о судьбе своих книг. Наташа ошибалась и в другом. Бог никогда не покидает нас. Он только отдаляется порой – испытывает человека, как испытывал Иова.

Узнав о смерти Наташи, я подумал: чистая, бессмертная ее душа скоро и счастливо соединится с нашим Создателем.

2001–2004

Судьба и выбор

(Лев Бердников)

ЕЦ Ситуация выбора непременна в судьбе и творчестве каждого литератора. Что ж, именно о выборе давайте поговорим. Начнем со старта, с тех трудных дней, когда, окончив литфак Московского областного пединститута, молодой человек решительно ушел от современности, от главных «магистралей» соцреализма. Ушел в тихие переулки прошлого. Вот тема вашей кандидатской диссертации: «Становление сонета в русской поэзии XVIII века (1715–1770)». Причины своего «бегства» вы четко объяснили много лет спустя: «XVIII век – самый загадочный и увлекательный период в истории России. Он раскрывает перед нами любопытнейшие и часто неожиданные страницы той славной эпохи, когда стираются грани между спектаклем и самой жизнью, когда все превращается в большой костюмированный бал с его интригами и дворцовыми тайнами». И все же: как возник и формировался ваш особый интерес к 18-му веку?

ЛБ Андрей Синявский сказал однажды, что у него с советской властью «стилистические разногласия». Вот и я никаких симпатий ни к власти, ни к насаждаемому ею соцреализму не испытывал. Логика так называемой «внутренней эмиграции» привела меня к эпохе XVIII века. Но… сначала была Якутия. После окончания института я поехал туда по распределению. Сделал этот свой выбор отчасти потому, что «Учительская газета», с которой начал сотрудничать ещё в студенческие годы, ждала от меня, внештатного корреспондента, свежих материалов из глубинки. Увы! Совсем скоро мне суждено было увериться, что «вреден Север для меня». В Якутии я тяжело заболел, понадобилась серьёзная операция, причём именно в Москве, в Институте эндокринологии и химии гормонов. Когда же здоровье несколько поправилось, я принялся искать работу: найти ее еврею было архитрудно. В какие только двери ни стучался – везде получал отказ, иногда вежливый, иногда брезгливый и бесцеремонный. Сценарий был до боли стандартен: кадровики, делая вид, что пекутся о вашем же благе, стращали всякими трудностями: и малой зарплатой, и отсутствием перспектив, и монотонностью самой работы.

Помню, однажды, во время интервью на должность младшего редактора издательства «Просвещение», услышав эти привычные страшилки, не сдержался и выпалил: «Знаете, что Лев Толстой сказал о Леониде Андрееве? “Он пугает, а мне не страшно!”». В конце концов – по большому блату! – я устроился в Учебно-методический кабинет Министерства заготовок, который называл в сердцах «конторой по заготовке рогов и копыт». Трудно передать состояние отупелого отчаяния, в котором я пребывал, редактируя унылые пособия и методички с характерными словами: «меласса», «органолептически», «шнеки», «шроты» и т. д., значение которых хотелось тут же забыть. Наконец, узнав, что в Отделе диссертаций Ленинской библиотеки вакантна должность подносчика книг, я не задумываясь, бежал туда. К тому же в это самое время мой бывший преподаватель, доцент МОПИ им. Крупской стиховед Владимир Сергеевич Совалин, (он, между прочим, составитель первой в СССР антологии «Русского сонета» – М., 1983), посоветовал мне заняться историей сонета, причём не сонета вообще, а именно русского. Так и получилось, что немалый отрезок жизни я провёл под руководящим лозунгом: «Вся власть сонетам!» Мне стало понятно: исследовать проблему надлежало с её истоков. Путь неизбежно пролегал через русский XVIII век – через творчество Василия Тредиаковского, Александра Сумарокова, Алексея Ржевского… Необходимо было погрузиться в ту эпоху. При этом об аспирантуре (даже заочной) я и мечтать не смел – стал соискателем, работая над диссертацией, что называется, без отрыва от производства. Долгие часы проводил в читальном зале Научно-исследовательского отдела истории книги, редких и особо ценных изданий Ленинской библиотеки. И вот счастливый случай: после года безуспешных попыток я был, наконец, принят на работу именно в этот отдел. Начал с должности библиотекаря и дорос до старшего научного сотрудника, руководителя научной группы русских старопечатных изданий. Описание русских книг XVIII века стало входить в мои должностные обязанности. Постепенно стала понятна и сущность русского сонета, его историко-культурное значение. Овладение краткой, изящной, сложнейшей по технике формой сонета воспринималось русскими стихотворцами как «побеждённая трудность», приобщение к поэтической культуре вообще…

ЕЦ Но вот в 1990-м вы уже переехали в США. Уже вышли ваши книги, посвященные XVIII веку: «Щеголи и вертопрахи. Герои русского Галантного века» и «Шуты и острословы. Герои былых времен». Вы уже получили в России престижную Горьковскую премию. Однако у вас впереди – очередная ситуация выбора. Было это лет пятнадцать тому назад. Вы тогда впервые обратились к еврейской теме. Хорошо помню наши долгие беседы. И ваши сомнения: с чего начать? Выбор был сделан верно: тема оказалась востребованной. За эти годы в литературной периодике появились ваши многочисленные очерки и эссе о евреях-деятелях русской истории и культуры. Появились и ваши новые книги. Как вы очертили для себя границы безбрежной «еврейской темы» и свой жанр?

ЛБ Как ни странно, к еврейской теме я в конце концов пришёл тоже через XVIII век. Поиск жанра не потребовался: я его апробировал ранее в своих книгах о русской культуре. Это документально-биографическое эссе, которое решает не только исследовательскую, но и художественную задачу – попытку создания полнокровного портрета персонажа. Первым из моих еврейских героев стал вице-канцлер П. П. Шафиров с его книгой «Рассуждение о причинах Свейской войны» (1716, 1722). Я с удивлением узнал: именно им впервые в России было употреблено слово «патриот», которое объяснялось как «отечества сын». Таковым еврей Шафиров считал, прежде всего, себя, имея на то самые веские основания. Он ни сном, ни духом не ведал, что националисты-почвенники впоследствии будут козырять тем же словом, внушая, что «патриот» и «еврей» – две вещи несовместные.

Эмиграция резко обострила мои национальные чувства. Вспомню кстати одну историю. Уже находясь в США, я прочитал в журнале «Наш современник» статью «Что имеем, не храним». Речь шла о судьбе знаменитой библиотеки баронов Гинзбургов. Ее собирали три поколения этой семьи. После смерти барона Давида Гинзбурга активисты сионистского движения выкупили коллекцию и собирались отправить ее в Израиль. Увы, большевики национализировали собрание. Спор о правах на библиотеку, хранившуюся в Ленинке, шел долгие десятилетия. И вот теперь автор «Нашего современника», некто Михайлов, пугая «патриотическую общественность», протестовал и против передачи библиотеки Израилю, и против доступа зарубежных исследователей к рукописям из коллекции, которые не зря называли жемчужиной иудаики. А у меня сомнений не было: под маской Михайлова были сокрыты некоторые представители Отдела рукописей Ленинской библиотеки, в статье выражались их «чаяния». И вспомнилось вдруг, как по коридорам библиотеки иные из них, в униформе общества «Память», чёрных рубахах и со значками Георгия Победоносца в петлицах, улюлюкали вслед людям с иудейской внешностью. Я написал тогда статью «Зачем патриотам еврейские манускрипты?», которая была потом опубликована в нескольких изданиях, в том числе в газете «Jerusalem Post» (1991, 25 июня). Может статься, в том, что ныне материалы коллекции стали общедоступными, есть и моя скромная лепта.

Интерес к еврейской теме особенно усилился, когда ко мне из Израиля приехала мама, Анна Григорьевна Фельдман. Ей сразу же дали грант на чтение курса лекций по еврейской истории для русскоязычных эмигрантов, который она приготовила ещё в Израиле, а затем пригласили на работу в SHOAH Foundation Стивена Спилберга: она стала интервьюером переживших Холокост русскоязычных узников гетто, причём не только в США, но и в Польше и России. Мама много сделала и для русско-еврейской общины Лос Анджелеса: открыла детскую русскую школу для детей-эмигрантов – внуков тех самых бабушек и дедушек, которых она интервьюировала. Увлекшись еврейской темой, я старался искупить былое невнимание к своему народу. Если говорить о моих биографических эссе, то их героями стали выдающиеся евреи России XV – начала XX века: от крымского купца на службе Ивана III Хози Кокоса до династии баронов Гинцбургов и генерал-лейтенанта Российской армии Михаила Грулёва. Особняком стоят культурологические темы (например, статьи о дресс-коде евреев в Российской империи или образе Ротшильдов в отечественной литературе XIX века).

ЕЦ Выбор совершали и ваши герои. Одну из своих книг вы назвали «Евреи в ливреях». Сказать легко – трудно эту ситуацию прожить. Речь идет о евреях, оказавшихся на вершине государственного Олимпа в дореволюционной России. «Ой, не шейте вы, евреи, ливреи», – предупреждал в своей песне Александр Галич. Прослеживая судьбы героев, вы, естественно, часто подтверждаете слова поэта: «…Не сидеть вам ни в Синоде, ни в Сенате. А сидеть вам в Соловках да в Бутырках, /И ходить вам без шнурков на ботинках». Однако у ваших героев была и другая, не видимая для чужих глаз трагедия: еврей-выкрест (а только он мог достичь карьерных вершин) навсегда становился отвергнутым своим народом, семья совершала по нему траурный обряд. Вы упоминаете об этом, однако, как правило, не идете вглубь. Это не входит в вашу задачу. Но представьте: вы решили написать книгу об этой мучительной проблеме еврейского самосознания.

ЛБ Сразу уточню: не все крестились из прагматических и карьерных соображений. Среди апостатов – крещёные при рождении или в детстве; обращённые по принуждению (как, например, 33 тысячи кантонистов при Николае I); наконец, сочетающиеся браком с лицом христианского вероисповедания (адвокат Лев Куперник по сему случаю послал отцу характерную телеграмму: «Влюбился. Крестился. Женился»). Но главное даже не это. Среди выкрестов были, конечно, и воинствующие юдофобы, зараженные бациллой самоненавистничества (достаточно назвать автора «Книги кагала» Якова Брафмана, рассказчика антисемитских анекдотов Павла Вейнберга или одного из составителей пресловутой фальшивки «Протоколы сионских мудрецов» Ивана Манасевича-Мануйлова). Подавляющее же большинство просто отошло от еврейства и целиком растворилось в русской жизни и культуре. Но особого внимания заслуживают те неофиты, кто, избавившись от религиозной дискриминации, использовали своё привилегированное положение на благо собственного народа (исследователи называют таковых «хорошие плохие евреи»). Среди них выделяются страстный разоблачитель кровавого навета профессор Даниил Хвольсон; руководитель масштабных статистических трудов о пользе, принесенной евреями экономике империи, Иван Блиох; придворный фотограф и одновременно деятель еврейской общины и ивритский поэт Константин Шапиро и др. Что до крещёного Льва Куперника, ревностно защищавшего евреев от погромов и преследований за адвокатской кафедрой, то по случаю его кончины в нескольких синагогах Киева состоялись поминальные службы. Вспомню и Михаила Грулева, посвятившего свою книгу «Записки генерала-еврея» (1930) «многострадальному еврейскому народу». Живя во Франции, он был жертвователем средств в пользу сионистских организаций.

ЕЦ Среди ваших статей выделяется очерк «Подвижник». Его герой – литературовед Григорий Львович Абрамович – известен тысячам филологов. Хотя известен односторонне – прежде всего как автор учебника «Введение в литературоведение», по которому учились несколько поколений советских (и не только советских) студентов. А в своем очерке вы рисуете многомерный портрет ученого (меня, к примеру, чрезвычайно заинтересовал рассказ о том, как Григорий Львович руководил работой по созданию знаменитого трехтомника «Теория литературы»). Но главное – здесь есть сложный психологический портрет еврейского интеллигента советской чеканки: он искренне верит в коммунистические идеалы, храбро защищает их на фронте, однако вновь и вновь сталкивается с антисемитизмом… Многие страницы вашего повествования, пронизанные подлинным трагизмом, стали открытием для читателя. Вы предельно приблизились к судьбе героя. И это не удивительно. Все объясняет скромная строчка в конце очерка: «P. S. Григорий Львович Абрамович приходится автору этого текста родным дедом». Знаю, что вы росли в доме дедушки. Какую роль он сыграл в формировании вашей личности? Что осталось за скобками очерка?

ЛБ Дед стоит сейчас перед моими глазами… Доброволец в начале Великой Отечественной, который был трижды ранен, но дошел до Берлина; литературовед, переживший кампанию борьбы с «безродными космополитами», сам испытавший травлю (бабушка уже подготовила чемоданчик с сухарями и теплыми носками)… Какими были его уроки? Они просты и одновременно сложны. Дед никогда не изменял своим нравственным принципам. Он часто повторял: «Образ прекрасен и сам собой, и бесконечностью за ним лежащей дали». Истинный смысл этой фразы я осознал уже в процессе литературной работы. Именно дед пробудил во мне эстетическое чувство. Но самое сильное впечатление произвела на меня хранившаяся в книжном шкафу увесистая антология «Русская поэзия XX века» (1925), составленная И. С. Ежовым и Е. И. Шамуриным, вскоре запрещенная советской цензурой. Я жадно вчитывался в произведения символистов, акмеистов, имажинистов. И вслед за дедом декламировал стихи Константина Бальмонта, Осипа Мандельштама, Владимира Соловьева, Марины Цветаевой. Дед вслух читал мне Николая Гумилева, и душа переносилась туда,

Где карлики с птицами спорят за гнёзда,

И нежен у девушек профиль лица,

Как будто не все пересчитаны звёзды,

Как будто наш мир не открыт до конца.

Я и сам тогда начал писать стихи, подражательные и слабые, но – слава Богу! – благодаря деду быстро осознал, что это не моя стезя. Хорошо говорит о «воспитании чувств» один характерный эпизод. Мальчишки щеголяли отцовскими погонами и орденскими колодками, нашитыми родителями поверх пальто. Вот и я попросил у деда его майорские погоны. Он ответил: «Во время войны смерть ходила за мной по пятам, я был трижды ранен, а играть в войну постыдно и недопустимо». Этот урок я запомнил на всю жизнь. Задавал деду множество вопросов, но вместо ответа он постоянно отсылал меня к словарю или энциклопедии, приучив пользоваться справочной литературой во всех случаях жизни. Дед не был религиозен, не соблюдал еврейских обычаев, не знал идиш, но жил по иудейским этическим законам, часто цитируя слова Гилеля: «Если я не за себя, то кто же за меня? Но если я только за себя, то зачем я?» Аскет в жизни, он всегда довольствовался малым, не гнался за чинами и званиями. При этом – повторю – антисемитизм сопровождал его всю жизнь. Он рассказывал, как ещё в 1920-е годы, во время его действительной военной службы в Благовещенске, окопавшиеся с той стороны советско-китайской границы белогвардейцы выкрикивали матерные проклятия в адрес жидов и комиссаров. Да и во время Второй мировой подобные проявления были нередки. С детства запомнил другой рассказ деда: немцы призывали красноармейцев переходить на свою сторону, вонзив «напоследок кинжал в пузо комиссара Абрамовича или Рабиновича». И разбрасывали листовки:

У жида-политрука

Морда просит кулака.

Пропагандист и просветитель, дед был почитаем сослуживцами. Под его влиянием некоторые однополчане стали учителями словесности, например, Иван Побединский, уже в наши дни опубликовавший воспоминания о нём в «Литературной газете». Абрамович и сам был Учителем от Бога, вдохновенно преподавал литературу почти полвека. Очень любил этот молодой шум, да и сам был неизменным любимцем студентов по крайней мере четырёх поколений. В своих лекциях он апеллировал не только к их мыслям, но и к чувствам. Хотя его вкус к литературе и методологический подход к ней сближал нас, он всё же был человеком своего времени с его догматически ортодоксальной идеологией. Знаете, здесь я тоже нахожу урок. В отличие от деда, чураюсь всех и всяческих идеологических догм, стараюсь исследовать факты и документы без заранее заданных концепций.

ЕЦ В своей книге «Силуэты» вы рассказываете о многих представителях русско-еврейской литературы конца 19-го – начала 20-го века. Развитие этой литературы было искусственно прервано. Судьбы писателей зачастую сложились трагично. Живо ли их творчество, когда-то волновавшее тысячи читателей, или сейчас, спустя столетие, оно существует только как иллюстрация к трудам литературоведов?

ЛБ Как это ни парадоксально, но дореволюционная русско-еврейская литература более популярна в США, нежели в современной России. Напомню в этой связи капитальную антологию Максима Шрайера (2007) или работу Сары Бэйлин о русско-еврейских писательницах (2000). В моей книге «Силуэты» я рассказал о десяти таких литераторах. Из них современному российскому читателю известны лишь немногие и подчас вовсе не еврейской составляющей их творчества. Это относится прежде всего к Семёну Надсону. На рубеже XIX–XX веков его произведения издавались сотнями тысяч экземпляров, да и после революции, равно как и в постсоветской России стихи его перепечатывались десятки раз, в том числе и в сборниках русских поэтов. Но его единственное обращённое к соплеменникам щемящее стихотворение «Я рос тебе чужим, отверженный народ…» едва ли привлекало общее внимание. И переводчик Пётр Вейнберг, открывший россиянам целый пласт зарубежной еврейской литературы, знаменит отнюдь не этим, а своими сатирическими стихами и переводами Гейне, Байрона и Шекспира. Что до национального еврейского поэта Семена Фруга, то интерес к нему проснулся только в последние годы, когда вышли в свет 7 его книг стихов, очерков, фельетонов, а в 2016 году, к 100-летию со дня его рождения, на 2-м Одесском кладбище ему был открыт мраморный памятник. Если говорить о нашем времени, то совсем недавно обрела известность самая, пожалуй, крупная дореволюционная еврейская писательница Рашель Хин. После Октября её произведения практически не переиздавались, а в 2017 году вышел сборник избранных текстов Рашель Хин «Не ко двору», и я горд тем, что принял участие в издании этого сборника – был одним из составителей, автором вступительной статьи и комментариев. Будем надеяться, что и другие еврейские литераторы найдут дорогу к широкому читателю. Они достойны того.

ЕЦ «Евреи в царской России – сыны или пасынки?». Это название еще одной вашей книги. И одновременно – вопрос, обращенный к читателю. Конечно, вопрос риторический. Черта оседлости, погромы, насильственное крещение мальчиков-кантонистов, многочисленные запреты, процентная норма при поступлении в учебные заведения… Какие уж тут сыны! Кстати, вы могли бы обойтись и без прилагательного в словосочетании «царская Россия». Советский антисемитизм был ничуть не лучше. Евреи из создателей социалистического государства превратились в его заложников. Сейчас государственного антисемитизма нет, но вот читаю интервью иностранного журналиста с одним из чиновников в российской глубинке. «Как у вас с евреями?» – «С евреями все в порядке. Нам объяснили из Москвы, что евреев надо любить». Комментировать тут нечего. История российского еврейства очевидно близка к завершению. Это не перечеркивает значение ваших работ, но окрашивает их в заведомо прощальные тона.

ЛБ Но сам я не прощаюсь с темой еврейства. На моём столе – материалы к новой работе, которую я бы определил так: «Цари и евреи». Это попытка проследить историю еврейства в России через отношение к нему властей предержащих. «Советские цари» в моё исследование не входят, хотя, может, и обращусь к ним в недалёком будущем. Евреям, как известно, с первых же шагов их появления в России сопутствовал антисемитизм. Однако несмотря на все препоны и ограничения, еврейство не просто выживало, но стремилось внести свой вклад в становление государственности, культуры и быта. Не растворяясь, зачастую не ассимилируясь, но успешно адаптируясь к среде своего обитания. Взгляд из Америки на прошлое и настоящее России заставляет по-новому осмысливать многое – в том числе и историю еврейства. Пасынки превращаются в сыновей Израиля, Европы и США. И это, как не раз уже было сказано, вызывает сожаление у подлинных патриотов России. Им не хватает еврейской талантливости, особой остроты мышления. Если же говорить об интересе к моим героям и моим текстам, то, может быть, он со временем проявится у эмигрантов в Израиле, США, Европе – у тех, кто по-прежнему мучительно размышляет о своих российско-еврейских корнях.

Февраль-март 2019

Жизнь под песню ветра

(Ванкарем Никифорович)

В Чикаго обычны сильные ветры. Поздней осенью и зимой они пронизывают город насквозь, настойчиво стучатся в дома, а кажется – в душу. В такие дни недавнего эмигранта часто охватывает тоска. Он угрюмо и безуспешно допрашивает себя, точно не в силах понять: как и зачем оказался здесь, в огромном, чужом городе?

Каждый сопротивляется песне ветра по-своему (иногда схватка длится годы). Мой друг, искусствовед и переводчик Ванкарем Никифорович, уже через несколько дней после переезда в США интуитивно отыскал верное средство для борьбы с эмигрантской депрессией. Он вдруг припомнил: в Чикаго выставлено много произведений Марка Шагала – художника, который когда-то сформировал его отношение к искусству и жизни. Чтобы встретиться с работами Шагала в «городе ветров», порой не надо даже заходить в музеи. В одной из своих многочисленных статей о Шагале Ванкарем Никифорович потом признается: «…В первые месяцы американской жизни я любил часто приезжать именно сюда, в этот красивый сквер на углу улиц Monroe и Dearborn, рядом с небоскребом Первого Национального банка Чикаго. Здесь я подолгу стоял перед одним из прекрасных шедевров Марка Шагала – мозаикой «Четыре времени года». Стоял, не в силах оторваться от этих завораживающих реальных и сказочных персонажей, знакомых по знаменитым шагаловским полотнам… Незримо звучала великая музыка – музыка цвета, очищающая, возвышающая, дающая надежду и силу».

Когда-то произведения Шагала зловеще называли в СССР «упадочным буржуазным искусством». Особенно непримиримы и неистовы были ревнители соцреализма в Минске. Долгие годы вместе с другими писателями, искусствоведами, художниками Ванкарем Никифорович упрямо боролся за возвращение творчества Марка Шагала на родину, в Белоруссию. И вот теперь, в 1993-м, гениальный Шагал неожиданно помог ему самому.

Меня не удивила эта история. Есть люди, для которых культура является самой сутью жизни – ее волшебной квинтэссенцией. Именно таков Ванкарем Никифорович.

Иногда я думаю: как лучше определить характер его творческой работы в течение полувека? Чаще всего на ум приходят два слова: хранитель культуры.

* * *

Эмиграция столь болезненна для многих прежде всего тем, что приходится резко менять образ жизни.

Ванкарему Никифоровичу ничего не потребовалось менять в главном. «Наоборот – надо остаться собой…» Когда он вдруг мысленно сформулировал для себя это правило (у той же шагаловской мозаики «Четыре времени года»), в душе сразу поселилась гармония.

Детали новой жизни уже не имели большого значения. Детали как раз объединяли его со всеми: пришлось – почти в шестьдесят! – срочно освоить автомобиль (вождению его учил бывший директор харьковского завода), подружиться с компьютером, пойти в колледж – за английским.

Кое-кто, попав в эмиграцию, придумывает себе «красивую» биографию (иногда такое мифотворчество нечаянно и трагично – люди задним числом как бы реализуют несбывшиеся мечты, неосуществленные дарования). Но бывает иначе: человек, увлеченный новым днем, просто отмахивается от того, что было вчера.

Биографию Ванкарема Никифоровича в нашей эмиграции мало кто знает. Про его удивительную скромность друзья рассказывают анекдоты. К примеру, публикуя свои статьи, этот автор категорически просит редакцию не помещать его фотографию: «ничто не должно отвлекать читателя от героев материала». Тем более полезно сейчас оглянуться назад.

В Минске он не был свободным художником – служба, однако, всегда превращалась в служение. Работая в издательстве, редактировал книги многих писателей, возвращавшихся после 56-го года из сталинских лагерей и ссылок. Воевал с цензурой и начальством, давая зеленый свет молодым талантам (одно из таких открытий – роман «Война под крышами» вечно опального в Белоруссии Алеся Адамовича). Потом, уже на республиканском телевидении, писал сценарии фильмов, вел в прямом эфире острые диалоги с мастерами культуры – о праве художника на самостоятельное, а не санкционированное партией исследование жизни. (С телевидения его изгнали с «волчьим билетом» – за неделю до смерти Брежнева, после беседы со Светланой Алексиевич о ее работе над новой документальной книгой «Цинковые мальчики», посвященной афганской войне.) «Он – душа нашего коллектива», – так говорили о завлите в академическом театре имени Янки Купалы: да, Ванкарем Никифорович во многом определял здесь художественную политику. Кстати, он немало сделал в те годы и как театровед; только один пример: в пятитомную театральную энциклопедию, изданную в Англии, вошел его шестидесятистраничный очерк об истории белорусского театра.

Под напором дней чужой жизни я невольно сбиваюсь на перечисление. Между тем не сказал еще очень важное. Ванкарем Никифорович всегда ощущал почти магическое притяжение разных культур – белорусской, еврейской, русской, болгарской, польской, литовской, грузинской… Конечно, это притяжение шло из детства. Его родителями были молодой белорусский историк и юная студентка-химичка из традиционной еврейской семьи.

Он не случайно так много сил и лет отдал потом переводу. Книги поэтов и прозаиков, антологии, коллективные сборники… Об этой стороне деятельности Ванкарема Никифоровича можно написать большую статью. Когда-то он перекладывал на белорусский пьесы мирового и российского репертуара. Перевел целую библиотечку произведений писателей Болгарии (и был за это награжден болгарским орденом Кирилла и Мефодия). Уже здесь, в эмиграции, с любовью воссоздавал – на русском – новые рассказы своего старшего друга Василя Быкова. (На старости лет тот неожиданно тоже стал изгнанником: оклеветанный официальной пропагандой в Минске, тяжело больной, почти без средств к существованию, Быков скитался вместе с женой из одной европейской страны в другую).

Ему хотелось размышлять о взаимодействии и перекличке разных культур, о таинственном искусстве перевода, о судьбах переводчиков – часто, как ни странно, трагических. Так появились две книги Ванкарема Никифоровича – «Всему миру – свой дар» (1973) и «Дороги в широкий мир. Страницы литературных взаимосвязей» (1979). А мне он однажды рассказал о своем первом учителе перевода. Это был замечательный белорусский поэт Владимир Дубовка. Он родился в 1900-м, учился в Москве у Брюсова, в 1930-м уже был арестован чекистами. «Мне повезло, – совершенно серьезно говорил Дубовка. – Если бы они взяли меня позже, то обязательно подвели под расстрел». Как-то на одной из лагерных пересылок Дубовка встретился с великой переводчицей Татьяной Гнедич. Вместе, радостно дополняя друг друга, они вспоминали оригиналы байроновских поэм. Еще находясь в заключении, оба сделали свои – тоже ставшие потом классикой – переводы из Байрона: она – на русский, он – на белорусский… Байрон помогал выжить? В старину считали, что во время перевода происходит мистический «обмен душами». Ванкарем Никифорович был редактором двухтомника произведений Владимира Дубовки, сборника его переводов сонетов Шекспира. Они подружились. «Это была моя главная школа».

* * *

Порой говорят: люди культуры далеки от политики – она им скучна. Зачастую – так. Но писатель-эмигрант рассуждает иначе. Он хорошо помнит: откуда и куда идет.

Не случайно вскоре после приезда в Чикаго Ванкарем Никифорович сблизился со старой белорусской эмиграцией. Она переживала далеко не лучшие времена, однако была верна много лет назад избранной миссии. Раз в два года собирались съезды. В Нью-Йорке по-прежнему выходила газета – живой эмигрантский рупор. Работал Белорусский институт науки и искусств, выпускавший свои знаменитые «Записки» – они начинались еще в Мюнхене, после войны. Директор Института был рад новому коллеге: сам привез ему в Чикаго два чемодана старых книг, журналов, рукописей. Разбирая это богатство, Ванкарем Никифорович обратил внимание на материалы, почти не известные исследователям в Белоруссии. Существовала, оказывается, драматургия белорусской эмиграции. Изучив более пятидесяти пьес, он отобрал восемь. И составил из них интереснейший сборник.

Он подхватил эстафету старой эмиграции естественно, без пафосных деклараций, но и без компромиссных оговорок об «изменившемся мире». Позиция Ванкарема Никифоровича твердо, как основание айсберга, ощущается во всем, что он пишет. Он, к примеру, не отвергает «с ходу» культуру метрополии. Однако всегда помнит про водораздел. Этот водораздел – правда.

Среди многих статей Ванкарема, так или иначе обращенных к культурно-политической ситуации в бывшем СССР, выделю одну, сравнительно недавнюю. Это заметки о книге, название которой красноречиво: «Что я видел в Советской России? Из моих личных наблюдений». Еще более красноречиво посвящение: «Порабощенным, закованным в цепи большевистской диктатуры, народам СССР…»

Автор не профессиональный литератор – профессиональный рабочий одного из заводов Чикаго. Он уехал из Беларуси в 1913-м. Он смог встретиться с близкими и родиной только двадцать один год спустя.

Книгу, выпущенную в 1935-м, сегодня по-прежнему читать страшно: так действуют на нас эти косноязычные зарисовки с натуры, цифры, незамысловатые репортажи из страны победившего социализма. Удивительны наивные предвиденья автора книги – почти все они сбылись. Уместно добавить: статья Ванкарема Никифоровича приурочена им к пятнадцатилетнему юбилею распада СССР. Кто только не лил слез в связи с этим «скорбным» событием – «и в российской, и в белорусской, да и в нашей эмигрантской прессе»…

Ванкарем Никифорович озабочен, впрочем, другими вопросами. Кто он, Минский Мужик (под таким псевдонимом скрылся автор, справедливо опасавшийся «руки Кремля»)? Где отыскать подшивку или хотя бы отдельные номера русскоязычной чикагской газеты «Рассвет» (там публиковались первоначально очерки, составившие книгу)?

Эти вопросы закономерны. Их задает себе и нам хранитель эмигрантской культуры.

* * *

Если внимательно присмотреться к культурной жизни эмиграции, легко заметить: эта жизнь просто невозможна без подвижников. Именно они настойчиво напоминают об утерянных традициях. Именно они, по счастью, заменяют собой отсутствующие в эмиграции институции.

В наших газетах, к примеру, нет отделов критики и библиографии. Понятно, нет и системы в освещении литературной и художественной жизни. Многое проходит незамеченным, неназванным даже – точно и не было вовсе. Чикаго, однако, повезло. Здесь есть Ванкарем Никифорович. Каждый одаренный человек в русскоязычной общине вызывает его интерес. С каждым он хочет непременно поговорить на страницах газеты. Иногда мне казалось: этот критик чересчур добр, слишком снисходителен в своих оценках. Но потом я понял: слово «чересчур» в данном случае неуместно, поддержка не бывает излишней. Ведь путь таланта в диаспоре – это всегда дорога в сумерках.

За годы эмиграции Ванкарем Никифорович опубликовал в чикагской «Рекламе», лос-анджелесской «Панораме», нью-йоркском «Новом Русском Слове» и других изданиях около тысячи статей. Многие из них я помню, некоторые перечитал сейчас. Каждая публикация открывала проблемы и мотивы, которые водили пером автора.

Если не ошибаюсь, он никогда специально не формулировал свое кредо критика. Но оно так очевидно. Мне кажется, едва ли не главную задачу художественной и литературной критики в эмиграции Ванкарем Никифорович видит в борьбе с пошлостью. Процесс проникновения пошлости в структуру человеческой личности хорошо описал когда-то Горький: «В юности пошлость кажется только забавной и ничтожной, понемногу она окружает человека, своим серым туманом пропитывает мозг и кровь его, как яд и угар, и человек становится похож на старую вывеску, изъеденную ржавчиной: как будто что-то изображено на ней, а что? – не разберешь». В эмиграции этот процесс «опошления» интеллекта идет гораздо быстрее, интенсивнее. Ведь эмигрант часто потребляет только ту «культуру», которую находит на российских телеканалах, концертах эстрадных звезд типа Верки Сердючки, спектаклях торопливо сколоченных «антреприз», неколебимо уверенных: публика – дура. Как бороться с пошлостью? Ванкарем Никифорович говорил о «подлинном и мнимом» с известнейшими режиссерами, артистами, дирижерами, писателями (Мстиславом Ростроповичем, Марком Розовским, Михаилом Козаковым, Владимиром Войновичем, Адольфом Шапиро): те тоже не могли смириться с коррозией, разъедающей культуру. Но главное – критик неутомимо рассказывает эмигрантской аудитории об истинных явлениях американского искусства: они рядом, надо только сделать усилие, встать из уютного кресла – начать работу души.

Другой вопрос, который мы не раз обсуждали с ним, – проблема «творец и критик». Конечно, Ванкарем Никифорович знает: среди прочих у него есть и совершенно особые читатели. Профессионалы. Это, к примеру, русскоязычные художники, которых в большом количестве выплеснула на новый берег последняя волна эмиграции. Многие растерялись, услышав все ту же «песню ветра». Десятки статей критика (например, о таких зрелых мастерах, как Борис Заборов, Юрий Канзбург, Моисей Лянглебен, Леонид Окс, Иосиф Пучинский, Израиль Радунский), содержат не только глубокий анализ творчества, но и показывают возможное направление дальнейшего пути. Однако прежде всего это важно молодым художникам: тем особенно трудно в эмиграции. Часто не получили академического образования. Вдруг оказались психологически «зажаты» – словно между льдинами – между разными направлениями изобразительного искусства. Вот почему еще Ванкарем Никифорович часто говорит о традициях. Они вовсе не пропитаны нафталином – животворны. Те же традиции первопроходцев еврейской живописи и графики в России – Шагала, Пэна, Сутина, Хаима Лившица. (Критик посвящает им огромный цикл статей. Всегда обращая внимание на интерес к ним в Америке. Вот, положим: «При жизни Хаима Сутина понимали немногие. И совсем немногие понимали, что он – большой и значительный художник. Среди них была и группа энтузиастов, любителей еврейского изобразительного искусства в Чикаго, которые еще в 1935 году организовали в своем городе персональную выставку работ Хаима Сутина»).

Удивительно и по-своему трогательно то, что рецензии Ванкарема Никифоровича на спектакли американских театров высоко оценили в первую очередь… сами театры. Оценили, конечно, за высокий профессионализм. Рецензии эти переводят на английский, специально для актеров вывешивают за кулисами. В той же чикагской труппе Steppenwolf, известной своими оригинальными трактовками русской классики. Или в Театре европейского репертуара, труппе Vitalist, знаменитой Lyric Opera.

Очень часто у него: из года в год Ванкарем Никифорович пристрастно, по-доброму следит за поисками тех или иных художников, бардов, писателей, артистов. Из статьи к статье продолжает начатую тему.

Когда-то, еще в Белоруссии, он помог известному московскому журналисту и писателю Давиду Гаю – собрать материал для документального романа о гибели Минского гетто. Теперь Давид Гай – один из самых интересных прозаиков Русской Америки. Его романы («Джекпот», «Сослагательное наклонение», «Средь круговращенья земного…») – справедливо полагает Ванкарем Никифорович – не просто исповедальны: они исследуют сложный процесс самосознания нашей эмиграции.

К внуку в Чикаго приехала старая актриса московского театра имени Маяковского Зинаида Леберчук. Думала, будет, наконец, отдыхать; но огонь творчества, замечает Ванкарем Никифорович, в Америке не только не погас – разгорелся. Она подготовила и показала здесь несколько своих полноформатных моноспектаклей («Закат», «Медея», «Леди Макбет Мценского уезда» и другие).

Считалось: не могут утвердиться, выстоять русские эмигрантские театры с постоянным репертуаром. Так велики постановочные расходы и – так скудны кассовые сборы. Теперь, однако, такие труппы есть: в Чикаго – «Атриум», в Канаде – монреальский театр имени Варпаховского. Представьте себе, они успешны. Ванкарем Никифорович не просто рецензирует их премьеры – задумывается о проблемах существования и выживания. И опять-таки: становится для театра другом.

…Этот немногословный, застенчивый человек любит полемику. Видимо, в таких случаях он преодолевает себя, хорошо понимая: эмиграция – не остров в океане, но один из сообщающихся сосудов цивилизации. На моей памяти Ванкарем Никифорович решительно вступал в дискуссию с проводниками политики «батьки Лукашенко», создателями сегодняшнего российского кино, странными в изгнании проявлениями великодержавного шовинизма, попытками создать особый язык русско-американской культуры…

Иногда он спорит и о будущем эмиграции. На мой взгляд, сами по себе эти дискуссии нередко умозрительны. Глупо не замечать: с каждым годом резко сужается круг русскоязычных читателей и зрителей; внуки перестают понимать бабушек и дедушек, быстро растут только наши кладбища. Однако верно и другое – то, что всегда подчеркивает в своих статьях Ванкарем Никифорович: именно эмиграция сохраняла и будет сохранять высокое достоинство культуры.

2009

P.S. В сумрачном, часто похожем на сон, мире эмиграции я многое видел и воспринимал яснее, четче, когда разговаривал с Ванкаремом Никифоровичем. Кем он был? Тонким знатоком театра и изобразительного искусства. Талантливым переводчиком, журналистом. Неутомимым хранителем культуры эмиграции. Однако вспомню, осторожно припомню сейчас другое. Мне казалось и кажется: этот удивительный человек излучал особый свет.

В годы, которые уже минули, мы долго и о многом говорили с Ванкаремом[1]. Что обращало на себя внимание сразу же и, на первый взгляд, делало несколько однообразными наши диалоги? Никогда и ни о ком он не сказал дурного слова. И это не было предусмотрительным проявлением конформизма. В каждом человеке Ванкарем видел то лучшее, что определяло его жизненное назначение. Пожалуй, люди казались ему хрупкими, драгоценными сосудами, к которым можно и нужно прикасаться бережно. Особенно поражал Ванкарема дар художника, творца.

Как назвать этот исходящий от него свет? Я думаю – пусть не покажется банальным – то был свет добра.

Конечно, подобный взгляд на мир определил и его собственную жизнь. Только вот – увы – эта негромкая философия прошла на моих глазах тяжелое испытание. Шесть лет Ванкарем боролся с неизлечимой болезнью. Тот, кто знал его диагноз, удивлялся чуду: шесть лет… Чудо сотворили американские врачи, жена Ванкарема – Зоя, а также беспредельный оптимизм больного, сила его редкой, хоть и не приметной многим воли. «Все будет хорошо», – ничуть не сомневался Ванкарем. Помню его усталый голос в те дни, когда он проходил химиотерапию. Но уже назавтра он нередко отправлялся в путь – брать интервью у приезжего поэта, на концерт, выставку. А потом садился за компьютер.

Я с восхищением и замиранием сердца следил за неравной схваткой, где победа человека пусть вовсе не эфемерна, но временна. Все пройдет? Все, кроме памяти. Все, кроме явственного ощущения этого подаренного нам света.

3 октября 2011

Голос на другом берегу

(Семен Ицкович)

«С чем можно сравнить мир эмиграции?» – спросил меня однажды знакомый, приехавший из России «посмотреть Америку». Ему казалось, я давным-давно ответил для себя на этот вопрос. А я задумался… Мир эмигранта часто похож на безлюдный полустанок. Позади – пустота, впереди – заснеженное мертвое поле.

Вот почему в эмиграции порой не живут – доживают. Вот почему так трудно складываются здесь судьбы литераторов. Многие из них надолго (хорошо, если не навсегда) замолкают.

Впрочем, говорю сейчас об этом только потому, что хочу рассказать совсем об иной судьбе.

Поселившись в 1996-м в Чикаго, я то и дело слышал – от разных людей – одно имя: Семен Ицкович. Кем был этот человек? Доктором технических наук, известным специалистом в области строительных материалов, до 1993 года – профессором Белорусского политехнического института. Конечно, я удивился. Ведь всего несколько лет спустя Ицкович уже стал одним из самых интересных публицистов русскоязычной Америки. Каждую неделю его статьи печатались в Чикаго, Нью-Йорке, Балтиморе, Лос-Анджелесе, позже – во Франкфурте-на-Майне. Причем, дело не в самом факте публикаций. «…Его статьи – мой камертон, – с некоторым удивлением подмечал П. А. из Бруклина в своем письме в газету «Еврейский мир». – То, что претит ему, претит и мне. Возмущаюсь тем, чем возмущается автор. А в восторге от его симпатий. Бывает же такое…»

Я не раз пытался понять: в чем суть «превращения» Семена Ицковича? Как оценить этот поздний дебют и стремительный, поистине счастливый переход из «физиков» в «лирики»?

Конечно, чудес в литературе не бывает. Мне показалось: здесь была типичная ситуация выбора. Семен Ицкович осознал редкий шанс, подаренный всем нам эмиграцией: возможность начать «другую жизнь», реализовать иную грань собственного таланта. Именно в этом случае мертвое поле эмигрантского быта исчезает, снег отчаяния, точно по волшебству, тает.

Публицистика всегда резко обнажает личность автора. Читая статьи Семена Ицковича, я вижу перед собой немолодого человека, который, прожив долгую жизнь, ни о чем не забыл: арест отца; путь под бомбежкой в эвакуацию; учебу в артиллерийской спецшколе, напоминавшей мрачными нравами бурсу; диссертационные мытарства, в которых главная преграда – пресловутый «пятый пункт»… А за всем этим – страх, насквозь пронизывающий любую клеточку общественного организма в России.

Освободиться от страха трудно – даже если ты уже перелетел через океан. Семен Ицкович, о чем бы он ни писал, учит своего читателя свободе: искать истину, разрушать вчерашние догмы, быть самим собой… Может, здесь и кроется, прежде всего, секрет его популярности.

Его статьи легко найти в Интернете и – пока – в быстро стареющих, но все же еще не умерших эмигрантских изданиях. А я однажды задал Семену Ицковичу несколько вопросов о его литературной работе.

* * *

ЕЦ Еврейские мудрецы не сомневались: в каждом поколении продолжается наш Исход из Египта. Вот и мы, российские евреи, все еще идем по символической пустыне. Трудная дорога: на собственном опыте убеждаемся, сколь непросто преодолеть в себе раба, обрести духовную свободу… Как прошли этот путь вы?

СИ Я, наверное, до конца эту дорогу еще не осилил. Детям и внукам – проще. Что же до личных ощущений, то свободу с первого дня воспринял с восторгом. По природе я, видно, максималист, и выдавить из себя раба захотелось сразу, а не по капле, как советовал Чехов. Однако… Вот одно из первых моих американских впечатлений:

О, дивные американские газоны!

Как непривычны вы для вышедших из зоны,

Привыкших по газонам не ходить:

Ухожены, пострижены, политы,

Не огорожены, приветливо открыты —

Иль некому здесь вас огородить?

Ни управдом, ни местные советы

Не сочиняют тут для вас свои запреты,

Привычные для нас в былые дни.

И всё-таки порой несут нас ноги

Не по газону, только по дороге:

Шаг влево, вправо – Боже сохрани!

ЕЦ Пожалуйста, припомните начало своей работы как публициста. Причем, очень важен вопрос «почему» – то есть что же заставило вас взяться за перо?

СИ Наверное, это кого-то удивит! Побудительный мотив самых первых моих публикаций в Америке – чтение перебранки в наших русскоязычных газетах, а также разговоры, которые нередко приходилось слышать в присутственных местах между людьми с «совковой», как говорится, ментальностью. Будучи здесь щедро облагодетельствованы, они демонстративно неблагодарны. Не зная Америку, ругают ее. Вопреки тому, что говорили когда-то в американском посольстве, бесстыдно восхваляют советскую жизнь. Ничего в ней не стоили, а сейчас слагают о себе легенды. Невежды выносят свои суждения. Неграмотные пытаются учить. Возносят «великую русскую культуру», к которой никогда не были причастны… И вот я возмутился, написал в газету раз, другой, получил отповедь, ввязался в полемику… и так постепенно втянулся в публицистику.

ЕЦ Не слишком ли это поздно – начинать в шестьдесят шесть лет?

СИ Начинать никогда не поздно. Тем более, что стремление осмыслить процессы, происходящие в обществе, у меня, что называется, глубинно. Я политизирован с восьмилетнего возраста, когда арестовали отца: он стал жертвой знаменитой 58-й статьи. Так что как публицист я, пожалуй, формировался всю жизнь, только реализоваться в этом качестве до эмиграции не было возможности.

ЕЦ Разумеется, человеческий талант многогранен. Тем не менее думаю сейчас с некоторым удивлением: четыре десятилетия вы занимались проблемами сугубо техническими. Не мешало ли это вам на новом поприще? А, может, по-своему помогло? Я имею в виду системность мышления, которая отличает ваши статьи.

СИ Не вижу существенной разницы между научной работой и публицистикой. Проблемы – разные, но суть работы, ее, так сказать, технология – одинакова: выбирается актуальная тема, проводится обзор состояния вопроса, все это как бы умножается на своё видение и… подводится итог. В публицистике важна свобода творчества. То же – и в науке. Один советский академик как-то на банкете пошутил, что научная работа – это удовлетворение собственного любопытства за государственный счет. Когда я работал в НИИ, там каждый год нас ругали за многотемье, потому что «любопытных» было много, и у каждого – своя тема, которая, «авось, и в диссертацию выльется». Министерское же начальство стремилось сосредоточить все силы на решении задач, казавшихся ему важнейшими. Чтобы и волки были сыты, и овцы целы, все мелкие темы группировали и записывали в план как разделы общей проблемы. План утверждали. Каждый возвращался к своему. Я сочинил тогда каламбур для стенгазеты:

Из года в год известно всем,

Что в нашем плане много тем,

Но тем не менее и между тем

Тем – не менее, много тем.

Сегодня тематика моих статей еще шире – пишу о том, в чем мне самому хочется разобраться. В этом-то и всё отличие моих нынешних трудов от научной работы, которой занимался «там». Масштаб, конечно, другой, но суть труда – все та же. Если же сравнить публицистику с моей многолетней преподавательской работой, то сходство еще более очевидно. Любой предмет можно подать сухо, академично – и пролетит мимо ушей. А можно – осветить живо, разукрасив нюансами, примерами, сопоставлениями – тогда запомнится надолго. То же с учебниками – бывают, как снотворное, бывают – увлекательные. Помню, мне часто приходилось уговаривать редакторов издательств, чтобы не приводили написанные мною тексты к наукообразным канонам. «Что такое телеграфный столб? – вопрошал я. – Это хорошо отредактированная березка?» Короче говоря, я считаю: лекция или научная статья – это тоже в какой-то степени публицистика. Так что болезненной перестройки я здесь не испытал.

ЕЦ Ваше сравнение неожиданно, даже парадоксально. Но – правомерно. Поиск истины ведет и ученого, и публициста. К тому же автор статьи – как и университетский лектор – по сути проповедник (или ниспровергатель) той или иной идеи, концепции. Так что вы правы, но все же, все же… Вам никогда не снится студенческая аудитория?

СИ Не то, что снится: наяву вижу здесь своих бывших минских студентов, причем, лучших из них. Их много в Америке. С ними теперь даже интереснее общаться, чем тогда, в аудиториях. Один, работающий в США по прежней специальности, вспомнил, как я характеризовал на лекциях американскую промышленность, и подтвердил: я был прав. Другой заметил: в высказываниях на общественно-политические темы, которыми порой перемежался лекционный материал, я часто бывал «на грани фола». Бывшая аспирантка, живущая сейчас в Детройте, увидев в газете мою статью, нашла меня, и мы теперь с удовольствием общаемся, когда она с большой семьей приезжает к нам погостить. Встречался со своими бывшими студентами и в Израиле. Их ведь было много, ныне они разбросаны чуть ли не по всему миру – есть даже в далекой Новой Зеландии. И я снова беседую с ними, хотя теперь это уже не студенческая аудитория, а читательская.

ЕЦ Как рождается у вас замысел статьи?

СИ Замысел статьи – это зачастую впечатление от чего-то увиденного, услышанного, прочитанного. Впечатляет одновременно многое, но тема очередной статьи обычно формируется из того, что в данный момент кажется главным. Бывает, это нелегко определить. Тогда замысел, не вылившийся в статью, может засесть в сознании и ждать своего часа. Бывает, ждет напрасно. Чувствую себя виноватым, когда отложенный замысел не может быть реализован из-за того, что момент для него упущен, и в моей «летописи» что-то важное и актуальное не отразилось.

ЕЦ Давайте продолжим разговор об эмиграции. Тема по-особому важна для каждого из нас. Ведь речь не только о перемещении в пространстве – о состоянии души, жизненном выборе. Что отличает сегодняшнюю эмиграцию?

СИ Я думаю, сегодняшнюю эмиграцию от, так сказать, вчерашней или позавчерашней отличает неоднородность. Переместились-то одинаково, а мотивы эмиграции у людей – разные. Одни уходили от дискриминации (антисемитизма) и несвободы. При этом спасали детей от участи, которую им самим пришлось в той стране испытать. У этих эмигрантов политический элемент мотивации, если не единственный, то, по крайней мере, главный. Другие эмигранты – это прежде всего люди, не упустившие возможность улучшить свою жизнь. Как говорится, рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. В Америке, конечно, лучше. Политический элемент, если он здесь присутствует, то отнюдь не превалирует над материальным. Еще одна группа – это родители, эмигрировавшие только потому, что эмигрировали дети. Они просто последовали за собственными отпрысками, возобладали семейные чувства. Другие мотивации несущественны или не были осознаны.

Но, обратив внимание на неоднородность сегодняшней эмиграции, рискну высказать такое соображение: именно этой неоднородностью можно объяснить неорганизованность нашей эмиграции по сравнению с волнами российской эмиграции давних лет или по сравнению с другими этническими общинами.

ЕЦ А как вы относитесь к тому, что в последние годы мировоззрение эмигрантов все активнее пытается формировать… Кремль?

СИ Отношусь к этому настороженно, с неприязнью, но… все же спокойно, поскольку эти попытки считаю непродуктивными. Мировоззрение эмигрантов гораздо эффективнее формирует американское бытие, чем российская пропаганда. Попытки идеологического влияния на эмигрантов (которых Кремль предпочитает называть своей диаспорой), в частности, посредством перекупки американских русскоязычных газет, – это возрождение практики советских времен. Когда эмиграция была не такой, как нынче, эта работа была затруднена. Теперь проникнуть в эмигрантскую среду легче: в Кремле вспомнили о тех уехавших, которые еще недавно числились в гебистских картотеках. Каким был их процент в советском обществе, примерно таким он остался и в эмигрантских общинах, то есть этих людей, на мой взгляд, здесь немало. Многие ведут себя тихо и скромно, своё вынужденное сотрудничество с «органами» стараются из памяти изгнать. Но есть и энтузиасты, которых можно опять задействовать. Одних возвращают на службу напоминанием, других – финансовой подачкой. Об этом я не раз уже писал. Например, в 1999 году была у меня статья «Троянские кони в эмигрантском табуне». Бывает, «троянские кони» сразу откликаются на неприятные публикации. Чаще всего – присылают «грозные» анонимки. Я думаю тогда: значит, жив курилка. Но все же затраты на «троянских коней» из российского бюджета – это выброшенные деньги, которым во всё еще небогатой России могли бы найти лучшее применение. Эффект от этих капиталовложений иллюзорен: ни пророссийское лобби, ни «пятая колонна» здесь все равно не сформируются.

ЕЦ Как вы оцениваете прессу сегодняшней эмиграции?

СИ Пресса так же неоднородна, как и публика, на которую она рассчитана. Как говорили когда-то на родине, «у каждого свой вкус и один другому не указчик – одному нравится арбуз, а другому свиной хрящик». Из доступных мне изданий многие в руки не беру. В эту категорию входят, прежде всего, издания, упавшие в промосковское «единое информационное пространство», перекупленные и потерявшие свое лицо. Есть, однако, солидные независимые издания – со своей позицией и интересными авторами. Эти выписываю, систематически читаю, туда и пишу.

ЕЦ Повторю вопрос, который мы задаем друг другу и самим себе часто: есть ли будущее у русско-еврейской общины США?

СИ Будущее, наверно, есть. По крайней мере еще у двух поколений. Причем, община, думаю, будет становиться всё менее русской.

ЕЦ Логично спросить напоследок: какие тенденции в развитии сегодняшнего мира вас радуют? А какие вызывают у вас наибольшую тревогу?

СИ Ответить на этот вопрос вкратце не берусь. В ежедневных сводках новостей радостей, к сожалению, меньше, чем тревоги. Поистине верной теперь стала американская поговорка «No news is a good news». Думаю, общая тенденция в развитии мира такова: будет еще хуже, но когда люди прозреют и увидят грозящую им бездну, вектор изменит направление. Словом, все, как и раньше: здравомыслию и оптимизму альтернативы нет.

2007

Десять лет спустя

ЕЦ Дорогой Семен, мы беседовали с вами десять лет назад. Какие перемены произошли, на ваш взгляд, за эти годы – в мире, Америке, нашей общине, эмигрантской прессе? И, конечно, в вашей жизни.

СИ Перемены, происходящие в мире, настолько значительны, что меняют наше представление о нем и нашу способность прогнозировать будущее. В гидравлике, науке о движении жидкостей, есть понятие о ламинарности и турбулентности потока в зависимости от его скорости. Возможно, так и с ходом времени. Когда он непомерно ускорен, ламинарное движение человечества от дикости и варварства к прогрессу и благосостоянию переходит к непредсказуемой турбулентности. Не буду дальше теоретизировать происходящее, остановлюсь лишь на осознании его опасности для мира.

Американская цивилизация ускорила развитие всего человечества, передав ему по всей планете плоды своего невиданного научно-технического прогресса. Эти плоды, попав в неподготовленную почву, далеко не везде дали цивилизационные всходы, и вместо прогресса мы видим кое-где регресс, возвращение к дикости, причем худшего, чем прежде, качества – с атомной бомбой.

Собственно в Америке прошедшее десятилетие ознаменовалось почти катастрофическим, на мой взгляд, падением американской традиции и морали в ходе восьмилетнего президентства Обамы, последствия которого и до сих пор не преодолены. Я посвятил этому сотни статей, к темам которых не хочется мне сегодня возвращаться.

Община наша эмигрантская не растет, а как бы даже уменьшается, становится менее заметной, поскольку стареет и мало подпитывается уходящей в американскую жизнь молодежью. Соответственно стареет и эмигрантская пресса. Авторов меньше, читателей меньше, естественный процесс. Но для оставшихся читателей эта пресса тем более необходима, так что в ближайшее десятилетие, она, наверно, еще продержится.

Перемены в личной жизни, к счастью, благоприятные. Семья растет, у нас уже три правнученьки, красавицы и умницы, нам радостно в семейном кругу.

ЕЦ 11 мая вам исполнится 90 лет. Ощущаете ли вы, что пришло, наконец, время мудрости? Что вы хотите пожелать вашим читателям, которые с неизменным волнением ждут статей Семена Ицковича?

СИ Что касается моего 90-го дня рождения, не ожидал я такого долголетия, но раз оно пришло, придется еще поработать. Читателям моим, во-первых, спасибо, желаю им здоровья, внимания к происходящему вокруг и мудрости в его восприятии. Время мудрости всегда впереди. Мудрость – как горизонт: подходишь ближе, открывается взору и расширяется.

Апрель 2018

Остановка в дороге

(Лев Ленчик)

Сначала о дороге. «Вдоль по азбуке» – так в 1996-м назвал Лев Ленчик свой поэтический сборник, где были собраны его стихотворения разных лет. Как утверждают древние эзотерические учения, алфавит таинственно и непреложно связан со структурой мира. А у поэта – своя азбука. Каждая буква в ней ассоциируется с дорогами, которыми долго и трудно (даже если в конце концов счастливо) шел автор.

Лев Ленчик работает в литературе давно. Однако мне показалось тогда: именно в «Азбуке» проступает самый точный, я бы сказал, безыскусный портрет автора. С его безоглядной исповедью. Мудростью, которая побеждает – наконец-то – запальчивость споров. Очевидным, но ненавязчивым уважением к традиции. Одновременным вниманием к «парению духа» и жаркому дыханию плоти.

Бегут, бегут года

за тридевять земель —

туда и никогда уже оттуда.

Я знаю – там и мне

постелена постель,

но я еще не тороплюсь покуда.

Вроде бы, ничего нового: вместе с автором его лирический герой вступает в осень. Но поэт всегда по-своему ощущает древние ритмы бытия:

…Возьми ее голову

в чашу ладоней своих,

уж лето почти на исходе

и август дряхлеет,

уж скоро по утренним зорям

провиснут дожди —

небесные стяжки

бегущей земной карусели.

Сквозь призму метафоры лучше всего видишь путь, который нельзя повторить, но, к счастью, можно перечитать.

Конечно, я задумался о судьбе поэта. Кажется, ее легко вбирали три-четыре строки. Родился в 1937 году в Одессе. Окончив Саратовский университет, стал филологом. Написал несколько научных работ, посвященных символизму и драматургии Александра Блока.

В русской литературе «судьба поэта» всегда имела и имеет особую ценность. В сущности, – ценность эстетическую. Для читателя принципиально важен жизненный выбор автора.

Лев Ленчик сделал свой выбор бесповоротно и решительно. Ему не по душе были любые компромиссы с советским режимом. Он отверг и «внутреннюю эмиграцию», на которую обрекали себя многие интеллигенты, в том числе – многие талантливые творцы.

С тех пор минуло более четверти века.

Но, читая сейчас книги Ленчика, я опять думаю: а ведь по сути, он так никуда и не уехал из России…

Наверно еще полегчает,

когда позабудешь всерьез

зрачки неостывших окалин

и тени бегущих колес…

…

и слов уцененную ясность,

и сброд опортреченных рож,

и все, с чем ты жил безучастно

и с чем подыхал не за грош…

Это из того же сборника «Вдоль по азбуке». А вот продолжение темы – в сборнике «По краю игры» («Слово-word», Нью-Йорк, 2000):

Эха звон,

голова не на месте —

то кружит, то сверлит – не понять,

наглотался ль последних известий

или просто былое опять

то подкатит, то сядет, то встанет,

то разляжется бабой на вид,

то улыбкою кислой поманит,

то гримасой косой одарит,

то свернется в клубок и заплачет,

то святым матерком припугнет,

то стихом о своих неудачах

заметет, захлестнет, захлебнет…

Повторяя эти строки в чикагскую полночь, я легко узнаю и свою Россию.

В Россию – неизменную, несмотря на все перемены, «перестройки» – возвращает и проза Ленчика.

Его повесть «Трамвай мой – поле» была замечена Андреем Синявским и Марией Розановой. Была опубликована ими в 1987 году в «Синтаксисе», а через год издана там же, во Франции, в серии переводов современной зарубежной литературы. Это проза поэта: суровая, переполненная «свинцовыми мерзостями жизни», однако существующая именно по законам поэзии. Образ России в повести причудливо множится. Этот образ странно и жестко «рифмуется» здесь то с картиной собачьей случки, то со снами мальчика (в них полыхает пожаром обком партии – символ власти, которую так ненавидит отец), то с грязными и нежными мечтами героя о его первой женщине, то с образом матери Кости (больше всего на свете та любит выдавливать угри и чуть не погибает из-за этого)… Со случайно оброненной фразой: «Свобода, а Свобода, выходи за меня замуж – я тебе теремок построю!».

А в другой повести Ленчика – «Дочь Отечества» – образ Россия постепенно вырастает из связки писем. Добавлю очень важное: материнских писем. Писем, отправленных из российской глубинки в Америку. Автор реконструирует речь и мышление старой женщины, реконструирует жизнь, похожую на паутину: она опутывает, омертвляет, хотя, быть может, кого-то и восхищает, кажется по-своему поэтичной. «Ты, доча, пишешь, что видела похороны Брежнева. Очень хорошо хоронил весь мир. Но вот ты пишешь насчет перемен. Их не будет, все будет так же, как и есть, и иначе и быть не можеть».

Открыв потом повесть Льва Ленчика «Свадьба», я не удивился чисто российскому рефрену: именно перемен, обновления души больше всего жаждет главный герой повести – Наум. Типичный русский интеллигент «еврейской национальности». Он уже давно живет в США, но, как и в России, по-прежнему мечется в лабиринтах русского мессианства. Хочет и не может оттолкнуться от своего еврейства. Хочет и не может – уже теперь, в эмиграции – оттолкнуться от своей России. Наума терзает «загадка» духовного магнита. «Я еврей», – по-прежнему с трудом выговаривает он. Признается: «Россия живет во мне занозой, кляпом во рту, комом в горле, неумолчной бесконечной бессонной ночью, колом, колом и двором, русофильством и русофобством, коммунизмом». Он мог бы прибавить еще одно очень важное словечко советской эпохи, зловещую аббревиатуру: КГБ (с ней связана трагическая сюжетная линия повести).

Я много размышлял об этом человеке, который так похож на моих и ваших знакомых. Он – «человек пустыни». Что я имею в виду? Не раз уже было замечено: каждому поколению евреев приходится как бы заново выходить из египетского рабства. Каждое поколение должно миновать символическую пустыню – подобную той, куда привел евреев Моисей. Только так можно обрести духовную свободу. Прошел ли этот путь герой «Свадьбы»? Мне кажется: он делает бесконечные круги. Есть некая обреченность в самих попытках Наума победить «код», который достался ему «с молоком матери». Есть обреченность в его афоризмах: «Я – рефлекс… Я живу в сфере имени и ярлыка», «В России стыдно быть евреем»… Есть обреченность в его философии, которая так решительно презирает национальные корни: «Национальность пришла от стада и стадом воняет».

Почему герой повести не может осознать очевидное? Ну, хотя бы: национальное начало вовсе не перечеркивает, но открывает человеку «космос». Дело в том, что герой заблудился в «пустыне». Он всем чужой – и евреям, и русским… Одиночество обступает все плотнее. Оно не осознается, не формулируется. Тем не менее оно для Наума – единственная и очевидная реальность: «Я там, в маминых потемках. Сгусток слизи и крови. Клок мяса. Вокруг мокрая едкая тьма».

Разумеется, психологическое и интеллектуальное пространство «Свадьбы», как и «историю души» героя, его одиночество, можно объяснить по-разному. Главную коллизию повести можно увидеть в естественном обрамлении застывшего для героя времени: Наум – из дальних шестидесятых, там и остался. Он решает во многом все те же проблемы. Называет все те же имена: Достоевский, Бердяев, Солженицын… Ведет все те же, не оконченные на российских кухнях, споры.

Когда-то я написал послесловие к книжному изданию «Свадьбы» («Слово-word», Нью-Йорк, 1998). Я не сомневался: по прочтении повести читатели будут спорить с героем. Кого-то смутит трактовка тех или иных моментов еврейской истории, а также истории России. Кто-то не согласится с концепцией современной культуры, которая «восстает против частной лжи частного человека, но сама же в целом работает от генератора лжи вселенской всеохватности и силы». Религиозным читателям покажутся «марксистскими» размышления Наума о Боге, их покоробит воинствующий атеизм героя… Однако все эти возражения по сути наивны: перед нами – произведение художественное. Перед нами опять-таки – скрупулезная реконструкция человеческого сознания.

Но оставим героя. Вернемся к автору.

Не так давно прочитал в журнале «Слово-word» (#40) главу из его книги «Розанов, секс и евреи», которую – знаю – давно пишет Лев Ленчик. Многие страницы этой работы я читал так, как читают чужой дневник: узнавая, прежде всего, автора.

Всегда многозначительны те цитаты, над которыми задумывается исследователь. Вот Лев Ленчик выписывает у Розанова:

«Верьте, люди, в нежные идеи. Бросьте железо: оно – паутина. Истинное железо – слезы, вздохи и тоска». И еще: «Мир вечно тревожен, и тем живет».

«Как глубоко и как коротко! – воскликнет Лев Ленчик. – Как выдох. Как неожиданное открытие. В самом деле, сокрушаясь несовершенством мира, его пороками и злом, мы забываем (а большинство и не знает), что именно они и животворны, именно на них и зиждется существование души, ума и тела. Тревога, негатив, неустроенность, страдание, поиск путей их преодоления и приспособления к ним и составляют источник нашего духовного возмужания, нашей многомерности».

Я познакомился с Львом Ленчиком в эмиграции. Хотя иногда мне кажется, что давным-давно знаю его. Мы одинаково воспринимаем литературную эпоху, которая стремительно уходит в прошлое. Мы по-разному относимся к понятиям «вера» и «сотворение мира», что ничуть не мешает мне любить его стихи, ценить его прозу. Не мешает восхищаться достоинством, с каким он идет по вечному бездорожью жизни. Всегда одинокой – в литературе эмиграции – тропой.

1998, 2004

«Маленькая Россия, в которой живу»

(Ирина Чайковская)

ЕЦ Есть люди, творцы в том числе, словно не созданные для эмиграции. Здесь они трагически – иногда навсегда – теряют себя. Есть другие – их спасает в эмиграции жадный интерес к новому: перемены не угнетают, но дают жизненный импульс. Кажется, именно так было с вами. Ваша первая эмиграция была в Италию. Вы обрели там друзей, выучили язык. А Америка подарила вам «легкое дыхание» как литератору. Здесь вы начали не только много писать, но – наконец-то – публиковаться. Кому-то трудно переехать в новый дом. А вы, на первый взгляд, с завидной естественностью перебираетесь из страны в страну, из города в город. Долго жили в Бостоне, теперь – в Вашингтоне. Печатаетесь и в самых авторитетных журналах России («Знамя», «Звезда», «Октябрь», «Вестник Европы», «Нева», «Вопросы литературы»), и в наших эмигрантских изданиях – по правде сказать, мало кому известных. Но что вы сами думаете о своих эмигрантских годах? Какими видятся они вам теперь, когда уже пройдены и пережиты?

ИЧ В 1992 году моя семья оказалась в Италии. Мужу, химфизику, дали малюсенький грант в университете Анконы. А потом, в 2000-м, мы таким же образом попали в США. Не считала никогда, что это – эмиграция. И даже если придется остаться в Америке навсегда, душой я живу в России. У нас с мужем два гражданства, я связана с Россией многими нитями, и их не обрываю.

Уезжали мы с пятилетним сыном и дочкой-подростком. Мне все говорили: на писании нужно поставить крест, тем более что в России у меня – к моему тогда уже «срединному» возрасту – не было опубликовано ни строчки. В Италии я преподавала русский язык и – все-таки продолжала писать, надеясь: когда-нибудь эти вещи будут востребованы. В Италии нет русскоязычных изданий, а в России в 1990-е авторов из-за границы, если это было не «литнаследие», не публиковали. Все изменилось для меня с переездом в Америку. Здесь есть русскоязычные общины, есть печатные издания. Да, им приходится нелегко, да, их немного, и все же… Первые мои рассказы появились в исчезнувшем ныне ежегодном альманахе Игоря Михалевича-Каплана «Побережье». Помню, как он позвонил в Солт Лейк Сити, куда мы поначалу приехали, представился, сказал: мои рассказы ему понравились, он их напечатает. Это было начало, и это было счастье. А в Россию – тоже в 2000-е годы – ворота для меня открыл еженедельник «1 сентября». Благодарна до сих пор этому изданию, основанному незабвенным Симоном Соловейчиком. В «толстом» журнале первым начал меня публиковать Борис Никольский, ныне покойный редактор питерской «Невы». Сохраняю дружбу с «Невой» по сию пору: ныне на посту главного Наталья Гранцева, с которой мы дружим через океан – «по переписке».

Вспоминаю наш путь как очень-очень тяжелый. Несколько раз казалось: не выдержу. Один такой период пришелся как раз на Солт Лейк Сити, мне там было как-то ужасно худо физически, но еще хуже – морально. Тогда дети еще не были самостоятельны – и надо было «жить и выполнять свои обязанности», как сказано в «Разгроме» у Фадеева. Но вот печататься я там начала, какой-то лучик блеснул, стало посветлее и повеселее…

ЕЦ Помню, как впервые всю ночь читал в «Знамени» и «Неве» ваши эмигрантские записки. Они притягивали и – не отпускали. Одновременно это было печальное чтение: понял, какими тяжкими – как и у всех нас – были ваши дороги. Позже появилась ваша замечательная повесть «Афинская школа» («Нева»,2014, № 2), также созданная на автобиографическом, эмигрантском, материале. Как переплавлялся в прозу ваш собственный опыт? Имела ли эта работа для вас и психотерапевтическое значение?

ИЧ Конечно, конечно, имела! Писание спасает. Фрейд прав, когда говорит о «сублимации». Ты передал бумаге свои мысли, состояния, коллизии собственной жизни – и есть ощущение, что найдется в этом поколении или в новом тот, кому это нужно, кто поймет и переживет как свое. С таким чувством пишу – прямо как Боратынский, мечтавший о «сношеньи» своей души с душой какого-нибудь современного ему или будущего читателя. Кстати, далеко не все мои вещи автобиографичны, у меня много исторических персонажей: Тургенев, Белинский, Некрасов, Авдотья Панаева… Но если через себя не пропустишь чужую жизнь, все будет мертво, вместо героев – манекены. А те вещи, что вы назвали, они так и задумывались как автобиографические. Из очерков, опубликованных в двух журналах, сложилась книга «От Анконы до Бостона: мои уроки». Две ее части называются: «Мои итальянские ученики» и «Мои американские ученики». А в промежутках уместилась и моя собственная жизнь. Нечто похожее в «Афинской школе», только более объемное. Жизнь ведь она и есть школа, в ней ты и учитель, и ученик. В трех главах этой повести я попыталась рассказать о тех людях, которые для меня важны и дороги, – это и Юлия Добровольская, и Наум Коржавин, и Валентина Синкевич, хотя их имена в тексте не называю; говорю и о своих учениках – итальянцах и американцах, даже описываю уроки… Одна читательница сказала про повесть: это учебник русской, американской и грузинской литературы. Мне не кажется, что она права, но размышления над литературными произведениями там есть. Смею думать, что все-таки не занудные, да и как можно занудно рассказать о «Египетских ночах» Пушкина?

ЕЦ Через все ваши автобиографические вещи проходит – негромко, но очевидно и больно – тема испытанного вами и сестрой антисемитизма. Отдалилась эта боль от вас вместе с Россией или живет в вас по-прежнему?

ИЧ Знаете, отдалилась. Стараюсь не вспоминать. Вспоминаю хорошее – это плодотворней. Никогда не брошу в Россию камень, хотя была она к моему племени и конкретно к нам с сестрой очень немилостива. Но живы остались, в «люди» выбились, хотя для многих позиция школьного учителя, которую я занимала, имея кандидатскую степень, это самая низкая социальная ступень. Больше никуда не брали, это правда. Но само дело – преподавание – было мое, любимое. Вы ведь знаете, евреи испокон веку – врачи и учителя…

Сейчас однако, переместившись в Америку, воспринимаю все, что творится в России, с особой остротой. Например, в первый момент, когда услышала о проверке «гипотезы» ритуального убийства Николая Второго, не поверила ушам. Но оказалось, что действительно, «вопрос будут расследовать». Тогда возникло ощущение: мне дали пощечину, даже не только мне, всему еврейству. Россия, к тому же, представила себя страной, где время от времени возрождается средневековое мракобесие и где дело Менахема Бейлиса 1912–1913 гг. – а мы знаем, что суд присяжных его оправдал – так вот, это дело может преспокойно повториться через сто лет, причем с непредсказуемым результатом. Видимо, правильно сделали евреи, что освободили от себя эту территорию. Жаль тех, кто на ней остался, среди них и моя сестра, и я не могу не ощущать страха за нее и ее мужа.

ЕЦ Летом 2014 года скоропостижно скончался Геннадий Крочик, главный редактор балтиморского журнала «Чайка». Знаю: вы долгое время помогали ему – отбирали из самотека тексты, редактировали, вычитывали чужие материалы. И, конечно, являлись одним из ведущих авторов. Вы трогательно простились с Геннадием Крочиком на сайте журнала. А потом… я никак не мог понять того, что произошло потом – внезапно вы подхватили эстафету, продолжили выпускать «Чайку». Правда, в электронном виде. Ну зачем вам это? Я знаю по себе, что такое редакторская доля. Неблагодарная, безразмерная, как песня киргиза. Свои собственные литературные планы откладываешь на «после», а в конце концов о них забываешь. Словом, мой вопрос «почему» по-прежнему обращен к вам.

ИЧ Действительно, никогда не думала, что придется стать редактором. Или придется отказаться от уроков, которые давали прибавку к нашему бюджету. Геннадий ушел из жизни неожиданно, со мной сразу связался его брат – сказал, что последние слова Геннадия были: «Позвоните Ирине». Я это поняла как завещание. Нельзя было прекращать выпуск журнала, хотя для издания бумажной «Чайки» у нас не было средств. Выход? Начать издавать журнал в электронной форме, сохранив название и архив старой «Чайки». Поначалу я смотрела по сторонам: кто подойдет на роль главного, предложила этот пост двум или трем литераторам – отказались. Как сказал мой коллега по выпуску электронного журнала, Саша Болясный, «дураков нет». И правда, работа бесконечная, настоящий perpetuum mobile, при отсутствии платы.

И авторам я бы хотела платить гонорары – пусть символические, как это было у Крочика. Хотя сейчас большая часть эмигрантских журналов безгонорарные, а есть и такие, что за публикацию требуют денег с автора. Верю: найдется великодушный человек, готовый нас спонсировать. Журнал часто благодарят читатели, это – поддержка. Назову и своих помощников. Мой муж Александр Марьин, он работает в университете, но все свободное время отдает журналу, даже пишет статьи для раздела «Новое в науке». Еще он освоил необходимое для нас ремесло – делает макет бумажного альманаха, что чрезвычайно важно: денег на это у журнала нет. С благодарностью назову Марка Мейтина, размещающего статьи на сайте. Он высококвалифицированный специалист, может помочь и делом, и советом. Рекламой и раскруткой в соцсетях занят Вадим Массальский, он же наш автор, а также наш человек на радио «Голос Америки», где работает редактором. Все остальное – делаю сама. Если будет невмоготу – придется отказаться от журнала: пока не вижу преемника. Писать свое действительно стало гораздо труднее, но, если есть задумка и она не отпускает, ты все равно напишешь – в каких бы условиях ни находился.

ЕЦ Конечно, в конце концов я понял вашу внутреннюю потребность в выпуске журнала. Стремление воспрепятствовать гибели «Чайки». Ведь журнал в эмиграции – это одна из главных форм существования эмигрантской культуры, реальный способ духовной реализации писателя. Как бы вы сегодня определили задачу новой «Чайки»?

ИЧ Цель журнала все та же – помогать людям жить, давать им чтение, питающее сердце и ум.

ЕЦ Но вернемся к проблеме существования журнала в эмиграции. Существование это эфемерно, зачастую держится, что называется, на волоске. В любой момент может трагически прерваться. Рано или поздно может произойти то, что случилось с Геннадием Крочиком: он надорвался. Отсутствие спонсоров, одиночество, необходимость, кроме редактирования, самому делать еще множество вещей. Наконец, очевидная необходимость зарабатывать на жизнь в другом месте и с помощью совсем другой профессии. Я могу припомнить немало подобных сюжетов, перечислить сейчас названия многих погибших изданий. Почему вспомнил «Чайку»? В эпоху, когда явно заканчивается время Гутенберга, вы, по-моему, нашли оптимальный вариант издания в эмиграции. «Чайка» теперь существует и непрерывно пополняется в Интернете. А дважды в год выходит «избранное» – солидные бумажные выпуски. Как вы считаете, в чем привлекательность именно такой формы издания?

ИЧ Вы сами все и назвали! Да, электронная форма освобождает от многих обязанностей – например, от необходимости рассылать журнал по почте. Читатели ежедневно приходят к нам на сайт, где каждый день – новинки. Кто-то пользуется нашей еженедельной рассылкой, но в ней мы размещаем не все статьи и рассказы, а только «самые-самые». Аудитория наша неизмеримо выросла со времени бумажного журнала, и львиная доля читателей сегодня – в России. Нас также читают молодые и не очень молодые люди из Америки, Германии и Израиля, Украины и Казахстана. Гугл говорит: у нас есть читатель даже в Кении.

ЕЦ Вы – активный литературный критик. Что тоже по-своему удивительно. Во-первых, вы обильно тратите время, которое могли бы отдать собственной прозе или драматургии. Во-вторых, профессия литературного критика почти вымерла сейчас, как вымерло многое в новой литературной реальности. Это констатируют писатели и редакторы метрополии – что уж говорить о мире эмиграции! Сколько сейчас в нашей эмиграции литературных критиков? Говорю не о случайных рецензентах, не о тех, кто занимается литобслуживанием друзей и знакомых. О профессионалах, отслеживающих и оценивающих литературный процесс. Вы – одна из совсем немногих. Ваши статьи и рецензии, посвященные литературе эмиграции, открывают читателю имена и книги, служат сохранению культуры зарубежья. Эту свою страду вы тоже ощущаете как призвание?

ИЧ Призвание – высокое слово. Конечно, пишу не по обязанности, а когда что-то сильно заденет. Это главное побуждение. Жанр рецензии – тяжел, и не только потому, что требует проникновения в глубь материала, эрудиции, кругозора, но и по причине… обид и недоразумений, возникающих в маленьком эмигрантском мирке. Часто писатель, чью книгу рецензируешь, ждет не рецензии, а апологии, восхвалений. Я такого не пишу, не умею, стараюсь душой не кривить, читателей не обманывать. А как жанр рецензия очень для меня привлекательна. Влечет небольшой размер и – задача на нескольких страничках написать нечто настолько интересное, чтобы книга, которую еще не прочли, притягивала.

ЕЦ Неизменно читаю ваши недельные колонки на сайте «Чайки». Думаю: почему вы часто обращаетесь здесь к передачам телеканала «Культура»? Мне кажется, в начале 21-го века вы переоцениваете, перепроверяете литературные и театральные репутации. Вы также продолжаете в Интернете дискуссии, начатые на «голубом экране». И при этом умеете внимательно слушать других, представить без искажения чужую точку зрения. Вот, к примеру, цитируете собеседника Александра Архангельского из передачи о создании новых школьных учебников по истории в России: «Задача воспитания патриотизма – это антинаучная задача». Звучит, вроде бы, странно. Но – именно так в России, где несмотря на уверения и декларации нет уважения к другим народам и культурам. Впрочем, и к собственной истории тоже.

ИЧ Мои колонки – это тоже своеобразное испытание. За пять лет не пропустила ни одной недели, так как сказала себе: читатель привык получать в определенный день твою колонку, он ждет. Волей-неволей в четверг вечером сажусь писать – и часто при этом в голове полный сумбур. Но напишу заглавие – и начинаю разматывать клубок мыслей. Иногда более удачно, иногда – менее. Всегда по окончании работы, когда через три-четыре часа встаю из-за стола, испытываю чувство неудовлетворенности. Мне кажется: ничего не получилось. Успокаиваюсь только тогда, когда, вскочив среди ночи, нахожу на компьютере чей-то отклик. Радуюсь: значит, чье-то сердце это задело! Благодарна сестре, которая критическим оком смотрит на написанное и никогда не скажет неправду, благодарна Лейле из Лондона (Лейла Александер-Гаррет, друг и переводчица Андрея Тарковского, автор «Чайки» – ЕЦ), называющей мои колонки «пятничным подарком». Это – поддержка.

ЕЦ В минувшие годы вы провели десятки интервью с писателями, поэтами, режиссерами, актерами. Среди них – видные деятели культуры эмиграции. Причем к некоторым из своих собеседников вы возвращаетесь постоянно – например, к писателю и искусствоведу Соломону Волкову, к артисту Борису Казинцу. Однажды вы заметили: «Интервью – это пьеса, а я изначально драматург, мне очень важна форма, важны рифмы, внутренние пересечения, соразмерность… Возможно, это придает моей работе в жанре интервью некоторую динамичность. А диапазон – он возникает сам собой, я не стремлюсь его искусственно расширять». Но я воспринимаю эти ваши интервью как важную часть современной истории культуры русского зарубежья. Только возникает вопрос: нет ли в этой вашей работе элемента стихийности? Может быть, стоит составить программу подобного интервьюирования? Чтобы никого не забыть. Увы, все проходит – уходят и люди.

ИЧ Да, люди уходят. У меня много интервью с переводчицей и мемуаристкой Юлией Добровольской, моей старшей подругой из Милана, которой в этом году – даст Бог – исполнится 99 лет. Несколько интервью взяла у поэта Наума Коржавина, тоже уже 90-летнего патриарха, у артистичного и галантного кавалера – народного артиста Грузии Бориса Михайловича Казинца, ему, как ни странно, пошел 86-й год, чего никогда не скажешь! В сентябре 90 лет исполнится близкому для меня человеку, поэтессе из Филадельфии Валентине Синкевич. С Валентиной Алексевной нас связывает дружба по переписке и по телефону, а точнее – по душе, по привязанностям, по группе крови. Валентина Синкевич – одна из последних ныне живущих представительниц второй эмиграции. С нею я провела несколько интервью, которые печатались в «Чайке», записывала ее стихи для размещения в интернете. В планах – поехать в Филадельфию, сделать с ней видеоинтервью.

Очень важными были для меня беседы с Соломоном Волковым. Мы с ним говорили о литературе и литераторах, которых он знал лично, – это и Сергей Довлатов, и Лев Лосев, и Иосиф Бродский. У нас с Соломоном разный взгляд на многие вещи, но как раз это и создавало определенную драматургию в беседах с ним, некое натяжение, которое лишало наши разговоры скуки, делало их содержательно и эмоционально насыщенными. Последнее записанное мною интервью было посвящено собственной судьбе Волкова, он отвечал и на мои «некорректные» вопросы. А я среди прочего спрашивала о Шостаковиче, о создании книги «Свидетельство», из-за которой Соломона столько травили в советской печати, да и не только в советской… К сожалению, это интервью пока не опубликовано.

Что до программы интервьюирования – Боже упаси! – никаких программ. У меня вполне русская ментальность – не люблю планировать.

ЕЦ В своих интервью вы неизменно пытаетесь проникнуть в творческую лабораторию писателя. Что ж, если позволите, попробуем заглянуть и в вашу. Как повлияла на ваше творчество эмиграция? Употребляю это понятие, хотя вы его – для себя – перечеркиваете. Я имею в виду даже не сюжеты и героев некоторых ваших вещей – об этом интересно поговорить, однако сама по себе смена декораций и «предлагаемых обстоятельств» вполне понятна. Между тем речь о другом. Эмиграция дает творцу особую свободу и особый взгляд на человека и мир. Это своеобразный эффект отстранения: обычно его долго добивается писатель, а в эмиграции отстранение редко минует кого бы то ни было и возникает естественно. Мне кажется, даже такие ваши вещи, как повести и рассказы о писателях девятнадцатого века, могли родиться только в эмиграции. Это был эксперимент, связанный с вашей работой литературоведа. Трудный и плодотворный эксперимент, законы которого сформулировал гениальный Тынянов: «Там, где кончается документ, там я начинаю».

ИЧ Тынянов мною любим – и как писатель, и как исследователь литературы. Следую его методу. Насчет того, что повести о Панаевой, Белинском, рассказы о Тургеневе, Герцене могли родиться только в эмиграции, – может быть, вы и правы. К тому же здесь, как ни странно, каких-то материалов больше. Вот Герцен. Я прочитала книжку о нем на английском, в ней были приведены письма его жены Натальи Александровны, адресованные Гервегу. И по этим письмам поняла: привычная картина отношений этой троицы Герцен-Наталья-Гервег, которую мы знали по эпическому герценовскому мемуару «Былое и думы», не соответствует действительности. (Герцен мог всего не знать, а мог и не хотеть знать). Герцен написал в известной главе «Круженье сердца», что жена вернулась к нему, в Италии свершилось их примирение, а Гервега она якобы возненавидела. Но по сохранившимся письмам Натальи Александровны к Гервегу видно: она любила его до последнего дня.

Уже говорила, что пишу, воспринимая все случившееся с моими героями как свое. Если через себя эти истории не пропустишь, ничего не получится. Так что я – простите высокопарность – и Белинский, и Наталья Герцен, и Авдотья Панаева. Более того, уверена: то, что породила моя фантазия, имело место, просто не могло не иметь места – в реальности.

ЕЦ Когда я читал вашу пьесу «Звездные мальчики» («Нева», 2015, № 11), пронизанную нежностью к человеку уходящему, не раз вспоминал теорию литературы: драматургия и поэзия глубинно родственны. А еще думал о философии иудаизма: время в иудаизме не линейно, события прошлого и настоящего могут органично переплестись. Действие «Звездных мальчиков» происходит «в конце света». На сцене – два старика, эмигрировавшие из России в Америку. Мир скоро погибнет, но пока к дедушке и бабушке приходят в гости… их еще не родившиеся внуки. Этих парней-близнецов спасли малышами: они росли в бункере, а сейчас, зная будущее, торопятся познакомиться с предками, с восхищением рассматривают земные богатства – лес, птиц, речку, сад. Эсхатологическая тема закономерна в современной литературе. Но почему она так усилена, так своеобразно трансформирована в вашей пьесе темой эмиграции?

ИЧ Эта пьеса рождалась в сложный для меня момент – переезда в новый штат Мэриленд, начала работы над электронной «Чайкой». Времени не было катастрофически, а пьеса писалась и написалась, несмотря ни на что. И в ней вы найдете многие реалии нашей новой жизни: ручей Twinbrook, «Близнецовый ручей», он протекает поблизости от нашего жилья, здесь и наш скромный садик, и наш сосед – ветеран Вьетнамской войны… Все так и все иначе, как это и бывает в художественной реальности. Мы переехали весной, мир вокруг был так хорош, птицы такие певучие, а ручей такой звонкожурчащий, что мысль о возможности чего-то ужасного – грядущей ядерной войны, например, о которой без дрожи в голосе говорили на российском ТВ, была нестерпима. Отсюда и пьеса. Сюжет, герои – все производное от этой эмоции: несказанной красоты мира, которую так легко разрушить и потерять.

ЕЦ Как складывается ваш рабочий день?

ИЧ Из работы. Все прочее к ней примыкает и ее сопровождает.

ЕЦ Что радует и что огорчает вас в нашей эмиграции?

ИЧ Радует многое. Огорчают смерти.

ЕЦ Ваша семья отправилась «странствовать» благодаря вашему мужу Александру Марьину. Эмиграция определила судьбы ваших детей. И – во многом – вашу судьбу и ваше творчество. Еще раз спрошу: думаете ли вы про себя: я – эмигрантка? Или все еще считаете свои странствия растянувшейся на десятилетия творческой командировкой: рано или поздно она закончится.

ИЧ Как я уже сказала, никогда не была и не чувствовала себя эмигранткой. Когда уезжали, думали: вернемся – как только в России наладится жизнь. Увы, не наладилась до сих пор, да и оказалось, что жизнь в Америке дает возможность не отрываться от русской культуры, а этого «отрыва» я боялась больше всего. Мне в России многое не нравилось и не нравится. Америка тоже страна не идеальная, но она – и это правда – каждому дает то, что он хочет. Здесь гораздо больше пространства в твоей власти, больше того, что зависит только от тебя. И жизнь в Америке не мучительна, как было привычно в России, не выживание из последних сил… К тому же, Россия – место, где человека постоянно унижают, где отсутствует воздух для нормальной жизни – в переносном смысле, хотя иногда и в прямом. Получается, что здесь у нас своя маленькая Россия, но гораздо более приспособленная для человека, чем реальная.

ЕЦ Напоследок вопрос, который порой задаю себе и другим: есть ли будущее у литературы эмиграции?

ИЧ Конечно, есть. Это русская литература определенного периода, созданная в Америке или в Германии, или в Австралии. Катулл писал латинские стихи и был римлянином – живя в Вероне, на озере ди Гарда и в Азии. То же с Овидием. Сосланный к дакам, он оставался латиняном, римлянином. Цветаева в эмиграции, в Чехии и во Франции, осталась русской поэтессой. Бродский – русский поэт. Мы, пишущие в Америке на русском языке, принадлежим русской литературе. А у нее пока конец не предвидится.

В Бостоне есть чудный человек, издатель, Миша Минаев. Он издал книгу моих рассказов «Любовь на треке». Приехал – и сказал, что хочет меня издать на свои – очень небольшие – средства. Для чего? Он объяснил, что у него задача создать библиотеку писателей русской эмиграции. Представляете? Если среди нас есть такие люди, то и у американской русской литературы есть будущее. Она сохранится для потомков. Это в метафизическом смысле, в плане истории. Но, как я понимаю, вы говорите конкретно о сегодняшней литературе эмиграции. О том, что старики уходят, а дети переходят на английский… Не хочу об этом ни думать, ни говорить. Жизнь неизмеримо богаче нашего воображения. Что она готовит – это ее тайна. Разгадать не берусь.

Март-апрель 2016

Осенние встречи

(Рудольф Фурман)

Читая стихи Рудольфа Фурмана, я опять думал о старой проблеме: поэт и эмиграция.

Увы, не стоит долго перелистывать страницы истории литературы, чтобы убедиться в очевидном: эмиграция часто ломает судьбы художников слова, а порой – безжалостно и резко – вообще заставляет забыть о творчестве.

В стихах Рудольфа Фурмана этот печальный мотив звучал иначе. Едва ли не изо дня в день автор пытался переосмыслить трудности своего нового пути – так возникла одна из сокровенных тем его поэзии.

Что было в жизни Фурмана до эмиграции? Родился в Ленинграде, работал врачом-эпидемиологом, защитил кандидатскую диссертацию, выпустил поэтические сборники «Времена жизни, или Древо души» (1994) и «Парижские мотивы» (1997).

Не хочу идеализировать новый рубеж его биографии: шесть лет назад Фурман стал жителем Нью-Йорка. Читателям-эмигрантам, вряд ли, надо объяснять, что это такое – оторваться от «родной почвы» (а тебе, между тем, под шестьдесят); что это такое – вдруг превратиться в человека «без языка»…

Однако именно в эмигрантских публикациях Рудольфа Фурмана стал все резче проявляться сложный, притягивающий поэтический характер. (Упомяну для читателя книги Фурмана «Два знака жизни», 2000, «И этот век не мой…», 2004, «Человек дождя», 2008.)

Думаю о судьбе литератора в эмиграции. Но ведь это и одна из постоянных его тем? Так что послушаем самого Фурмана. И – не будем перебивать:

Вот и кончилась наша эпоха,

наше лучшее время прошло…

Не грусти – это даже не плохо,

что в Америку нас занесло.

Не закат еще, нет, не забвенье,—

пришел вечера жизни черед.

Все в нем есть:

и с судьбой примиренье,

и с собой, и движенье вперед.

Еще время есть для удивленья,

и не вышел любви нашей срок.

Не забвенье еще – осмысленье,

глава жизни, а не эпилог…

(«Вот и кончилась наша эпоха»)

Не зная Фурмана, почему-то легко представил, как произносит он эти строки. Совсем тихо – так, чтобы сейчас его услышал только единственный читатель (к тому же громкие поэтические голоса нередко звучат фальшиво).

В стихотворении «Вот и кончилась наша эпоха…» сопряжены многие размышления Рудольфа Фурмана об эмиграции. Более того – есть их движение, развитие.

Эмиграция часто оборачивается для личности трагедией? В этом читателя Фурмана убеждает не только собственный опыт, но и некоторые стихи автора последних лет (откройте сборник «И этот век не мой…», куда входят три хронологических цикла, каждый – протяженностью в год). Однако – рано или поздно – поэт осознает: эмиграция приносит не только жесткие падения – дарит счастливую возможность начать все сначала. Так лирический герой Фурмана обретает гармонию. Горькую, настоянную на отчаянии, но – обновляющую, исцеляющую душу.

Банальная истина: эмиграция заставляет человека многое переосмыслить. Он проходит и трудную школу познания новой реальности, и уроки самопознания. Оказавшись на «других берегах», Фурман ведет непрерывный диалог – с друзьями, оставшимися далеко, с самим собой, с эпохой. Мне показалось: открытия поэта неожиданны для него самого:

И этот век не мой,

и тот, уже ушедший.

В одном родился я,

Ну, а в другом умру.

Их норов, и их нрав,

и бег их сумасшедший

мне не по вкусу и,

увы, не по нутру…

(«И этот век не мой»)

Даже пейзаж за окном не созвучен душе героя:

На душе ни хорошо, ни скверно,

За окном Нью-Йорк – мой дом и мир.

Я среди эклектики, модерна

Проживаю, а люблю ампир.

(«Городская эстетика»)

Но, оторвав от привычного пейзажа и быта, эмиграция приносит поэту, может быть, самое главное – «легкое дыхание»:

Себе иль кому-то в угоду,

С условием или же без,

не стоит делиться свободой —

ее от рожденья в обрез.

И все-таки, волей-неволей,

ее отдаешь по частям,

большие и малые доли,

работе, родным и друзьям.

В ее времена и пространства

так изредка доступ открыт,

что кажется, будто бы рабство

вся жизнь эта, весь этот быт…

(«Себе иль кому-то в угоду»)

Эмиграцию уподобляют лакмусовой бумажке. Она (даже не спрашивая вашего разрешения) выявляет суть. Характера, человеческих отношений, прошлого и настоящего. Эмиграция заставляет задуматься о подлинных ценностях жизни. Так, неизбежно переосмысляя упомянутое выше понятие «родная почва», поэт вздохнет:

…А я неблагодарный сын Отчизны,

Я в ней с рожденья не её герой.

Часть лучшую отпущенной мне жизни

Она давала знать, что я изгой.

(«А я неблагодарный сын Отчизны»)

В книгах Фурмана, подготовленных в США, встретишь немало подобных размышлений, которые характерны для соплеменников поэта. Оторванные от национальных корней, еврейских традиций и веры предков, они все еще пытаются найти выход из мнимого лабиринта. Стремятся ответить на вопрос:

Странная жизнь моя… Кто я?

Кем и куда я влеком

С долей еврея-изгоя,

С русским родным языком?

(«Странная жизнь моя… Кто я?»)

Однако человек в стихах Фурмана внезапно обнаруживает: лабиринта нет, впереди – дорога… Это чувство открывающегося пути неподдельно и радостно:

Жизнь – приливы и отливы.

Нет и двух похожих дней.

Разве глупо быть счастливым?

А несчастным быть умней?

(«Жизнь – приливы и отливы»)

Думая о тех духовных процессах, которые по-своему запечатлены поэтом, я вспомнил одно из важнейших понятий иудаизма – тшува. Понятие это включает в себя одновременно и раскаяние, и возвращение. В чем феномен тшувы? Она может волшебным образом преобразовать прошлое, определить настоящее, перекинуть мост в будущее. Тшува во многом связана с работой памяти человека, расставшегося с духовным рабством и переосмысляющего свой вчерашний день… А я подумал вдруг: Фурман по сути часто говорит о том же.

Как всегда, его герой находит гармонию, когда, отбрасывая суетное, погружается в вечное:

Не устал я от жизни – отстал

От ее сумасшедшего бега…

Снег идет… За окном белый бал

Первоклассного крупного снега.

(«Последний снегопад»)

И, конечно, гармонию поэту дарит творчество. Те истинные прозрения, что преображают, одухотворяют «сор» эмиграции:

Извечные поиски Слова,

того, не которое ложь,

которому чувство основа,

которого ради живешь.

На ощупь, в сомнениях, в отчаяньи,

имея терпенья гроши,

стремлюсь я к нему не случайно:

есть Слово – есть хлеб для души.

(«Извечные поиски Слова»)

Признаюсь: я рад тому, что однажды приметил стихи Фурмана в русскоязычной периодике США. Такое случается редко: осень жизни зачастую не богата открытиями. Впрочем, с последним как раз и спорит Рудольф Фурман.

2004, 2008

Свет издалека

(Сергей Корабликов-Коварский)

Лето девяностого года в Литве странно соединило надежды разных людей. Все так мечтали о победе… Но при этом одни думали о том, как навсегда вырваться из «братских» объятий Москвы. Другие же хотели побыстрее вернуться в прошлое – отомстив тем, кто в марте провозгласил литовскую независимость.

Где пролегал водораздел между этими надеждами? Во всяком случае, он определялся не национальностью человека, как могло показаться на поверхностный взгляд.

– …Мы их утопим в крови… – словно в чем-то сокровенном, признавался мне в те дни сосед, старый литовский коммунист. И он знал, о чем говорил: лучшими годами его жизни были послевоенные – тогда он отлавливал «лесных братьев».

Надежды людей были так очевидны и сильны, что жизнь, не связанная с этими мечтами, точно застыла. Или шла по инерции. Все вокруг казалось пронизанным мрачным, тягостным ожиданием.

Впрочем, как всегда в переломные эпохи, действительность была фантасмагорична. В это же самое время в нескольких комнатах вильнюсской киностудии (фильмы, естественно, выходить уже перестали) расположился Еврейский музей Литвы. Его создавали в конце войны бывшие партизаны и узники гетто. Его ликвидировали в 49-м, борясь с «безродными космополитами». Его восстановили теперь, в раннюю пору литовского национального «возрождения».

Почти все сотрудники музея еще продолжали работать днем в других местах. Встречались вечерами. И – тоже мечтали. Никого не удивляли самые смелые проекты, кажется, пришедшие к взрослым людям из детских снов.

В один из тех летних вечеров я познакомился в музее с необычным человеком. Случайно ли то, что многое в нем показалось мне загадочным, двойственным? Как мир вокруг.

Сергей Корабликов был вильнюсским врачом, но работал в Индии (как раз приехал домой в отпуск), а вскоре собирался репатриироваться в Израиль. Еще недавно его считали русским, но теперь, сказал Корабликов с гордостью, в паспорте появилась новая запись: еврей.

С.К. подарил музею картину. Этой работе художницы Ноны Завадскене была уготована своеобразная задача:

– Да, портрет моей мамы… Долгие годы она была подпольщицей, потом, во время войны, – партизанкой. Неизвестно, как она погибла. У нее нет могилы… Вот и хочу, чтобы местом, где будет жить память о маме, стал этот музей… Пусть здесь хранится мамин портрет, именно здесь – среди фотографий людей, которых давно не стало. В ауре страшной Катастрофы, постигшей евреев.

Как и все в Литве в те годы, я не знал будущего, но хотел понять прошлое. Был конец июля. Несколько раз мы встречались с С.К. у него дома. Свою исповедь, которая потом почти шестнадцать лет одиноко жила в моей тетради, он начал вопросом:

– Вы, наверное, знаете этот дом на улице Пилимо? Как раз напротив сейчас находится военторг. Вот там я и родился в декабре сорок второго года. Это то, что я знаю совершенно определенно. Еще знаю: моей матерью была Бася Коварская, а отцом – Макар Корабликов.

– …Да, вы правильно вспомнили – весь этот район тогда входил в гетто.

– …Существует несколько версий истории моего рождения, а также истории моего спасения из гетто… Конечно, конечно – я расскажу об этом. Но сначала – о моих родителях.

– …Мой отец, Макар Клементьевич, происходил из семьи староверов. В годы войны он был в Вильнюсе членом подпольного горкома партии. Моя мама родилась в 1915 году. Она была комсомолкой, потом стала коммунисткой, сидела в довоенной Литве в тюрьме. Кто-то рассказал мне: по специальности она была медицинской сестрой. Правда, я видел другое свидетельство: мама окончила курсы бухгалтеров. Еще она служила воспитательницей в семьях богатых евреев.

– …Как они познакомились друг с другом, мои родители? Сюжет этот странный, но для военного времени совсем не удивительный.

– …В юности у мамы была подруга по имени Блюма. Именно она стала (еще до войны) женой Макара Корабликова. У них родился сын. Почему Блюма, в числе семей других партработников, не попала в эвакуацию? Это долгая история. Сейчас речь не о том. Так или иначе в начале войны Блюма пряталась с ребенком в доме своей свекрови, на окраине Вильнюса. Однажды – это было в конце 1941 года – она стояла у окна. И увидела, как куда-то гнали большую группу евреев. Заметила в этой группе своих родных. Поняла: их отправляют на расстрел, в Понары.

– …Что она сделала? Блюма особенно не задумывалась: она оставила сына в комнате, а сама спустилась вниз, встала рядом с родителями. И, как другие евреи в той колонне, погибла в Понарах.

– …Что было делать с ребенком? За ним стали ухаживать бабушка и тетя. Иногда приходила понянчить малыша подруга Блюмы – Бася. Моя мама. Она тоже скрывалась тогда в городе.

– …Их роман с отцом развивался стремительно. Мой брат Илья – сын отца и Блюмы – только на полтора года старше меня.

– …Потом маме все-таки пришлось уйти в гетто. Прикрепив к одежде звезду Давида, туда постоянно проникал и отец – по делам подполья.

– …Как меня вынесли из гетто? Это тоже удивительный сюжет! Сестра отца Фетиния Клементьевна Корабликова-Черницова выносила меня из гетто в обыкновенной корзине! Говорили, что в этой самой корзине меня спустили на веревке из окна многоэтажного дома.

– …Представьте себе, я долго думал, что эта замечательная женщина и была моей матерью. Тогда, во время войны, она умело имитировала все признаки беременности. И потом официально зарегистрировала меня как своего сына. До 1953 года, пока не умерла Фетиния Корабликова, я не знал, что у меня была другая мама.

– …Не раз я пытался восстановить вехи биографии Баси Коварской. И – прежде всего – историю ее трагической смерти. Скажу сейчас коротко: мой отец сумел вывести маму из гетто. Потом она ушла в партизаны… Был такой момент, когда отряд разделился на две группы. Одна – там была и моя мама – уходя с боями от фашистов, попала в болото. Мама погибла где-то возле Нарочи.

– …Во время войны погиб и отец. Меня и старшего брата (между прочим, его фамилия по матери – Троцкий) воспитывали – в трудностях и мытарствах – тетя Фетиния и бабушка Евдокия Харлампиевна. Женщины с сильным характером.

– …Да, от бабушки я и услышал впервые историю о том, как меня несли из гетто в корзине. Кто знает, может быть, было все иначе. Хотя ту же версию подтвердила подруга Фетинии – полька Мария Шаткевич. Будто бы именно она несла меня вместе с тетей в той самой корзине… По иронии судьбы, я так любил в детстве народную песню: «По веревочке в окно».

– …Не знаю, по каким уж причинам, но о моем отце, герое-подпольщике, вспоминали после войны не слишком охотно. Вроде бы, никто и не отрицал его заслуг, но и льгот в связи с этим нашей семье никаких не было. Все же один из друзей отца, занимавший высокий пост в послевоенной Литве, помог поступить мне в суворовское училище.

– …Трудные для меня годы. Все во мне сопротивлялось армейскому режиму. Училище находилось в Туле. Мне было там одиноко. Я совсем не походил на других воспитанников… Уходил от всех. Писал стихи. Пытался даже выйти из комсомола, ощутив фальшь и бесполезность этой организации. Между прочим, та история мне на многое открыла глаза. Однажды на собрании, будучи заместителем комсорга роты, я положил на стол свой комсомольский билет. Какая была реакция? Меня объявили больным, поместили на две недели в психиатрическую клинику. И, конечно, то уговаривали, то заставляли – взять билет назад. Я сдался не сразу. После того, как на несколько дней меня перевели в палату для буйных больных. Там я увидел взрослого человека, на которого тоже давили – преступно, безжалостно. Я понял: передо мной – страшная машина. И я сделал то, чего от меня хотели. Сделал вид: ничего не было.

– …Собственно, еще в раннем детстве я слышал еврейский язык, слышал разговоры об евреях. Прежде всего потому, что к нам, в дом к бабушке, приходили мои еврейские дяди – братья матери, спасшиеся в начале войны.

– …Потом, позже, бабушка рассказывала мне о маме. А ее братья даже показали мамины фотографии. Бабушка была мудрым человеком. Она, староверка, считала: я должен знать правду о своем происхождении. И более того – эту правду нужно зафиксировать документально. В пятидесятые годы, когда умерла тетя, моя приемная мать, бабушка нашла свидетелей, которые рассказали в суде обо всем. Об обстоятельствах моего рождения, спасения из гетто. О том, почему тетя вынуждена была записать меня своим сыном. Именно на основании тех свидетельств мне недавно сменили паспорт. Теперь там есть эти пять букв: еврей.

– …Но вернусь в детство и юность. Я постоянно думал тогда о своем еврействе. Кстати, понимал: если я не буду скрывать, кто была моя мать, это может мне сильно повредить. И одновременно – я не хотел скрывать этого. Иногда я шел на компромисс: писал в анкетах, что у меня было две матери – родная и неродная. Но в отделах кадров эти анкеты упорно не принимали – возвращали мне назад.

– …Я часто пытался представить гетто. Вильнюсское гетто, где погибли мамины родные и где я родился.

Учась в суворовском училище, с жадным интересом посмотрел два фильма о гетто. Помню их до сих пор: «Звезды» и «Девятый круг». Я ощущал – бесспорно, остро: все это непосредственно относится ко мне.

– …Кончилось детство. Тоскливо пришла юность. Я решил стать врачом. Сначала учился в военно-медицинской академии. Потом неприязнь к армии победила – перешел на дневное отделение в Ленинградский педиатрический медицинской институт. Вечерами и ночами работал санитаром. И опять чувствовал себя чужим, посторонним в этом мире.

– …Между прочим, я работал в клинике, где было много детей, от которых отказались родители. Беда, одиночество, бесприютность. В стенах клиники эти понятия не были абстрактными… Там я познакомился с девушкой-санитаркой. Ее звали Людмилой. Она тоже была студенткой – как и я, подрабатывала, чтобы выжить. Почему однажды я предложил ей пожениться? Наверное, и для того, чтобы преодолеть свое собственное одиночество. Она очень удивилась. Но неожиданно, через день, дала согласие. Это было в 1966-м. Ни мои, ни ее родственники не хотели нашего брака. А руководство клиники устроило нам пышную свадьбу с коньяком. Сейчас трудно представить, как мы были бедны. Помню, чернокожий приятель, с которым я играл в бадминтон, одолжил мне сто рублей на свадебный костюм…

– …Окончив в Ленинграде три с половиной курса, я переехал вместе с женой в Литву. Поначалу жили у дяди. В 1970 году получил диплом медицинского факультета Вильнюсского университета.

– …Я специализировался в области кардиологии. И это захватило меня! Написал даже кандидатскую диссертацию, уже прошла ее предзащита… Со мной поступили подло, не стоит рассказывать эту историю подробно. Обида застилала мне тогда глаза. Положил диссертацию в дальний ящик стола. Пошел в Министерство здравоохранения: нельзя ли поехать работать за границу? Это было уже в 1988-м. После специальной ординатуры меня послали на работу в Уганду. Однако там началась война. Я продолжал работать в Вильнюсе, заместителем главного врача. Через год все же попал за границу – в Южный Йемен.

– …Мысли о маме, о евреях и еврействе никогда, в сущности, не покидали меня. Примечательно: я всегда ощущал себя и русским, и евреем – одновременно. Но русской своей «части» я отдал большую половину жизни, теперь вот испытываю угрызения совести: я ведь еврей, я сын своей матери Баси. Пока у меня есть еще силы, я должен сделать что-то важное, чтобы доказать это.

– …Помню, как приехал в Израиль в гости. Меня поразила эта маленькая страна. Я почувствовал: народ Израиля – мой народ. Однажды, в День поминовения, ко мне неожиданно подошли несколько человек, которые знали маму в юности. Что разглядели они в моем лице? Но я услышал: «Это же сын Баси!» Мне показалось вдруг тогда: моя мама действительно ожила.

– …Представьте себе: нашел в Израиле двадцать человек, которые хорошо помнят маму. Я увидел фотографии своих бабушки и дедушки. Эти снимки были сделаны еще в довоенной Литве. Лица, глаза на фотографиях спокойны – люди не знают, что им предстоит.

– …Да, я решил уехать в Израиль. И лишь одно не перестает мучать меня. Существует ли могила мамы?

– …Вновь и вновь задавал себе этот вопрос, пока, наконец, неожиданная мысль не родилась где-то внутри меня. Я взял одну из фотографий мамы и пошел к художнице Ноне Завадскене. Я попросил ее сделать мамин портрет. Я рассказал Ноне все, что узнал в эти годы о юной Басе, ее жизни и смерти, ее любви. О своих поисках – мамы, себя.

– …Мне очень нравится тот портрет, который написала Нона. Вы ведь знаете, я подарил этот портрет Еврейскому музею Литвы. Может быть, сюда я и буду потом приезжать? Пусть не на мамину могилу – к ее портрету.

* * *

Тетрадь, куда я записал рассказ С.К., давно пожелтела, истерлась. Хорошо хоть не пропала при переездах.

Конечно, все эти годы я помнил о нем. Все эти годы, вобравшие в себя его и мою эмиграции. Не раз спрашивал знакомых израильтян: не встречали ли они врача Сергея Корабликова? Где он?

Увы, никто ничего толком не знал.

Я услышал о С.К. внезапно.

Недавно, в середине января, иерусалимский книговед и издатель Леонид Юниверг рассказывал мне по телефону о своих, как всегда интересных, проектах. Вдруг припомнил:

– …Выпустили мы и сборник стихов, который вас наверняка заинтересует. Автора когда-то вынесли из Вильнюсского гетто в обычной корзине.

Я не сдержался, воскликнул:

– Вот он и объявился, Сергей Корабликов!

Наша беседа с С.К. в третьем тысячелетии опять была долгой. Но ничего неожиданного для себя я не услышал.

Здесь мне, наверное, надо объяснить читателю эту свою странную реакцию. Я наблюдал в эмиграции множество сломанных судеб. Трагических, однако типичных. Когда начинаешь в пятьдесят, неудача вовсе не исключение из правила, скорее – закономерность. Но я никогда не сомневался: новая жизнь С.К. обязательно будет счастливой. Так и оказалось.

Признаюсь: когда я познакомился с С.К., меня привлекли не столько «детективные» обстоятельства его появления на свет и последующего спасения, сколько ситуация выбора: это и была главная реальность, в которой С.К. жил долгие годы. Вот с чем, прежде всего, были связаны его метания, двойственность, своеобразная «текучесть» сознания.

Если воспользоваться термином иудаизма, С.К. был типичным «украденным ребенком» – воспитывался и рос в отрыве от национальных традиций. Его душа требовала «возвращения». И оно произошло – тем летом девяностого, когда вся Литва тоже совершала свой выбор. Ну а остальное – было ли таким уж трудным?

– Первое время в Израиле, – рассказывал С.К., – я сам себе казался Мартином Иденом: работал по двое суток, спал один раз в три дня. Целый год вкалывал на стройке. Когда получил разрешение заняться врачебной практикой, нисколько не сомневался: не стоит искать место в госпиталях Иерусалима или Тель-Авива. Лучше сразу отправиться в глубинку. Так я попал в Тверию. Конечно, моя жизнь и сейчас остается тяжелой (врач реанимационного отделения, изматывающие дежурства, экстремальные ситуации, по-прежнему – «вгрызание» в иврит). Но все это гораздо легче, чем лабиринт сомнений. И главное: трудности не затмили то, ради чего я приехал в Израиль. Здесь уже отслужили в армии два моих сына. И растут внуки, для которых Израиль – родина.

…Я многое понял в жизни С.К., когда получил от него по почте тоненькую, изящно изданную книгу – «Белые птицы».

Сразу бросилось в глаза имя автора на обложке: Сергей Корабликов-Коварский. («Это было очень важно для меня – наконец-то присоединить фамилию мамы к своей. Это был еще один шаг…»)

Он всегда писал стихи в трудные, «переломные», по выражению самого С.К., моменты жизни.

В стихах он мог, например, мысленно обратиться к отцу:

Мой юноша милый, немножко наивный,

Впечатанный в плоскость стены,

Мы больше не веруем в гимны

Нас всех обманувшей страны!

Здесь, в стихах, написанных еще в 1970-м, не таяли воспоминания:

Я – немой, я едва прозревший

В закутке у чердачных дверей…

Здесь (уже в 2005-м) автор подводил самые первые итоги пути:

Вот и прожита жизнь —

А могло бы не быть

Этих сосен, и неба, и моря!

Осмысляя судьбу своих уничтоженных предков, литваков, автор пытался понять: может быть, совсем не случайно то, что ему – подобно библейскому персонажу – было даровано чудесное спасение?

…Я от бывшего леса —

Одинокий невыжженный куст,

Подпаленный,

И тем удивленный,

Что выжил…

Стихотворный сборник С.К. был одновременно его семейным альбомом: редкий портрет отца, множество фотографий мамы, ее родственников и друзей… И, конечно, смотрели на нас «святые лица»: Фетиния и Евдокия Корабликовы. («В Литве их посмертно наградили крестом «За спасение погибающих», в Израиле удостоили звания “Праведник среди народов мира”».)

Отрываясь от чтения стихов С.К., я долго вглядывался и в другие иллюстрации, помещенные в книге, – фотографии улочек, дворов бывшего гетто.

…Я пришел сюда июльской ночью, после нашей беседы с С.К.

К моему удивлению, в нескольких окнах того самого дома горел свет.

Почему меня вдруг охватила тревога? Я задумался, вспомнил разговор с С.К. и спросил себя: неужели это страх перед будущим?

Я снова стал смотреть на освещенные окна. Казалось: они что-то помнят, знают. И – спорят со мной.

1990–2006

Портрет женщины с диктофоном

(Белла Езерская)

Две даты: в апреле 2009-го Белле Езерской исполнилось восемьдесят; вот уже полвека она берет интервью.

Я думаю об этом, перечитывая книги Езерской. Невольно замечаю: каждое из ее интервью имеет свою историю. Часто неожиданную, порой – растягивающуюся на годы.

…В начале 1985-го она беседовала с поэтом и бардом Александром Алоном. А через две недели, 8 февраля, он погиб. Езерская напишет после, восстанавливая трагическую хронику: «Вечером того дня он с женой был приглашен в гости в один эмигрантский дом в тихом и безопасном пригороде. Настолько безопасном, что там даже двери не запирались. Двое бандитов вошли в незапертую дверь, велели всем лечь на пол… Мужчины вскочили и бросились на мерзавцев. Раздалась стрельба. Трое были ранены. Дочь хозяев успела вызвать полицию. Заслышав сирену, грабители бросились наутек. Саша, раненный, погнался за одним из них, настиг его… и был сражен ударом ножа в сердце».

История гибели тридцатидвухлетнего Александра Алона рассказана Езерской не случайно. Смерть человека часто символически отражает его жизнь. Алон был поэтом и – офицером военно-морского флота Израиля. Мог ли он поступить иначе? До интервью они общались полтора года. Подружились. Конечно, Белла Езерская сразу разглядела талант: «Он был одним из самых блестящих представителей русской авторской песни». А позже поняла и другое: его последнее интервью – своего рода «гражданское и поэтическое завещание Александра Алона».

Прошло больше двадцати лет. Все было, как обычно после ухода творца из жизни: разрасталась трава забвения. Нет, Езерская не могла смириться с этим: писала статьи об Алоне, делала радиопрограммы, искала и находила единомышленников, как и она, влюбленных в песни барда. Мы и познакомились в ноябре 2003-го, в Чикаго, на вечере памяти Алона. Я увидел обаятельную, но уже немолодую женщину. Хотел спросить: зачем вы проделали этот путь на самолете? Ведь могли же прислать свое выступление записанным на пленку… Однако вовремя удержался от вопроса, понял: это – ее миссия.

Я знаю: сам по себе жанр интервью кажется многим коллегам по литературному цеху легковесным, сиюминутным. Наивное представление – его легко опровергнуть. Три сборника интервью и эссе Беллы Езерской под общим названием «Мастера» (вып. 1–3, 1982, 1989, 1998), ее книга «Почему молчали кариатиды» (2003) стали событием в культуре нашей эмиграции. Но лучше сказать: событием стала она сама, автор.

Чтобы пояснить свою мысль, обращусь (ненадолго, совсем коротко) к печальному образу: художник в эмиграции. Представим, что он сейчас перед нами: почти всегда одинок; почти всегда не востребован; почти всегда вынужден зарабатывать на хлеб насущный, сменив профессию. И так типично то, что сказал в беседе с Езерской автор известного романа «Желтые короли» Владимир Лобас, десятилетия крутивший баранку нью-йоркского такси: «…Об Америке у меня представления были очень наивные… Только здесь можно понять, что эта чудесная, гостеприимная и щедрая страна – выжженная пустыня для человека, избравшего писательскую стезю. И вообще искусство». Кто откровенно поговорит с творцом? Кто снова отправится вместе с ним лабиринтами поиска? Кто, наконец, приоткроет читателю «лабораторию» мастера?.. Тут остановимся. Именно это и делает Белла Езерская. Сейчас у нее появились последователи. Но долгие годы она шла в литературе эмиграции этой тропой одна.

Однажды Езерская решила объяснить свою настойчивую приверженность жанру интервью: «…В современном литературном процессе факт, документ, свидетельство решительно потеснили художественный вымысел… Жизнь оказалась сложней самых изощренных романических сюжетов; перо драматурга в бессилии опускается перед коллизиями, которые Шекспиру и не снились».

Что ж, все верно. Непонятно только одно: почему именно интервью, взятые Езерской, так притягивают нас; почему их хочется перечитывать – даже спустя много лет после того, как состоялась ее беседа с писателем или артистом в каком-нибудь маленьком кафе. Даже если конкретный повод для интервью (появление нового фильма, спектакля, книги) давным-давно потерял актуальность.

Нет, главное все-таки не жанр сам по себе. Главное, как всегда, – талант, личность автора.

Разумеется, беседы Езерской с мастерами культуры не похожи на дежурные журналистские опросы: «Ваша любимая диета? А время года? Ну а теперь давайте о планах…» Если говорить о жанре материалов Езерской, я бы определил его так: эссе-интервью.

Здесь всегда есть портрет творца, набросанный энергичными штрихами. И портрет времени. И – диалог двух людей. Да, именно диалог. Интервьюер вовсе не занимается самовыражением: он, что называется, помнит свое место. Но у Беллы Езерской – собственный голос, который не заглушают голоса героев, какими бы «громкими» они ни были.

Ее отношения с героями интервью – особая и, по-моему, поучительная тема. Эти отношения часто складываются на наших глазах. От вопроса к вопросу мастер все больше доверяет интервьюеру. Так начинается его исповедь.

Вслушаемся в один разговор, важный сейчас для нас. «Вы болезненно относитесь к критике?» – спрашивает Езерская у балетмейстера Бориса Эйфмана. И тот признается: «Раньше относился болезненно. Особенно реагировал на русскоязычную прессу. Если бы меня не понимали где-нибудь в Южной Африке… Но мы же в один садик ходили, одни книжки читали». Впрочем, дело не в общих воспоминаниях и ассоциациях. Все дело, уточняет Эйфман, в «понимании законов того театра, который я создал». Выдающийся балетмейстер, конечно, имел в виду известное, пушкинское: художника нужно судить по законам, им самим над собой признанным.

Езерская и сама любит повторять эти слова. Тут ее кредо. Самый точный ориентир на пути к творцу.

Впрочем, искусство интервьюера – как всякое искусство – в известной степени иррационально. И таит в себе загадку. Перечитав десятки публикаций Езерской, я по-прежнему гадаю сейчас: каким образом она неизменно выбирает самый точный (часто – «больной») вопрос; как же возникает здесь – всего на нескольких страницах текста – это странное, но несомненное психологическое напряжение… Герои Езерской нередко переживают во время общения с ней «момент истины»: признаются в сокровенном, пересматривают свою жизнь.

Именно ради этого она часто сознательно привносит в беседу конфликт. Критик Анатолий Либерман как-то о заметил о Езерской: «…Она нелегкий интервьюер, и некоторым ее собеседникам пришлось отбиваться от остро поставленных вопросов». Это правда. Больше того – она то и дело подходит к рискованной грани. К примеру, так начинает свою беседу с Иосифом Бродским: «О вас говорят как о человеке высокомерном и недоступном, особенно для нашего брата-эмигранта». Другой бы ответил: «На этом интервью закончено». Бродский не обиделся – начал рассуждать вслух о проблеме «поэт в изгнании»: «…Эмиграция, знаете, начисто избавляет от нарциссизма. И в одном этом, на мой взгляд, уже ее достоинство. Жизнь в чужой языковой среде, со всеми вытекающими последствиями, – это испытание. Генрих Белль как-то записал в дневнике, что чем дальше письменный стол художника будет стоять от отечества, тем лучше для художника…» Я с трудом обрываю интереснейшее размышление поэта, которое родилось в диалоге с интервьюером.

Еще одна особенность творческого почерка Беллы Езерской. Она не скрывает от читателя своих пристрастий и симпатий. Но при этом всегда бескомпромиссна в художественных оценках. Вот закономерный финал ее эссе об одном из создателей современной массовой культуры Энди Ворхоле – он, между прочим, сыграл немалую роль в американской судьбе Езерской: «Я не отношусь к искусству Энди Ворхола серьезно… Но я с восхищением принимаю самого Энди Ворхола, как непревзойденного мастера одного-единственного шедевра: своей собственной жизни».

Вдруг понимаю: последняя фраза точно говорит и об Езерской. Она тоже никогда не была покорной песчинкой, которую уносил за собой ветер времени.

* * *

Начинала Езерская дважды. Впервые – в родной Одессе, второй раз – в эмиграции.

«Там» – после окончания университета – она долго, неприкаянно мыкалась со своим «свободным» дипломом; потребовался «блат», чтобы получить жалкие библиотечные полставки; в областной газете «Знамя коммунизма» ее печатали с оглядкой, в штат не брали: ничуть не стесняясь, напоминали про «пятый пункт». (Отдушиной были публикации в московском журнале «Театр»).

В Америку Езерская приехала с мужем и сыном, в сорок восемь. Конечно, ее тут никто не ждал, да и «булки на деревьях» не росли. Иногда спрашивала себя: неужели жизнь кончилась? Но отвечала себе так, как ответит ей вскоре молодой эмигрант Василий Аксенов: это важно – «ощущать сопротивление общества», это нужно – уметь «начинать все сначала, проходить весь путь заново».

И ей повезло! Дебют в старейшей эмигрантской газете «Новое русское слово» – очерками о любимом Пушкине (очерки приметили многие, в том числе – Мстислав Ростропович, который станет потом ее другом); учеба в университете, а затем в аспирантуре по русской литературе; сложный, противоречивый, но пьянящий атмосферой свободы мир эмигрантской культуры: Белла Езерская вошла в этот мир, как входят в родной дом.

Особая, интригующая строка ее биографии – долгое сотрудничество с журналом Энди Ворхола Interview. «Помешанный на знаменитостях, он и создал его для знаменитостей» – голливудских звезд, королей, законодателей моды. Это было так престижно – попасть на страницы Interview Magazine: и в качестве «гостя», и в качестве автора. А Езерскую поражала душевность ее новых коллег: «…Когда я зимой приезжала из своего Фарраковея, замерзшая, как сосулька, ребята отпаивали меня кофе в столовой, обшитой дубовыми панелями». Кстати, именно Ворхолу принадлежит идея собрать материалы Езерской в книгу. «Но ведь это же интервью, – переспросила она неуверенно, – жанр скоропортящийся»… «Ну и что», – пожал плечами Ворхол. Он-то не сомневался в успехе.

…Живой нерв большинства ее работ – судьба русской культуры в эмиграции.

Позиция Езерской резко выражена в эссе «Великое противостояние». Эссе посвящено автору «Окаянных дней», но оно шире – о выборе, который стоял перед каждым творцом. Езерская процитирует речь Бунина, произнесенную в феврале 1924-го в Париже: «Миссия русской эмиграции, доказавшей своим исходом из России и своей борьбой, своими ледяными походами, что она не только за страх, но и за совесть не приемлет ленинских градов, ленинских заповедей, миссия эта заключается ныне в продолжении этого неприятия».

Такой выбор – рано или поздно – совершают многие герои Беллы Езерской. (Всех не вспомнишь, тем более – не перечислишь.)

Мстислав Ростропович признается в интервью с ней: «Я обожаю Россию! О-бо-жаю». Но, лишенный гражданства СССР, Ростропович после отмены позорного указа гордо отказывается от советского паспорта.

Патриарх и ревнитель свободной русской прессы Андрей Седых. Вместе с ним мы сравниваем разные «волны» эмиграции, погружаемся в ежедневные будни многолетнего редактора «Нового русского слова».

Хранительница традиций, «живая легенда русского балета» Александра Данилова.

«Российский Карузо», один из последних рыцарей еврейской культуры Эмиль Горовец. «Он мог не замечать, терпеть и молчать. Как многие. Но он предпочел туманную даль репатриации, а фактически – эмиграции благополучной жизни придворного еврея в антисемитской стране».

Поэтесса Наталья Горбаневская. Вместе с друзьями она вышла в августе 1968-го на Красную площадь – в знак протеста против ввода советских войск в Чехословакию. Она сделала свой выбор сознательно, остро ощущая «вкус» свободы: «Когда ты на свободе, и, кажется, только от тебя зависит, остаться на свободе или не остаться, эта свобода, воздух, которым дышишь, деревья, под которыми идешь, становятся особенно дороги».

Юрий Любимов. Он гениально чувствует движение театральных форм, он и пророк – предупреждает в начале перестройки: «После оттепели всегда бывают заморозки… Природа режима не изменилась». Кстати, Любимов напишет позже Белле Езерской: «Вы делаете очень нужное и благородное дело».

* * *

«Мы не в изгнании – мы в послании». Кто только не цитировал эти знаменитые слова. Теперь перестали. Клятвы поутихли, да и некому их произносить.

«Какое там послание! – говорит мне на днях Белла Езерская – по телефону, незадолго до своего юбилея. – Скажите, ну какую миссию можно разглядеть в деятельности наших газет – разве что сбор рекламы… Многие писатели давно уехали в Россию, другие живут здесь, но публикуются исключительно там… Эмигрантские издательства не могут конкурировать с московскими и почти все умерли, несколько журналов едва дышат… Для полноты картины добавлю: на наши концертные площадки хлынули толпы гастролеров-халтурщиков, привозящие программы, которые они постеснялись бы показывать в гарнизонах…»

Впрочем, мы с ней все это уже обсуждали не раз. Но вот Езерская добавляет: «Я, кажется, осталась у разбитого корыта».

Почему не спорю? В глубине души она и сама знает, что неправа. «Всю жизнь занималась тем, чем всегда хотела…» – разве это не убедительный аргумент при подведении итогов жизни?

Не говорю ей и другие слова – они верны, но слишком уж пафосны: книги Беллы Езерской, ее эссе и взятые ею интервью, обильно рассыпанные на страницах изданий диаспоры, – это живая история культуры нашей эмиграции.

История в лицах и голосах. Не похожая ни на какую другую.

2009

«Каждый пишет свою автобиографию…»

(Давид Гай)

В декабре 1988-го я читал в «Знамени», тогда уже лучшем российском журнале, документальную повесть Давида Гая о жизни, борьбе и гибели Минского гетто. Это была первая «перестроечная» проза о еврейской Катастрофе, которую в СССР так долго, настойчиво замалчивали. Автор вел свой рассказ с таким безыскусным трагизмом, что иногда казалось: я слышу голоса идущих на смерть людей, а по журнальным страницам течет кровь.

«Где теперь Давид Гай? Над чем работает?» – не раз спрашивал себя в последующие годы. Пока однажды – уже в Чикаго – не увидел его новые книги в доме своего друга искусствоведа и переводчика Ванкарема Никифоровича. Оказалось, Ванкарем был среди тех, кто когда-то помогал Гаю собирать в Минске материал для его будущей повести «Десятый круг».

Увы, наш общий с Гаем друг, неутомимый доброхот Ванкарем ушел из жизни в 2011-м. Мы часто вспоминаем о нем, когда говорим с Давидом Гаем.

ЕЦ Почему вы решили написать «Десятый круг»? Как приближались, отрываясь от газетной суеты, к трагическому материалу, который наверняка перевернул, во многом изменил вашу жизнь?

ДГ Абсолютно точно – перевернул и во многом изменил. Я написал повесть за 37 (!) дней, совмещая с работой в газете. Дольше не смог бы писать физически и психологически: изнемогал под действием ночных кошмаров, почти каждую ночь меня расстреливали, закапывали живым в яму, я прятался в “малинах”, убегал от полицаев… Выдержать такой стресс было непросто.

Каждая история выживания, рассказанная в книге, сотканной из воспоминаний бывших узников, – удивительная, невероятная, за гранью человеческих сил и возможностей, порой кажущаяся неправдоподобной, но абсолютно реальная. Взять хотя бы историю спасения последних обитателей гетто, девять месяцев прятавшихся в сооруженном ими подземелье, не видевших белого света, хоронивших близких рядом со своими нарами, питавшихся тем, что удалось забрать с собой в схрон, и голодавших последние недели перед освобождением советскими войсками… Выжили тринадцать человек, один из них, найденный мной, рассказал о всех перипетиях.

Дантов ад бледнеет перед существованием в гетто. Отсюда и название повести – «Десятый круг»: в аду кругов, говорят, девять. Но в повести – и борьба, мужество подпольщиков, бежавших из гетто и пополнивших ряды сражавшихся в лесах; боевые действия и суровый быт нескольких еврейских партизанских отрядов.

Самая, наверное, страшная глава – о детях. Приведу цитату.

«Есть боль недуга. Есть боль грусти, тоски. Есть боль любви, сладчайшая и горчайшая. Есть боль горя, отчаяния, утраты, разлуки. Есть боль неминучая и проходящая. А есть боль запредельная.

Я не могу писать о том, как в “малине” задушили начавшего пищать девятимесячного ребенка – плач мог навести немцев. У ребенка не было имени – при рождении его никак не нарекли.

Я не могу писать о том, как шестилетний Яша вылез из-под груды облитых бензином горящих трупов (среди них и его родители) и, закоченев, обогревался у этого огня.

Я не могу писать о том, как сидели в крохотном скрыте двадцать человек, спасаясь от четырехдневного июльского погрома сорок второго, сидели в духоте и спертости, без еды и без воды, и как изнемогшие дети пили мочу. В эти четыре дня у четырехлетнего Феликса Липского появились седые волосы.

Я не могу писать об этом, а пишу…»

В гетто проявлялись самые разные человеческие чувства, в экстремальной обстановке они достигали невероятного эмоционального накала. В повести есть история взаимоотношений гауптмана Вилли Шульца и Ильзы Штайн, немецкой еврейки, которая вместе с несколькими тысячами так называемых гамбургских евреев была вывезена с семьей в Минск. История тоже потрясающая. Несколько светлых строк, вписанных в горестную историю гетто. Мне удалось найти свидетелей их скоротечного романа, а потом и саму Ильзу. Гауптман выполнил приказ подпольщиков, знавших о его любви к Ильзе, и спас ее и еще почти двадцать узников гетто, вывезя их в партизанский отряд. Затем его и Ильзу отправили самолетом на Большую землю. Увы, любовь не имела продолжения. Их разлучили. Вилли отправили в подмосковный лагерь, где сидели немецкие военнопленные-офицеры, Ильзу – в Биробиджан. Как потом стало известно, Шульц умер в лагере. А Ильза вышла замуж, родила детей. Жила в Ростове-на-Дону. Она подробно рассказала мне, как все было. После появления книги этот сюжет лег в основу документального фильма, сделанного в Германии.

В 2004 году книга вышла в США на английском – Innocence in Hell.

ЕЦ Вспомню сейчас еще одну вашу давнюю вещь – повесть «Телохранитель». Вспомню его героя, который, будучи совсем молодым человеком, недолго служил телохранителем Сталина. Идут годы, меняется, духовно взрослея, герой. Но навсегда остается с ним, терзает душу неизбывное чувство вины… Жаль, что ваш экзистенциальный текст сегодня забыт. Только ли дело в том, что автор оказался в эмиграции?

ДГ С радостью внесу уточнение – повесть не забыта. Антисталинская по духу, она неожиданно для меня и, наверное, многих российских читателей, оказалась востребована в момент не самый подходящий – полным ходом идет ползучая сталинизация, открываются памятники вурдалаку, уничтожившему миллионы людей. И вот пару лет назад в России появилась и стала популярной аудиокнига «Телохранитель». Создатели ее проявили немалое гражданское мужество, за что я им благодарен. Таким образом повесть обрела вторую жизнь.

Я поставил перед своим героем и читателями вопрос, не дававший покоя: существует ли закон сохранения вины? Наряду с известными законами физики, есть ли такой моральный закон? Ответа у меня нет, не дает ответа и повесть – читатели сами определят, домыслят.

Джойс в «Улиссе» поразительно точно рисует подобное состояние психики человека:

«Существуют грехи или (назовем их так, как называет их мир) дурные воспоминания, которые человек старается забыть, запрятать в самые дальние тайники души – однако, скрываясь там, они ожидают своего часа. Он может заставить память о них поблекнуть, может забросить их, как если бы их не существовало, и почти убедить себя, что их не было вовсе или, по крайней мере, что они там были совсем иными. Но одно случайное слово внезапно пробудит их, и они явятся перед ним при самых неожиданных обстоятельствах, в видении или во сне, или в минуты, когда тимпан и арфа веселят его душу, или в безмятежной прохладе серебристо-ясного вечера, иль посреди полночного пира, когда он разгорячен вином. И это видение не обрушится на него во гневе, не причинит оскорбленья, не будет мстить ему, отторгая от живущих, нет, оно предстанет в одеянии горести, в саване прошлого, безмолвным и отчужденным укором».

…Сергей Степанович Лучковский, недолго прослуживший в наружной охране вождя, ныне историк, кандидат наук, приезжает на отдых в дом творчества писателей в Пицунде. Приезжает один – жена его умерла. В столовой он натыкается взглядом на отдыхающего, будящего тяжелые воспоминания своим удивительным сходством с человеком, чье лицо Лучковский не забудет, сколько будет жить. Похоже, это его сын, решает Лучковский. Именно его отца, якобы имевшего целью застрелить из именного пистолета Берию во время первомайской демонстрации 1952 года, вылавливает в толпе демонстрантов на подходе к Красной площади молодой сотрудник госбезопасности Лучковский. И хотя тут же выясняется, что человек этот, директор московского завода, не при чем – его оклеветала по каким-то ведомым ей одной соображениям жена, – пойманный директор куда-то пропадает. Сколько Лучковский ни пытается выяснить его дальнейшую судьбу, все тщетно. Начальство приказывает прекратить проявлять активность. Вскоре он женился на еврейке и был изгнан из органов, в которых успел разочароваться. Такова завязка повести, которая – конечно, к моей радости – оказалась в списке наиболее читаемых в конце 1980-х детективов.

ЕЦ Люди часто резко меняют собственную жизнь на волне успеха. Так случилось и с вами. Вот ваш портрет конца 1980-х – начала 90-х: известный публицист, один из ведущих колумнистов «Вечерней Москвы», автор нескольких книг художественной и документальной прозы (назову только роман «До свидания, друг вечный» о взаимоотношениях Ф. М. Достоевского и его любовницы Аполлинарии Сусловой; повесть «День рождения»; книгу «Вторжение», написанную в соавторстве с Вл. Снегиревым, – первую разоблачительную вещь о необъявленной войне СССР в Афганистане: вам довелось бывать в Афгане в командировках). Но вот 1993-й год. Вы бродите по океанскому побережью в Калифорнии, задавая себе один и тот же вопрос: как и зачем я здесь оказался? У каждого из нас – свои причины отъезда, хотя часто мотивы и пути схожи. Что оставили вы в России? Что обрели в эмиграции?

ДГ Я уехал в США, где уже находилась моя семья. Никто меня не выталкивал из страны, не принуждал к отъезду – времена изменились. Это было мое личное, вполне осознанное решение. Я понимал, сколько теряю и неизвестно что приобрету на чужбине, но решение было твердым. И мало утешала мысль Андрея Синявского: телу писателя все едино где пребывать. Телу – да, а душе?!

В моем романе-саге «Средь круговращенья земного…», который завершает эмигрантский цикл, приоткрывается завеса над решением одного из героев покинуть Россию. В его раздумья я вкладываю собственную оценку происходившего в стране в конце 80-х – самом начале 90-х и предвидение дальнейшего хода событий, во многом угаданные творческой интуицией. В эмоциональном, немного взвинченном разговоре с близким родственником-американцем Роном, преподавателем русской литературы в университете, герой вспоминает: «В конце восьмидесятых и начале девяностых по России волной митинги катились. Народ в политику ударился. На Манежной площади в Москве собиралось до ста тысяч. Форменное сумасшествие. На каждом митинге, как заклинание: “Дороги назад нет! Возврата к прошлому не будет!” Вчерашние лакеи, учуяв выгоду, возомнили себя истинными демократами, ярыми борцами с коммунизмом, пребывали в уверенности – ничего не стоит повернуть страну в нужном направлении. Памятник Дзержинскому свалили – и остальное так же повалится, само собой, лишь толкнуть маленько требуется. И так все легко и просто казалось, и во всю мощь ораторских легких, усиленных микрофонами: “Возврата нет!”, и подхватывали тысячеусто, усиливали, и плыло звонкое эхо над головами, и входили в раж от собственной смелости и решимости, и мерещилась скорая победа по всем направлениям. А я вспоминал известного тебе Бердяева: революция всегда есть маскарад, и если сорвать маски, то можно встретить старые, знакомые лица. Новые души рождаются позже… Пыл митинговщины и выглядел отчасти революцией, к счастью, бескровной. Я стоял в беснующейся толпе и думал: “Откуда такая уверенность насчет того, что нет дороги назад? Где гарантия, что не попятитесь, не повернете, братцы, в обратном направлении, едва запахнет жареным, не расстанетесь с лозунгами, без которых жить сегодня не можете, и не смените их играючи на другие, более понятные и привычные? За год или два народ поменяться не может, и за пять не может, и за пятьдесят лет не может.

Не отношу себя к прорицателям, не ищу в себе дара глубокого предвидения, да и у кого он есть… Однако, Рон, поверь на слово: разгул митинговой стихии показался предвестником скверных перемен. Так и произошло. И все-таки, мало кто ожидал такого крутого поворота, когда Сталину готовы ставить памятники, страна во многом копирует Советский Союз и опять сформированы образы внутреннего и внешнего врагов…

Если ты, дорогой Рон, не устал от моих откровений, то позволю себе еще одно объяснение. После отъезда жены и сына я остался последний. В том смысле, что история моей семьи в России закончилась. Осознание этого непреложного факта пришло с опозданием и поэтому воспринималось еще более остро. Я ощутил болезненный надлом. Жизнь моя в России выглядела пустой и ненужной, смысл ее был потерян. Передо мной возникла дилемма: либо продолжать существовать в стране, где корни древа ушли глубоко под землю, ствол усох и свежих зеленых побегов нет и быть не может, либо поставить точку. Я выбрал второе».

…Эмиграция – это, конечно, потери. Ты выбит из привычной среды, нет друзей. Начальный период у всех тяжелый, и я тоже не избежал депрессии. В романе «Сослагательное наклонение» я описываю Сан-Диего, в котором провел первые три года эмиграции перед переездом в Нью-Йорк. В романе эта калифорнийская жемчужина названа «городом-раем». Один за другим следуют восторженные эпитеты, описания красот природы – и последняя фраза, ставящая все точки над i: «В таком городе хорошо удавиться…»

Такое состояние было у меня…

Мне повезло: я сразу же начал заниматься своим делом, не пришлось менять профессию, да это было невозможно. Начинался бум русскоязычной прессы, я оказался ко двору.

ЕЦ Кажется, газетная и журнальная служба ничуть не мешает вам. Одну за другой выпускаете новые книги. Причем, две из них – «Джекпот» и «Сослагательное наклонение» – посвящены эмиграции. Ваши герои проходят обычный, как у всех нас, путь: растерянность, переоценка прошлого, счастливая возможность начать «другую жизнь». На первый взгляд, эти романы исповедальны. Так ли это?

ДГ «Каждый пишущий пишет свою автобиографию, и лучше всего это ему удается, когда он об этом не знает». Высказывание немецкого драматурга Кристиана Геббеля. Я, в общем, знаю об этом, мои повести и романы пронизаны ощущениями прожитого-пережитого, в определенном смысле – это одна объемная исповедальная проза.

Да, каждый литератор пишет свою жизнь, чего бы и кого бы он ни касался, какой бы материал ни избирал для сюжета. Конечно, главные герои упомянутых книг – это не я в прямом смысле слова. Тем не менее, мои герои в значительной степени выражают мои мысли и чувства – а как по-другому?

В «Джекпоте» Костя Ситников, эмигрант, приехавший в гости из Нью-Йорка в Москву в самом начале 2000-х, отвечает на вопрос одного из участников загородного пикника, кем он себя идентифицирует, кто он – русский или уже американец?

«Видите ли… Если несправедливо ругают Россию, я – русский, если Америку – я американец».

– А если справедливо?

– Тогда мне вдвойне больно за страну.

– За какую?

– За ту и за другую».

Так я думал тогда. Сейчас ответил бы несколько иначе.

ЕЦ Около тридцати лет вы проработали в «Вечерней Москве». Как и во всех советских газетах, ее главные темы были предопределены партийными догмами; при этом «Вечерка» загадочно оставалась живой, интересной, не смотря ни на что – любимой читателями. В США вы – уже тоже более двух десятилетий – работаете в русскоязычных СМИ. Редактировали журнал «Время и место», газеты «Еврейский мир», «Русская реклама», «В Новом свете», а сейчас вместе с Леоном Михлиным создали международный литературный журнал «Времена». Нет, не хочу, чтобы вы сравнивали «тогда» и «теперь». Хочу, чтобы, опираясь на свой полувековой опыт в журналистике, задумались: в чем причина ужасающего непрофессионализма многих эмигрантских изданий?

ДГ Больная тема… А ответ прост. Этими изданиями, за редчайшим исключением, владеют люди, прежде никакого отношения не имевшие к журналистике. Это бизнесмены, весьма неразборчивые в средствах достижения прибыли. А ее все меньше в связи с естественной убылью русскоязычного населения, сокращением притока новых эмигрантов, скукоживанием рынка рекламных объявлений, а главное, с тем, что молодежь, выросшая в Америке, перестает читать по-русски. Отсюда мизерные штаты редакций, привычная невыплата гонорара авторам. Плюс – засилье интернета, а попросту говоря, воровство из Сети публикаций российской прессы без всяких ссылок на источники. Удобно, дешево, не надо никому ничего платить.

ЕЦ Семейная сага – так можно обозначить жанр вашей книги «Средь круговращенья земного…» Читателю почти сразу очевидно: перед нами – семья автора, оказавшаяся, как нередко бывало в минувшем веке, на разных континентах, в разных социальных мирах. Уточню: обычная еврейская семья. Конечно, для вас было важно вглядеться в родные лица, осмыслить уроки истории. Открыли ли вы для себя в прошлом что-то новое?

ДГ Для меня это особая книга, быть может, самая дорогая. Я попытался показать «судеб скрещенье», жизнь двух ветвей своей семьи – российской и американской. Я вернулся к истокам, корням, написав 750-страничное густонаселенное произведение, действие в котором длится больше века и связано с близкими мне людьми, хотя многих из них я не знал. Это не историческое исследование, не мемуар, не документальное описание – роман в чистом виде, я имел право фантазировать, придумывать, однако основа – абсолютно реальна.

…В 1906 году мой дядя, 17-летний Рувим, покинул местечко Рыбница на Днестре и эмигрировал в Соединенные Штаты. Вместе с ним уехали его невеста Эстер и ее брат Яков. Так дала побеги американская ветвь семейного древа.

Все герои саги, а их десятки, живут и совершают поступки под своими именами. На их долю выпало немало испытаний, как и на долю нееврейской части населения царской России, потом Советского Союза и снова России, уже другой, якобы свободной. В этом смысле я не делаю никаких разграничений – жили и страдали все вместе, однако евреи – куда больше. Но и моим «американцам» досталось, их жизнь отнюдь не была безмятежно-счастливой: Рувим попал в теракт в Нью-Йорке, устроенный анархистами в 1920-м, и чудом уцелел; Яков связался с криминальной средой и угодил в тюрьму; сын Рувима – Натан, одурманенный социалистическими идеями, уезжает на работу в Москву и погибает в ГУЛАГе… В сталинских застенках погиб и другой член семьи, жившей в СССР: мой дядя, муж сестры отца Мани, был расстрелян в 1937-м; другой дядя, по материнской линии, оттрубил немало лет на Колыме; да и мой отец сидел по политическому обвинению и едва избежал приговора…

Сага ни в коей мере не звучит как поминальник: сюжетные линии и ходы, как и в самой жизни, причудливо перекрещены, перевиты, читатели свободно перемещаются вместе с героями во времени и пространстве, чередуя фрагменты их американского и российского бытия.

ЕЦ Два ваших недавних романа, увидевших свет в США (один не только на русском, но и на английском) – «Террариум» и «Исчезновение», воспринимаются как предсказание. Однако вы вряд ли ставили перед собой такую задачу. Что же вело вас при написании этих книг?

ДГ «Террариум» стоит особняком ко всему написанному мной, это роман-антиутопия. Он – о России. Да, сегодняшней и завтрашней. Реалистическое повествование переплетается с предсказаниями, фантасмагорией, гротеском, сатирой. Таковы особенности жанра. Многое в тексте зашифровано, однако… легко узнаваемо. Так, Россия названа Преклонией, Америка – Заокеанией, Германия – Гансонией, Франция – Галлией, Китай – Поднебесной, Афганистан – Пуштунистаном. И имена героев слегка изменены, но читателям не составит труда определить, кто есть кто.

В центре повествования – образ Высшего Властелина Преклонии, сокращенно ВВП. Его жизнь и судьба даны в различных временных срезах. На обложке – дракон, распростерший черные зловещие крыла над контурной картой Преклонии с силуэтом кремлевской башни. В четырех эпиграфах – квинтэссенция произведения. Вспомню два:

Если имеется подходящий народ, можно сделаться вождем народа.

Дон-Аминадо

Он приучил себя жить с ложью, ибо… не раз убеждался, что ложь удобней сомнений, полезнее любви, долговечнее правды.

Габриэль Гарсиа Маркес

Полный текст романа можно прочесть на сайте zaza.net. Книга разошлась в Америке. В России ее по понятным причинам нет…

А «Исчезновение» – вещь вполне реалистическая, хотя главный герой Яков Петрович – целиком плод моей выдумки. Он – Двойник президента. Важная особенность: именно через восприятие Двойником действий и поступков Путина (он назван Верховным Властелином – ВВ) перед читателями предстает образ российского лидера в совокупности его взглядов, фобий, искривленных представлений о своей стране и мире. В романе, по сути, два главных героя – Двойник (Яков Петрович) и ВВ. По ходу развития детективного сюжета Двойник становится главой государства, а далее – неожиданная развязка… Но до этого Яков Петрович проходит сложную внутреннюю эволюцию – от уважения ВВ и отчасти преклонения перед ним до отрицания того, что тот совершил за время властвования.

ЕЦ Вы – автор около тридцати художественных и документальных произведений, увидевших свет в Советском Союзе, России и Америке. Многие годы, включая эмиграцию, совмещаете журналистику и литературу. Возможно ли это без творческих потерь?

ДГ Видимо, возможно, хотя – трудно. Потерь не избежать. У каждого литератора свой путь в реализации творческого потенциала, роящихся в воображении идей, образов. Я стремлюсь совместить трудно совместимое: приверженность фактам, реалиям и – результаты «раскрепощенности» художника, для которого реалии лишь своеобразные кирпичики при выстраивании привлекательных сооружений из вымысла и фантазии. Документ лежит в основе по сути всех моих повестей и романов, добавляя в прозу то, что особенно влечет читателя – ощущение подлинности.

Главная проблема перехода от документа к художественному выражению – язык. В прозе он, понятно, совершенно иной. Приходится всякий раз ломать себя, мучительно искать свой стиль изложения. Ведь, строго говоря, именно язык делает литературу литературой. По образности и яркости языка можно безобманчиво судить о писателе.

ЕЦ Общаетесь ли вы в эмиграции с коллегами? Нашли ли здесь свою литературную среду́?

ДГ Общение, разумеется, присутствует, но не столь интенсивное, как было в России. Новые близкие друзья наперечет, да, собственно, по-другому и не бывает. Что касается литературной среды, то я нашел ее, редактируя литературно-художественные журналы. Сейчас получаю особенную радость от общения, в основном телефонного, по имейлу и скайпу, с авторами журнала «Времена. Живут они в разных уголках мира, но расстояния в нынешних условиях не помеха. Жаль, конечно, что многие далеко, а так хотелось бы сесть с ними за стол, выпить чарочку и всласть поговорить… Увы.

Нет, не жалуюсь, я принадлежу к числу оптимистов, довольных жизнью. Своей единственной жизнью. Как ни банально это звучит.

Август 2017

Здесь и простимся

(Рафаэль Левчин)

7 августа скончался Рафаэль Левчин (1946–2013) – поэт, драматург, прозаик, переводчик, эссеист, художник.

За два месяца до смерти Рафаэль Левчин подарил мне свою последнюю книгу – «Старые эфебы». Я сразу понял: автору было по-особому дорого имя, которое он дал сборнику. Эфебами в Древней Греции называли юношей. А Рафаэль, как большинство поэтов, так и не переступил порог этого возраста. Мне казалось, ему было скучно и неуютно в мире солидных людей. Может быть, потому он так часто менял профессии: работал инженером-химиком, натурщиком, ночным сторожем, лаборантом-археологом, художником-оформителем, машинистом сцены, лектором, актером, завлитом, руководителем литстудии… Этот колоритный перечень припомнил когда-то сам Рафаэль. Однако он явно упомянул далеко не все.

Его подлинная, духовная, биография открывается в стихах. Его утаенные от всех маршруты надо прежде всего отыскивать в мифах, которые так увлекали Рафаэля Лев-чина:

Я был игрушкой, заводным Орфеем,

несбывшегося хора корифеем,

бормочущим строку «Упанишад».

Душ-лепестков теплился еле-лепет,

свечей погашенных, вдвойне нелепых.

Я помнил только предыдущий шаг.

И в шорохе, как свет, клубившем плечи,

Аристофан шагал ко мне навстречу…

А мы шагнули в пространство друг друга лет десять тому назад – немалый для эмиграции срок. В дружеском застолье Рафаэль – в отличие от многих литературных собратьев – был тих, почти незаметен. Но совсем другим – ярким, неожиданным, неуступчивым – он представал в своих книгах. И – в своих графических работах, коллажах. И в своем многоязычном самиздат-журнале «ОТРАЖЕНИЕ-REFLECTION» (редактировал его вместе с женой Эльвиной Зальцман).

О большом таланте Рафаэля Левчина, которым его безоглядно одарила природа, я часто думал, разглядывая сделанные им замечательные маски. Они занимали целую стену в его квартире, громоздились в кладовке. В них – как в жизни – встретились, переплелись, безнадежно боролись друг с другом добро и зло, коварство и простодушие, цинизм и наивность.

Уходит поэт, и вот уже мы иначе, чем прежде, перечитываем его стихи – ищем предчувствия, прозрения. Конечно, они есть и у Рафаэля:

замечательно проводили время

но как-то забыли

время не проведёшь

Впрочем, как всегда у Рафаэля Левчина, его исповедь звучит пронзительнее, когда он погружается в античность:

Гай Валерий, не ходи на званый вечер.

Лучше дома поработай над поэмой.

Эти встречи, эти речи, эти плечи…

Эти тени под глазами…

Эта тема…

Я любил её не так, как все, иначе.

Я люблю её, мою любовь не выжечь.

Я люблю её и о прошедшем плачу.

Я любил её и потому не выжил.

Болел Рафаэль совсем недолго, но так тяжело, что впору вздохнуть: не дай Бог никому! Стремительно убивавшая его болезнь оглушила не только друзей, но, пожалуй, и его самого. Говорил с недоумением: «Мне кажется, кто-то играет со мной…» Однако и у последнего порога вспомнил о других: с помощью жены (руки уже не слушались) вышел в интернет – сказал спасибо многолетним приятелям по «живому журналу».

Рафаэль Левчин родился в Крыму, в Джанкое; учился в Ленинграде (институт легкой промышленности, химфак), в Москве (Литинститут); долгие годы прожил в Киеве. Но не раз признавался, что обрел подлинный дом в Чикаго. Я думаю, это ощущение у «антисоветчика» Рафаэля Левчина было прежде всего связано с неповторимым ощущением обретенной именно здесь свободы.

Что ж, на этой чужой, но доброй к нам земле мы и простимся с ним.

Август 2013

Чьи-то растаявшие жизни

(Семен Каминский)

Самое интересное у Семёна Каминского – это, конечно, история человека. Её каждый писатель создаёт заново, будто не было Стендаля и Чехова.

«Чья-то прошлая жизнь». Название рассказа. Символ литературного движения Каминского: через годы, страны и души.

Человек – это только его память. И ничего больше. Сегодня многие захотят оспорить категоричный тезис древних мудрецов. Но герои Каминского многократно подтверждают эту мысль. Собственно, так и возникают почва и воздух его прозы. Так (в поисках человеком самого себя, своих следов, исчезающих в песке времени) складываются сюжеты. На первый взгляд, обычные: происходит ли действие в украинском городке, американской глубинке, шумной столице.

В самих коллизиях этой прозы таится спокойное понимание тщетности попыток изменить человека. Однако рассказы Каминского переполнены глубинной любовью к героям, по счастью, нигде не прорывающейся в текст, не оборачивающейся сентиментальностью. И неизбывна уверенность автора: «чья-то прошлая жизнь» – пусть даже суетливая, растаявшая в пустяках – может обрести в литературе подлинную гармонию, зазвучать как мелодия.

ЕЦ Ваша творческая судьба обычна… своей внешней необычностью. Так часто случается в искусстве. Долгие годы в той, «другой жизни», были отданы вовсе не литературе. Несколько строчек вашей автобиографии: «Работал инженером, преподавателем, руководителем юношеского фольклорного ансамбля, менеджером рок-группы, директором подросткового клуба и рекламного агентства, режиссёром и продюсером телевизионных программ». Писать прозу вы начали в эмиграции. Что же послужило толчком?

СК Сразу уточню: писать я начал отнюдь не в эмиграции – в эмиграции начал публиковаться. Сочинять же стал ещё в детстве, и толчком к этому, как и у многих других, послужило чтение книг, причём чтение взахлёб. И сначала это моё сочинительство никак не отражалось на бумаге. Я выдумывал занимательные истории для мальчишек из соседних дворов. Сочинял экспромтом, совершенно не готовясь. Вечерами собирались на лавочке вокруг меня ребята, и я начинал импровизировать – рассказывать довольно складные истории (часто с продолжением), якобы вычитанные мною в книгах или виденные в кино. Врал, короче говоря. Мальчишки эти (в основном, из простых семей) читали мало, обмануть их таким образом было легко. Слушателями они были прекрасными, внимательными, тихими. Я тогда впервые остро почувствовал свою власть над ними – власть рассказчика над слушателем, читателем – и это было упоительное, почти наркотическое ощущение. А фантазии мои я частично заимствовал, компилировал из любимых книг Жюля Верна, Беляева, Уэллса, Конан Дойла, Льва Кассиля. И ещё – из киносценариев. Мой папа – преподаватель эстетики – подрабатывал лектором по киноискусству общества «Знание». Он очень любил кино, несколько раз побывал на Московских кинофестивалях (случалось – и на закрытых просмотрах), а потом читал лекции перед сеансами в кинотеатрах нашего города и области. Поэтому в доме было полным-полно литературы по кино, недоступной рядовому зрителю: книги с киносценариями зарубежных фильмов (которые в то время не выходили на большой экран), специальные журналы для кинопрокатчиков и т. п. Папа с увлечением беседовал о кино и со мной. Его беседы, его книги – вот мои важнейшие источники информации и вдохновения. Кроме того, для дворовой публики, я несколько раз умудрился показать кукольные спектакли собственного сочинения (и куклы, и декорации тоже изготавливал сам из подручных материалов). Позднее – выпускал рукописный журнал фантастики, а в тринадцать лет, во время летних каникул, написал со своим другом большой фантастический роман (правда, кроме нас с ним, никто эту толстую тетрадь-рукопись так и не увидел). В пятнадцать-шестнадцать (опять же – как обычно), прорвались стихи. Сейчас нашёл некоторые из них – на тему, близкую нашему разговору (что весьма странно, ведь написаны они почти полвека назад):

Убери вензеля и виньетки

и сними из углов образа.

Запах жизни – он мятный и едкий

и подчас разъедает глаза.

Ущипни себя за руку крепче

и живи – не загадывай даль.

Дни-икринки история мечет

в неразысканных дальних прудах.

Проживи, всё потом объяснится

в биографии, в памяти граф:

недовыдуманные ресницы

и концы недописанных глав.

Вытри белой резинкой виньетки

так, как ветер туманы слизал.

Запах жизни – он мятный, но едкий

и подчас разъедает глаза.

Так и произошло: мечтал о Литинституте, но родители были категорически против («не поступишь из-за пятой графы!»), пришлось стать инженером.

Можно ещё долго рассказывать о том, как увлечение литературой продолжалось в самых различных формах: писал стихи к песням собственного сочинения (их исполняла созданная мной фолк-рок группа, получившая в 80-х на Украине звание «Народный»), сценарии к концертным программам этого же коллектива, сценарии телепередач и статьи в газеты. А опубликовать первые рассказы решился только в начале 2000-х, уже в Чикаго. И тоже – типичная история: тяжело заболел, пришлось долго лежать в постели, почти не мог ходить. Чтобы отвлечь меня от дурных мыслей, жена сказала: «А почему бы тебе не записать какую-нибудь из твоих историй?» Записал…

ЕЦ Есть ли литературная традиция, которая важна для вас в прозе?

СК Критики находили в моих вещах сходство с рассказами Довлатова и Шолом-Алейхема. Очень приятные сравнения, но, конечно, это был просто обман зрения. А нравятся, нет, лучше сказать – люблю: рассказы Бунина, Чехова, Моэма, Набокова. Учусь ли у них? Помните маленький шедевр Бунина «В одной знакомой улице» из «Темных аллей»? Я перечитывал его (и перечитываю) десятки раз.

ЕЦ Пять лет назад вы создали своё издательство, которое выпустило уже немало книг. Среди авторов – прозаики и поэты нашей эмиграции. Что это для вас – хобби, заработок?

СК Сначала это было просто желание переиздать собственную книгу рассказов – да так, чтобы иметь к ней доступ. Дело в том, что эту книгу, «Тридцать минут до центра Чикаго», первоначально выпустили в Москве. Но точно понять, где, как и в каком количестве она реализуется, оказалось почти невыполнимой задачей. А уж тем более, приобрести десяток-другой экземпляров для себя по разумной цене, чтобы подарить знакомым, устроить авторский вечер. А так как я по одной из своих профессий программист, то постарался освоить процесс книгоиздания с помощью онлайн сервиса компании «Амазон». Результат превзошёл ожидания: книга выглядела совершенно профессионально, сразу же оказалась в продаже на сайтах «Амазона» по всему миру, приобрести её очень легко, а для автора – совсем недорого.

Потом я сделал пару книг по просьбе друзей… и, в конечном итоге, занялся этим бизнесом всерьёз. Удалось привлечь замечательных молодых профессионалов: редактора, дизайнера, нескольких художников.

Словом, издание книг для меня – это и хобби, и бизнес. И «философия»: таким способом борюсь с мировой энтропией… А что? Правда! Это ж удовольствие: видеть, ощущать, как строчки рукописей, частенько неухоженные, с ошибками, опечатками, превращаются в достойную книжку в тщательно продуманной нами обложке!

ЕЦ Одна из опасностей, которая очевидно угрожает современной литературе, – графоманы. Конечно, они существовали во все времена. Но сейчас, как вы подтвердили, книгу издать совсем легко. И недорого. Да и некоторые журналы гостеприимно предлагают автору опубликовать его опусы… за деньги. Как оградить литературу от графоманов? А, может быть, на них просто не надо обращать внимания?

СК Не вижу здесь большой беды. Знаю: оградить никого ни от чего не удаётся. А то, что никому не нужно, никуда и не пойдёт. При том способе печати, что мы сейчас практикуем (он называется «print-on-demand», то есть «книга по требованию»), книги уже не печатаются массовыми тиражами, не тратится зря бумага, не гибнут рощи деревьев. А если, к примеру, человеку хочется увидеть свои мемуары в виде книжки – пусть порадуется, дадим ему такую возможность. Плохая литература сгинет сама по себе. Есть другая проблема: хорошая литература мало кому теперь нужна, и вот это – огромная беда! Но тут, как говорится, уже совсем другая история.

ЕЦ Любимый литературный жанр, в котором вы работаете, рассказ. Чем он дорог вам?

СК Кто-то знаменитый сказал: написать роман легче, чем хороший рассказ. Абсолютная правда. Каждый мой рассказ, даже крошечный, – несколько месяцев жизни. Каждый рассказ – целый мир со своими отдельными стилем, слогом, темпом, музыкой, шумами и запахами. Нужно в тесном пространстве нескольких страниц уместить всё это, не говоря уже о самой истории. И мне важно, чтобы читатель не остался равнодушным к созданному мной миру. Пусть ему не понравится, пусть поёжится, покривится, усомнится или заплачет – лишь бы не отложил в сторону.

У меня был такой, можно сказать, мистический случай. После публикации моего рассказа «Заноза» в русской газете во Флориде редактор сообщил мне: один из читателей очень хочет со мной связаться. Я разрешил дать этому человеку мой электронный адрес – и ко мне пришло поразительное письмо. Автор писал, что, не будучи постоянным читателем газеты, взял её в руки только для того, чтобы немного развлечься во время какого-то затянувшегося ожидания, и случайно открыл на странице, где был напечатан мой рассказ. Бегло просмотрев несколько абзацев, он неожиданно заинтересовался, стал читать внимательнее. В герое рассказа он узнал парня, с которым познакомился в детстве, хотя имя героя было мной изменено. Трагедия, описанная в рассказе, действительно случилась в реальной жизни в середине 70-х: её герой, мой близкий друг – умный, спортивный, тонкий, необычайно обаятельный молодой человек – умер в возрасте двадцати лет от тяжёлой болезни. Так вот, тот человек, что написал мне письмо из Флориды, был ещё восьмилетним мальчиком, когда познакомился с моим другом в больнице. Они пролежали в одной палате недолго – мама мальчика была рентгенологом и договорилась, чтобы сына обследовали во взрослой больнице, где она работала (советские времена!). Мой друг был смертельно болен, однако за несколько дней сумел произвести на ребёнка такое впечатление, что тот запомнил его навсегда. Парень рисовал незамысловатые, но смешные рисунки (которые мальчик сохранил и, став взрослым, привёз с собой в эмиграцию, в Америку), рассказывал много интересного. Потом мальчик узнал: мой товарищ через полгода после их встречи умер, ему сказала об этом мама.

Прочитав письмо, я позвонил этому человеку и выслушал его историю ещё раз – более подробно. Меня, без преувеличения, била мелкая дрожь: после ухода моего друга из нашего мира прошло сорок лет, но, кажется, я вернулся в то время. Я спросил, как он узнал запомнившегося парня в герое рассказа, ведь там многое изменено. Не раздумывая, он ответил: «Я сразу понял, что это о нём. Вы передали не только ситуацию, но что-то неуловимое – суть человека»… Вот чем мне дорог жанр рассказа.

Сентябрь-октябрь 2017

Тайна Р.В.

(Роман Вершгуб)

Зимой 2013-го в Чикаго скончался эмигрант из Украины, врач Роман Вершгуб. Многие люди, умирая, уносят с собой тайну. Мне всегда казалось, что ее совсем необязательно разгадывать – человек имеет право недосказать сюжет собственной жизни. И все же тут был особый случай.

Впервые о том, что Роман Вершгуб пишет рассказы, я услышал от Ефима Петровича Чеповецкого, знаменитого детского поэта, в свои последние годы жившего в Чикаго. «Прекрасная проза, – воскликнул Е.П. – Но загвоздка в том, что Роман не хочет ее публиковать».

Он печатал свои рассказы на машинке: два-три экземпляра. И давал читать двум-трем людям. Когда мы познакомились, Роман оказал эту честь мне. Чем сразу поразили меня его рассказы? Они явно были написаны профессионалом.

Я совершил ту же ошибку, что и другие. Спросил: хотите, предложу ваши работы в один из эмигрантских журналов, с которыми связан? И получил такой же категоричный отказ.

Тогда он был уже безнадежно болен. И знал это. И поддался на уговоры друзей: стал иногда читать свои вещи в литературной студии Чеповецкого. Однако еще тверже говорил о ненужности публикаций.

Майя, вдова Романа, нарушила его волю. Не мне ее упрекать. В былые дни легенды о Майе, враче-гомеопате, гуляли по Киеву. А сейчас, через несколько десятилетий, она занималась восточной гимнастикой, водила машину. Она не раз приезжала ко мне в редакцию. За советом: как составить сборник? Как назвать книгу? Но главное – спросить: как я понимаю подтекст того или иного рассказа?

Ее тоже волновала тайна мужа. Жене Роман никогда не давал читать свою прозу. Робел, зная ее хороший вкус и категоричность оценок? Может быть. В чем-то не доверял? Вряд ли. Многие детали безоговорочно твердили: он любил Майю, долгие годы их брака был предан ей.

У меня собралась большая папка рассказов Вершгуба. Иногда я перечитываю их. Рассказы эти печальны, а на первый взгляд – безотрадны. К одному из них автор поставил эпиграф: «Успехи мнимы, беды истинны». Герой этой новеллы молодой ученый Виталий, которого справедливо считают гением, отказывается вдруг от защиты диссертации, уходит из родительского дома – уходит к некрасивой женщине, гораздо старше себя («Маменькин сын»). Хирург Саша, делающий уникальные операции, неожиданно теряет свой дар и мучительно пытается понять, кто виноват в этом, – нежели он сам? («Кузнец своего счастья».) «Я узнаю в рассказах реальные события и реальных людей», – сказала Майя. И наконец я догадался: пространство рассказов было для Романа Вершгуба своеобразной лабораторией психоаналитика. Здесь он, не верящий в Бога, но доверяющий судьбе, стремился проникнуть в логику и смысл, а скорее – в алогизм и бессмыслицу бытия.

Однажды в начале апреля мы столкнулись с Майей на Devon Avenue, которая дала когда-то приют многим эмигрантам из бывшего СССР. Торопливо обменялись новостями. «Вам передали книгу?» – «Пока нет. Уже вышла? Поздравляю! А какой тираж сборника?» – «Пятьдесят экземпляров». – «Так мало…» – «Так много. Тридцать книг валяются у меня в шкафу – никому не нужны».

Майя вздохнула: «Там, на небе, Роман, конечно, осуждает меня…»

…Но вот уже нет и Майи. С ее разрешения (незадолго до смерти), высказанного мне и журналисту Нине Дубровской, которая участвовала в подготовке книги к печати, я все-таки напечатал несколько рассказов Романа Вершгуба в русских журналах Америки и Германии.

2019

Мир по дороге домой

(Сергей Юрьенен)

ЕЦ Первая книга, которую я прочитал, попав много лет назад в эмиграцию, был ваш роман «Вольный стрелок». Он не просто поразил меня – остался со мной на долгие годы. Конечно, я был не одинок в своем восприятии этого произведения. Василий Аксенов воскликнул: «Никто из моего поколения так не начинал». Примечательно: «Вольный стрелок» увидел свет не в оригинале, а по-французски, в 1980-м. Отклики прессы были единодушно восторженными. «Великий русский писатель родился во Франции», – написала «Фигаро». Успех казался тем более ошеломляющим, что достался недавнему беженцу из СССР.

Прошло почти сорок лет. А в России «Вольный стрелок» до сих пор по-настоящему не прочитан. Может быть, потому, что многое в этом романе удивляет. И его архитектура, явно связанная с традицией плутовского романа. И главные герои – конечно, отправляющиеся в путешествие. Их двое: сбросивший оковы идеологии и страха супермен из «тайной службы», а также молодой писатель, который вскоре, подобно автору, станет в Париже невозвращенцем. Как и подобает в плутовском романе, текст густо насыщен эротикой, экзотичными описаниями быта умирающей империи, а еще – экзистенциальными раздумьями, в которые погружены персонажи.

Как вы шли к этому роману? Как и когда писали его?

СЮ Я был очень рад реакции Василия Павловича – тем более что когда-то еще школьником послал ему письмо, оставшееся без ответа: восхищался его метафорами, сравнивая их с бабелевскими. Что касается французской реакции на мой дебют, было бы ошибкой думать, что ваш покорный даже по молодости терял голову от газетных эпитетов. Слава, известность, признание – эти побочные шумовые эффекты простого действия письма меня скорее раздражали. Мне куда ближе известная психоаналитикам установка на «бегство от успеха». Не только по причинам эстетическим, хотя, конечно, с отрочества было глубоко овнутрено, что «быть знаменитым некрасиво». Полностью отдавал себе отчет, что эпитеты имеют отношение к творческому потенциалу, но я и так был в нем уверен. Чувствовал в себе силу на десять таких романов. Если они остались ненаписанными, то потому что так легли карты. К сожалению, тот шум ранних лет задел некоторых из тех, кого принято называть собратьями по перу. Кого-то занозило на долгие годы. Четверть века спустя в Праге, на радио «Свобода», во время перекура во внутреннем патио бывшего парламентского здания на Виноградской, один из таких «собратьев» внезапно стал мне цитировать французскую прессу. Я смотрел на него с недоумением. Я совсем забыл про те авансы, которые в глазах этого тайного доброжелателя, видимо, не оправдал последующей продукцией и вообще всей траекторией своего пути. Но всем не угодишь. Интересы экзистенциального прозаика в том, что он делает здесь-и-сейчас.

«Вольный стрелок» был написан за два месяца. Однако предыстория длинней. Мои первые романные попытки относятся к шестнадцати годам. К семнадцати возникло рабочее название второго замысла: «16–17». Стоило намерению возникнуть, как сам жанр стал искать возможность воплощения. Эмбрион романа привел меня после минской школы в Москву, бросал на родину Канта, на Куршскую косу, где проводил вакации Томас Манн, в Таджикистан, чреватое опасным будущим «подбрюшье» сверхдержавы, а после ряда возрастающих в объеме попыток и неудач, вытолкнул во Францию – на родину романа. Однако внутри свободы автор еще был несвободен, отсюда и провал первых парижских попыток (вроде текста «Вечный кайф», начатого на электрической Ай-Би-Эм с установкой сломить самоцензуру, засевшую в извилинах). Этот недо-роман был утрачен в метро при переезде из Бельвиля в Монтрей, в бывшее семейное гнездо испанских политэмигрантов и нелегалов (после Франко они вернулись в Испанию и сели там в кресла законодательной власти). В квартире, брошенной в Монтрее (а это последняя остановка одной из линий городского парижского метро), был кабинет с библиотекой. Тома Сталина на испанском меня ужасно раздражали. Возможно, колером. У этого собрания был круто-фекальный цвет. Я проверил, нет ли автографов, ведь именно Сталин командировал моего тестя, бывшего команданте республиканской армии, и его старшую подругу Пассионарию в Париж, чтобы воссоздать компартию и развернуть тайный фронт против Франко. Автографов не было, и я вынес собрание сочинений из дому. Половина библиотеки тестя осталась коммунистической, моя половина стала «анти». Был установлен черный стол на треногах, водружена Ай-Би-Эм и, как только дочь уехала на летние каникулы, роман начал писаться. Именно с того момента, который я сам пережил за десять лет до того: прихода поезда под вокзальные своды Калининграда/Кенигсберга. Я знал, что времени отпущено до конца лета и работал: днем на машинке, ночью, когда это было невозможно из-за соседей, писал от руки, чтобы перепечатать назавтра.

К счастью, у меня был антигерой. В отличие от героя-писателя, bad guy был человек действия, как и положено оперативнику, но при этом имел метафизические потребности, страдающее самосознание и желание спасти несчастную страну. Как и откуда он явился? Никого подобного в советской реальности не наблюдал. Триллеров и детективов тогда не читал, считая паралитературой. Антигерой возник гипотетически. Тогда как раз начинался такой тренд – считать, что импульсом и субъектом благих преобразований станут национально-мыслящие силы в армии. Помните военно-патриотические игрища для пионеров под названием «Зарница»? Нечто подобное, зарубежью известное еще с «евразийства» 20-х-30-х, стало охватывать определенные «круги влияния». Роман переводился на французский, когда на западное рождество 1979 года началась война в Афганистане. Но и она не погасила зарубежную «Зарницу». Я был пассажиром другого «поезда мысли». Мне казалось, что перемен надо ждать со стороны номенклатурных «западников». Скажем, либерально-демократически настроенных функционеров в Международном отделе ЦК КПСС и тех, кто держал «меч партии», подвластный этому стратегически-глобальному «отделу». Отсюда – антигерой с кеннедиевской улыбкой. Ставрогин из «органов».

ЕЦ Существуют разные – порой диаметрально противоположные – суждения о роли эмиграции в жизни писателя. Многие – большинство? – уверены: эмиграция для творца – всегда трагедия. Эмиграция – «это очень тяжело, – говорит Дина Рубина. – Конечно, это харакири. И твои кишки шлепаются на асфальт». Другие считают: эмиграция – благо, которое дарит литератору судьба. Иосиф Бродский с одобрением вспомнил в одном из интервью слова Генриха Белля, записавшего в дневнике: чем дальше письменный стол художника будет стоять от отечества, тем лучше для творца. Обе эти точки зрения по-своему верны. А в чем убедились на собственном опыте вы, живя и работая в эмиграции более сорока лет?

СЮ Эмиграция воспринимается как трагедия, когда мир разделен. Убывая (убивая?..), я знал, что навсегда теряю несвободную, но бесконечно дорогую половину. Но откуда было счастье свободы? Даже тогда? Хотя я еще мог понять и даже отчасти разделить чувства того русского князя первой волны эмиграции, который ходил пешком смотреть, как цветет гречиха за Бугом. Сегодня мир худо-бедно, но един. Стал маленьким, простым и пошловатым. Трагизм ушел. Для новых поколений – уже не эмигрантов, а мигрантов, преследующих личный интерес, – вопрос лишился остроты, которую мы переживали.

Одни не могут прервать «химическую связь с почвой», о чем писал Достоевский, хотя ему неплохо работалось за границей. Другие больше связаны не с землей, а с воздухом, с атмосферой, субстанцией космополитичной – этим легче. Помню, как в Америке меня поразили небеса. Глубина их. Точно так же, как когда-то парижский воздух. А еще раньше, совсем давно, воздух Питера, который я терял и снова обретал. Скорее всего, я из людей воздуха. Даром, что ли, четверть века растворялся в эфире. Но обе точки зрения верны – согласен. Гремучее их единство дает эмигранту драйв той же силы, что движет людьми с биполярными расстройствами.

ЕЦ Большинство ваших книг откровенно автобиографичны. По сути все этапы вашей жизни, похожей на роман, стали почвой романов – в буквальном смысле слова. И учеба в МГУ, где формировался «подпольный писатель». И женитьба на студентке Ауроре Гальего, дочери будущего Генсека Компартии Народов Испании. И бегство на Запад. И скитания по странам Европы. И многолетняя служба на радио «Свобода»… Работая над автобиографическими книгами, вступаете ли вы в конфликт со своей памятью? Уточняете ли собственный жизненный выбор? Спорите ли с «идеями времени»?

СЮ Меня всегда разрывало между опытом и воображением. И тем больше, чем дальше в лес – все тот же дантовский или тот, куда с возрастом уходят йоги. Когда побеждает воображение, выходят такие вещи, как «Вольный стрелок», «Дочь генерального секретаря», «Линтенька, или Воспарившие». Но потом вспоминаешь про «триллерность» собственного сюжета. Не мой ведь вымысел. Этот узор выписан некими надличными силами, избравшими меня своей точкой зрения. Иначе зачем было столько испытаний? Вот и возвращаешься к прозе «автобио» или, точнее, к нон-фикшн, «новой журналистике» с присутствием первого лица. Тогда получаются такие «фактоиды»: «Музей шпионажа», «Диссиданс мон амур», «Фён».

Конфликты с памятью? Провалов в нейросети пока не ощущаю. Стоит сказать: говори, Мнемозина, и богиню бывает нелегко остановить. Но я ведь пишу не мемуары. Несмотря на то, что стремишься к предельной точности, сам жанр «фактоида», если говорить об этих книгах, предполагает включение воображения. Результат заставляет вспомнить знаменитую формулу советской юриспруденции, не лишенную зловещей красоты: «заведомо ложные измышления». Но как еще донести свою правду?

ЕЦ Вы попали на Запад молодым, тридцатилетним, человеком. Здесь во многом и происходило ваше формирование как писателя. И это явственно проявилось в ваших книгах. За примером далеко ходить не надо: ваша проза может стать яркой иллюстрацией к спорам критиков об изображении секса в художественной литературе. Замечу: игнорируя эти споры, издатели во всем мире требуют от своих авторов «клубнички». Но в ваших произведениях секс – не «наживка» для читателя. Показ интимных отношений героев в ваших книгах обнажает не только тела, но души. Увы, понятно, почему ваши вещи с таким трудом издаются в России. Об этом еще четверть века назад точно написал Сергей Чупринин в своей статье «Случай Юрьенена»: «Непрочитанность морально и словесно раскрепощенной «новой» прозы – прямое следствие того, что страна, оказывается, внутренне не готова к упразднению запретов, – та самая страна, что посмотрела уже «Эмманюэль» или еще что-либо в том же роде по кабельному ТВ, уже свыклась с домодельными «мистерами икс» и импортными «плейбоями» в подземных переходах, но от литературы и литературных журналов ждет по-прежнему сдержанности, целомудрия, такта, всего того, что могло бы служить как раз противоядием от нахальной рыночной вседозволенности» («Столица», 1993, № 33). Что добавить к этим словам спустя годы? Ваши книги с их ненормативной лексикой по-прежнему ханжески убирают из раздела «высокой» литературы. Кстати, для любителей порнографии они изобразительно скупы, сложны, даже заумны.

Вы очевидно задумывались не только о художественном опыте Толстого и Достоевского, но внимательно – как ученик – читали Генри Миллера, Джона Апдай-ка, Филиппа Рота. Однажды вы проницательно заметили: «Хороший вкус связан с нарушение «хорошего вкуса». Достоевский. Джойс. Селин. С точки зрения «вкуса», к каждому можно предъявить претензии. Неоспорима только сила нарушений». Но продолжим эту тему: что можете вы ответить критикам, которые, случалось, обвиняли ваши вещи в чрезмерном эротизме или даже в порнографии?

СЮ Запад для меня начался задолго до того, как я там оказался физически. Первым автором, от которого в детстве я сошел с ума, был Рабле. В первом классе мама подарила мне «детский» вариант, и я к нему постоянно возвращался, а в третьем достал и прочел неотцензурованный – в переводе Любимова. У меня есть рассказ «Хемингуэй» – о том, как лет в одиннадцать мне его подарили девочки постарше: откровенным рассказом «У нас в Мичигане». Так получилось, что благодаря Хемингуэю я стал открывать тех, кого он называл учителями: не только Джойса, но и Толстого, Достоевского, Тургенева (заодно и пронизанную «биологизмом» ранне-советскую прозу вроде Пильняка, Веселого, Всеволода Иванова, Леонова). Не говоря о названных «Папой» французах. Не говоря о литературе античности (Платон, Сапфо, «Золотой осел», «Сатирикон») и Возрождения («Декамерон»). Что тут «ронять имена»: вы имеете дело с безумным «книжником». Стал им в четыре года и остаюсь по сей день. Филиппа Рота прочитал уже на Западе, но Лоуренса, Миллера, Набокова, Апдайка, Мейлера, Пруста, Андре Жида, Селина открыл еще там. В старших классах узнал имя Фрейда, и с первого же курса стал его читать в библиотеках МГУ. Я знал, что нельзя писать честно, обходя сексуальность. Вот почему «реакционный» секретариат правления СП РСФСР, который должен был утвердить решение Московской писательской организации о приеме вашего покорного в советские писатели, только под давлением «тайного» либерала Сергея Михалкова принял положительное решение. Но с оговоркой: строго предупредить молодого прозаика о пагубности увлечения эротикой и ненормативной лексикой. Сочувствующая молодым пожилая секретарша показала мне этот невероятный документ. Как и экземпляр моей первой и единственной советской книжки, гневно исчерканный секретарями. Я увидел свою перспективу в совлитературе. О какой «правде жизни» можно говорить в этом детском саду? Это, конечно, тоже повлияло на решение выбрать «свободу творчества» в Париже.

Но и тут – с первых же рассказов, написанных «в модусе свободы» – меня стали учить приличиям в эмигрантской периодике. То же лицемерие, но уже не имеющее отношения к идеологии. Эта форма лжи была производной от «национальных традиций» и культуры.

То, что «Вольный стрелок» вышел сначала по-французски, объясняется не моим «западничеством». Русские издательства зарубежья – с одной стороны, «Посев», с другой «Синтаксис» – от публикации воздержались. Как воздержалась в Америке и Эллендея Проффер, которой Аксенов рекомендовал выпустить роман в «американском» переводе: почему-то Василий Павлович полагал, что в США это будет бестселлер. По-моему, он недооценивал традиции пуританизма. Я всегда думал, что как прозаик больше всего обязан американской литературе, но без проблем вписался именно во французскую.

Во Франции, кстати, была не только хвала. Упрек, один-единственный, прозвучавший из коммунистической газеты, характерен: мол, в смысле секса видали мы и не такое. Резонно – в стране «божественного маркиза». Но с экстремально эротичными французами конкурировать я не стремился. Как не стремился ни к бестселлерности, ни к скандалу. Провоцировать тоже не входило в замысел. Забота была о как можно более точном романном адеквате образа мира и человека. Все та же «правда жизни», как я ее понимал. Все тот же «реализм без берегов», прикрас и умолчаний.

Потом прокатилась видеореволюция. Пришел Интернет, а с ним общедоступность виртуального секса во всех формах. Если подключенное к прогрессу человечество не превратилось в глобального мастурбатора, то уж точно пресытилось – так, что возник откат и вектор на десексуали-зацию. Секс в литературе стал вызывать протест. «В отличие от того, что вы писали в эмиграции, ваша советская книжка воспринимается, как глоток свежего воздуха», – написал мне один критик. Так что мои изначальные установки разошлись с сегодняшним запросом. В свое время роман «Воскресенье» шокировал пуританскую Америку. Но поздний Толстой, радовавшийся освобождению от «базового инстинкта» и проклинавший скверну, которой был подвержен с отрочества, – тот Толстой, возможно, попал бы сегодня в тренд. Смиренно сознаю разномасштабность, однако в данном смысле предпочитаю остаться писателем своего поколения. Прединтернетовских «детей цветов» с их радужным эротизмом. «Темный континент», как говорил о сексе Фрейд, все еще полон белых пятен и всегда будет вдохновлять не только сексологов. Среди эпиграфов, которые я предпослал своему первому роману, были слова из древнеегипетской «Книги мертвых» – о заклинании небытия. Того, которым ведает Танатос. Но есть небытие созидательное, и это уже сфера Бога Любви, производящего и утверждающего жизнь во всех ее проявлениях. В этом с Эросом мы заодно. Как и Толстой: параллельно работе над «Войной и миром» он записывал в дневнике, что единственная задача художника учить «полюблять» жизнь.

ЕЦ Ваши следующие – после «Вольного стрелка» – книги не похожи на ваш первый роман. В давней уже беседе с Дмитрием Бавильским (2005) вы точно обозначили характер своих поисков в те годы и причину появления вашей новой прозы: «Усталость формы. Пора «евророманов». Что дал вам как писателю этот жанр? Он уже исчерпал для вас свои возможности?

СЮ Благодаря Горбачеву, время тогда не просто обрело голос и ускорилось: оно рвалось вперед с такой энергией, что многословие воспринималось как анахронизм. Я хотел добиться краткости при сохранении емкости, которая позволила бы всерьез назвать тонкую книжку романом. Жил тогда в Западной Европе, которая стремительно объединялась. Отсюда «евро-» – отчасти ироническое, но предвосхитившее распространение этой приставки: от «евро» валюты до «евроремонтов». Цикл «евророманов» был открыт с началом 90-х сочинением «Беглый раб» и завершен в 2005-м текстом «Суоми», тогда же появившемся в журнале «Знамя», а написанном в основном в вашингтонском метро на дальних перегонах к месту работу в штате Мериленд и обратно. Таким было прощание со Старым Светом. Прощание с временем надежд на то, что мир изменится к лучшему, а заодно с эстетикой краткости. В моем первом «американском романе» «Линтенька, или Воспарившие» уже страниц 600.

ЕЦ Вы начали заниматься художественным переводом в 17 лет. Значит, уже более полувека длится эта ваша страда. Однако и здесь вы, если не ошибаюсь, пошли вразрез со сложившимися традициями. Вы однажды заметили, что в западной литературе вас как переводчика притягивают совсем иные имена – не те, что десятилетиями пропагандировал столь любимый вами когда-то журнал «Иностранная литература».

СЮ Мальчиком я вознамерился стать «европейски образованным человеком» и, по завету Маркса, вооружиться для жизненной борьбы иностранными языками. Приобрел самоучители французского и немецкого. К счастью, в пятом классе начали преподавать английский, и я стал его фанатиком. Ездил в центр на главпочтамт за газетами английских, американских и австралийских компартий и пытался по-английски вести свой дневник. Помню, какое счастье меня охватило, когда в одном из пособий увидел по-английски рассказ Хемингуэя «Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера» и получил возможность сравнить оригинал с русским переводом. Я очень любил Хемингуэя в исполнении достославного переводческого коллектива под руководством Ивана КашкинА: Топер, Холмская, Дарузес, Волжина, Калашникова. Эти имена у меня вызывали трепет. И однако подросток бросил им вызов и стал переводить сам. «КашкИнцев» превзойти не удалось, но зато мне открылось беспардонное всесилие цензуры, не щадившей даже «Папу».

В юности я переводил для себя – просто потому, что хотелось видеть, как это будет по-русски. Возможно ли такое на родном мне языке? «Любовник леди Чаттерлей» Лоуренса. Или Норман Мейлер, за «покетбэками» которого я охотился в букинистических Москвы и Питера. Французский был на уровне чтения Дидро со словарем, когда моей женой стала испанская парижанка, с детства многоязычная. Переводить для Ауроры было, как дышать. Она просто брала польскую, французскую, испанскую книжку и – синхронно читала мне по-русски. Мрожека, Виана, Селина – целыми романами. Вкусы совпадали, так что мы с ней сплотились в переводческий тандем. Но «капитализировать» совместную активность не получилось ни в Советском Союзе (где «Иностранная литература» отшатнулась от рассказов Сартра), ни в эмиграции (где даже прогрессивное «Эхо» отклонило французскую феминистскую прозу). Тем не менее мы продолжали сизифов труд: рассказы Чарльза Буковски, «Меа кульпа» и другие малые вещи Селина, роман Эмманюэля Бова «Мои друзья». Отдельные переводы из французской, испанской и латиноамериканской литератур звучали в моей программе «Экслибрис» на подрывных волнах, но в целом это был культурный альтруизм в действии. Хотелось поделиться и разделить читательскую радость. Здесь, в Америке, я собрал все в большом томе «Оригиналы в переводе» и выпустил в нашем с Мариной Ками онлайн-издательстве «Франтирер США».

ЕЦ Переехав в США, вы написали несколько романов на американском материале. Первый из них – «Линтенька, или Воспарившие» – получил в 2009 году «Русскую Премию». В своих книгах вы резко разрушаете уже сложившиеся штампы, по которым в последние годы бойко изготавливаются так называемые эмигрантские романы. Задумывались ли вы об этом сознательном или невольном противостоянии?

СЮ Депрессия новоприбывшего? Эмигрант разбивает сердце об Америку и переходит от обожания к ненависти? Время, возможно, изменило сюжеты, но я следовал своему собственному. Меня формировали слова Кеннеди. В пятнадцать лет в Заводском районе Минска вырезал их из журнала «Америка» и приклеил хлебным мякишем к стене. «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя, спрашивай, что ты можешь сделать для твоей страны». Через сорок с лишним лет, когда оказался в Америке, я обнаружил: страна во многом не похожа на мои представления о ней. Но больше всего поразили в ней русскоязычные. Надо напомнить, что, покинув Советский Союз в 1977 году, я не возвращался ни туда, ни в его преемницу РФ. Я чувствовал себя, как эмигрант образца 1917 года при встрече с советскими людьми даже не 37-го, а 1947 года. Где привычные мне координаты, где иерархия ценностей? «Ну, как вам наша Америчка?» Представляете, как это звучало для традиционного «патриота свободы»? Эстетически, этически, религиозно «новые русские» оказались непостижимо другими. Травмированные переменами в своей стране, вывезли оттуда багаж дегуманизации, резко возросший за тридцать лет моего отсутствия. Включая сюда и новое мышление. Не то, о котором мечтал Горбачев «для страны и мира», а дохристианское. Вот это дикарство с магическим видением мира и вдохновило меня на первый «американский» роман.

ЕЦ В «Линтеньке» вы добиваетесь безусловной правды в изображении «внутреннего человека», погружаясь вместе с героями в мир эзотерики. Этот мотив не случаен у вас – он звучит уже в «Вольном стрелке». Однако, как вы, конечно, заметили, эзотерика тоже давным-давно стала модой, больше того – вошла в литературный ширпотреб. Не боязно ли вам теперь обращаться к любимой теме?

СЮ Это правда: тенденция была обозначена задолго до того, как массы охватил магифренический синдром, который исследует современная психиатрия. Хотелось бы надеяться, что читатель чувствует в «Линтеньке» ироническую дистанцию по отношению к «пандемии оккультного».

ЕЦ Во всех своих биографических справках вы не забываете отметить: «В МГУ подружился с Михаилом Эпштейном». Конечно, М. Н. Эпштейн – знаковая фигура в современной культурологии. И все же: что дала вам эта многолетняя дружба? Отчасти ответ очевиден: вместе с М. Эпштейном вы написали удивительную книгу – «Энциклопедия юности». Однако наверняка этот ответ не полон.

СЮ Наши отношения – это иллюстрация к сталинским песням. Одна из кинофильма «Свинарка и пастух»: «Друга ты никогда не забудешь, если с ним повстречался в Москве». Другая была написана к открытию Главного здания МГУ: «Друзья, люблю я Ленинские горы». Именно здесь, после выпивки в 5-м корпусе студгородка и по пути к 31-му троллейбусу, мы под октябрьским дождем спонтанно реинкарнировали клятву юношей Герцена и Огарева. 17-летний Миша, наступая в лужи, пообещал перевернуть весь мир, а я, считая себя в свои девятнадцать более реалистичным, высказал пожелание сделаться писателем не менее, чем Юрий Казаков. В «ЭЮ» я писал о том, как постоянство разума моего московского приятеля меняло гравитационное поле юности. Помимо всего прочего, то была пора великой тревоги и неуверенности – в себе, в завтрашнем дне, в будущем, в возможности самоосуществиться и просто выжить. Мы разные люди, несхожими были и наши обстоятельства. Но эволюция и экспансия самого сердечного разума из тех, с которыми сталкивала жизнь, само присутствие друга вызывает у меня, прошу прощения за расхожий эпитет, онтологическую благодарность. Особенно, когда я оглядываюсь назад: там и тогда все было правильно. Не только ранние озарения и взлеты. Все глупости, ошибки, эксцессы и трансгрессии. Даже когда-то распитая нами бутылка «Рябиновой горькой» – и та была безошибочной.

ЕЦ Одни литераторы каждый день садятся за письменный стол (наверное, сейчас лучше сказать: за компьютер). Другие неделями, месяцами, иногда годами не подходят к своему «станку». А вы? Близко ли вам известное правило: пиши только тогда, когда не можешь промолчать?

СЮ Когда-то в юности я прочитал, что Апдайк снимает офис, куда ходит, как другие (почему-то их в России называют оскорбительно «планктоном») на нормальную работу «от» и «до». Мне выпала другая американская судьба: первопоселенца. Внелитературный мир требовательно отвлекает. Когда долго не пишу, я окружаю себя разнообразными средствами самовыражения. Дести бумаги, пишущие машинки, лэптопы. Присутствие этого сначала укоряет, потом давит чувством вины и на какой-то стадии переходит в панику, что я так и унесу с собой то, что стоило бы сказать. А главное так, как никто за меня не скажет. Обреченный болезнью Апдайк замечательно, я бы сказал, по-тютчевски, об этом написал. Тютчеву жалко не жизни, а огня, Апдайку – сложности и богатства своей внутренней вселенной, которую приходится уносить, тем самым обделяя тех, кто остается. Но для нас остаются и Тютчев, и Апдайк, и все, кто смог реинкарнировать себя в мировую культуру.

ЕЦ «Рукописи не горят, но сгорают человеческие судьбы. Тут одна из горьких тем подлинной, еще не написанной истории нашей литературы”. Так я когда-то начал свою книгу «Писатель в провинции» (Москва, «Советский писатель», 1990). Вы, думая о том же, создали на Интернет-платформе Lulu замечательное издательство Franc-Tireur USA (все тот же «Вольный стрелок»). Вы отыскиваете в российской глубинке талантливых авторов. С успехом находите их и в эмиграции: ведь литературная эмиграция – это тоже провинция. Как живет ваше издательство сегодня?

СЮ Интересно, дорогой Евсей, что мы с вами собратья не только по перу, но и по тому издательству на Арбате, которое не случайно слыло среди писателей «престижным»: несмотря на эпитет «советский» оно отстаивало достоинство литературы. Неудивительно, что именно там вышла ваша книга с таким «несоветским» названием – не столько «подрывным», сколько потенциально взрывчатым. Понятия «писатель» и «провинция» взаимно отрицают друг друга, ибо там, где дух и слово, где идет работа бодрствующего самосознания, там смысл и центр.

Если говорить о нашем с Мариной Ками издательстве, то в этом (2018) году, оно отмечает свое десятилетие. Без особой, и даже вовсе без помпы. Мы верны нашим авторам в мире, который мы не разделяем на «центры» и «периферии». Окружность нигде, центр – повсюду, как вслед за Гермесом Триждывеличайшим говорил философ, на улице которого я жил в Париже. Центр там, где автор. Единственная точка зрения. Его неповторимое «я», которое так или иначе расширяет окоем русскоязычного самосознания.

ЕЦ Вы уже не раз рассказывали о своей работе на радио «Свобода». Выпустили даже сборник собственных эссе, когда-то звучавших в эфире. Не сомневаюсь: тысячи людей до сих помнят созданные вами радиопрограммы «Поверх барьеров», «Экслибрис» и другие. В течение четверти века вы способствовали таким образом развитию свободной русской культуры. Продолжаете ли вы следить за литературной жизнью России? Не я первый заметил: там сейчас существуют как бы несколько параллельных литератур. Еще по сути жива старая – советская. Есть, условно говоря, литературы демократического и патриотического направлений. И, наконец, бурно развивается литература Интернета. Мелькание имен – начинающих авторов, лауреатов всевозможных премий и конкурсов. И – множество «голых королей». Куда, на ваш взгляд, устремлена российская словесность сегодня?

СЮ Понятие «мировой литературы» родилось во Фракнфурте-на-Майне. Я родился в другом Франкфурте, на Одере, родине не эпика Гете, а экзистенциалиста Клейста, но, как читатель, всегда пытался объять необъятное, благо, как сказано, нам внятно все – от феномена прозы женщин Беларуси, до, скажем, английского романа о судьбах Южной Кореи и Северной коммунистической: вот, где экстремум «пограничной ситуации» земли людей. В этом контексте русская литература выглядит достойно. Меня когда-то аттестовали так: «зарубежный русский писатель». Где сегодня рубежи литературы, создаваемой по-русски? Она куда шире границ РФ. Исцелясь от шизофрении разделения на «метропольную» и «эмигрантскую», обрела глобальность и в лучших своих образцах устремлена на возвращение стране человеческого облика.

ЕЦ Сорок лет эмиграции – огромный отрезок человеческой жизни. И не такой уж малый период в истории культуры. Так или иначе вы познакомились с представителями всех «волн» русской литературной эмиграции. На ваших глазах рождались и исчезали эмигрантские журналы, издательства, писательские объединения. Какие встречи и судьбы повлияли на вас и ваше творчество? О чем хочется сейчас вспомнить?

СЮ Младшую дочь Льва Николаевича, основательницу Толстовского фонда Александру Толстую лично не встречал, но свободу выбирал в Париже, когда Александра Львовна была жива. Я с отрочества был фанатичным читателем ее отца, пережил, можно сказать, эпифанию у его могилы в Ясной Поляне и был, на филфаке, отчасти «толстоведом». Один из полумиллиона экс-советских людей, которым Фонд помог на Западе, я чувствовал трудно-выразимую символику с благодарной гордостью. Полгода Фонд платил за нашу первую квартиру на Западе – в квартале Бельвиль. А парижским филиалом Фонда распоряжалась княгиня Ирина Дмитриевна Татищева из рода основателя Перми и Екатеринбурга. Невероятной синевы глаза и неизменный пролетарский «голуаз» – впрочем, в мундштуке.

О ком вспомнить еще? Ну, конечно, это Жорж Бельмон (George Belmont). Прожив без полугода сто лет (1909–2008), он охватил целый век не одной литературы, а сразу трех – французской, английской, американской. Был в дружеских отношениях с Джойсом, по личной просьбе которого первым во Франции в 1939 году откликнулся статьей на роман «Поминки по Финнегану». В лицее Луи Великого, а затем Высшей нормальной школе на рю д’Ульм он близко общался практически со всей французской литературой периода «между войнами» (среди других были Андре Жид, Робер Деснос, Реймон Кено, Жан Полан, Тьерри Молнье, Робер Бразияк), а вдобавок с Симон Вейль и Самюэлем Беккетом (Нобелевский лауреат был его учителем английского и учеником французского, когда Бельмон преподавал в Тринити-колледж в Дублине). После войны Бельмон основал иллюстрированный журнал «Жур де Франс». Автор десяти романов и поэт в своем праве, он был еще и одним из лучших французских переводчиков с английского. Дружил с Генри Миллером, Теннесси Уильямсом, Мерлин Монро, Ивлином Во, Грэмом Грином, Энтони Бёрджессом, Эрикой Йонг и многими другими англо-американскими писателями.

В то жаркое лето 1979 года у нас в Монтрее стоял Юз Алешковский, приехавший из Вены устраивать свои благополучно вывезенные на Запад рукописи. Аурора носила по издательствам его «Кенгуру» в надежде, что станет переводчиком этого романа. В издательстве «Робер Лаффон» на площади Сен-Сюльпис ее принял Бельмон – он вел там книжную коллекцию «Павильоны». Возвращая отклоненный роман, Бельмон спросил, замужем ли она, чем занимается муж. «Заканчивает свой собственный первый роман». Это заинтересовало искушенного парижского змия, которому тогда было семьдесят, а прожил он, как я уже сказал, почти сто лет: «Когда закончит, пусть приносит». Это меня очень вдохновило, но я хотел сначала выпустить роман по-русски. «Посев» ужаснулся: секс энд крайм? Марье Васильевне Розановой (и, разумеется, Андрею Донатовичу) роман понравился, она была готова выпустить его двухтомником в «Синтаксисе», но с условием: автор должен включиться в цементно-бетонные работы по подвалу ее дома в Фонтене-о-Роз и вообще стать «своим». Они, видимо, чувствовали вину за тот афронт, что дали мне осенью 1978 года, когда я явился к Синявскому в Гран-Пале на лекцию, после которой подошел, вынул свою советскую книжку и сказал, что намерен выбрать свободу. У меня было и послание к нему от его друга философа Гачева: тот хотел издать во Франции свою «Зиму с Декартом». Но они с Розановой сочли меня агентом-провокатором и посоветовали вернуться в Советский Союз и Союз писателей. Ужасный шок, избыть который было трудно. Меня не устрашил физический труд, я был мойщиком небоскребов на первых порах во Франции, но «химии» между нами так и не возникло. Роман попал к Бельмону и француз пришел в восторг. Тем временем он с маркизой Ортанс де Шабрие, тоже известной переводчицей с английского (среди прочего она перевела на французский «Механический апельсин»), ушли из «Робер Лаффона» и создали свое издательство «Акрополь». На этой стадии интерес к роману проявил и «Галлимар», что было престижно даже при скромном гонораре. Бельмон убедил маркизу заплатить немалую сумму, которую я сгоряча назвал, чтобы компенсировать отказ от «Галлимара». Мой роман в «Акрополе» вышел одновременно с «Властью тьмы» Бёрджесса и даже столкнулся на голосовании премии за лучший переводной роман по-французски. Роман Бёрджесса победил, и автор с большой неохотой оторвался от письма и своих музыкальных композиций. Приехал он из Швейцарии на церемонию в засаленном блейзере с пуговицами на ниточках и в разных носках – настоящий британский романист-экспат в полном отлете от низменной реальности.

На выход своего романа прилетала из Америки и Эрика Йонг – еще одно незабываемое знакомство. Чисто платоническое, несмотря на инсинуации «желтой» прессы. Дед Эрики был из Одессы, с большим юмором она рассказывала о том, как искала свои корни в СССР.

Нас всех объединял Жорж Бельмон, который освободил меня от склонности к формальным играм в прозе – тому, что советские критики называли редким словом «штукарство». А заодно и от пристрастия к курсиву. С некоторым стыдом вспоминаю, как в комнате, выходящей прямо на постамент Эйфелевой башни и до высоких потолков увешанной картинами Генри Миллера, отстаивал право на разные шрифты, а особенно пустую страницу в одной из глав романа: мне казалось, что она красноречива.

Жорж говорил, что видит в моем стиле то, с чем в жизни столкнулся впервые, сплав уроков Джойса с Достоевским, чем укреплял хрупкое авторское эго. В то же время мягко предупреждал насчет синтаксической сложносочиненности: «Кто же сегодня читает Фолкнера, Серж?» Не могу сказать, что наши отношения были бесконфликтны в том, что касается политики. Он не одобрял ни американофилии, ни политической ангажированности на RFE/RL Inc, ни расточения энергии на все, что вне литературы. Я не понимал его поведение во время войны, когда, бросив винтовку в одну сторону, затвор в другую, Бельмон (тогда ему было те же тридцать, что и мне) бежал от немцев с линии Мажино до самого Виши, где как-то приспособился и выжил. Не понимал уступчивость перед напором ГБ в виде ВААПа, Всесоюзного агенства по авторским правам, которое «точечно» работало против моей столь успешно начатой карьеры «французского русскоязычного писателя». Дело было в том, что ВААП предложило «Акрополю» целый мешок советских романов за смешную цену, которая, однако, включало пожелание притормозить «этого вашего арривиста». Сделка, которая ввергла меня в крайнюю нужду, оказалась финансовой катастрофой: нераспроданные во Франции тиражи советских романов пошли в макулатуру. Строго говоря, это было предательством по отношению ко мне и нашим взаимным с «Акрополем» обязательством поставлять и выпускать по одному моему роману в год, на что можно было бы существовать в Париже. Однако и это тоже входило в мое постижение французского национального характера, олицетворенного этим преданным литературе человеком широких, пусть на мой вкус «слишком» широких моральных допущений, которому я обязан своим романным дебютом, общением за ирландским виски, а еще штанами. Отправляясь однажды зимой в Канаду, что для парижанина было испытанием, он заказал себе, а заодно и мне милитарного цвета многокарманные брюки – их я, конечно, в Париже ни разу не надел. Вы, дорогой Евсей, обратили меня к тому, что существует в ином измерении бытия. В юности одним из любимых моих речений было старославянское «не судите да не судимы бондете». Тем более сейчас в Америке я стараюсь не быть judgmental – избегать осуждений. Но не суждений и оценок. Человек как стробоскопический шар в танцзале, и с точностью можно говорить лишь о том, как эта вселенная отзеркалила тебя. Поэтому всем читающим по-французски могу посоветовать его книгу о самом себе: последний труд Жоржа Бельмона «Воспоминания о потустороннем мире» выпущен в 2001-м парижским издательством Кальман-Леви.

ЕЦ Ваша первая и единственная книга, вышедшая в СССР, называлась «По пути к дому». Символичное название. Многие мистики считают: всю жизнь мы идем домой – к Богу, к своей душе, к осознанию собственной миссии на земле. В январе этого года вам исполнилось семьдесят. Вернулись ли вы наконец домой или все еще в дороге?

СЮ Вы совершенно правы. И эту символику я подразумевал тогда в названии, зная: по пути к себе мне предстоит еще немало отмахать.

На первой мировой мой финский дед, сумевший стать русским офицером, воевал с дедом австро-венгерским. Дальновидный Чехов, попадая пальцем в анус Дьяволу, предвидел небо в алмазах и подшучивал над мальчиками, которые собирались бежать в Америку. Но сбеги тогда мои «бледнолицые» деды, оба избежали бы новой эры человечества – эры ЧК. Русский не попал бы в «Кресты», австрийца бы не расстреляли по ксенофобской разнарядке в тюрьме Ростова-на-Дону. Но я не про абсурд, а про единство антагонизмов в своем случае. По отношению к Америке общеизвестна метафора «плавильный котел». Я сам всегда ощущал себя таким котлом. Кипел и булькал. Север со стороны отца, юг со стороны матери. Этакий варягогрек, но только еще и в энной степени: генетически и культурно. «Дружба народов» во плоти и крови. Ранние размышления над этой данностью и заданностью еще в неудавшемся «Союзе» привели меня к мысли, что оптимальным местоположением был бы заокеанский Union. Ex pluribus unum. Из многого моего – одно. По пути к этому многосложно-цветущему единству я был ленинградцем, гродненцом, минчанином, москвичем, парижанином, мюнхенцем, пражанином, не говоря о прочих пунктах, где приходилось задерживаться в «путешествии на край». В национальных странах мне было не по себе. Теперь в четырех милях от моего дома проходит спинной хребет Америки – Тропа Аппалачей. В пяти – озерная родина зеленых, законом охраняемых лягушек, а главное – гнездовище белоголовых орланов, пернатого символа Америки. Так что с точки зрения экзистенциальной географии я не только оказался, но и, как смог, обжился дома. В него воткнут «звездно-полосатый», а над ним парят орлы.

Июнь-июль 2018

Прощание в июле

Памяти Генри Файнстайна

13 июля 2019 г. в Чикаго ушел из жизни Генри Файнстайн (Геннадий Семенович Файнштейн). Талантливый писатель, философ и мыслитель, подлинный русско-еврейский интеллигент.

В эмиграции я давно уже перестал удивляться дерзким линиям человеческих судеб. Но все же судьба Г. С. Файнштейна по-особому примечательна. Он родился 23 мая 1945-го в Москве. С юности искал и – несмотря на обычный советский антисемитизм – счастливо нашел себя в науке. Окончил физико-химический факультет Московского института стали и сплавов, а потом – уже будучи кандидатом физико-математических наук – факультет прикладной математики Московского института электронного машиностроения. Написал получившую восторженные отзывы коллег научную монографию, подготовил свыше сорока публикаций в академических изданиях. Однако все же Геннадий Семенович вряд ли догадывался, что сюжет его жизни получит неожиданное продолжение. Писательская биография Генри Саймона Файнстайна (такой литературный псевдоним выбрал для себя автор) началась в США, куда он вместе семьей эмигрировал в 1991-м.

Все мы вышли из «Красного Египта», думая прежде всего о свободе – как физической, так и духовной. Свободой, стремлением преодолеть телесные рамки будней, кажется, пронизана каждая книга Генри Файнстайна. Удивительно: его литературному творчеству ничуть не помешало то, что долгие годы Генри работал аналитиком в крупных чикагских компаниях. Его первой книгой стал сборник стихов «Резонанс» (2004). Затем увидели свет другие произведения (некоторые из них в электронном варианте можно найти на lulu.com, если набрать Henry Feinstein). Книги эти не похожи друг на друга, но в каждой неизменно присутствует эксперимент, живет философская идея, развивается нетривиальный сюжет. Это роман «Волны Ноосферы» (2008), написанная по-английски пьеса «Wagner and Salieri (The reportage from the Noosphere)» (2008), роман «Записки Каренина» (2011), пьеса «Преображение короля Лира. Вариация на тему трагедии Вильяма Шекспира “Король Лир” для одного Актёра» (2014), роман «Путь к Итаке…» (2015), книга-коллаж «Сны Харона» (2017). Символично, что последней книгой Генри Файнстайна стал роман «Зов Агасфера» (2018). Обратившись вслед за многими мастерами культуры к образу вечного странника, автор перемещается вместе со своим героем в разные эпохи и страны. И задумывается о парадоксах истории, о природе человека, которого история ничему не учит, о смысле человеческого существования, ускользающего от нас в суете дней.

16 июля 2019

(Некролог был опубликован в русскоязычных СМИ США)

Выйти из тени

(Семен Резник)

ЕЦ Ваша первая книга «Николай Вавилов» вышла в 1968 году в серии «Жизнь замечательных людей». Казалось, это был блестящий литературный дебют. Серия «ЖЗЛ» пользовалась тогда огромной популярностью. Читателя притягивали имя, загадки жизни и смерти Николая Ивановича Вавилова, великого ученого, уничтоженного советской властью и не так давно реабилитированного. Между тем фанфар не было. «Вышестоящие инстанции» по подсказке академика Лысенко разглядели в книге крамолу: ее обкорнали, едва не пустили под нож.

В минувшие полвека вы не раз возвращались к судьбе своей первой книги, к перипетиям давней борьбы за нее. И это естественно. Издательская история, похожая на мрачный детектив, впервые резко обнажила для вас суть партийно-полицейской системы, существующей в СССР. В той борьбе, как мне кажется, сформировался и ваш бесстрашный литературный характер. Долгие годы вы продолжали собирать материалы о своем герое. А недавно в московском издательстве «Захаров» увидела свет ваша новая книга: «Эта короткая жизнь. Николай Вавилов и его время». Круг символично замкнулся? Между этим уникальным биографическим повествованием (в нем более тысячи страниц) и вашей первой книгой – почти вся ваша литературная жизнь. Конечно, вы интенсивно и интересно продолжаете свою работу писателя и публициста. И все же большая часть пути уже пройдена. Осуществили ли вы то, что было задумано в юности?

СР Знаете, я не могу сказать, что в юности что-то задумывал. Правда, тяга к литературе была с детства – это помню. Я даже сочинял стихи. Никому не показывал, стеснялся. Но одно стихотворение принес в школу. Это был подарок товарищу Сталину – к его 70-летию. 1949-й год, значит, мне 11 лет. Вся страна готовилась к юбилею вождя, и дети делали ему подарки. Вот я и сочинил стихотворение. Написал от души, хорошо написал – так мне казалось! Подал тетрадный листок учительнице, она, надо сказать, у нас была «строгая, но справедливая». Класс у нее – лучший в школе, дисциплина образцовая, все ходили по струнке, ее слово было высшим авторитетом. Я ждал похвалы. А она прочитала, швырнула мне листок назад и говорит – сердито так, зло:

– Ты что это принес? Рисом надо! Рисом!

Это значило – раскрасить картонку, а текст наклеить из рисовых зернышек. Поветрие было такое. Брали какой-нибудь лозунг или словесный штамп: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство», «Один сокол Ленин, другой сокол Сталин», «Мы так Вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе» (Исаковский). Эти слова выкладывали зернышками, аккуратно наклеивали на картонку. Цветочки подрисовывали, красивую рамочку. Это был подарок товарищу Сталину. Понимаете? Джамбула дарили в рамочке, Исаковского. А я от себя написал, от души – свое, сокровенное, да складно так получилось: гладко, в рифму, не хуже, чем у Исаковского. И она мне говорит: рисом!

Я был уязвлен до глубины души. Порвал листок на мелкие кусочки. Товарищ Сталин остался без моего подарка. Стихов я больше не сочинял. В школе математика, физика давались мне лучше, чем русский язык. В диктантах делал одну-две ошибки. По всем предметам отличник, а по русскому языку – четверка.

В 9-м классе у нас появилась новая учительница литературы – Екатерина Дмитриевна Чемоданова. Совсем молоденькая, только что окончила филфак, значок университетский на лацкане. Уроки – сплошные дискуссии, споры!

Да что в ней хорошего – в этой Татьяне Лариной? А почему Печорин – лишний человек? А «Отцы и дети»? А сны Веры Павловны? В десятом классе пошли советские классики. «На дне» Горького – это куда ни шло, но вот Маяковский, поэмы «Владимир Ильич Ленин», «Хорошо!»

Моя милиция меня бережет. Это после Пушкина, Лермонтова, Некрасова! Там Дед Мазай и зайцы, а тут Говорим Ленин – подразумеваем партия. Мне это жутко не нравилось, зарифмованная газета. Я доказывал: он, может быть, и горлан, и главарь, но никакой не поэт. Я это говорил на уроках и «уводил за собой класс». А ведь он «лучший, талантливейший». Учительница, бедняга, не знала, как меня унять. Слава Богу, уже была Оттепель. Обошлось без последствий.

Зато я снова влюбился в литературу. Но когда хотел поступать на филфак, родители пришли в ужас, и сама Екатерина Дмитриевна меня отговаривала. Как быть? В тайне от всего света я написал рассказ – что-то про любовь. Тогда в «Юности» была как раз напечатана «Повесть о первой любви» Николая Атарова. Сейчас этого писателя не вспоминают, а тогда его повесть прозвучала: про любовь, а не про соцсоревнование передовиков производства. Вот и я написал рассказ. Ужасно этого стеснялся, писал урывками, когда родителей не было дома. Закончил и повез в «Юность». Отдавая тетрадку, назвался вымышленным именем, кажется, Смирновым. Велели прийти через неделю. И представьте себе, прочитали мои каракули, какая-то женщина, уже немолодая, прочитала. Тетрадку вернула и подробно объяснила: я еще не знаю жизни, в рассказе мало деталей, подробностей, посоветовала читать Диккенса.

Диккенса-то я уже читал, да, видать, не в коня корм. Значит, на писателя не тяну. Тетрадку опять разорвал на мелкие кусочки и бросил в какую-то урну.

В педагогический институт идти не хотел, про редакторский факультет в Полиграфическом понятия не имел, а про филфак МГУ было известно: еврею и с золотой медалью туда не пробиться, а у меня была только серебряная.

Подал документы в МИСИ имени Куйбышева. С «серебром» сдавать надо было два экзамена – математику письменную, потом устную; сдал без проблем, но меня это не радовало. Я не догадывался, что вытянул выигрышный билет. Потому что это был совершенно особый институт. Вместо строителей его выпускники становились писателями, журналистами, актерами, сценаристами и т. д. и т. п. Асар Эппель, Евгений Добровольский, Аркадий Хайт и Александр Курляндский, Владимир Губарев, Леонид Репин, Григорий Крошин (Кремер), Александр Карпов (актер у Аркадия Райкина), Слава Цукерман (кинорежиссер с мировым именем), Юрий Миронов (телеведущий) – это все наши, МИСИйцы. Почему коммунизм в СССР не был построен? Вот по этой причине! Кадры решали все, а главный строительный институт черт знает кого готовил вместо строителей.

Не последней причиной этого безобразия была институтская многотиражка со сводящим скулы называнием «За строительные кадры». Орган дирекции, парткома, месткома. А на деле студенческая газета. С хлесткими фельетонами, рассказами, материалами о турпоходах, спектаклях студенческого театра, душещипательными стихами и прочее, прочее. Такое направление газете придал ее единственный штатный сотрудник Александр Ильич Агранович (Александр Левиков) – яркий человек, талантливый журналист. Позднее Левиков стал одним из ведущих публицистов «Литературной газеты», автором десятка книг. Он бился над тем, как сделать эффективной советскую экономику. Иллюзии о том, что это возможно, были широко распространены. Смелые статьи и очерки Левикова читала вся страна, его книги выходили огромными тиражами – всегда с боем, преодолевая цензурные табу. Мало кто знал, что он был и талантливым поэтом, тонким лириком. Стихов не публиковал. Правда, стал автором очень популярного «Гимна журналистов», его стихи положил на музыку Вано Мурадели: «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете…» Стихи он стал издавать только в последние годы жизни. Его сын, Виктор Агранович – композитор и известный московский бард, пишет к ним музыку, с успехом поет в разных аудиториях. С Сашей Аграновичем я дружил до последних его дней – он умер в Праге меньше трех лет назад.

Так вот, в газете «За строительные кадры» я впервые увидел свои строки напечатанными. И, что важнее, получил первые уроки литературной работы.

Я был на четвертом курсе, когда мне снова выпал счастливый билет. К тому времени я уже сознавал, что инженером-строителем быть не могу. Студенческая жизнь была интересной, бурнокипящей, насыщенной впечатлениями, но через год она заканчивалась. Что впереди? Просидеть всю жизнь за кульманом в проектной конторе? Такая перспектива ужасала. Конечно, и там можно двигаться вверх, делать карьеру, но рваться в начальники мне претило. И тут в нашу редакцию пришло письмо из отдела науки «Комсомольской правды». Нас, студентов технических вузов, умеющих и любящих писать, приглашали прийти в редакцию: познакомиться, начать сотрудничать. В письме был указан день и час первой встречи. Я обзвонил ребят, которые составляли костяк нашей многотиражки в предыдущие годы, но уже окончили институт, и мы пришли дружной командой – человек восемь. А всего из разных вузов собралось человек двадцать. Возглавлял отдел науки замечательный журналист и, как потом мы узнали, человек большой души Михаил Васильевич Хвастунов, в своем кругу МихВас, а в литературе – Михаил Васильев. Автор и соавтор многих книг о науке будущего. Он был большим оптимистом, верил в науку и в светлое будущее, основанное на ее достижениях. Его книги были очень популярны. Он был знатоком поэзии серебряного века, мог подолгу читать наизусть стихи Брюсова, Гумилева, Бальмонта… Интересно рассказывал о Вертинском. Однажды дал мне объемистый самиздатский том Гумилева, еще запретного, – тогда я впервые его прочитал. Но это позднее, когда я там уже стал своим. Сотрудники отдела науки – молодые ребята, немногим старше нас, Слава Голованов и Дима Биленкин. Оба потом стали видными писателями. Голованов известен своими книгами о космических исследованиях, о главном конструкторе С. П. Королеве. А Дима Биленкин – известный фантаст. Было у кого учиться.

Вскоре я стал печататься и в «Науке и жизни», «Технике – молодежи», даже в журнале «Советский Союз». Отделом науки там заведовал Иосиф Нехамкин, друг Мих-Васа. Он меня «попробовал» и хотел взять в штат, я даже работал у него около месяца как волонтер. Для оформления ждали главного редактора Николая Грибачева (из зловещей тройки литературных держиморд: Кочетов-Софронов-Грибачев). Он ездил по заграницам, появлялся редко, журнал делался без него. Ему вроде бы было безразлично, кого Нехамкин возьмет к себе в отдел литсотрудником, но нужна была его подпись – чистая формальность. Однако Грибачев поставил заслон. Со мной не поговорил, я его так и не видел. Просто сказал – нет! Причина – более чем понятна. До сих пор помню виноватые глаза Иосифа, он был точно в воду опущенный. Так что огромное спасибо товарищу Грибачеву. Во-первых, за науку. А во-вторых, мне страшно подумать, куда бы меня увела фортуна, если бы я тогда осел в этом «Советском Союзе»!

В самом конце 1962 года я был принят в редакцию серии «Жизнь замечательных людей». Она входила (как и сейчас) в издательство «Молодая гвардия». О том, как попал в это логово антисемитизма, я коротко написал в книге «Вместе или врозь?» (2005, стр. 630). А о том, как вышел на тему Н. И. Вавилова – в книге «Эта короткая жизнь» (стр. 15–17). И то, и другое было необыкновенным везением. Мне везло на хороших людей. Благодаря им открывались возможности там, где их, казалось бы, не могло быть. Остальное уже зависело от меня. Дальних планов я не строил. Мне всегда казалось: загадывать далеко вперед – значит, обрекать себя на разочарования. Улица жизни полна зигзагов, кто знает, что тебя ждет за очередным поворотом, на какой колдобине споткнешься. Видимо, я по натуре оппортунист, то есть использую возможность, когда она появляется, и не мечтаю о невозможном. Вы знаете, как Ленин ненавидел оппортунистов. Это взаимно.

Что касается моей первой книги о Вавилове, то фанфар, конечно, не было. Какие там фанфары, когда из нее вырубили сто страниц, а потом вынесли смертный приговор и заперли отпечатанный тираж в каземат. Как самого Вавилова. Он и умер в каземате. А книгу мою, с новыми изъятиями и с почти годовым опозданием, все-таки пощадили. Времена были уже не столь кровожадные. Теперь, когда вышла моя новая книга о Вавилове, я уже не хочу, чтобы читали ту первую. Но представьте мое состояние в прошлом ноябре, в России, где проходили конференции и симпозиумы, посвященные юбилею Вавилова. Я презентовал новую книгу, а ко мне подходили с той, первой. Просили подписать, говорили о том, какое впечатление она когда-то произвела, кому-то даже реально помогла в жизни.

Прошло полвека… К моей полной неожиданности, мне вручили Диплом от ВИРа, то есть Федерального института растениеводства – того самого, детища Н. И. Вавилова. Подпись директора института профессора Н. И. Дзюбенко. А еще я получил Почетную грамоту от Вавиловского общества селекционеров и Научного совета по генетике и селекции Российской Академии Наук. Подписана грамота Президентом ВОГиС академиком И. А. Тихоновичем и Председателем научного совета по генетике и селекции академиком С. Г. Инге-Вечтомовым. Такими грамотами удостаивают ученых, внесших выдающийся вклад в науку. Из писателей я, вероятно, единственный. О какой бы престижной премии по литературе ни говорили, ею удостоены десятки, сотни писателей. А такие две грамоты есть только у одного литератора – Семена Резника. Это многого стоит.

ЕЦ В оппозицию режиму вас, члена Союза писателей СССР, известного уже автора биографических и научно-популярных книг, привело постепенное погружение в еврейскую тему. Как вы остроумно заметили, «тема эта давно не была табуированной. Освещение ее не только дозволялось, но активно поощрялось. Конечно, при одном условии: улица должна была быть с односторонним движением». Поощрялось разоблачение сионизма и иудаизма. А вы в то время (конец 70-х годов) написали два исторических романа: «Хаим-да-Марья» и «Кровавая карусель». Действие развивалось на фоне антисемитских гонений в дореволюционной России. Автор робко надеялся на публикацию – ведь он рассказывал о «проклятом прошлом». Увы, система не допускала компромиссы. Потом была ваша полемика с авторами антисемитских книг и статей. Памфлеты, пародии. Многочисленные письма в различные редакции с требованием «ответить по существу». Однажды пришло прозрение: «Общество было беременно фашизмом»… Так началась ваша эмиграция. А материалы вашего личного архива тех лет – в книге «Непредсказуемое прошлое. Выбранные места из переписки с друзьями» (2010). Странная книга? На мой взгляд, единственная в своем роде. Расскажите, как вы работали над ней.

СР Должен сказать, что я не относил себя к активным противникам советского режима. Конечно, возмущался тупостью чиновников, цензурой, антисемитизмом. После смерти Сталина и прекращения «дела врачей» он принял, я бы сказал, латентную форму. Открытая травля «безродных космополитов», «убийц в белых халатах» была остановлена, но тихий, не афишируемый зажим евреев под маской «пролетарского интернационализма» продолжался. К этому мы притерпелись. Воспринимали, как данность и не думали открыто протестовать. Не будешь же протестовать против плохой погоды.

Но в разных местах, где чаще, где реже, попадались люди, которые «плохой погоды» не замечали. То есть не хотели подличать. Так, официального указания не брать евреев на работу в издательство «Молодая гвардия» не было. Их не брали, потому что низовые администраторы либо сами были антисемитами, либо угождали начальству. Но не все угождали. Если бы тогдашний директор издательства Юрий Серафимович Мелентьев прямо сказал заву редакцией ЖЗЛ Юрию Короткову: «Не бери еврея», – тот не смог бы меня взять. Но Мелентьев этого не сказал, только намекнул, а Коротков намека «не понял». Когда одного еврея, которого он хотел принять в редакцию, отвергли под надуманным предлогом, он предложил другого, меня.

Так я стал работать в ЖЗЛ. Каждая книга, которую готовил к печати, давала мне многое. Ведь надо было проникнуть в замысел автора, в его писательскую кухню, указать на слабые места, помочь их улучшить. Это была ни с чем не сравнимая школа. Владимир Порудоминский, Даниил Данин, Яков Кумок, Юрий Давыдов, Альфред Штекли, Борис Володин, Андрей Аникин, Ирина Ра-дунская – мои лучшие авторы. Работа над их рукописями, общение с ними доставляли удовольствие, расширяли кругозор, помогали наращивать собственную мускулатуру. Приходилось «доводить до ума» и слабые рукописи, иные переписывать от доски до доски – но это тоже была школа.

Вы упомянули, что серия ЖЗЛ была тогда очень популярна. Это действительно так. Наши книги расхватывали, перепродавали на черном рынке по пяти-десятикратной цене. Общество освобождалось от догм официальной идеологии, людям остро не хватало простой, неприкрытой правды, не подгоняемой под готовые формулы учебников по истории партии и «научному» коммунизму. Книги серии ЖЗЛ в какой-то мере отвечали этой потребности. Общество раскрепощалось незаметно для самого себя, освобождение от догм марксизма-ленинизма проникало и в те круги, которые, казалось бы, должны были стоять на их страже. Вот пример. Когда я пришел в ЖЗЛ, там уже была подготовлена к печати книга Виктора Шкловского «Лев Толстой». Но она застряла в главлите, то есть в цензуре. На четвертом этаже была комната, без вывески на двери, в ней сидели две сотрудницы главлита – милые такие, улыбчивые женщины. К ним поступал экземпляр корректуры перед отправкой в печать. Они читали и ставили штамп, после этого корректура шла в типографию. Но они были только глазами. Если замечали что-то не то, докладывали своему начальству, оно принимало решение. Поэтому возражать им, спорить было бессмысленно – не их решение, а начальства; они – передаточная инстанция, своего рода буферная зона. Это у них хорошо было продумано. Так вот, «Лев Толстой» Шкловского застрял надолго. Месяц за месяцем проходит, годовой план издательства сорван, автор нервничает, в типографии тоже план сорван, рабочих оставили без прогрессивки. Коротков снова идет к главлитчицам: «Скажите, наконец, что вас не устраивает, мы уберем, исправим». Они улыбаются, пожимают плечами. И вот пришли высочайшие замечания. В книге не процитирован гениальный труд Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции». Всего-то! Автор вписал абзац или два, книга вышла. Если Вы заглянете в любое издание каталога ЖЗЛ, то там эта книга относится к 1962 году: так указано в выходных данных. На самом деле она увидела свет в 1963-м, в марте или апреле.

А через десять лет, то есть в 1973-м в ЖЗЛ выходила моя вторая книга – об Илье Мечникове. Она построена на споре Мечникова с Толстым. Их заочный спор длился много лет, а кульминацией был день, проведенный Мечниковым в Ясной Поляне, – 30 мая 1909 года. Я проследил этот день по часам, пытался показать внутреннее напряжение под маской любезностей, которыми обменивались хозяин и гость. Между этими главами, ретроспективно, проходит жизнь Мечникова.

Пока пишешь, не думаешь, что будет потом – это мешает: служенье муз не терпит суеты. Но вот рукопись сдана в редакцию, проходит несколько инстанций: редактор, зав редакцией, главный редактор… Чем выше, тем больше бдят: нет ли уклонений от генеральной линии? У меня, конечно, никакого «зеркала революции» нет. Надо было хотя бы немного погрузиться в духовный мир Толстого, чтобы понять, сколько тупости в этом самом «зеркале». Если бы меня принудили его вставить, то в книге все бы рухнуло. Такое было у меня ощущение. Начальство в издательстве к тому времени поменялось, но главлитчицы были те же, тот эпизод с книгой Шкловского могли помнить. И вот, представьте себе, никто не забил тревогу по поводу присутствия отсутствия гениальной статьи товарища Ленина.

Так что идеологические устои системы постепенно подтачивались. Все уже открыто слушали «вражьи голоса», партаппаратчики в своих санаториях разгуливали по аллеям со спидолой в руках, настроенной на волну Би-Би-Си или «Голоса Америки». Слушали призыв академика Сахарова к конвергенции советской социалистической системы с «прогнившим» Западом, комментарии Анатолия Максимовича Гольдберга (старшее поколение помнит этого комментатора Би-Би-Си).

Книги ЖЗЛ тоже способствовали расшатыванию режима, мы чувствовали: делаем нужное дело. Ответные меры власти принимали против явных диссидентов, как Андрей Синявский, генерал Григоренко, Анатолий Щаранский, Солженицын, Сахаров. А те, кто действовал в рамках дозволенного, ощущали себя в относительной безопасности – не сталинские времена. Начальство поджимало когти, и общество дрейфовало в сторону большего либерализма, демократии.

Для меня (как для многих), все это кончилось в 1968-м. Не только потому, что искалечили мою первую книгу – о Вавилове, а потом заперли стотысячный тираж под замок. Я старался не смотреть на мир со своей личной «кочки» зрения. Но и в широкой перспективе 1968 год стал переломным. Начался он, как вы знаете, Пражской весной. Главой компартии Чехословакии стал Александр Дубчек, началось построение «социализма с человеческим лицом». Это перепугало до смерти советское политбюро. Дабы пражская зараза не перекинулась в наши пределы, ее раздавили в зародыше. Танками. Надо было как-то оправдывать разбой, учиненный в «дружественной стране социализма». Тогда и уцепились за «сионизм». Книга Юрия Иванова «Осторожно: сионизм» была издана массовым тиражом. Я сперва не обратил на нее внимания, думал: это нечто антиизраильское – еще одно зализывание ран после позорного поражения в шестидневной войне арабских союзников, вооруженных советским оружием и обученных в советских военных академиях.

Прочитав книжечку Юрия Иванова, я увидел, что об «израильской военщине» в ней едва упоминалось. Корень зла был в «сионистах», орудующих в СССР и соцстранах. Они маскируются, прикидываются верными ленинцами, лояльными советскими гражданами, а у каждого – бомба за пазухой. Они пробираются к руководству партии, к ключевым постам в административном аппарате, науке, культуре, чтобы совершить «верхушечный переворот» и отдать всех «нас» на съедение врагам социализма. Америку, Западную Европу они давно уже захватили. И в Чехословакии все устроили «сионисты», еще день-два и отдали бы страну НАТО. Ввод наших войск опередил ввод сил НАТО на считанные часы.

Оказалось, что автор книги – сотрудник аппарата ЦК партии, его «труд» был санкционирован на самом верху. Он стал стартовым выстрелом: подобные публикации пошли лавиной. К 1985 году, то есть до начала горбачевской гласности, когда ни одна строка не могла быть напечатана без одобрения госцензуры, было издано две сотни книг по «разоблачению международного сионизма». И это только верхушка айсберга. Тысячи других книг, статей, диссертаций было посвящено заговору «масонов и сионистов», занимающихся «обрезанием» русской культуры, посягающих на русскую самобытность, подрывающих «национальную гордость великороссов».

Подобные публикации противоречили догмам марксизма-ленинизма, но их поощряло партийное руководство. Получалось, что либеральная интеллигенция, расшатывая устои коммунистической идеологии, готовила почву не столько для будущей демократии, сколько для национал-патриотов черносотенного, а по сути нацистского толка.

Как я писал в предисловии к «Непредсказуемому прошлому», для меня это было – как обнаружить труп в чулане собственного дома. Пока не знаешь, что он там лежит, ты невинен, живешь, как ни в чем не бывало. А если знаешь и молчишь, то ты соучастник страшного преступления.

Чтобы не быть соучастником, я попытался завязать полемику. Писал статьи, рецензии, памфлеты, пародии. Посылал их в либеральные по тем временам издания. Не ходил по редакциям, а посылал по почте, чтобы их регистрировали и обязаны были ответить.

Получал маловразумительные отписки. Их легко было парировать, что я и делал. О том, что когда-нибудь издам «переписку с друзьями» отдельной книгой, я, конечно, не думал. Но это была важная часть моей жизни. Вывезти эту переписку с собой в эмиграцию я не мог. Переснял на фотопленку, ее удалось переслать нелегально – люди добрые помогли. Эти материалы и составили две трети книги «Непредсказуемое прошлое». Последняя треть – моя полемика с нацпатриотами уже из Штатов.

ЕЦ Передо мной – ваши книги. Не все, но многие. Два романа. Десяток биографий известных ученых. А рядом – целая библиотечка книг, развенчивающих антисемитизм. Названия красноречивы: «Красное и коричневое», «Нацификация России», «Растление ненавистью», «Мифология ненависти. Об антисемитизме – для всех», «Сквозь чад и фимиам», «Запятнанный Даль», «Убийство Ющинского и дело Бейлиса»… Читать эти ваши тщательно и страстно выполненные работы тяжко, а порой страшно: видишь, что история, увы, ничему не учит людей. К примеру, вновь и вновь – даже сегодня! – евреев обвиняют в ритуальных убийствах. С тревогой думаешь о будущем. Ведь общество, зараженное антисемитизмом, рано или поздно гибнет. Гибнут души неевреев, разъедаемые антисемитизмом. А души евреев навсегда калечит страх. Безусловно, ваши книги – это урок. Тем не менее спрошу: не надоело ли «повторение пройденного»? не жаль ли вам сейчас своих дней и трудов? Антисемиты подобную литературу не читают. К тому же антисемитизм, который Эйнштейн называл тенью евреев, существовал и, видимо, будет существовать всегда: он возрождается, точно птица-феникс, как только в обществе назревает очередной кризис. Или когда евреи забывают о своих корнях.

СР Не вы первый задаете мне такой вопрос. Прежде всего, уточню: антисемиты мои книги читают – знаю об этом по их реакции. А на вопрос отвечу по-еврейски – встречным вопросом. Зачем, скажите на милость, врачи лечат своих пациентов? Дело-то безнадежное! Не от этой болезни, так от другой, не сегодня, так через десять или двадцать лет – пациент все равно умрет. Ради чего же стараться?

Антисемитизм – это болезнь человеческой культуры, очень заразная, легко пересекающая любые границы. Ни одна культура иммунитетом к ней не обладает. Среди евреев тоже были и есть антисемиты, и даже наиболее ядовитые, как, например Яков Брафман в XIX веке, автор «Книги кагала», вскормившей идеологов черной сотни. Или генерал Драгунский, председатель пресловутого «Антисионистского комитета советской общественности». А 130 американских профессоров-евреев, выступивших против признания Иерусалима столицей Израиля и переноса туда американского посольства!

В ООН состоит около двухсот стран, и никто никогда не ставил под сомнение право каждой из них иметь столицу там, где она хочет. Единственное исключение – Израиль. Его столица Иерусалим, но ни одна страна, кроме США, не желает этого признавать. Более того, решение президента Трампа о переносе американского посольства в Иерусалим вызвало обструкцию в ООН. Понимаете? Уганда и Венесуэла считают себя вправе диктовать Соединенным Штатам, где должно находиться их посольство в Израиле! Что это такое, как не антисемитизм плюс антиамериканизм! И с этим солидарны 130 американо-еврейских профессоров, благо в США академическая свобода, так что никакие неприятности этим храбрецам не грозят. Ханна Арендт озаглавила свой труд об Эйхмане и прочих деятелях третьего рейха, возглавлявших программу поголовного уничтожения евреев: «Банальность зла». После Холокоста антисемитам стало неловко называть себя антисемитами. Зло гримируется, прячется под разными масками, оно теперь не столь банально. Но распознать его не трудно, надо только прямо смотреть правде в глаза.

Так что вы правы – антисемитизм вечен. Но знаете что? Борьба с ним тоже вечна. Если бы было не так, нас с вами бы не было. В русской литературе до революции сложилась богатая традиция противостояния антисемитизму. Можно назвать имена Короленко, Горького, Владимира Соловьева, Леонида Андреева, Семена Надсона, многих других, не столь знаменитых писателей. К тому времени, о котором мы сейчас говорим, эта традиция угасла. Национал-патриоты нагнетали ненависть, сеяли злобу, а им никто не противостоял. Евреи голосовали ногами: правдами и неправдами старались вырваться из страны. И это использовалось для еще большего нагнетания ненависти к «изменникам России и врагам социализма». Ретироваться, поджав хвост, я считал для себя унизительным. Я должен был что-то сделать, чтобы противостоять этой тенденции, или убедиться на опыте: это невозможно. Написал два исторических романа и серию статей, памфлетов – не знаю, как точнее их назвать. Пройдя этот путь до конца, как бы экспериментально проверил: «выхода нет, а есть исход».

Но сейчас нечто подобное происходит на демократическом Западе. Знаете, что я прочитал пару дней назад? В норвежском парламенте группа левых депутатов выдвинула на Нобелевскую премию мира американскую пропалестинскую организацию, призывающую к бойкоту Израиля. Вот за что им хотят дать премию МИРА, хотя к миру их деятельность никакого отношения не имеет. Еще Голда Меир говорила: мир Израиля с палестинцами «наступит тогда, когда они станут любить своих детей больше, чем они ненавидят нас». Норвежские депутаты этого не знают? Не знают, что ООП, Хезболла, лидеры палестинцев не признают права Израиля на существование и ведут против него террористическую войну? Не знают, что детей там с младенчества воспитывают в ненависти к евреям, а когда они вырастают, обвязывают взрывчаткой и посылают убивать ни в чем неповинных стариков и детей? Не знают, что родители каждого такого убийцы/самоубийцы получают выкуп в 10–20 тысяч долларов? Они прекрасно все это знают! «Права палестинцев» – ширма, за ней кроется ненависть к Израилю и вообще к евреям. Я думаю, что при нынешнем общественном настрое в Норвегии и во всем подлунном мире, вероятность того, что эта группа получит премию мира, довольно высока. Как ее получил авансом президент Обама, чей духовный наставник Джереми Райт слал проклятья Америке, и чей друг – заслуженный антисемит со взломом Луис Фарахан уже десятки лет кричит о том, что все зло мира идет от евреев. То, что Обама, под занавес своего президентства, провел в ООН чудовищную антиизраильскую резолюцию, а до этого заключил антиизраильский договор с Ираном, одарив его сотнями миллионов долларов, а до этого пытался организовать бойкот в Конгрессе выступлению премьер-министра Израиля, вполне логично. Может быть, он так расплачивался с квислингами из норвежского Нобелевского комитета?

ЕЦ Почти два десятилетия вы работали на радио «Голос Америки». Среди других ваших программ вспоминаю сейчас многочисленные интервью с известными и успешными в эмиграции людьми – учеными, писателями, художниками, издателями. Мы, однако, оба знаем немало других судеб: они сложились не слишком благополучно. Или – трагически не сложились вообще. Какова, по-вашему, формула успеха творческой личности в эмиграции?

СР Прежде всего, небольшая поправка. На «Голосе Америки» я начал работать в 1985 году, но в том же году перешел в редакцию журнала «Америка». Вы помните, что это был за журнал, как его читали в России, как берегли каждый экземпляр, а на черном рынке продавали едва ли не на вес золота. В 1994-м, при президенте Клинтоне, журнал ликвидировали. Сочли, что в России теперь свобода, потому ей знать об Америке не обязательно. После этого я вернулся на «Голос Америки», проработал там двенадцать лет.

Формула успеха у каждой «творческой личности» своя. У каждого – свои амбиции, свои ожидания и разочарования. Например, Василий Аксенов, говоря объективно, добился в Америке огромного успеха: был профессором университета, писал прекрасные книги, печатался, его постоянно приглашали на тот же «Голос Америки» и… куда только ни приглашали. Но он не был удовлетворен своим положением, и понятно почему. В России он являлся одним из самых известных писателей, здесь уровень признания не мог быть столь же высоким.

А вот Юрий Дружников был вполне удовлетворен тем, чего достиг в эмиграции. В России он стал отказником. Его не печатали, не упоминали, на десять лет «изъяли из литературы», как он сам говорил. А в США он смог себя реализовать. Стал не только профессором университета – к этому он как раз относился иронически, называл себя «профессором кислых щей». Но, главное, он осуществил свои замыслы, издал замечательные книги, от «Вознесения Павлика Морозова» и «Ангелов на кончике иглы» до «Узника России» – трехтомной биографии Пушкина. Замечательна одна из последних его книг, искрящаяся остроумием, «Звезда генералиссимуса». На «Голосе Америки», где я вел «Клуб интересных встреч», Дружников часто был моим гостем, потому что всегда был нацелен на новое, с ним было о чем поговорить у микрофона. Так что, повторяю, у каждого свое мерило успеха.

Многое зависит оттого, почему и от чего человек уехал. Если он поддался, так сказать, стадному чувству, наслышавшись о том, что здесь «пышнее пироги», то жестокое разочарование почти неизбежно. Если же он чувствовал, что задыхается в стране рабов, стране господ, что в глотку ему вогнали кляп; если он ощущал себя в темнице сырой, готов был проломить стену и бежать, куда глаза глядят, то в эмиграции он счастлив. Вопреки всем неожиданностям, в том числе и очень болезненным.

Мы знаем с вами немало примеров, когда творческие личности как бы заново рождались в Америке. Вы опубликовали прекрасное интервью с Борисом Кушнером – невероятно ярким человеком, одаренным многими талантами. В России он был ученым, видным математиком, в Штатах стал профессором и блестяще продолжил математическую карьеру. А, кроме того, раскрылся как поэт редчайшей одаренности и совершенно фантастической продуктивности. У Пушкина была Болдинская осень, а у Бориса Кушнера – Болдинская осень круглогодична, длится уже больше двадцати лет.

Доктор технических наук, профессор Юрий Солодкин приехал в Америку в очень «продвинутом» возрасте и состоялся не только как крупный ученый. Выпускает прекрасные детские книжки, пишет остроумные стихотворные «дацзыбао», как называл свои «гарики» Игорь Губерман. Но дацзыбао Солодкина совсем не похожи на губермановские.

Известный ученый в области теоретической радиотехники Юрий Окунев совмещает работу по специальности с изысканиями в области истории евреев. Он автор многих nonfiction books, имеющих большой резонанс, недавно опубликовал превосходный роман «В немилости у природы».

Еще один пример – Семен Ицкович, которого вы хорошо знаете. Он тоже доктор технических наук, приехал в Штаты в еще более позднем возрасте, и здесь раскрылся как блестящий политический обозреватель и публицист.

Я назвал несколько ярких имен, тех, кто не только состоялся в эмиграции, но и как бы вторично родился в новой ипостаси. Тех, кто «только» состоялся, не перечислить. Если у кого-то это не получилось, то, видимо, у него было больше амбиций, чем амуниции. Не исключаю, конечно, и роковое стечение обстоятельств. Увы.

ЕЦ Насколько удачным оказался ваш жизненный и, в том числе, эмигрантский путь? О чем вы жалеете сегодня? Кого вспоминаете с благодарностью?

СР Никогда не относил себя к везунчикам, но сейчас, оглядываясь, начинаю понимать, что в жизни мне многократно везло. Порой фантастически. Прежде всего, мне очень повезло с родителями. Они выходили меня в войну – со всеми этими жуткими эвакуациями, ночевками на вокзалах, грязью, вшивостью, голодухой. Себе отказывали во всем, а я никогда не чувствовал голода, капризничал – то не хочу, это не хочу. Потом мы жили в Москве в бараке, среди пьяни, поножовщины. Ребята, с которыми я гонял во дворе консервную банку вместо мяча, едва повзрослев, угодили в тюрьму. За анекдоты тогда уже не сажали, их взяли за грабеж. Громкое было дело, показательный суд. Получили по пятнадцать-двадцать лет. Одного из них, Юлика Цибина, вскоре прихлопнуло в лагере какой-то трубой. Выжили ли остальные, не знаю. Папа, инженер-строитель, получал скромную зарплату, но мама не шла работать, чтобы я был под присмотром. Консервную банку гонял с мальчишками, а вот в расшибного никогда не играл. Этого мне не разрешали. В деньгах на мороженое, газировку или кино мне не отказывали, а большего мне не было нужно.

Так меня воспитывали. Спасало, конечно, и то, что я был евреем, дворовые мальчишки не держали за своего, в темные дела не впутывали.

А как мне повезло с женой, Риммой. Найти свою пару – редкая удача, как выиграть в лотерею. Мы отпраздновали золотую свадьбу четыре года назад, больше полувека вместе. Много что происходило за эти годы, немало было крутых поворотов, но в самых пиковых ситуациях я всегда чувствовал, что прикрыт с тыла. Помните у Высоцкого: «…Если другом надежно прикрыта спина…». Это про меня и мою Римму. У нас замечательный сын, он профессор физики в Колорадском университете. Подрастают внучата.

О том, как, поступив в МИСИ и окончательно распрощавшись с литературой, я все-таки стал писателем, уже рассказал. Это было бы невозможно, если бы не Александр Левиков, потом МихВас, Слава Голованов и Дима Биленкин в отделе науки «Комсомолки», потом Юрий Коротков, принявший меня в редакцию ЖЗЛ. И совершенно фантастически повезло с выбором героя моей первой книги. Это словно свыше пришло. Друзья Вавилова, его ученики встретили меня, как родного. Я попал в волшебное поле тяготения, которое окружало Вавилова при жизни и через десятилетия после смерти. А сейчас, когда, полвека спустя, писал новую книгу о Вавилове, я снова попал в это чудесное поле. Уже два-три поколения вавиловедов сменилось, они лично не знали Вавилова, да и учеников его уже не застали, но для них вавиловское наследие не просто предмет изучения. Это – гораздо большее, личное. Они снова одарили меня своим вниманием, участием, сочувствием и – новейшими материалами. Этого словами не передать – надо пережить.

Немало еще добрых людей встретилось мне на пути, всех не перечислишь. Но кого я не могу не назвать, так это Володю Юсина. Когда мы с Риммой решились на эмиграцию, было уже поздно: 1982-й год, железный занавес снова опущен, ОВИРы всем отказывают, а мы даже не можем подать документы – для этого надо было иметь приглашение из Израиля. Нам было послано несколько приглашений, но они не доходили. Володя Юсин, к тому времени многолетний отказник, изучил международную почтовую конвенцию, внутренние правила и законы и разработал методику борьбы с почтовой службой за доставление изъятых почтовых отправлений. Не могу сказать, что я верил в успех, но Володя Юсин убеждал: если не сойдем с дистанции, то добьемся. Вызов доставили в тот момент, когда я писал очередную жалобу: в ней перечислялись все нарушения действующих законов, которые они к тому времени допустили. Я был на девятой странице, когда почтальон позвонил в дверь и протянул конверт «с окошечком».

Подав документы в ОВИР, мы полагали: на годы засядем в отказ. Каких только безумных планов не строили. У нас тогда появился приятель, который был женат на цыганке и написал интересную книгу про жизнь цыганского табора. Так он говорил, что есть приграничные таборы, они кочуют туда и сюда: переходят границу, а потом возвращаются. Пограничники их не обыскивают. Он может пристроить в такой табор нашего сына, и тот окажется на Западе. Диме было 15 лет. И, представьте себе, мы всерьез обсуждали такой вариант! И тут нам звонят из ОВИРа, просят какие-то дополнительные справки и дают понять, что наш вопрос решен положительно!

Мы оплатили все, что требовалось оплатить, вышли из кооператива, выписались из квартиры, явились за визами, а нам говорят: наше дело направлено на пересмотр. Что было делать? Имея почтовый опыт, мы развернули военные действия против ОВИРа. Тоже под руководством Володи Юсина. Мы знали, какие законы и правила были ими нарушены. В этом – соль методики Юсина. Чиновники выполняли незаконные указания, которые давались устно. В случае чего начальство отречется, и исполнители будут во всем виноваты. Этого они боялись, и мы добились успеха. Это было настолько невероятно, что ко мне приходили отказники с многолетним стажем и просили поделиться секретом: кому и сколько я «дал». А когда я говорил, что никому ничего не платил, то обижались: считали, что темню. Если вы думаете, что я отклонился от вашего вопроса, то ошибаетесь. Я все это рассказал к тому, чтобы вы поняли, почему я сердечно признателен работнику Московского ОВИРа майору Семенову. (Тогда он был майором, позднее, вероятно, дорос до генерала). Выдавая, в конце концов, наши визы, он строго предупредил, что мы лишены гражданства и никогда ни при каких условиях не сможем вернуться в СССР. На это я ему сказал, что общение с ним было отличным лекарством от ностальгии! И за это лекарство я ему благодарен.

ЕЦ В 2003 и 2005 годах вышли два издания вашей книги «Вместе или врозь? Судьба евреев в России. Заметки на полях дилогии А. И. Солженицына». В своей статье, появившейся в чикагском ежемесячнике «Шалом» (2003), а затем в «Заметках по еврейской истории» (2008), я писал: «… книга эта печальна, если даже не безотрадна в главной своей сути. С чем связано это стойкое, все усиливающееся – от страницы к странице, от начала к финалу – ощущение? Погружаясь в прошлое, многое скрупулезно опровергая, дополняя, уточняя в трактовке давних уже событий, Семен Резник написал книгу поистине современную. Очень личную. Книгу, в которой не только выпукло и резко представлена история евреев в России, но которая также объясняет «блеск и нищету» дня сегодняшнего. А, возможно, предсказывает будущее». Достаточно короткая история евреев России подходит к концу, делал вывод читатель. А что скажете вы об этом сегодня?

СР История евреев – особая, удивительная история, которая бессчетное число раз подходила к концу, но все не кончалась. В числе моих друзей, сегодня живущих в России, есть и евреи. Они из нее уже не уедут, но дети их в Израиле, в Швеции, в Германии, еще где-то. Потому не могу исключить, что это – последние могикане. Однако для меня очевидно, что и с отъездом последнего из евреев антисемитизм в России не прекратится. Порукой тому – недавние решения Собора Русской Православной Церкви. Церковное начальство требует заново расследовать убийство царской семьи: по его мнению, это убийство было «ритуальным». Останки царя, царицы и их детей (чудом найденные, но это отдельная история) идентифицированы самыми надежными, научными, молекулярно-генетическими методами, однако церковь не признает их царскими и не хочет их похоронить, как того требует вековая традиция российского православия. Канитель тянется больше двадцати лет. Все потому, что научная экспертиза не подтвердила версию еврейского ритуального убийства. Российские национал-патриоты, не только религиозные, этим крайне недовольны. Церковь объявила царское семейство святым, то есть всех их причислила к лику святых великомучеников; но царь, убитый большевиками, им не нужен, а нужен царь, убиенный от жидов. Это не имеет никакого отношения к тому, сколько евреев остается в России. Вот вы привели слова Эйнштейна, что антисемитизм – тень евреев. Это, конечно, верно. Но это не вся правда. Эта тень обладает волшебным свойством – отделяться от предмета, который ее отбрасывает, и жить самостоятельной жизнью. Антисемитизм самодостаточен – в наличии евреев он не нуждается.

…Настоящая литература – это человековедение, в центре ее внимания душевный мир человека, вечные проблемы любви и ненависти, ревности, смысл и назначение жизни, смерть и бессмертие… Еврейский вопрос и антисемитизм – одна из таких вечных проблем.

Январь-февраль, 2018

После юбилея

(Семен Ланверг)

В апреле 2016-го исполнилось семьдесят лет Семену Михайловичу Ланвергу – чикагскому радиоведущему, замечательному театроведу и культурологу.

Этот юбилей мало кто заметил. Ланверга поздравили в эфире двое его коллег по радио «Новые горизонты». Не было творческого вечера. Не обмолвились об этом событии другие, теперь уже многочисленные чикагскиерусскоязычные радиостанции. Промолчали газеты. Впрочем, думаю сейчас: тут нет ничего удивительного. В эмиграции СМИ наредкость «самодостаточны»; их – если не пахнет скандалом – не волнует вопрос: что там у «соседей»?

Когда-то меня познакомил с Ланвергом наш общий, увы, уже покойный друг искусствовед Ванкарем Никифорович. Он говорил о Ланверге с восхищением и печалью: эмиграция явно не востребовала многие таланты этого яркого человека. Потом мы изредка встречались на чикагских улицах или каком-нибудь концерте. Однако мне всегда казалось: я хорошо знаю Ланверга. Наверное, здесь не было ошибки. Дело в том, что в течение двадцати лет я слушал по радио его авторскую программу «Имена».

Помню, впервые меня привлек красивый, пожалуй, даже завораживающий голос ведущего. Его богатая, щедрая на нюансы и отттенки русская речь резко выделялась на фоне обычного радийного мусора. Я удивился. И не перестаю удивляться до сих пор, стараясь понять уже другое: в чем своеобразное обаяние, неумолимое притяжение радио-эссе Ланверга? Вот неторопливо идем мы с ним по театральной Москве или театральному Киеву (цикл из доброго десятка передач!). Вот заглядываем на репетиции Соломона Михоэлса, Юрия Любимова, Анатолия Эфроса. Вот приходим на спектакли Владимира Высоцкого или Олега Даля. Разные эпохи, разные индивидуальности – неизменно одно: у слушателя возникает сразу не объяснимый «эффект присутствия»…

Конечно, это одна из безошибочных, вечных примет театра. Не зря свои программы Ланверг называет (конечно, для себя, мысленно) спектаклями. Так для него привычнее. Но в этом есть и иной, глубинный, смысл. Спектакль? Хотя, вроде бы, многие его программы по форме представляют собой интервью, которые я слушаю, боясь оторваться. Нет, меня не гипнотизируют имена: Олег Табаков, Армен Джигарханян, Михаил Козаков, Валентин Гафт, Елена Образцова… Нет, ведущий не задает вопросы, от которых интервьюируемым хочется спрятаться. Просто вместе с собеседниками (со многими он общается уже десятилетия!) Ланверг опять совершает маленькое чудо: реконструирует спектакли, фильмы, театральный процесс, да что там – ушедшие годы. То же и с собеседниками помладше – Сергеем Маковецким, Олегом Меньшиковым, Сергеем Безруковым, Юлией Рутберг, Максимом Авериным, когда Ланверг размышляет о «новом театре» или задается старым вопросом: «Смотрите, кто пришел!»

Однажды Эльдар Рязанов сказал ему после передачи: «Семен, вы знаете обо мне больше, чем я сам. Я-то уже стал забывать».

Не раз с удивлением замечал, как у гостей Ланверга (если они раньше не были знакомы с Семеном) неожиданно меняется настроение, в частности, исчезает плохо скрываемое пренебрежение к «заморскому» радиоведущему – появляется уважение к его несомненному профессионализму. Так было, помню, с Константином Райкиным – до тех пор, пока Ланверг не начал блистательно анализировать первые спектакли театра «Сатирикон». Так было с Михаилом Ефремовым – пока Семен точными штрихами не нарисовал устный портрет Олега Ефремова: портрет светлый и трагический, одновременно.

Творчество неповторимо озаряет нашу жизнь и придает ей единственный, сокровенный смысл. Так я бы передал лейтмотив программ Семена Ланверга. Вот почему он представляет слушателям не только шедевры театра, но говорит о знаменитых «Русских сезонах» Дягилева, окрашенных тайной картинах Бенуа, Бакста, Врубеля, музыкальных экспериментах Стравинского, неумирающих танцах Анны Павловой и Вацлава Нижинского, поэзии Бродского.

У каждого из нас был свой путь в эмиграцию. А до того – часто загадочный, не понятный со стороны поиск призвания. Однако его жизнь сразу и безоговорочно определила любовь к театру. Он ведь и вырос среди кулис: отец Семена был театральным администратором. А окончив театроведческий факультет Киевского театрального института, Семен полтора десятилетия заведовал литературной частью Национального академического театра русской драмы имени Леси Украинки. Одновременно восемнадцать лет преподавал в родном вузе курс истории театра и театральную критику. Не сомневаюсь, он мог бы написать (а, может, и хотел?) пьесу под названием «Зав-лит». Легко угадать подоплеку сюжета: борьба с инстанциями, не пропускавшими талантливое и смелое на сцену; будни театра с его поэзией и интригами; дружба героя с актерами и режиссерами, многих из которых потом назовут великими (Адой Роговцевой, Богданом Ступкой, Романом Виктюком). И, наконец, обычное, как у всех, прозрение спустя десятилетия: та суматошная жизнь и была его счастьем.

Когда-то он обильно публиковал в газетах и журналах свои статьи и рецензии. Но это когда-то – не теперь. Мне не надо спрашивать его о причине. Знаю, что Ланверга многое тяготит в эмиграции: дилетантизм, постепенно ставший нормой; воинствующее хамство, давно отстоявшее здесь свои права. Спросил однажды Семена: не жалеет ли он об отъезде из Киева; не хочет ли – хотя бы мысленно – вернуться назад. Он посмотрел на меня с удивлением: «Знаете, свобода – не пустой звук, ради нее люди жертвуют многим. Так неужели не способен на это я? К тому же там сейчас совсем плохо дышится. Мне не нужны свидетельства политиков – достаточно одного наблюдения Михаила Жванецкого, который обмолвился во время недавней нашей беседы: из Одессы ушел юмор».

Пора однако открыть секрет, о котором в Америке мало кто знает: в Киеве он был Семеном Грином. Но вот в 96-м пришел в Чикаго на радио «Новые горизонты», а там уже работал один Грин – его сын Андрей, выпускник актерского факультета Ленинградского института театра, музыки и кинематографии. Семен без сомнений взял псевдоним. Как большинство людей искусства, он сентиментален: «Ланверг – это ведь моя семья, самое дорогое, что у меня есть. Первая буква, «л», означает «любимые», а дальше уместились согревающие меня имена: «а» – Андрюша; «н» – Наташа, дочка; «вер» – Верочка, жена, с которой мы уж полвека вместе; «г» – Грины».

Сейчас многие выступают на радио, пользуясь телефоном, а еще удобнее – скайпом. Я спросил об этом Ланверга, зная: живет он очень далеко от студии, к тому же не имеет машины. Семен удивился: «Ну что вы – такое не для меня… нет, не для меня. Еду тремя автобусами, больше часа в один конец. И переживаю… И радуюсь, конечно. И репетирую предстоящий спектакль».

За двадцать лет работы на радио Ланверг подготовил более тысячи программ. Много это или мало? Сущая ерунда, если вспомнить некоторых мастеров эмигрантского «прямого эфира», по любому поводу упоенно рассказывающих о собственной «жизни в искусстве». А передачи Семена Ланверга отчетливо противостоят пошлости, бездуховному самодовольству. Напоминают: великая русская культура – это то наследие, от которого мы не можем отказаться, которое мы не должны легкомысленно растерять по пути.

Май 2016

«Сквозь далекие огни»

(Лиана Алавердова)

Творчество Лианы Алавердовой хорошо заметно в сегодняшней литературе русского зарубежья. Вспоминаю ее яркую публицистику, талантливую литературную критику, неожиданную, но, увы, столь нужную современникам книгу «Самоубийство: до и после». И, конечно, открываю только что увидевший свет сборник «Иерихонская роза», который вобрал в себя стихи и переводы автора за минувшие четверть века. Что отличает поэзию Лианы Алавердовой? Глубина погружения в человеческую душу, а потому – отсутствие фальши, естественная, хотя порой пронзительная интонация строки, печальный и добрый взгляд – «сквозь далекие огни» – на отлетевшие годы и судьбы.

ЕЦ Пытаюсь представить вашу жизнь в последние два десятилетия. Знакомый калейдоскоп? Первые трудности эмигрантского быта; смена профессии; одновременно – дом, муж, воспитание трех дочерей: вы ведь выросли на Востоке, для вас так важны традиционные семейные ценности. И, конечно, творчество: именно в эти американские годы у вас вышли семь книг, появились публикации в «Знамени», «Дружбе народов», «Слове-Word» и других журналах, коллективных сборниках. Давайте теперь остановимся. И поговорим о главном. Каждый человек приходит в этот мир с какой-то миссией, увы, как правило, долго не понятной ему самому. В чем же она, ваша миссия? И когда, как вы ее осознали?

ЛА Именно потому, что мои годы в эмиграции пролетели и проходят так напряженно, возникает ощущение: я прожила в США бо́льшую часть жизни. Жизнь в прошлом как-то съежилась и поблекла, вроде старой фотографии. Думаю, годы в Новом Свете позволили мне раскрыться полнее и неожиданнее, чем если б я оставалась в Азербайджане. Книги, стихи, статьи, семейные хлопоты, работа – все это формы самореализации. Я просто по природе своей не могу оставаться на месте. Знаете, как та лягушка, которая била лапками и все-таки выкарабкалась из кувшина. По-прежнему, может быть, наивно, убеждена: нет безвыходных ситуаций. Только прошлое и смерть нельзя изменить, но и тут в наших силах поменять отношение к тому, что неизменно.

Что касается миссии, то для меня это было бы неестественно – обсуждать на полном серьезе, что, дескать, Господь меня наделил какой-то миссией, а я сею «разумное, доброе, вечное». Миссия, призвание, предназначение – понятия, подразумевающие высшие силы, стоящие над человеком. Миссионерство и подвижничество – это Махатма Ганди, Альберт Швейцер, Мать Тереза. А я всегда сомневалась – и сомневаюсь! – в несомненности собственного призвания. Призвание предполагает некие таланты, которые кроются в каждом, только надо их обнаружить, словно залежи полезных ископаемых. Увы, люди могут ошибаться в самооценке. Андерсен полагал себя «серьезным писателем», а не сказочником; Бунин видел в себе прежде всего поэта.

Что же касается предназначения, то тут нам и в самом деле «не дано предугадать». Я улыбаюсь: что о своем предназначении думал прадедушка Бетховена, пекарь по профессии? Мог ли предвидеть монах Пьер Периньон, что вино с пузырьками, которое он считал бракованным, так понравится аристократии, что станет шампанским? Или вспомним еще одного монаха, по имени Мендель, подсчитывавшего горошины в стручках. Поэт, сочинивший известную считалочку про зайчика «раз-два-три-четыре-пять», написал целые тома, а осталась только считалочка. Так случилось и с автором слов песни «В лесу родилась елочка». Кстати, не самый плохой результат человеческой жизни. Как сказано не мной, «от большинства людей остается только тире между двумя датами»…

А что я? Задаю себе какие-то задачи (по-английски «challengе», то есть вызов, бросая вызов себе самой). То пьесы писала, то статьи – еженедельно, то переводила… Главное – не уставать двигаться. Помните знаменитое выражение «Движение – всё, цель – ничто» Эдуарда Бернштейна, раскритикованное большевиками? Если исходить из того, что литература больше нужна мне, чем я литературе, то все становится на свои места.

ЕЦ Меня не удивляет ваша очарованность публицистикой. Дело не только в особом свойстве вашего взгляда на мир, но и в том, что у подлинной публицистики и лирики – одни корни. В обоих случаях на первый план выходит авторское «я». Перечитываю сейчас вашу книгу «Наши заграницей, Или русские эмигранты в Америке». Не можете ли вы описать сегодняшний день этих «наших»?

ЛА Меня вынесла на берег Атлантики четвертая волна эмиграции. Сейчас ряды «наших» пополняются новоприбывшими из всех городов и весей бывшего Союза. Работая в библиотеке, встречаю выходцев из Средней Азии, Закавказья, Украины и России. Еврейская эмиграция приостановилась, но зато все остальные народы стремятся в свободный мир, и кто их возьмется осуждать за это? Только американские демократы думают, что эмигрантами движет стремление к равенству. Основной посыл – стремление к свободе. Как нам правильно сказали по прибытии, каждому эмигранту особенно тяжело приходится в первые пять лет. По истечении этого срока появляется определенность в жизненном выборе, преодолевается культурный шок, худо-бедно осваивается язык, словом, жизнь как-то налаживается. Так что давно прибывшие в массе своей освоились на американском континенте, а совсем новехонькие американцы еще хлебают трудности полной ложкой.

ЕЦ Читатель ваших «еврейских стихов» легко заметит: автор, как и большинство выходцев из страны «красных фараонов», принадлежит к поколению «украденных детей». Так в иудаизме называют евреев, воспитанных вне национальной традиции и культуры. Мне очень интересна в вашей лирике эта тема позднего, но радостного обретения корней, этот ваш настойчивый, неизбывный диалог с нашей историей, которая у евреев никогда не становится прошлым.

ЛА Еврейская тема жила во мне с рождения, такая же естественная, как любовь к своим близким. Так уж получилось, что я считалась по отцу (как и он по своему отцу) черкешенкой, но еврейская составляющая моей крови всегда давала о себе знать. Мои стихи на еврейскую тему рождались непроизвольно: то в пылу полемики, то по случаю праздника, то просто как реакция на прочитанное и услышанное, а то всплывало из памяти нечто особенно дорогое и милое душе, что хотелось непременно передать. Стихи – как зерна в почве. Какие-то прорастут, какие-то погибнут, и мы о них не узнаем. Но когда и что прорастет – неведомо, как и непредсказуема жизнь их. Вот три стихотворения из моей «Еврейской тетради».

Монолог голема

Я Голем.

Я голос, запекшийся в глине.

Я горло, бессмысленно-лишнее, имя

и возглас

от боли, от горя прогорклый.

Я неизреченность, увы, обреченность

Глагола.

Я голым пришел.

Ухожу тоже гол.

То воля раввина

и звезд произвол,

бессилье орудья

и гордость подошвы.

Такой же, как вы:

ни плохой, ни хороший.

Из слез, из молитв,

из предсмертного хрипа

был создан,

чтоб вас уберечь.

Но кто защитит от грозящего лиха?

Мне – смерть.

Исход

Мне кажется, во мне жива

слепая память гетто.

Я там дрожала, как листва.

Чужого неба синева

несла свои секреты.

Во мне униженность живет

всех тех ночей погромных.

Животный страх, страх за живот,

за жизнь свою, за свой народ

рос чудищем стотонным.

Дрожала, верила, ждала

и милости и чуда.

И желтая звезда прожгла

то, что я с гордостью несла —

наследие Оттуда.

Прощайте, Прага или Лодзь!

Зачем вам дочь Сиона?

Я буду только дальний гость.

Себе оставьте вашу злость,

и злотые, и кроны.

Я только боль возьму с собой,

отнюдь не добровольно!

О вы, что гнали на убой

моих родных, меня с семьей…

Я ухожу. Довольно.

2004 г.

Дети Боро Парка

Дети Боро Парка:

пейсы и ярмолки.

Мне при встрече с вами

радостно и горько.

Отчего смятенье,

и моя вина ли,

что у нас насильно

прошлое забрали?

Пухленькие дети,

бойкие матроны,

строгие раввины —

малый мир, огромный

выстраданной веры,

терпкого упорства,

древних ритуалов,

тихого геройства.

На меня глядите,

как на часть пейзажа.

Чувств несовпаденье

унижает даже.

Но при всем желании —

с вами мне не слиться.

Словно падший ангел

и вне стаи птица,

я душою с вами,

внешне же – чужая.

Наша неслиянность —

травма роковая.

2004 г.

ЕЦ Уже много лет вы работаете в одной из нью-йоркских библиотек. И, кстати, давно ее возглавляете. Не сомневаюсь: для завтрашних исследователей будут важны ваши наблюдения и заметки о том, что читают наши эмигранты. Попробуйте сформулировать или хотя бы обозначить эти тенденции.

ЛА Во-первых, перефразирую известное высказывание классика: слухи о смерти бумажной книги сильно преувеличены. Спрос на электронные книги растет, но бумажные читают и продолжают читать, особенно эмигранты и люди преклонного возраста. Да и школьникам учителя дают задания с непременным требованием читать книги, а не выдавать выуженную из интернета информацию. Не скажу за весь Нью-Йорк, но определенные обобщения сделать смогу. На первом месте по популярности все же романы, а уж за ними следует документальная литература, особенно биографии и мемуары. Где-то в хвосте плетется поэзия, совершенно не востребованы комиксы для взрослых. Переводы зарубежной литературы пользуются большим спросом, особенно англоязычных авторов. Американцы и англичане – мастера жанра. Захватывающие детективы и триллеры, душевные любовные истории быстро протоптали тропинки к нашим читателям. Литература, требующая усилий, включая классику, обходится с почтением и откладывается до лучших времен. Что ж, в этом смысле наш читатель не оригинален и подчинен тем же законам «читательской природы», как и все.

ЕЦ Не раз с волнением открывал вашу книгу «Самоубийство: до и после». Помню ее историю: книга родилась после того, как совсем молодым ушел из жизни ваш брат. И вам захотелось не только сохранить память о нем, но и уберечь от опрометчивого шага другие жизни и судьбы. Книга вышла в США и России. Она нетривиально построена: письма вашего брата естественно соседствуют с воспоминаниями о нем родных, с вашими стихами; есть и осмысление научных трудов о суициде. А я думал: может быть, проблема самоубийства особенно актуальна в эмиграции?

ЛА Я бы так не сказала. Проблемы депрессии, как и других психических заболеваний и связанного с ними суицида, это общечеловеческие проблемы. Самоубийство не знает социальных, экономических, культурных барьеров и может случиться в любой среде. Просто есть страны, где проблема замалчивается, а в Америке общество намного более открыто: здесь о самоубийстве говорят как о большой беде. Этой теме посвящены конференции, специально организованные марши; пишут книги, в том числе и для широкой публики, выпускают диски, создаются организации или неформальные объединения, ставящие целью предостеречь, сохранить жизнь. После смерти моего любимого брата я считаю долгом помогать, чем могу, другим. Книга, выступление на психологической конференции в Москве, куда поехала пять лет назад, сбор средств в помощь организации American Foundation for Suicide Prevention (Американское общество по предотвращению суицида), визиты к тем, кто пережил смерть близких от самоубийства, встречи в стенах библиотеки раз в месяц с теми, кто горюет, – вот чем я занимаюсь… Нет статистики, что суицид более распространен среди эмигрантов, но зато явно одно: по сравнению с американцами наши соплеменники, как и выходцы из других стран, менее склонны просить о поддержке в случае психологических проблем. А невежество безгранично. Психические заболевания, включая депрессию, стигматизируются, представляются несмываемым позором, неким клеймом на семье, на родне. Депрессия часто кажется… распущенностью. Многие считают: сам человек может справиться, перебороть себя, а если он этого не сделал до сих пор, значит, просто ленится, ему не хватает силы воли. Характерно отношение к угрозам покончить с собой: «А, это он просто хочет привлечь внимание. Это – не всерьез». Почти никто, даже наиболее образованные люди, не знакомы с признаками суицида, не знают, что надо делать и как себя вести в случае угрозы. В русской культуре принято с горя либо напиться, либо рыдать у друга на плече, либо молча, стиснув зубы, страдать. Мне ближе иной подход. Почему начала писать книгу? И чтоб полегчало на душе (своебразная психотерапия), и чтобы поделиться знаниями, что приобрела, с теми, у кого нет доступа к англоязычным источникам. Переплавила себя в слова, стихи, исповедь.

ЕЦ Знаю вашу завидную стойкость (непримиримость?) в утверждении своей точки зрения на социальные, культурные и сугубо литературные проблемы. Однако вы не раз писали о том, как Америка заставляет эмигранта подвергнуть сомнению очевидные вчера представления. Случалось ли это с вами самой?

ЛА Ярко выраженная точка зрения интересна в книгах и статьях, но она не нужна, даже вредна на рабочем месте и вообще в коллективе, будь то группа студентов или друзей. Америка меня в чем-то раскрепостила, а в чем-то переделала. Иначе невозможно, когда в чужой культурной среде пытаешься чего-то достичь. Не обойтись без адаптации. Таков механизм выживания как человечества, так и отдельного человека. Я не исключение. Конечно, есть непривычные для «наших» ситуации. Не ждать, что тебя похвалят другие, а выпячивать свои заслуги и способности (вспоминаю типичное американское интервью для получения работы). Не проходить мимо незнакомых соседей по дому с каменным лицом, а приветливо здороваться и улыбаться. Не давать советы своим взрослым детям, а закрыть рот и постараться его открывать пореже. Не беседовать с сослуживцами и знакомыми о политике, а проявлять запредельную осторожность, памятуя, что находишься на минном поле и, если рванет, то мало не покажется! К примеру, живя в Советском Союзе, мы опасались высказывать антикоммунистические взгляды, но, живя в Нью-Йорке, мы точно так же не можем часто открыто выказывать про-республиканские симпатии. То, что демократы не демократичны, я узнала на собственной «шкуре»: потеряла двух подруг-американок, с которыми дружила годами.

ЕЦ Вы все больше уходите в литературную критику. К счастью, для ваших собратьев по перу. Ведь эта литературная специальность сейчас почти выродилась и в метрополии, а в эмиграции писатели неуклюже довольствуются самообслуживанием… Что если бы вам предложили написать рецензию на сборник стихов Лианы Алавердовой? Какими были бы первые и последние строчки?

ЛА Они бы совпали с первыми и последними строчками сборника и всем тем, что уместилось между.

Декабрь 2017

Здесь и в других траекториях

(Гари Лайт)

В разговоре о поэте лучше всего сразу дать слово стихам. Все же начну с другого. Вот строка биографии: Гари Лайт приехал вместе с родителями в США в 1980-м; ему было тринадцать лет…

Здесь уже проглядывает сюжет творчества. Здесь, кстати, четко намечен конфликт.

Я говорю не о банальном и чаще всего мнимом конфликте – столкновении двух миров в сознании ребенка. Это, конечно, случается, но, как корь, проходит бесследно. Ведь дети эмигрантов не просто стремительно врываются в американскую жизнь – они зачастую резко отталкивают от себя Россию (русский язык остается у них только для общения с дедушками и бабушками: тает, скукоживается, в конце концов, становится калькой с английского…)

Это общеизвестно. Я о другом: о случае Гари Лайта. Попав в Америку, он полюбил родину и культуру Уолта Уитмена, Генри Лонгфелло, Аллена Гинзберга. Однако… не покинул и Россию. Пишет стихи по-русски и по-английски. Получил образование слависта в знаменитом Нортвестернском университете, а потом (дань прагматичной Америке?) все же стал адвокатом…

Человек между двух миров. Так мне хочется назвать лирического героя Гари Лайта. Но снова переспрашиваю себя: между? Неуютное, даже жесткое слово. Многие выходцы из бывшего СССР, попав в эмиграцию, оказываются в этом трагическом «между»: оттуда уехали, сюда так и не прибыли. Годы идут, мир сужается до нескольких улочек в «русском» районе Нью-Йорка, Чикаго или Сан-Франциско, до бесплатных русских газет, до пошлости русских ресторанов… Однако сюжет может быть совсем иным: человек живет одновременно в двух мирах – американском и российском, еще точнее – передвигается постоянно из одного мира в другой. Причем подобное сосуществование не надуманно, не вынужденно – органично… Признаюсь: именно это мне больше всего интересно в стихах Гари Лайта. Тут – реальное и странное, порой фантасмагоричное – пространство его поэзии.

Итак, путешествия в разные стороны? Путешествия, как видим, предопределены самой природой этого таланта, особенностями его становления. «Гари Лайт – американский поэт с русской душой», – сказал когда-то Андрей Вознесенский.

Россию Гари Лайт сначала толком не знал. Сначала он ее отчасти выдумал, отчасти – реконструировал: с помощью любимых книг, песен, рассказов родителей и… снов.

Все это есть в ранних стихах Гари Лайта. Повзрослев, он будет беспрестанно – словно не в силах утолить жажду – открывать для себя Россию «наяву». Став профессиональным юристом, отправится работать в Москву, в одну из западных фирм. Что было еще в те годы, кроме службы?

Лекции в Литинституте и МГИМО, совместные выступления с русскими поэтами, театральные премьеры, выставки, навсегда заворожившие его улочки и переулки… Но самое главное – в поэтическом дневнике Гари Лайта:

В этом городе сложной судьбы

Сквозь пургу в двух шагах от апреля

Проплывает строка о любви

Поднимается до куполов

Обретает мистический образ

И в бездонную впадину неба

Проникает все дальше и дальше

Оставаясь строкой о любви

(«Ночные строки города», март 1996, Москва)

Вспомним снова о «человеке между двух миров». Где он теперь? Одну из своих книг Гари Лайт символично назвал «Возвращения». Именно так – во множественном числе. Эти «возвращения» и есть постоянная доминанта, нерв его поэзии. Верно подмечено: «Он будет в Чикаго размышлять о Киеве, в Киеве – о Чикаго, вспоминая и тут, и там своих московских и нью-йоркских друзей» (Алексей Никитин).

В «вечном движении» герой Гари Лайта многое обретает. Живя с отрочества в мире небоскребов, он так естественно для себя увидит:

У этих окон не было ресниц,

в пустых глазницах пребывало безвременье…

А в другой раз поэт совсем «по-русски» выдохнет:

В Чикаго перепад температур,

над городом осадки из сирени…

Примечательно соседство «русского» и «американского» в любовной лирике Гарри Лайта. Иногда герой сознательно сравнивает:

…И девушки в дубленках нараспах,

что на Тверской, что здесь – все те же темы:

«Секс в городе», Ирак, Пелевин, Бах.

«Вчера дала… не то чтобы хотела…»

(«Чикаго-Москва-параллели», 24 февраля 2004)

Разумеется, подлинность чувств не связана ни с географией, ни с Камасутрой (тема одного из стихотворений Гари Лайта). Скорее – жизнь души, как всегда, созвучна жизни природы:

Как давно ты не слушала дождь.

Знаешь, он в сентябре не скрывает

ни печали, ни запаха неба,

шелестит в обреченной листве…

Я не пишу сейчас ни творческий портрет Гари Лайта, ни портрет его лирического героя. Надеюсь, когда-нибудь литературоведы, лингвисты, социологи совместно проанализируют искания двуязычных поэтов нашей иммиграции. Замечу все же: «вечные возвращения», обостряя взгляд героя, порой, кажется, иссушают его душу – «возвращение» вдруг выглядит бегством от самого себя… Это тоже по-своему точно фиксирует любовная лирика поэта. В частности, одно из стихотворений октября 2004-го:

…Стыл в подстаканниках женой налитый чай,

прозрачный воздух сумерек осенних

туманом легким, словно невзначай,

просеивался сквозь листву деревьев…

В ногах посапывал набегавшийся пес,

досаду затаив на юрких белок,

и запах женских свежевымытых волос

плыл мимо замерших в часах забытых стрелок…

Приснилось…

В начале творческого пути Гари Лайта можно было гадать: что же перевесит в сердце поэта – Россия или Америка? Наивный вопрос. Справедливы слова Александра Дольского, заметившего (тоже много лет назад, в предисловии к одному из первых сборников стихов Гари Лайта): «Его любовь к русской литературе навсегда осталась его Страной Пребывания».

…Я ближе узнал Гари Лайта, когда по его приглашению принял участие в вечере памяти Александра Алона. В сущности, Гари и открыл для меня этого своеобычного барда, романтика, который без ложного пафоса был так предан своей мечте и идеалам: юношей Алон репатриировался в Израиль, стал морским офицером, совсем молодым погиб в Нью-Йорке, вступив в схватку с бандитами… В семнадцать лет услышав Алона в Чикаго, Гари Лайт воспринял его песни как «откровение». А «через несколько месяцев после трагической гибели Саши на Лонг-Айленде я дал себе слово, что сделаю все для того, чтобы имя Александра Алона и его творчество не канули в небытие».

Примечательно: Александр Алон осознавал себя певцом нашего Исхода и, бесспорно, был им. Алон не сомневался: тем, кто идет по символической пустыне, по-прежнему нужна русская литература, ее и в эмиграции надо создавать и строить.

Читая стихи Гари Лайта, следя за его поисками в «промежутке» всегда такой короткой жизни, я тоже думаю об этой будущей литературе.

2005

P. S. Прошло много лет. Сегодня эти заметки могут стать предисловием к другой статье о творчестве Гари Лай-та, тема которой – исполнение надежд.

Удача – жить…

(Игорь Михалевич-Каплан)

ЕЦ Очертим сразу тему нашего разговора? Вот она: писатель в зарубежье. Тема более чем уместна. И потому, что вы прожили здесь четыре десятилетия. И потому, что альманах «Побережье», который вы издавали, стал своеобразным зеркалом нашей литературной эмиграции. Как пришло к вам решение покорить Америку? Помните ли вы свои первые шаги на новой земле?

ИМ-К Конечно, помню. Мне даже кажется часто: я уже здесь бывал много веков назад… И был евреем-индейцем (шутка), совершал святые обряды, исполнял ритуальные танцы, изучал астрономию и культуру на этих просторах. Поэтому, когда сорок лет тому, в 1979-м, я вступил опять на ту же землю, многое мне было знакомо – не только по романам Майн Рида и стихам Генри Лонгфелло… Маршрут же выбирать не пришлось – у нас имелись американские родственники, а путь из Львова через Венскую передышку и Римские каникулы привёл в Филадельфию, бывшую столицу США. Первые шаги? Они были очень драматичными. Я приехал с тяжело больной мамой, у неё оказалась большая опухоль в голове – потребовалась сложнейшая многочасовая операция и целый год реабилитации. Так что когда меня спрашивают, чего я достиг в Америке, я отвечаю: продлил жизнь своей маме на двадцать лет! У нее после этого было еще много счастливых дней.

…Признаюсь: мне в жизни очень везло. В доме у нас бывали писатели, журналисты, люди науки, актёры, режиссёры, композиторы. Например, лекции по литературе специально для меня читала мамина подруга Евгения Семёновна Гинзбург (мать писателя Василия Аксёнова). Да, всё это было: круг интеллектуальной молодёжи, студенческая среда, споры, капустники, розыгрыши. Эти традиции перекочевали со мной и в эмиграцию. Оглянулся, осмотрелся, и взялся за старое: организовывал литературные концерты позднее открыл издательство и литературно-художественный альманах «Побережье». Что было – то было…

Я всегда считал удачей встречу с людьми неординарными, необычными. И таких удач в эмиграции было немало. Здесь в поле моего зрения попали Иосиф Бродский, Наум Коржавин, Лев Лосев, Василий Аксёнов, Сергей Довлатов, Борис Филиппов, Евгения Жиглевич, Татьяна Аист, Ираида Лёгкая… Этот список можно продолжать и продолжать… Степень близости знакомства была разной: иногда только переписка, телефонные переговоры, смс сообщения и тому подобное. Но само присутствие таких личностей в литературном пространстве эмиграции было очень важным. Я вспоминаю забавный случай. В начале восьмидесятых, будучи в Нью-Йорке, я пошел с друзьями пообедать в бруклинский ресторан «Кавказ». Недалеко от нас сидели и говорили по-русски трое мужчин. В зале было полутемно. Но двоих я узнал сразу: знаменитого американского киноактера русского происхождения Юла Бриннера и звезду балета Михаила Барышникова. Мне стало интересно: кто же третий? Тихонько спросил официанта, когда тот подошел к нашему столику. Он наклонился, чтобы соседи не услышали: «Это русский поэт местного разлива – Иосиф Бродский…» Через несколько лет поэт «местного разлива» стал лауреатом Нобелевской премии.

Что же касается первых литературных шагов в Америке, то они тоже были более чем удачными. Первая публикация – большая подборка стихотворений на украинском языке – состоялась в Торонто, в журнале «Новi Днi». А затем на английском вышли мои четыре рассказа, с прекрасными иллюстрациями, в американском литературном журнале «Friday». В начале моего эмигрантского пути у меня была даже «своя» переводчица, знаменитая Ирина Вульф. И был собственный литературный агент – миссис Линкольн. О моих новеллах из цикла «Седой снег» благосклонно отозвался Ба-шевис Зингер. Что потом? Ситуация резко изменилась – личные обстоятельств вывели меня из строя года на четыре. Однако я давно понял: главная удача каждого из нас – уже в самой возможности жить.

ЕЦ Не в это ли время вы начали писать стихи? Перечитываю их сейчас. Стихи, как всегда, многое сообщают об авторе.

Снова лёд. И зима на дороге.

Птицы просятся крыльями в дом,

В ожидании утра пляшет позёмка,

Догорают в камине запахи снов.

Бродят мысли меж черных стволов,

Чей-то след заблудившийся скачет,

Ветер гонит его на январский порог,

Где твой взгляд заморожен на стёклах.

ИМ-К Я начал писать стихи очень рано – после тридцати пяти. Но мне кажется, что писал их всю жизнь – просто не записывал… Моя любимая техника, верлибр, – это форма свободного стиха (наверное, стремление к свободе и независимости проявилось и в этом). Верлибр невероятно сложен по конструкции и наредкость разнообразен. Словом, не надо объяснять, почему я в него влюбился (вообще-то я однолюб). Метрическим верлибром писали Фет, Бальмонт, Блок, Бунин, Белый, Брюсов… Элементы верлибра можно найти у многих русских поэтов – от Пушкина до Маяковского. Мне кажется, что современный верлибр сродни джазовым мелодиям и импровизациям. Вот и я всё время в состоянии праздника-поиска: ритмики, строфики, метрики стиха. Состояние это я могу сравнить только с тремя потрясающими месяцами соседства в прикарпатском селе с цыганским табором. Там меня учили гадать на картах, играть на гитаре (безуспешно), говорить по-цыгански, петь дурным голосом и красиво, с вылетами танцевать. Ну и, конечно, воровать в местном колхозе картошку и яблоки.

ЕЦ Тема эмиграции естественно врывается в ваше творчество. Не говорю о критике (вы написали литературные портреты многих поэтов и прозаиков зарубежья, у многих брали интервью). Но вот ваша проза. Короткие, чаще всего печальные, кажется, написанные пером графика новеллы. Этот жанр наиболее органичен для вас в прозе?

ИМ-К Я очень люблю пьесы, особенно Чехова. Но никогда не пытался их сочинять. А вот в каждом своём рассказе стараюсь создать мини-драму. Мне помогают мои герои. Это и охотник, отказывающийся застрелить медведя-музыканта; русский эмигрант, который как бы эмигрирует ещё раз – уже в новой стране, так как ему приходится по состоянию здоровья менять климат; новая русская американка, не знающая ни одного английского слова и случайно вышедшая из поезда на не нужном ей полустанке; бездомный, которого неожиданно возвращают к нормальной жизни необычные приключения и переживания… Однажды и, пожалуй, навсегда меня полностью захватила эта цель: проследить на примере и «глубине» отдельных судеб историю нашей эмиграции. Да, вы правы, я люблю лаконичность, даже графичность повествования. И недосказанность. Как мне кажется, этот стиль сам по себе завораживает читателя, заставляет его переживать вместе с автором остроту сюжета.

ЕЦ Передо мной – библиографический указатель вашего творчества. Девять книг, в том числе – недавно изданный двухтомник, «Избранное». Сотни публикаций в журналах и сборниках, на русском и английском. Однако в эмиграции вы широко известны (прежде всего?) как главный редактор альманаха «Побережье». Расскажите о его жизни, а точнее – о выживании. («Выживание» – естественное состояние любого эмигрантского издания). Сегодня это уже история, которую надо запечатлеть и сохранить.

ИМ-К Начну с повторения горькой, хоть и банальной, истины: занимаясь литературным и издательским делом на русской улице, в зарубежье не проживёшь. В большинстве своем редакторы и авторы альманаха днём были программистами, врачами, адвокатами, инженерами, а по вечерам они «становились» литераторами. Я тоже прошёл через это.

Профессиональному издательскому делу меня обучали мои профессора во Львовском полиграфическом институте, которым душевно благодарен до сего дня. Работал я и в аппарате Союза писателей Украины. Так что опыт у меня имелся. Ну, а тут надо было просто бросить клич, и к «Побережью» приплыли прозаики, поэты, художники-иллюстраторы, литературоведы, переводчики, философы… Альманах объединил вокруг себя большое число творческих людей, особенно молодёжь. Нашими авторами стали как знаменитые писатели-эмигранты, например, Наум Коржавин и Василий Аксёнов, так и совсем юные, начинающие авторы (например, Марина Гарбер, Гари Лайт, Георгий Садхин, Сергей Яровой). Разумеется, всю работу выполняли волонтёры. Мы организовывали конференции и встречи с читателями, приглашали гостей из многих штатов и других стран. У нас не было обычных для эмигрантского издания проблем с распространением альманаха: на него подписались многие университеты в Европе и Америке. Но всему приходит свой срок. Знаете, в балете артисты рано выходят на пенсию, в литературе сроки более поздние, однако всё равно есть предел.

ЕЦ Не раз слышал: ваш альманах был и своеобразной школой для молодых писателей. Мало сказать: меня это удивило. Такая «школа» важна и в метрополии, но в эмиграции её роль уникальна. Многие «начинающие» родились в США или приехали сюда детьми. Русская литература для них как притягивающий, загадочный, но чаще всего – непроходимый лес. Между тем талант чахнет вне литературной традиции. Как и когда вы пришли к мысли о необходимости работать с «молодыми»? Как искали таланты?

ИМ-К Вот, вот, вы правы… Но не я их находил, а они меня. Напишет человек, живущий, скажем, в Атланте, стихи или прозу, а куда послать? В журнал. И тут уже начинается моя редакторская работа, которую часто сравнивают с работой ювелира. Нужно различить дарование в сырой рукописи, понять образную систему автора, особенности его мышления. Не менее важно – свести молодого поэта или прозаика со своими сверстниками, создать среду творческого обитания. К счастью, меня нередко приглашали выступать в университеты, культурные центры, библиотеки, где было много творческой молодёжи… Не раз уже сказано: благодаря «Побережью» в эмиграции выросло целое поколение талантливых поэтов и прозаиков.

Когда-то я был на лекции Василия Аксёнова в университете Вилланова, где он высказал мысль, что литература эмиграции – это литература одного поколения. В какой-то мере он прав. Но с другой стороны, наша эмиграция уже существует около пятидесяти лет. Значит уже есть дети и внуки, развивающие, продолжающие наше культурное наследие. И, скажу вам откровенно, даже не важно на каком языке пишут молодые. Есть целая группа прекрасных литераторов, выходцев из бывшего СССР, успешно пишущих и печатающихся на английском в США и Канаде. Важна духовность, которую вывезли из России их родители и привили своим детям.

ЕЦ Двадцать первый выпуск альманаха, посвящённый критике и литературоведенью эмиграции, стал последним. Вы завершили проект, который высокопарно говоря стал главным делом вашей жизни, и… переехали из Филадельфии в Нью-Йорк. Знаю: многим ваше решение показалось неожиданным, даже странным. Понимаю: редактор не может быть прикован к своему изданию, как раб к галере. И все же: неужели дальнейшее существование альманаха было невозможно?

ИМ-К Конечно, возможно, но… Вот всегда это маленькое «но»… Мне было трудно найти «наследника престола». Были достойные люди, однако они обременены семьями и службой ради хлеба насущного. К тому же пришло уже новое поколение, которое видит эмиграцию по-иному. Я остановил издание журнала, но не оставил литературную и издательскую работу.

ЕЦ «Отражённые дни» – название одного из ваших поэтических сборников. А я не раз вчитывался в ваши биографические справки, думал: как отразилась в них ваша жизнь? Вроде бы, автобиографии были избыточно подробны. Однако я чувствовал: за перечислением книг, журналов, стран, где вы публиковались, таится загадка. Расскажите, почему и как судьба соединила затерянный в песках Туркмении городок Мары, где вы родились, и столицу западной Украины Львов: там вы учились.

ИМ-К Любые жизненные сопряжения творит Всевышний. Значит, было необходимо, чтобы в моей жизни появилась Туркмения. Страна песков, верблюдов и ишаков. Мелодии Востока (дальнего и ближнего) сопровождают меня всегда и таинственно влияют на моё творчество, напоминая о мудрости и смирении, которыми не так уж щедро одарено человечество.

Разумеется, мне часто вспоминаются моя милая Западная Украина, очаровательный, колоритный и уютный Львов, где я прожил большую часть своей сознательной и бессознательной жизни. Город пограничья, место смешения многих культур и народов. И звучит во мне постоянно музыка Шопена. Грустная, тонко-лирическая, романтическая и трагическая – одновременно.

ЕЦ Вы воспринимаете жизнь как праздник, подаренный Всевышним. И все же за кулисами этого праздника – трагедии… И – тайна.

ИМ-К Тайна? Конечно. Как ни посмотри, мы жили, двойной жизнью. Всё, что происходило внутри семьи, внутри и оставалось. Все разговоры велись приглушенными голосами. Мы, дети, знали: ничего нельзя выносить из дома. А «выносить» было что. У моих двоюродных брата и сестры (мама взяла их под свою опеку) отец был репрессирован и сослан в Казахстан. Мой собственный отец вообще исчез… Мама мне говорила, что он погиб на фронте. А когда я пытался выяснить, погиб ли он геройски, она начинала мотать головой, так что понять «да» или «нет» было невозможно. На самом деле (об этом я узнал намного позднее), отец, Бог знает как затерявшись среди беженцев, уехал, через Польшу и Германию, в Израиль. Помню ужас, когда у тёти Ривы, маминой прятельницы, были арестованы «за сионизм» две молодые дочери-красавицы – Лена и Люся. Помню частый плач на кухне, тихий, бессловесный. И жуткую атмосферу страха. В доме на идиш, который все понимали, Сталина называли чёрной собакой (а шварцер инт). Когда Сталин умер, мама стояла и плакала. Я спросил: почему ты рыдаешь, если умер чёрный пёс? На что она мне в сердцах ответила: плачу не о нём, боюсь, чтобы не было ещё хуже. Иногда подобные ситуации были трагикомическими, иногда – на уровне фарса. Мой брат что-то натворил в школе и директор потребовал, чтобы брат поклялся на портрете Сталина: дескать, он этого не делал. Тот, конечно, отказался. Вызвали мою бедную маму. И она сумела перевернуть дело по-своему. Как брат может из-за такой ерунды даже произносить имя великого генералиссимуса! Брата в наказание изгнали на несколько дней из школы, хотя он был круглым отличником.

Когда мы повзрослели, наши проблемы стали более опасными. Моя сестра панически боялась, что в институте, где она училась, дознаются: отец у неё враг народа. А маму вызывали в КГБ и пытались выяснить – куда делся мой папа, ее муж. Но у неё на этот счёт тоже был свой приёмчик: мама требовала, чтобы они нашли отца и заставили платить алементы на ребёнка. Вообще мама была бесстрашной. Воспитывалась в киевском еврейском детском доме – после того, как её родители, то есть мои бабушка и дедушка, были сожжены живьём в синагоге во время знаменитого тетиевского погрома на Украине в 1919 году. Маме было тогда пять лет, она чудом спаслась. Всё своё детство я делал уроки за партой, которую мне подарил Давид Гофштейн, известный еврейский поэт, друг моей мамы. Он был расстрелян как член Еврейского антифашистского комитета в 1952-м… Оборву эти воспоминания. Их слишко много. Я вспомнил несколько фрагментов семейных историй, чтобы передать атмосферу детства. К тому же сквозь трагедии и драмы, слово лучик солнца, всегда просвечивала для меня радость жизни.

ЕЦ Но вернемся к вашим стихам. Давайте завершим ими наш разговор:

* * *

Когда солнце уходило спать,

твоя рыжеволосая голова

клонилась на мои плечи огнём

и оставалась в моих ладонях.

Цвет твоих волос обжигал меня,

руки мои согревались

и перебирали соломенное пламя.

Огромное солнце опускалось в тишину:

я вполголоса шептал,

чтобы не разбудить тебя.

Это было давно, очень давно,

ты была одета в легкое платье,

как парус на ветру.

Я ушёл…

Я ушёл…

Я ушёл…

Кто подаст тебе прохладную воду по утрам,

чтобы омыть золотое лицо?

Кто подаст тебе горячее молоко,

цвета твоей кожи?

Кто подаст тебе апельсин,

цвета твоих рыжих волос?

Кто-нибудь…

Кто-нибудь…

Кто-нибудь…

Другой…

* * *

Стих мой белый —

в профиль свеча до рассвета.

Тонких нитей фитиль —

слов отраженье на стенке.

Долго будет гореть

золотистого воска планета,

обжигая страницы книг моего ковчега.

Немного тепла и света —

всё, что останется от меня, человека.

Март-май 2019

Так и было

(Самуил Эстерович)

Мне трудно было читать воспоминания Самуила Эстеровича; еще труднее пытаться их осмыслить… Как объяснить эту особенность читательского восприятия скромных мемуаров одного из вильнюсских евреев, который чудом выжил в Катастрофу, а спустя много лет решил рассказать «о том, что было»?

Правда – вот простой ключ к этой загадке. Правдой дышит каждая строка Самуила Эстеровича. Правда потрясает, хотя одновременно нередко повергает читателя в растерянность. Впрочем, именно на этих, самых «трудных», страницах воспоминаний я останавливался особенно подолгу.

Поведав о том, как автор и его семья скрывались от фашистов в подземном тайном убежище («малине»), мемуарист заметит: «Нам пришлось пройти через воистину дантовские сцены». Имя великого флорентийца, резко обнажившего темные бездны людского существования, было упомянуто здесь не всуе. Вновь и вновь память С. Эстеровича вырывает из прошлого эпизоды, где обстоятельства жестко испытывают самую суть человека, где – на поверхностный взгляд – подвергается сомнению вечное: гуманизм, мораль, долг, любовь…

Вот женщина выдает во время допроса в гестапо своих близких.

Вот отец-еврей, чтобы спастись самому, рассказывает гитлеровцам о сыне от жены-христианки, который служит в германской армии.

Во время «детской акции» в гетто малышей уводят на смерть, а родители вынуждены зачастую смириться.

Прячась в подземелье, люди задыхаются от нехватки воздуха; при этом одни сходят с ума, оглашают укрытие воплями, другие же, не колеблясь, убивают кирпичами соседей: ведь где-то рядом враги…

Я перечислил только немногие из «дантовских» сцен в большой рукописи С. Эстеровича. Нет, не случайно после войны иные бывшие узники гетто и концлагерей не хотели рассказывать о пережитом, а главное – как бы прятали воспоминания о Катастрофе от самих себя.

И все-таки не уйти от вопросов: надо ли говорить об этом; не подорвут ли подобные напоминания нравственное здоровье народа, тем более – в диаспоре, где национальное самосознание и без того зыбко?

«Надо говорить всю правду!» – отвечал себе на те же вопросы старый больной человек, который на самом закате жизни, в Америке, оглядывался в прошлое. Самуил Эстерович ничуть не сомневался: правда не разрушает, но закаляет национальный характер; потомки наши имеют право знать обо всем, что было на пути народа; нельзя насиловать память ради того, чтобы сберечь чей-то душевный комфорт… Эти заповеди мемуариста – простые и мужественные – очевидно примет и его будущий, вот уж действительно благодарный читатель.

Ради объективности нужно добавить и другое. Разумеется, зоркая память Самуила Эстеровича сохранила также многочисленные проявления подвига, верности, человеческого благородства… Дело только в том, что автор нигде не подчеркивает это особо. Вообще С. Эстерович менее всего стремился обобщать, «выделять тенденции». Да, его тенденцией была Правда! Читатель, в частности, легко заметит: автор не следует, как нередко бывает, какой-то схеме в оценке того или иного народа. Подобно всем евреям, С. Эстерович с нетерпением ждал прихода Красной Армии, однако беспристрастный летописец фиксирует: в конце войны волна антисемитизма уже захлестнула Россию. Мемуарист не раз благодарно вспомнит поляка, которому обязан жизнью, но одновременно проходят перед нами лица других поляков – к примеру, рабочих из авторемонтной мастерской: они бурно радуются, глядя, как евреев ведут на смерть. С. Эстерович резко говорит об участии литовцев в уничтожении евреев, но примечателен такой эпизод. Когда во время отступления немцев Эстеровичи бежали из лагеря Х.К.П. (там содержались со своими семьями рабочие-евреи, занятые на ремонте немецких автомашин), к ним прямо на улице подошел незнакомый литовец – сам предложил укрыть их. И опять-таки спас жизнь! Наконец, как уже понял читатель, С. Эстерович вовсе не склонен идеализировать и собственный народ…

Иногда мне казалось: ему суждено было так много пережить и выжить в годы войны прежде всего для того, чтобы поведать об этом потомкам. Что ж, тем более естествен наш особый интерес к автору, его судьбе. С. Эстерович был достаточно открыт, исповедален в своих воспоминаниях; очень важные штрихи к портрету мемуариста сообщила мне его дочь. Самуил («Муня» – так звали его близкие) родился в Вильнюсе в 1897 году в «умеренно зажиточной семье» торговца Лейбы Эстеровича. Получив образование в Петербурге и Германии, он и сам стал к началу Второй мировой войны «преуспевающим деловым человеком». При советской власти, рассказывает Перелла Эстерович, ее отец «подвергался преследованиям как “буржуй”, предприятие и банковские счета были национализированы, а он не мог найти себе работу, которая защитила бы от депортации. Большую часть квартиры заняли коммунистические чиновники, он был на грани высылки, когда Германия напала на своего бывшего союзника Россию».

Отныне испытания обрушивались на Самуила Эстеровича – одно за другим. Но, кажется, сама судьба всегда берегла и хранила его. К некоторым тяжелейшим нравственным дилеммам, связанным с этим, автор мучительно возвращался в течение десятилетий. Когда-то его спасла работа в автомастерской: там выдавали специальные удостоверения, своего рода «разрешения на жизнь». Легко ли, однако, было ощущать себя живым? Уже в начале немецкой оккупации в Понарах расстреляли мужей двух сестер Эстеровича (у них не было «охранных грамот»). Потом погибла и его мать. Считая, что евреев убивают только в Литве, Эстерович с неимоверными трудностями переправляет сестер Эмму, Анну и племянницу Шелу в Белоруссию; «в день, когда они добрались, – пишет Перелла, – их загнали в синагогу и сожгли».

Кто знает, может быть, именно эти постоянные душевные терзания, попытки найти хоть какой-то смысл в трагических парадоксах истории, стремление передать будущему груз фактов, сомнений, мыслей – может быть, именно это, в конце концов, разбудило в нем талант летописца.

Что было в жизни Самуила Эстеровича после войны? Некоторое время он работал в Вильнюсе экономистом и, как заметила дочь, «имел трагикомические проблемы с социалистическим планированием». Потом, «не желая жить при коммунистической власти», семья Эстеровичей репатриировалась в Польшу. Почувствовав на себе польский антисемитизм, они бежали в Италию: там Перелла получила степень доктора химии, а ее отец работал в «Джойнте» – был инспектором лагерей беженцев, защищал беспомощных людей (таких, как вчера он сам) «от воров и эксплуата-ции». Дорога, как известно, – удел евреев. После Италии – США. Эстеровичи попадают в Нью-Йорк, затем Перелла, выйдя замуж, переселяется в Калифорнию, куда почти через два десятилетия убеждает переехать и родителей.

…Я снова пытаюсь представить Самуила Эстеровича в этот, самый последний, период его жизни. Преследовали утраты: недавно он потерял жену. Наконец-то по совету дочери начал писать воспоминания. Конечно, ему трудно было побеждать стиль, почти забытый поток русской речи. Гораздо легче оказалось войти в прошлое – оно ведь никуда не исчезало, было с ним всегда. О чем он думал тогда? О жестоком веке, об истории, которая мало чему учит людей? Разумеется, вспоминал Вильнюс, где успел побывать снова незадолго до смерти.

Самуила Эстеровича не стало в 1985-м. Перелла дописала и отредактировала его воспоминания, перевела на английский, издала их в США небольшим тиражом.

Что добавить еще? В мою жизнь записки Эстеровича вошли около двенадцати лет назад. Тогда мой друг профессор Ирена Вейсайте передала фрагменты воспоминаний в вильнюсский альманах «Еврейский музей», который я редактировал.

Прошли годы. Но я все еще вдумываюсь в «наивные» вопросы, заданные Самуилом Эстеровичем: как человеку сохранить в себе человеческое, как жить и – выжить.

1994, 2006

Шаги

(Геннадий Кацов)

ЕЦ Название одного из ваших стихотворений настойчиво подчеркивает важную веху биографии автора: «К 25-летию прибытия в Америку». Между тем, вы отмечаете сегодня новую дату – 30-летие вашей американской жизни. Есть повод поговорить о существовании и выживании писателя в эмиграции?

ГК На самом деле, здесь не так уж много можно сказать. В русской литературе эта тема, на протяжении последних двух с половиной столетий, переговорена и исследована. В XIX веке лучшие «русские» стихотворения Тютчева были написаны им в Германии. Гоголь замечательно расписался в Италии. Вдохновение не покидало Тургенева в Баден-Бадене, там же переводил «Одиссею» Жуковский. И так далее, с упоминанием Вяземского, Достоевского, Толстого, Гончарова, Герцена… А XX век – с пражским «Скитом поэтов», берлинским Клубом писателей, «парижской нотой» в первой половине столетия; с литературными Парижем, Израилем и Америкой во второй половине, – и с Европой, Израилем, Америкой в начале XXI века, показали нам самые причудливые образцы поведения писателя за пределами метрополии и «мук его творчества».

Что касается моего собственного опыта, то прибыл я в мае 1989 года в Нью-Йорк. И… почти сразу попал на радио «Свобода» благодаря заботе проживавшего в Праге журналиста, поэта и писателя Игоря Померанцева. Он знал обо мне еще по моей московской жизни. Игорь свел меня с директором нью-йоркского отделения «Свободы» Юрием Гендлером, а тот познакомил с Петром Вайлем, который и стал моим первым работодателем в Америке. В его программе «Поверх барьеров» я выступал с авторскими эссе о культуре, отдавая затем написанные для радиопередачи тексты в старейшую эмигрантскую ежедневную газету «Новое Русское Слово» («НРС»). Эта работа приносила не столько материальное, сколько моральное удовлетворение: в качестве бонуса выпадало общение с Петром Вайлем и Александром Генисом, Сергеем Довлатовым и Борисом Парамоновым, да и беседы с Юрием Гендлером, замечательным рассказчиком, опытным в журналистском и эмигрантском деле, были радостью и познанием одновременно.

Такое вот оказалось для меня в эмиграции насыщенное, упоительное журналистское существование. С трапа самолета, условно говоря, – сразу на радио «Свобода», которое с юности слушал, несмотря на все глушилки и запреты. В 1989-м для меня попасть на это радио было все равно, как сорвать джекпот в лотерее Power Ball.

Помню, не мог поверить, когда моя первая статья о московском Клубе «Поэзия», которую я сдал главному редактору «НРС» Людмиле Шаковой вечером во вторник, была опубликована в субботу. В Москве публикации можно было ожидать месяцами и годами. Кстати, не меньшее удивление вызвало издание моего сборника эмигрантских стихотворений «Игры мимики и жестов» в нью-йоркском издательстве «Слово/Word» в 1994 году. Лариса Шенкер, директор издательства и главред одноименного литературного журнала, в котором публиковались все значимые писатели эмиграции «третьей волны», начиная от Бродского с Довлатовым, выпустила мою книжку примерно за неделю. 25 лет назад это было для меня потрясением: макет ушел в типографию, а через семь дней я получил тираж. Своего рода реализованная писательская «американская мечта».

Что касается «выживания», то гонораров не хватало даже на ежедневное, желательно, пропитание, не то что на оплату квартиры. Первые месяца три мне выдавали подъемные от организации NYANA (New York Association for New Americans), которая оплачивала курсы изучения английского языка и пыталась помочь в трудоустройстве. Понятно, что мое прошлое, уходящее корнями в русский авангард начала XX века и московский культурный андеграунд последней его четверти, вызывало у моих помощников по обустройству нервную чесотку и тоску. При слове «писатель» они цепенели, их взгляды теряли фокус. Примерно такая же реакция была на тех, кто надеялся продолжить в Америке работать классическим музыкантом (не лучше – джазовым: в Нью-Йорке, Чикаго или Нью-Орлеане их несметные тысячи), театральным режиссером, хореографом, художником-монументалистом и т. д.

Я искал работу. В «НРС» свободных журналистских позиций не оказалось, садиться за баранку такси я не хотел, предложение работать по 12 часов в день, за два доллара в час, в мацепекарне в бруклинском Бенсонхерсте не привлекло, а идти верной дорогой на курсы программистов казалось банальным до зевоты. Мой приятель в июле 1989-го рассказал об освободившемся месте изготовителя салатов – salad maker – в манхэттенском ресторане «Русский самовар», совладельцами которого тогда были Бродский с Барышниковым. Я подумал, что это ближе к профессии, чем раскатка листов мацы. Оказалось, ближе и к самому Бродскому: в полночь, когда я заканчивал восьмичасовую смену, мне можно было получить в баре бесплатно бутылку пива и сидеть в ресторане хоть до посинения. Что я и делал, поскольку в зале расслаблялись интересные, известные люди, подчас включая и нобелевского лауреата.

Когда много лет спустя владелец «Самовара», ставшего к тому времени легендарным, услышал от меня, что я работал в подвальном помещении его ресторана, то не поверил. Он уже давно знал меня как журналиста, тележурналиста, издателя и поэта, и его отказ признать во мне резчика салатов, стал доказательством: в эмиграции я с годами кое-чего добился. Впрочем, она не изменила моих писательских привычек: я так же не бубню себе под нос, сочиняя тексты, как и 30 лет назад; не набиваю пепельницу окурками, поскольку с 1985 года не курю; не пишу карандашом, как Набоков, и, в отличие от Бальзака, не стою за вертикальной конторкой со стопкой листов на ее крышке, а стучу по клавишам киборда, сидя в кресле. Механическую пишущую машинку за эти годы поменял на компьютер, но и в этом я не оригинален.

ЕЦ Вы шли в литературу, старательно обходя проторенные пути. Кажется, вы отыскивали тропы, уничтоженные когда-то ревнителями соцреализма, вульгарными социологами, литкритиками из НКВД. Читая ваши давние публикации в неофициальных «Митином журнале» и «Эпсилон-салоне», в «Антологии странного рассказа», в прибалтийском журнале «Третья модернизация», я вспоминал литературный авангард 1920-х, обэриутов… Книга «Притяжение Дзэн» (1999) отразила эти ваши ранние (с конца 70-х), часто дерзкие опыты в прозе, поэзии, эссеистике. Возникал естественный вопрос: что дальше? Но «дальше – тишина» (воспользуюсь названием когда-то знаменитого московского спектакля). В 1989-м вы переехали в США. И, как многие писатели, попав в зарубежье, замолчали. Вы напряженно работали в журналистике. А немота поэта и прозаика Геннадия Кацова длилась почти двадцать лет. Что было тому причиной? Может быть, вас оглушили первые эмигрантские впечатления?

ГК Все так, но… не совсем. Первые четыре года эмиграции не были поэтическим безмолвием. Доказательство – сборник «Игры мимики и жестов». В него вошли стихотворения, написанные от общей растерянности, непонимания туземных традиций и английского языка, неведения по поводу настоящего и ближайших перспектив, бессмысленности, в немалой степени бесполезности собственного прошлого опыта. На удивление, тексты в сборнике получились смешными, игровыми, с главным героем-трикстером, который смотрит на окружающие США так, будто спит и видит увлекательный сон о карнавале, не понимая его сюжета и не в состоянии в него вникнуть.

К примеру, стихотворение под названием «Ни в коем случае не о Нью-Йорке»:

Вот подходит человек

Маленького роста

И хватает кошелек

Очень даже просто.

Обнимает, словно мать

Блудного дитятю —

И давай бегом бежать

К черным своим братьям.

Вдоль по улице за ним,

Грозный в самом деле,

Пробегает гражданин,

Кошелька владелец.

Вслед за ним наперерез

Полицейский мчится!..

Вот такой приснился мне

Сон про заграницу.

В одном из бейтов (двустишие у мусульманских мистиков-суфиев, которое представляет собой законченную мысль) речь идет о зрителе, принявшем «единственную нить за целый ковер». Здесь – об опасности иллюзорного взгляда на мир, когда целое видится там, где его нет. И, в свою очередь, о стремлении постичь полноту мира, не вникая в его детали. В случае начинающего эмигранта-зрителя – ситуация более парадоксальна: ни полной картины, ни ее значимых фрагментов ты не в состоянии рассмотреть, оценить, прочувствовать. С одной стороны, по Стингу, I am alien in New York, а с другой, и в этом запутанность начальных глав автобиографического траве-лога, Нью-Йорк для тебя – некая «элиенистическая» (от alien) заповедная зона. «Необитаемый остров по имени Эмиграция», – как не без сарказма определил нью-йоркский писатель Владимир Соловьев. Ты бродишь по нему (об этом упомянутое вами стихотворение «К 25-летию»), имея несколько ориентиров, но охватить масштаб, обнаружить в городском ландшафте знакомые запахи, звуки, цвета, узнать по типажу торопящегося прохожего – не удается.

Ориентирами, в моем случае, были, навскидку, Метрополитан-музей и МоМА, клуб авангардной музыки The Knitting Factory, в те годы существовавший, и тусовочный Гринвич Виллидж (the Villagе, как этот район называют манхэттенцы), Централ-парк с «Земляничной поляной», театр Элизабет Стюарт La Mama и, о чем предупреждали, слегка анекдотичный Брайтон-Бич (первые четыре года я прожил в Бруклине, после чего на 15 лет переехал в манхэттенский Мидтаун). Однако между знакомыми, знаковыми местами располагалась чужая территория в виде сплошь невнятной декорации, барханы-небоскребы которой еще предстояло годами осваивать.

В 1993 году я открыл еженедельную газету «Печатный Орган»: был издателем, одновременно главным редактором и журналистом, ведущим несколько рубрик сразу. При этом до конца октября 1995 года я продолжал работать консьержем в отеле, куда устроился осенью 1989 года – на заработанные деньги газету и издавал. Вести еженедельник в режиме 7/24, по 3–4 статьи писать в каждый номер и пять дней в неделю работать в отеле – тут уже не до поэзии и прозы.

На латыни это звучит, как spiritus ubi vult spirat – дух веет, куда хочет. Я легкомысленно поддался журналистскому веянию, памятуя об основополагающем принципе пьес и прозы Беккета: «Все, что с тобой происходит, – не твое дело». В результате, последующие 18 лет, с 1993 года, почти не писал стихов. Все прозаические начинания, включая повесть некоей Инги Питерс (придуманный мною гетероним) «В поисках руки и секса, или мои нью-йоркские связи. Записки одинокой девушки» (можно прочитать на сайте www.gkatsov.com), остались незаконченными, за исключением нескольких рассказов. В сборник «Притяжение дзэн», вышедший в питерском издательстве «Петрополь», вошли стихотворения, рассказы и эссе, написанные еще в Москве, а также все, что сочинил в первые четыре года эмиграции.

Только в 2011 году я вернулся к поэзии. Профессор русской литературы Максим Шраер пригласил меня наежегодные Крепсовские чтения в Бостон-колледж, а ничего нового для выступления написано не было. Вдохновение активизировалось невесть откуда, после чего дело сдвинулось с мертвой точки.

ЕЦ Шесть лет вы служили консьержем в большом отеле в центре Манхэттена. Что добавили эти годы к вашему «открытию Америки»?

ГК Это был не простой отель, а 44-этажный флагман всемирной сети французских отелей Le Parker Meridien, владелец которой – Джек Паркер. Отель находится, действительно, в центре Манхэттена, между 6 и 7 авеню на 57 улице. Я попал туда, словно в голливудский фильм о жизни буржуа и их нравах. Гранит, позолота, водопад, стекающий по высокой отвесной стене, белой кожи диваны и кресла, кисеи и позументы, иранские гигантские ковры и интернациональные учтивые гости, среди которых взгляд в фойе мог остановиться, к примеру, на писателе и сценаристе хорроров Стивене Кинге, любовнице, а позже второй жене Трампа Марле Мейплз, или Арнольде Шварценеггере.

Когда я уже выпускал газету, одновременно продолжая работать в отеле, увидел как-то на входе Никиту Михалкова. Интервью с ним было бы, понятно, весьма желанным. Я выяснил, в каком номере он остановился, позвонил, представился и договорился о встрече. Он сказал, что может через полтора часа побеседовать со мной в фойе. Затем, правда, планы у него изменились и, в итоге, интервью не получилось. Но представьте себе, если бы все сложилось? Я беру перерыв, нахожу укромное место в «лобби» для разговора, проверяю, есть ли батарейки в диктофоне. Приходит Михалков и видит перед собой работника отеля в униформе, он же – владелец и главный редактор русскоязычного еженедельника. Думаю, о таком знакомстве он бы не забыл. Кстати, блиц-интервью с издателем и главредом «Иерусалимского журнала» Игорем Бяльским, прибывшим с кратким визитом в Нью-Йорк, я провел в package room, в небольшой, без окон, комнате с чемоданами и пакетами, которые гости отеля сдают на время. И отличное получилось интервью!

Многому в отеле научился. Прежде всего, английскому. Кстати, понять любого иностранца гораздо легче, чем, допустим, американца-южанина. Это было мучением и поводом для появления комплексов – общение с гостем отеля техасцем или замечательным представителем Аризоны. До сих пор не могу понять, как мне удавалось разобрать их акценты в первые годы своей работы.

Конечно, довелось узнать, что такое американские профсоюзы, а профсоюз работников гостиниц – один из самых крупных и влиятельных в Нью-Йорке. Представьте, профсоюзные боссы – это такие же, по сути, районные комсомольские и партработники, как и в присной памяти Советском Союзе. Просто близнецы-братья, люди какой-то особой вненациональной формации, цинизм и самодовольство которых зашкаливает.

В отеле стало понятно, что такое корпоративная этика. Немного об этом – в моей книжке «Нью-йоркский букварь». Моим боссом, начальником департамента консьержей и «белл-боев», был высокий и тучный, с набриолиненными смоляными волосами араб по имени Саид. Ожидаемо, меня он презирал, как и прочих евреев. В свою очередь, его не переваривал генеральный менеджер, француз, но не мог найти причину, как бы его уволить. Однажды Саид дал интервью престижной «Нью-Йорк Таймс». Он гордо показал газету в воскресенье утром, мол, теперь я знаменитость. Через два часа его вызвали в менеджмент, еще через десять минут он уже не числился в штате работников отеля. В интервью Саид назвал имена нескольких гостей, здесь останавливавшихся. А этого консьержу делать запрещено. Представьте, как мы с генеральным менеджером ликовали. По отдельности.

Вообще, не напиши Артур Хейли роман-бестселлер 1965 года «Отель», я бы рискнул, тоже в прозе, поделиться с читателями своими наблюдениями, историями и мыслями на этот счет. Но меня, что никакого огорчения не вызывает, опередили.

Что еще из «открытий»? Французская кухня, естественно. Как с члена профсоюза, из моей зарплаты вычитали всего 6 долларов в месяц (!) за обеды, но поскольку смена была с 9 утра до 5 вечера, то захватывать удавалось и завтраки, и ужины. Французская кулинария – тема особая, хотя я должен сказать, что с тех пор сам себе завидую: столько, сколько мне повезло съесть мясных пирогов и паштетов, салатов нисуаз и блинчиков-сюзетт, касуле и тартифлетов, луковых супов и рататуев… Можете себе представить – за шесть лет работы в отеле?!

Да еще, по субботам и воскресеньям отель приглашал гостей и горожан на бранчи, и это было пиршество в духе отца Гаргантюа и сына его Пантагрюэля! По тем временам стоил «шведский стол» недешево – 35 долларов на человека. Но поскольку бранч заканчивался в 2 часа дня, а оставались на стендах несметное количество холодных закусок, мясных и рыбных горячих блюд, десятки наименований десертов, то потом все это деликатесное богатство отвозили в гостиничную столовую, на второй этаж. Тут уже начинался бесплатный пир горой для работников. Мне, приехавшему из голодного, с вечными дефицитами СССР, это казалось чем-то невероятным.

ЕЦ Вы вспоминаете работу в отеле, словно синекуру. Стоило ли ее покидать?

Вопрос, который вы задали, – один из главных, в той или иной формулировке, в жизни любого человека. Если посмотреть на судьбу с точки зрения хироманта, то это – некий узор, графический рисунок, в котором есть свои основные линии и тупиковые ветви. Когда приходит понимание, в какой части рисунка вы оказались, то возникает необходимость принимать так называемые «судьбоносные решения». Иначе, как говорят дальтоники, жизнь – словно радуга: полоса чёрная, полоса белая. То есть, существование в монохроме вам обеспечено.

Таких ситуаций немало, и если вы попали в тупик, приходится либо из него выбираться, либо оставаться в нем: нередко на долгие годы, если не навсегда. Узор моей жизни можно рассмотреть уже сегодня. В 1970-е, живя после окончания института в украинском Херсоне, я пришел к выводу, что больше в провинции себя не вижу. Мог бы и остаться, как масса других моих земляков, которые вполне с провинцией дружны и по этому поводу не переживают.

Из того тупика мне удалось выбраться в начале 80-х в Москву, что было сделать в условиях прописки гораздо тяжелей, чем отбыть в эмиграцию. В Москве я практически сразу попадаю в элитарный культурный слой андеграунда – концептуалисты, метареалисты в литературе, музыканты фри-джаза и классической музыки, режиссеры «параллельного кино» и передовые по идеям и их исполнению перформансисты, акционисты и художники. Однако годы спустя решаю перебраться в Америку. Ощущение тупика возникло в конце 80-х – несмотря на все обещания Горбачева, перестройку и гласность. До сих пор о своем выборе ни разу не пожалел.

В Нью-Йорке, вы правы, работа фрилансером на радио и публикации в «НРС», при постоянной позиции в отеле, да еще с профсоюзными бенефитами, – все это могло показаться прямой дорогой в светлое будущее. Иногда, оказываясь рядом с отелем, я вижу все тех же консьержей, дорменов и белл-боев: все эти тридцать лет они так и продолжают там работать, до пенсии. Их все устраивает, но для меня это была очередная ловушка судьбы.

Правда, то, что я неплохо в отеле зарабатывал, дало возможность двигаться дальше и, в результате, привлекательную «синекуру» оставить. С 93-го, как ранее уже сказал, служба в отеле позволяла оплачивать все расходы по моему еженедельнику «Печатный орган». Каждую неделю, из своего кармана. Причем, не всегда удавалось выходить на нулевой баланс, несмотря на то, что со временем в газете появилась реклама. А в дальнейшем, благодаря зарплатам и чаевым в Lе Parker Meridiеn, я вложил свою партнерскую долю в открытие в манхэттенском районе Lower East Side кафе-клуба Anyway, в котором в середине 1990-х побывали и выступили почти все приезжавшие в Нью-Йорк известные деятели российской культуры. Как тогда говорили, «от Войновича до Макаревича». Здесь пришлось пройти совсем другую школу. Освоил профессии владельца кафе-ресторана, менеджера, импресарио, и, в случае необходимости, официанта, повара по всему перечню в меню, а, бывало, в четыре-пять часов утра – и басс-боя, в случае его болезни (убрать столы и стулья, помыть посуду и пол, вынести из помещения пищевые отходы в тяжеленных пластиковых мешках, и опустить за собой железные жалюзи на окнах).

Как говорят, c'est la vie, если вернуться к французам.

Но и это был тупик. Хотя многие вряд ли поняли меня, когда я закрыл газету, ушел из кафе и занялся интернетом. В дальнейшем это привело к открытию новостного портала RUNYweb.com, на котором, кроме всего прочего, был размещен видеопроект «Энциклопедия Русской Америки». В ней на сегодня более ста интервью с видными представителями русско-американской общины. Часть из них ушла из жизни за эти годы (Эрнст Неизвестный, Наум Коржавин, Кирилл Гиацинтов), так что проект со временем приобретает все большую ценность. Как историческое свидетельство и некий архив, который мы передаем следующим поколениям.

Несмотря на новые планы, я не оставлял журналистику. Напротив: будучи с начала 2000-х главным редактором еженедельных журналов «Теленеделя», а затем «Метро», вернулся в вечерний радио прайм-тайм с авторской двухчасовой программой. А с 2000 года был приглашен вначале в ежедневную получасовую телепрограмму «Обзор американской прессы» на RTN/WMNB, которой сегодня уже 19 лет, а с 2003 года – веду еще и ежедневную часовую телепрограмму в прямом эфире плюс часовую в воскресный прайм-тайм. И этим программам уже по 16 лет.

В 2013 году мы с супругой открыли нью-йоркское издательство KRiK Publishing House, Inc., в котором реализовали ряд ставших известными издательских проектов. Понятно, не решись я покинуть отель в 1995-м, не уйди в конце 1990-х из кафе-клуба «Энивей» и не закрой газету (в совокупности, эти виды деятельности требовали полной отдачи, 25 часов в сутки), я бы не только не смог в 2000-х добиться того, что рассматриваю сегодня, как важные мои жизненные этапы, но и вряд ли вернулся бы в литературу. Но для этого надо было всего-ничего: пойти на то, чтобы все бросить в Херсоне и отправиться в Москву, пытаясь завоевать ее, как Д’Артаньян – Париж. Один из основных уроков – и в творчестве, и в семейной жизни, и в профессии: главное даже не в том, на что ты в жизни решаешься, а в том, способен ли ты вовремя от чего-то, ставшего привычным, что затягивает безвозвратно, отказаться.

ЕЦ Итак, в 2011-м, после восемнадцатилетнего перерыва, вы вернулись к поэзии. Одна за другой появились ваши стихотворные подборки в журналах России и зарубежья. Увидели свет ваши поэтические сборники: «Словосфера» (2013), «Меж потолком и полом» (2013), «Юношеские Экзерсисы» (2014), «365 дней вокруг Солнца» (2014), «25 лет с правом переписки» (2014), «Три "Ц" и Верлибрарий» (2015), «Нью-Йоркский букварь» (2018). Стремительное, редкое по своей сути возвращение. Наивно спрашивать: как и почему оно произошло? Что надо было преодолеть автору – только ли затягивающую, как омут, рутину эмигрантского быта? Сам по себе этот процесс возвращения наверняка станет темой вашей лирики.

ГК О причине возвращения уже сказал. Она конкретна и даже датирована. Приглашение в 2011 году на Крепсовские чтения в Бостон-колледже стало поводом для написания двух поэтических серий – «Мартовские оды» и «Апрельские тезисы». А в начале мая того же года, с вермееровской «Молочницы» возникла идея написать серию текстов-медитаций, связанных с произведениями искусства. Так родился проект «Словосфера» в жанре экфрасиса, то есть соединения изобразительного ряда с вербальным.

Однако ничему бы, из вами перечисленного, не стать реальностью, не появись ранее в моей жизни главный мой читатель, безжалостный критик и откровенный собеседник, товарищ во всех смыслах, партнер по нашим общим интернет и издательским проектам, красавица, умница и жена моя Рика. Видимо, муза – это и есть высокая степень влюбленности, очарованности кем-то либо чем-то: человеком, поэзией, философией, живописью, музыкой, танцем, театром… Их ведь девять, но конкретно для тебя, оглядывающегося вокруг в поисках понимания и внимания и заглядывающего в себя в предчувствии вдохновения, – она одна. Моей музой стала Рика. Удивительная во всем, мать моих детей и любимая подруга дней моих суровых. Как и в известных случаях подобных взаимообогащающих союзов, она – третейский мой суд. Бывает, мы не соглашаемся друг с другом, оспаривая каждый свою точку зрения, но, прихожу с годами к выводу, это лишь укрепляет наши многолетние отношения и супружество.

ЕЦ Ваша книга «Словосфера» – это, прежде всего, галерея. 180 произведений живописи, созданных в последние семь столетий. А рядом – ваши поэтические реминисценции. Под стихотворениями даты: разные дни 2011–2013 годов. Но не сомневаюсь: вы так или иначе создавали свою коллекцию в течение десятилетий. Ведь это ваш дневник: «Прошлое бесконечно и всегда под рукой: Ван Гог и Гирландайо, Манэ и Малевич, Джотто и Уайет, Кандинский и Рембранд, Поллок и Филонов… Я ни в коем случае не ставлю себя в один ряд с великими мастерами. Упаси Б-г. В этой серии лишь посвящения: картинам, которые я люблю, и их авторам, которых я всемерно почитаю; а также прожитому отрезку моей жизни и ее Автору…» Как сложился и развивался ваш диалог с шедеврами?

ГК В силу стечения обстоятельств. Прежде всего, еще со второго курса Кораблестроительного института, я увлекся изобразительным искусством. В СССР можно было купить арт-альбомы, изданные в странах соцлагеря: ГДР, Венгрия, Польша. Разных форматов, цветные и черно-белые, с твердой или мягкой обложкой, не всегда хорошего полиграфического качества. Покупал то, что по случаю попадалось в книжном магазине или на «черном» книжном рынке. От фолиантов о братьях Кранахах, Гансе Гольбейне-младшем и Отто Диксе до альбомов символистов, графики Матисса, картин Брейгеля и Босха, прерафаэлитов и Диего Риверы. Как говорится, было не до жиру – любой информации был рад. И это при том, что альбомы были нечитаемы, поскольку польского, венгерского и немецкого языков я не знал.

Информации об арте после Второй мировой войны, практически, не было вообще. Разве что в популярной книге А. Кукаркина «По ту сторону рассвета. Буржуазное общество: культура и идеология», одобренной, вероятно, идеологическим отделом ЦК КПСС. Даже в примечательной серии «Малая история искусств» том, посвященный искусству XX века, заканчивался 1945 годом. Складывалось впечатление, что известный тезис Теодора Адорно «писать после Освенцима стихи – это варварство…», услышали не поэты, а художники: вроде как после Освенцима за пределами СССР ни одно полотно написано не было.

В ряду обстоятельств – мои десятилетиями не прерывающиеся отношения с другом детства Александром Каном, который с 1996 года работает в Лондоне обозревателем по культуре Русской службы Би-Би-Си. Джазовый критик, продюсер, журналист, переводчик, в 70-е – 80-е годы Кан был организатором основных событий в области новой музыки в Ленинграде. Кстати, он перевел с английского на русский вышедшую в России в марте 2019 года, уже ставшую популярной, нашумевшую книгу-мемуар Джоанны Стингрей «Стингрей в Стране Чудес». Эта книга о ленинградском роке, Рок-клубе на Рубинштейна, 13, Цое, БГ, Майкле Науменко, Сергее Курехине и многих других рок-иконах, как принято говорить на Западе.

Благодаря Кану я познакомился в конце 1970-х с Курехиным, с которым в дальнейшем мы вместе несколько раз выступали в Питере и Москве: я читал, естественно, тексты, он – играл. Один из первых походов с Каном в конце 70-х к ленинградскому художнику Николаю Сажину (он внезапно скончался в этом году в марте, у холста, за работой) привел меня к знакомству с питерскими нонконформистами, позже – в круг Тимура Новикова «Новые художники». И т. д., и т. п. К Кану домой, во время одного из моих приездов, пришел Аркадий Драгомощенко, возглавлявший «Клуб 81», в который входили все, практически, неофициальные ленинградские литераторы. С Аркадием мы договорились о выступлении московских поэтов в Клубе. В поездку я пригласил нескольких поэтов, среди которых был Алексей Парщиков. Так Алеша познакомился с Аркадием, в следующем году по заслугам став лауреатом престижной литпремии им. Андрея Белого. Аркадий заочно знал Парщикова по публикации его «Новогодних строчек» в «Литературном обозрении» в 1984 году.

Кан возглавлял ленинградский «Клуб современной музыки». По переезде в Москву, мне было грех не воспользоваться его связями. Так состоялись знакомства с рок– и джаз-музыкантами – от Петра Мамонова до Сергея Летова. Именно с трио «Три О» (Летов, Аркадий Шилклопер, Аркадий Кириченко) несколько поэтов, при моем участии, начали выступать на выставках московских нонконформистов «20» и «21» в галерее на Малой Грузинской, после чего круг моих знакомых художников невероятно расширился. Параллельно расширился и круг чтения, от издаваемого в Париже журнала по актуальному искусству «А-Я» до привозимых в Москву арт-альбомов по западной культуре.

Кстати, когда в 1986 году открылся знаменитый Клуб «Поэзия», в него вошли самые разные московские художники-авангардисты, в содружестве с которыми начались выступления не только на вернисажах, но и совместные литературно-музыкально-изобразительные проекты. Если хотите, «Словосфера» реализовала в виде книги то, что в середине 1980-х осуществлялось в галереях, в студиях художников и на концертных площадках перестроечной Москвы. Хотя, конечно, никакого жанрового открытия в «Словосфере» нет: экфрасис ведет свою историю от щита Ахилла – в 18-й песне «Илиады» Гомера, в 120 с лишним строках описывается, что будет изображено на щите, когда его выкует Гефест.

Еще об одном «обстоятельстве» нельзя не упомянуть. Я не сторонник финансового участия автора в выпуске книги или публикации в журналах и альманахах. Когда автор это оплачивает, престиж подобных коллективных сборников и книг теряется: мало ли кто там напечатан. Получается, единственный критерий отбора – не качество текста, а факт оплаты автором публикации. Поэтому будущее проекта «Словосфера» в виде книги было для меня под вопросом. Твердая обложка, 180 цветных иллюстраций, общий объем страниц – почти 400, и мелованная, плотная бумага – это уже выпуск арт-альбома, а не стихотворного сборника.

Издание альбома по искусству требует немалых денег. Однако: «нам не дано предугадать», с одной стороны; и с другой – чему быть, того не миновать. «Словосфере» в книжном виде было суждено случиться. Прежде всего, мой друг детства и его супруга – Илья и Виктория Сигали, сделали мне подарок и выпустили пилотные экземпляры в количестве 30 книг. А затем бизнесмен, мой друг Михаил Мигдаль заявил, что проспонсирует тираж книги в тысячу экземпляров. Когда во время интервью на радио «Свобода» по случаю издания «Словосферы» я рассказал об этом Александру Генису, он был удивлен и обрадован: оказывается, в наше время есть еще меценаты, готовые пожертвовать на создание сборников. «Их имена надо чаще упоминать, это удивительные люди», – отметил Генис. Согласен с ним, потому и называю имена филантропов здесь. Без их поддержки «Словосфера» не увидела бы свет. Да! Прочитать о проекте, познакомиться с рецензиями и увидеть сборник в электронной форме можно, зайдя на сайт www.slovosfera.com

ЕЦ Необычен и ваш «Нью-йоркский букварь» (2018). Конечно, здесь сказалось ваше многолетнее погружение в историю и культуру Америки. Но перед нами не зарифмованный путеводитель – портрет города, созданный русским поэтом. «Геннадий Кацов пишет собственную версию нью-йоркского текста русской литературы. Нет такого текста? – переспрашивает в журнале «Воздух» критик Ольга Балла. И отвечает: – Теперь точно будет, первые нити уже не только протянуты, но и сплетены…» Как шли вы к этому «букварю» в течение своих тридцати нью-йоркских лет?

ГК Шел по проторенному пути. Прежде всего, отталкиваясь от любимого мною Вашингтона Ирвинга, знаменитого ньюйоркца и первого крупного писателя в американской литературе. «Отец американского романтизма», как еще Ирвинга называют, создал интереснейшую книгу – «История Нью-Йорка от сотворения мира до конца голландской династии, написанная Дидрихом Никербокером» (1809). Я влюбился в Нью-Йорк сразу по приезде в 1989 году и хотел написать о городе в духе Ирвинга: иронично, даже с некоторой издевкой, парадоксально и с долей абсурда, присущего нынешнему мегаполису. Ведь этот город мастеров и аферистов, пьяниц (из четырех голландских губернаторов двое скончались от белой горячки) и тунеядцев, мошенников-банкиров и мафиозных застройщиков не только не пришел в упадок, но напротив, стал «мировым городом» в шпенглеровской трактовке.

В начале 1990-х мы с приятелями регулярно проводили экскурсии для 25–30 человек. Мы посещали старые таверны и исторические места Даунтауна. То есть часа четыре проводили в исторических пределах форта Нью-Амстердам, который начал возводиться голландцами с 1624 года и был без боя отдан англичанам в 1664 году. Они назвали его Нью-Йорком в честь герцога Йоркского, младшего брата короля Чарльза II (в России традиционно коронованных особ именуют на немецкий манер, так что для российского уха – не Чарльз, а Карл II).

За несколько лет накопились впечатления от the City – так горожане по-свойски называют, с определенным артиклем the, Манхэттен, поэтому правильный перевод сериала Sex and the City – «Секс и Манхэттен», а не «Секс в Большом Городе», или «Секс и город».

Своими знаниями о Нью-Йорке я впервые поделился в конце 1990-х в нескольких телепрограммах Дмитрия Полетаева «Добрый вечер, Америка!». Программы можно найти на youtube, а создание к каждому 10–15 минутному видеосегменту сценария о Нью-Йорке привело к тому, что у меня появились тексты, которые могли бы стать главами предстоящей книги.

Ну, и как консьерж в отеле я был обязан знать городскую топографию, культурные и исторические места, предпочтительно, и городскую историю. Позже меня пригласили главным редактором в издаваемый для «Аэрофлота» и гостиниц ежеквартальный журнал «Путеводитель по Нью-Йорку», что увеличило количество уже собранного мною материала о городе и его окрестностях. Все это привело к тому, что в «Печатном Органе» («ПО») глава за главой начала появляться книга «Мифы Нью-Йорка: история с географией». Поначалу в жанре литературной мистификации, как историко-литературный труд некоего американского профессора, с пометкой: «Публикация в ПО с разрешения автора, профессора Гарвардского университета Thom Roberts». Я взял имя и фамилию родного брата одного из белл-кэптанов отеля, малоизвестного американского беллетриста, но об этом нигде раньше не рассказывал, так что – эксклюзив в этом интервью.

«Мифы» есть только в электронном варианте (www.gkatsov.com). Но уже изданный в московском издательстве «Арт Хаус медиа» в 2018 году «Нью-йоркский букварь» существует в бумажном виде. Как и «Словосфера», «Букварь» – это проект. В отличие от «Мифов», которые являются сборником исторических новелл, расположенных в хронологическом порядке, от начала XVI века до конца века XIX. Уверен, я не смог бы написать «Букварь», не изучая город столько лет подряд и не написав перед этим «Мифов». Недаром в «Букваре», кроме 33-х четырнадцатистрочников от А до Я (от А – Амстердам, Б – Бруклинский мост, В – Вашингтон-сквер до Э – Эмпайр-стейт-билдинг, Ю – Юнион-сквер, Я – Большое Яблоко, одна из трех кличек Нью-Йорка), есть отдельная прозаическая часть «Комментарии»: без нее ряд строчек в «Букваре» будут непонятны.

ЕЦ Философия времени всегда увлекала поэтов. Конечно, увлекает и вас. Но давайте поговорим сейчас о вашем реальном времени – о том, чем и как заполнен ваш день. Вы уже упоминали: почти двадцать лет ежедневно выходит на русско-американском телевидении RTN/WMNB ваша часовая программа «Утренняя пробежка». А двум другим телепрограммам (ежедневной «Ни дня без строчки: обзор американской прессы» и еженедельной «Пресс-клуб») – по шестнадцать лет. Очевидно, что в день вы прочитываете – обязаны читать! – главные англоязычные газеты США. А затем вы анализируете в своих передачах это разноголосие, выделяя тенденции и концепции.

ГК Вот вам, как говорится, Джекил, а вот вам – Хайд. И никакого к Стивенсону не имеют отношения. Мы столько говорили о моей литературной деятельности – и это в двуликом Янусе лик правый, или левый. На ваш выбор. А касаясь моих телепрограмм, мы говорим о другом лике, поскольку речь идет о политическом анализе и политологическом дискурсе в телеэфире.

В «Утренней пробежке», я – ведущий программы, в которой принимают участие в реальном времени корреспонденты из Израиля, Великобритании, Германии, России, Украины, Грузии. Мы обсуждаем самые актуальные темы, касаясь насущных политических и социальных проблем. Так что, воленс-ноленс, я в курсе международных событий каждое утро. В еженедельном «Пресс-клубе» идет беседа за круглым столом, с двумя, обычно, гостями-участниками, о главных событиях прошедшей недели. В этой итоговой передаче принимают участие журналисты, редакторы СМИ, политологи и политики, писатели, работники ООН, послы стран в ООН, представители Консулатов, базирующихся в Нью-Йорке. Серьезная передача, со спорами, отстаиванием своей точки зрения, но без скандалов и перехода на личности. Формат cross fire, то есть яростных споров, в которых никакая истина, уверен, не рождается, мне не по душе. Моя главная задача как ведущего – предложить высказаться участникам, выслушать экспертное мнение, дать возможность, не перебивая и не оскорбляя друг друга, донести его до зрителя.

Ну, и получасовой «Обзор американской прессы». Да, в день приходится прочитывать-просматривать пять газет. Безусловно, в их числе – либеральные «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост», и консервативные «Уолл-стрит Джорнал» и «Нью-Йорк Пост». Конечно, у меня есть собственное, сложившееся мнение, но в программе вижу свою главную задачу – дать объективный обзор, комментируя позиции как левых, так и правых, как демократов, так и республиканцев, как либералов, так и консерваторов.

ЕЦ Вы были хорошо известны в литературных кругах Москвы 1980-х и как один из создателей московского клуба «Поэзия» и участник литературной группы «Эпсилон-Салон», и как организатор так называемых «квартирников». А вот еще одно ваше начинание: в 2016-м вместе с супругой Рикой вы организовали в Нью-Йорке проект «Русские сезоны в музее Рериха». Сейчас можно часто услышать: культурная жизнь нашей эмиграции замерла, если вообще еще существует… Но тут редкий случай: вместо того, чтобы жаловаться на жизнь в эмиграции, вы ее создаете и перестраиваете. Не являются ли салоны в музее Рериха продолжением тех «посиделок» у вас на московской квартире и вечеров в клубе «Поэзия»?

ГК Что касается сравнений с «квартирниками», то есть отличия. К примеру, на концерт в моей квартире Саши Башлачева, а это было второе по счету его выступление в Москве, в 1985 году собралось человек двадцать. И сбрасывались по три, кажется, рубля, чему Башлачев был искренне рад. Посещение же салонов в музее Рериха бесплатно, посадочных мест – 100, всегда аншлаг. Так что с «квартирником» по количеству зрителей сравнение выглядит натяжкой. Что касается выступлений в клубе «Поэзия» в перестроечной Москве, то здесь – никакого сравнения. И, полагаю, повторить это сегодня невозможно: ни в «русском» Нью-Йорке, ни в самой Первопристольной. Тогда на выступления поэтов собирались аудитории от нескольких сотен до нескольких тысяч человек (памятный вечер в 1986 году в Манеже, возрожденные чтения в Политехническом). С другой стороны, сотня любителей поэзии ежемесячно в рериховском музее – этого вполне достаточно, и это количественно больше, чем на разных литмероприятиях, смею предположить, не только в Нью-Йорке.

ЕЦ Почему «Русские сезоны» проводились именно в музее Рериха? Есть ли здесь какая-то связь с художником, его наследием?

ГК Как известно, ничего случайного не бывает. Николай Рерих принимал участие в знаменитых дягелевских «Русских сезонах» в Париже. В его оформлении проходили «Половецкие пляски» из «Князя Игоря» Бородина, «Псковитянка» Римского-Корсакова, балет «Весна священная» на музыку Стравинского – в нем Рерих выступил еще и как либреттист. Так что, когда родился проект проведения музыкально-литературных вечеров в музее Николая Рериха, идея назвать их «Русские сезоны» пришла сама собой. Связь получилась прямая.

Для нас, как организаторов, Николай Рерих – это, конечно же, «Мир искусства», он – арт-соратник Добужинского, Сомова, Бенуа… Это и его, совместно с Еленой Рерих, эзотерическое учение «Агни Йога», и в нашей юности прочитанные книги путешествий на Тибет и в Гималаи. И, конечно, стихи Рериха и его картины. Любопытно, в музее – всего три портрета: два Николая и один Елены, но это работы их сына Святослава, поскольку Николай Рерих ни одного портрета за всю свою жизнь не написал. Выступать же в энергетическом поле его вселенских, за пределами Ойкумены, горных пейзажей – невероятная удача. Между прочим, в моей «Словосфере» есть и сказочная работа Николая Рериха «Ойрот – вестник Белого Бурхана» (1925–1926).

ЕЦ В вашей творческой биографии немало неожиданностей. Одна из них – ваша энергичная работа в литературной критике в последние годы. Ваши эссе, опубликованные в «Знамени», «Дружбе народов», «Октябре», «Звезде», «Неве», «Новом журнале», других изданиях, отличает подлинный профессионализм. О ком бы вы ни писали – о Викторе Сосноре или Томасе Венцлове, о Саше Соколове или Вагриче Бахчаняне, об Иване Елагине или Дмитрии Бобышеве, Андрее Битове, Эдуарде Лимонове или Бахыте Кенжееве, – вы безошибочно чувствуете индивидуальность автора. При этом уверенно пользуетесь критическим инструментарием, что все-таки необычно для человека, не имеющего филологического образования. Впрочем, и филологи нередко не умеют анализировать текст… Скажите, в какой степени ваше обращение к литературной критике – «потребность души»?

ГК Эссе в последние годы занимают все большую часть моего внимания. Прежде всего, это погружение в мир того или иного поэта, в определенное историческое время и в конкретный нарратив, интересный мне и как форма, и как возможность прямого высказывания. К каждому эссе я подхожу долго, пытаюсь найти ракурс, под которым еще не рассматривался данный автор и его эстетика. Пробую вглядеться в «лица необщее выраженье» – и в этом есть определенная доля лицедейства, ощущения себя пассажиром, попавшим в машину времени, как бы далек/близок ни находился по отношению ко мне объект пристального разглядывания и даже сосуществования. Кроме авторских текстов, естественно, изучаю критику, литературоведческие работы, мемуары современников, смотрю видеоинтервью, фильмы, хронику. То есть стремлюсь узнать о человеке и его ипостасях как можно больше. Забегая вперед, не дожидаясь традиционного вопроса о планах на будущее, скажу: мною уже собрана книжка, которая состоит из дюжины моих эссе и 63 интервью с современными писателями, философами, критиками, редакторами и издателями «толстых» журналов.

ЕЦ Русские писатели в США живут и работают как бы на литературной обочине: американский читатель их – за редчайшим исключением – не знает. Можно долго дискутировать о причинах этой горькой тенденции. Гораздо важнее попробовать ее преодолеть. И здесь самое время вспомнить ваше недавнее сообщение в фейсбуке: после перевода на английский вашего прозаического цикла «Метробусы» вы рассчитываете опубликовать его – полностью или частично – в американских журналах.

ГК Вы затронули очень сложную, важную тему. И по сути огромную: русская литература по обе стороны границы и знание о ней на Западе. Раньше за Россией признавалось неформальное звание одной из основных стран, где рождаются литературные таланты мирового уровня – имена Толстого, Достоевского, Чехова, Булгакова, Набокова, Бродского (наряду с Оденом, Элиотом, Паундом, Кафкой, Джойсом, Аполлинером и прочими, если мы говорим о второй половине XIX–XX веке) знают студенты профильных факультетов по всему миру, и не только студенты. Но знаком ли американский книгочей с современными русскими писателями? И если нет, то в чем причина?

Чтобы ответить, надо оглянуться назад. Русские писатели XIX века, говорившие и писавшие на нескольких европейских языках, были вовлечены в общемировой литературный контекст, они общались-переписывались-встречались с европейскими и американскими писателями, редакторами и издателями, принимали участие в полемиках, публиковались за пределами России и, без всяких натяжек, были на Западе своими.

Список огромный, и начат он не только Гончаровым, Тютчевым, Герценом, Тургеневым. Между прочим, их современник, великий американский писатель Генри Джеймс считал Тургенева лучшим романистом своего времени и немало сделал для популяризации русской литературы в США.

Когда в начале 1960-х Роберт Фрост встретился в Москве с Чуковским, они с удовольствием общались друг с другом, словно выпускники одного колледжа. Они понимали друг друга не только потому, что Чуковский свободно владел английским, но и по причине общего понятийно-смыслового языкового аппарата, объединяющего их общемирового тезауруса.

Однако, уже писатели-соцреалисты, кроме Горького, были на Западе terra incognita.

Чем сильней цензура в России, чем меньше связь со свободным миром, и чем больше писатели замыкаются на внутридержавных и национальных, социально-культурных проблемах, понятных, в основном, им и их читателям, тем меньше на Западе готовы принять такую литературу и ею интересуются. Интересно, что западный интеллектуал легко прочитывает христианскую составляющую булгаковского «Мастера», но вся московская часть западному читателю кажется едва ли не китчем, набитым надуманными проблемами, вроде квартирного вопроса.

Есть ли, в таком случае, “радужные” перспективы? Разве что, в условиях продолжающихся санкций и анти-санкций, плюс отключения, в обозримом будущем, от всемирной интернет-сети, поднимется интерес к запрещенной в России литературе, если такая появится, по аналогии с литературой антисоветской, но это другая тема.

А чем и кем интересуется массовый западный читатель? Романами, получившими рецензии в The Book Review, лауреатами Пулитцеровской и Букеровской премий, фамилиями из списка, к примеру, Опры Уинфри. И, безусловно, теми писателями, которые ему близки по проблемам, темам, среде, героям. Современных российских писателей, за редкими исключениями, в подобных перечнях и реестрах нет. Так с какой стати книголюб станет покупать переводного неизвестного автора, который невесть каким чудом попал на книжную полку в магазине Barnes and Noble?

Хотя проблема не только «о чем написано?» Японские писатели, с их зашифрованным прошлым и специфическим настоящим, уже десятилетия популярны на Западе, поскольку книги созданы так, что даже при переводе понятно: само по себе это письмо – от человека, прочитавшего и модернистов, и постмодернистов, и битников. Ведь не случайны сетования выдающегося русского писателя-эмигранта Саши Соколова о том, что если поздним рассказам Беккета суждено было с таким трудом пробиваться на западном книжном рынке, то сколько же времени понадобится прозе Беккета, чтобы ее прочитал читатель российский и освоил российский писатель.

ЕЦ Однако давайте вернемся к вашему циклу «Метробусы». Представьте, пожалуйста, его читателям. Знаю, что в русских журналах эти новеллы появятся уже этим летом. Но ведь пока они «напечатаны» только в том же вашем фейсбуке.

ГК Трудно говорить о собственных вещах, хотя они возникли по простой причине: после десяти лет проживания в штате Нью-Джерси, летом прошлого года наша семья вернулась в Нью-Йорк. И если в Нью-Джерси я понятия не имел, что такое общественный транспорт, разъезжая везде и всюду на своей машине, то в Нью-Йорке пришлось вспомнить схему веток сабвэя и понять, как работает в автобусах «метрокарта». Оказалось, от дома до работы меня замечательно довозит автобус, еще быстрей – сабвэй, и это удобней и дешевле, чем добираться машиной.

Пять дней в неделю, из дома и домой – в автобусном салоне или вагоне метро. Смотришь по сторонам, реагируешь на попутчиков, додумываешь какие-то сюжеты, которые подсказывают такие поездки.

Так появились «Метробусы». Неологизм в названии сразу определяет место действия: городской транспорт – метро и автобусы. Подземная, инфернальная часть города, с нашим периодическим и недолгим в ней пребыванием (отсюда – мистическая, мифологическая канва ряда новелл). И, казалось бы, очевидный, привычный наземный городской пейзаж, знакомая и одновременно загадочная реальность, если внимательно к ней приглядеться (и здесь – сюрреализм, странности повествования и поведения героев, почти всегда, между прочим, логически в текстах объясняемые). Действия любой из новелл, за исключением, условно говоря, двух («Китаец – собиратель банок и бутылок», «Несостоявшееся убийство»), происходит в замкнутых пространствах нью-йоркского сабвэя и в маршрутных автобусах. При этом – никакой клаустрофобии, поскольку сюжетные повороты столь резки и непредсказуемы, что нет времени отвлекаться. В новеллах – обыденные ситуации, ничего экстремального не предвещавший антураж выводят, к примеру, к древним ацтекам или к появлению, в ритмично покачивающемся вагоне, композитора Астора Пьяццоллы, тридцать лет назад умершего; к умалишенному персонажу, играющему в шахматы без фигур, и к реальному Санта Клаусу в гигантских санях с оленьей упряжкой, бороздящих Бруклин.

Это все можно было бы определить как смесь магического реализма и фэнтези, если бы в цикле не затрагивался ряд проблем, которые вызывающе спорны для сегодняшней Америки. Гендерные и расовые вопросы, угрозы терактов и массовый психоз по этому поводу, религиозная несовместимость и пресловутая политкорректность, одиночество и семья в мегаполисе, неразрешимые задачи эмигранта, нищета и неравенство, нашествие робототехники, эскапизм и фатализм, присущие нашему времени. Особо стоит отметить: весь цикл можно рассматривать как единое произведение. Нередки переклички между новеллами на уровне фабул, цвета и света, атрибутики и положений, фраз и ремарок. Мне хотелось сделать органично существующий текст, единый и делимый на 27 самостоятельных, сообщающихся, как сосуды в гидростатике, сюжетов.

ЕЦ Закончим на полуслове? Удачи вам, Геннадий. Счастливого продолжения пути.

Апрель 2019

Песочные часы

(Ефим Чеповецкий)

1

…Но сначала вернусь в прошлое. Было это три десятилетия тому назад. Или больше? Я жил тогда в Сибири, писал свою первую книгу, посвященную «оппозиционному классику» советской литературы Всеволоду Иванову. «Неожиданный Всеволод Иванов!» – не раз восклицали его современники. Всю свою жизнь Иванов уходил не только от догм соцреализма – от самого себя прежнего. «Умер очень большой, не прочтенный нами писатель», – как всегда, парадоксально и пронзительно закончил свои воспоминания о нем Виктор Шкловский. Здесь все правда. Иванов оставил после себя целое собрание неопубликованных, во многом экспериментальных книг.

«Неожиданный Всеволод Иванов!» – повторил и я, когда в одном из московских архивов обнаружил около трехсот не известных читателю рецензий мастера на произведения молодых авторов. Оказалось, Иванов был зорким и мудрым литературным наставником. Он учил начинающих писателей многому – в том числе и художественному поиску, вечному сомнению, которое так важно в искусстве.

Одна из самых интересных рецензий Всеволода Иванова была посвящена творчеству детского поэта и драматурга Ефима Чеповецкого. Перечитывая этот отзыв, я и оглянулся сейчас в прошлое.

Вскоре, в феврале семьдесят второго года, я опубликовал некоторые из рецензий в «Литературной газете». Причем решил не называть имена тех, о ком писал Иванов, полностью: мнение знаменитого писателя, казалось мне, не должно давить на его питомцев, которые к тому времени уже активно работали в литературе.

Однако случилось неожиданное. Познакомившись с самым первым из опубликованных отзывов, читатели ничуть не усомнились в том, кто именно подразумевается под инициалами Е.Ч. Помню телефонные звонки, письма, смысл которых был столь очевиден: Иванов, конечно, не ошибся, предрекая Ефиму Чеповецкому яркое литературное будущее.

Да, уже к тому времени его популярность у малышей (а значит, и их родителей) была без преувеличения огромной. Между тем годы шли. Появлялись новые книги, мультфильмы, спектакли по пьесам Чеповецкого. Даже одни названия самых известных его сказок отзываются сейчас – словно эхо детства – в памяти нескольких поколений: «Непоседа, Мякиш и Нетак», «Приключения шахматного солдата Пешкина», «Проделки веселого Мышонка Мыцыка», «Про славную коровну Настурцию Петровну»… Прав был Лев Кассиль, написавший еще в давние шестидесятые: «Неистощимый выдумщик, веселый фантаст, знаток ребячьих душ, Ефим Чеповецкий внес свой приметный вклад в нашу советскую литературу для детей».

Пусть не смущает сегодняшнего читателя формула «советская литература для детей»: ее лицо и достоинство определяли Корней Чуковский, Самуил Маршак, Рувим Фраерман, тот же Лев Кассиль.

…Я пишу все это, а за окном – Чикаго. Эмиграция. Она всегда подвергает творчество литератора серьезному испытанию.

Эмиграция неожиданно свела нас с Ефимом Чеповецким в одном городе.

2

Я вновь перечитываю две его вышедшие в Америке книги. На этот раз – книги, обращенные к взрослым.

Конечно, сразу возникает вопрос: почему автор вдруг изменил своему главному читателю? На первый взгляд, причина ясна. Все та же грустная реальность эмиграции: дети здесь, как правило, говорят по-английски – ну зачем же им русский поэт, на книжках которого вырастали еще дедушки и бабушки?

Все же, думаю, дело в ином. И совсем другая жизненная коллизия определила «сверхзадачу» этих сборников Ефима Чеповецкого.

Автор осмысляет прожитую жизнь, в какой-то степени подводит ее итоги…

Я написал эти слова с красной строки, однако спешу уточнить: поэт вовсе не прощается с нами. Впереди по-прежнему остается дорога. Но эмиграция заставляет литератора приступить к «переоценке ценностей». Иногда трудно ответить на самые простые вопросы. «Так чем же вы здесь собираетесь заниматься?» – спросили в Америке Ефима Чеповецкого. Как наверняка спрашивали тысячи людей до него. Позже Чеповецкий признался: «Я уже в первые недели пребывания в стране Свободы понял, что сочинение и писание рассказов, стихотворений и пьес здесь не профессия, а нечто вроде хобби. Сочиняй, пиши себе на здоровье, но за это тебе никто платить не будет. Наоборот – за издание твоих произведений ты должен платить сам и… продавать тоже сам».

Увы, этот ответ абсолютно точен. Если не забыть: отвечает не сценарист из Голливуда, а писатель-эмигрант, не знающий английского языка.

Сомнений, однако, не было. На его столе по-прежнему стояла и стоит привезенная из Киева пишущая машинка с русским шрифтом…

В сутолоке эмигрантского быта, в чертополохе перемен хочется – по-особому, остро – разглядеть вечный смысл бытия. Я думаю, именно так родилась автобиографическая повесть Ефима Чеповецкого «Колесо, вперед! Колесо, назад!»: первая часть ее посвящена детству и юности, вторая – смешные, а иногда печальные зарисовки эмигрантской жизни. Так появились и его притчи, его рассказы о герое еврейского фольклора, плуте и озорнике Гершеле Острополере.

…Осмыслять «бег времени» можно по-разному. Ефим Чеповецкий строит свою книгу «Шут с вами», как строят театральное представление. Не случайно в начале каждого раздела сборника «раздвигается» занавес. И – на подмостки выходит поэт. Он не только не скрывает, напротив – подчеркивает свою роль. На многих страницах «разбросаны» клоунские колпаки и маски. С обложки смотрят на нас смеющиеся глаза автора. «Шут с вами», – говорит Ефим Чеповецкий читателю-зрителю. Повторю: это название книги.

Конечно, оно звучит необычно. Так и хочется переспросить, подобно Феликсу Кривину, написавшему остроумное предисловие к сборнику: «Шут с нами?! Почему? За что?.. Мой друг, я принял это на свой счет и чуть было не обиделся, но, зная тебя, воздержался, вник в суть тобой написанного и стал от души смеяться. Оказывается, шут – это ты сам! И в этом привлекательном качестве хочешь остаться с читателем от первой и до последней страницы – не отделаться от него, а наоборот, соединиться, открыть ему свою душу и развлекать его всю дорогу».

Неожиданно, странно? Припомним однако: такая трактовка образа поэта достаточно традиционна в мировой культуре. И, кстати, – с детства близка Ефиму Чеповецкому. В повести «Колесо, вперед! Колесо, назад!» автор расскажет об уроках дедушки, местечкового книгочея, которого фашисты сожгли в 1942-м вместе с другими евреями в колхозном сарае: терпеливо и настойчиво он «учил меня шуткам, перевертышам и загадкам, требовал, чтобы я сам решал и догадывался, где правда, а где вымысел».

К тому же, выходя к зрителям, шут не только развлекал и веселил. Вот и сейчас он путешествует во времени. Вот и сейчас мы слышим, к примеру, такой монолог:

Учась премудростям весь век,

Узнал я в беге дней,

Что я снаружи человек

И весь внутри – еврей.

Развивая эту тему, Ефим Чеповецкий, как и положено шуту, «наивно» не замечает многовековых заблуждений человечества, кровавых страниц истории – с простодушным упрямством произносит:

Наши корни в Галилее,

Это в Библии дано…

Люди все вокруг евреи,

Только из дому давно.

Хочу особо обратить внимание читателя на неповторимый, как у любого настоящего поэта, тембр голоса. Кстати, именно об этом говорил когда-то Всеволод Иванов. Как всегда, он выделил главное – литературный характер, который ничуть не изменился спустя годы. Ефим Чеповецкий, с некоторым удивлением замечал Иванов, пишет «так непринужденно, что мне захотелось взглянуть на него, услышать его голос и тем самым в какой-то степени объяснить себе эту непринужденность, которая удается автору и в прозе, и в стихах, и в водевилях. По-видимому, непринужденность эта не литературная поза, не подражание…, а природный дар…»

Итак, поэт стоит на подмостках жизненного театра. Конечно, он знает: рано или поздно придется прощаться со зрителем:

Уходят дети.

Улетают птицы.

И вертится без устали земля.

Все в мире к завершению стремится

И небо дышит, звездами пыля.

Рано или поздно занавес закрывается? Но пока – представление в самом разгаре.

В книге «предварительных итогов» нашлось место и для басен, и для романсов, и для прекрасных песен к мультфильму «Приключение капитана Врунгеля». Произведения разных жанров естественно объединяет в «сборнике-спектакле» образ автора. Поэта. Как когда-то говорили – шута.

Я не раз думал и о другом: почему так органичны в общем строе книги детские стихи Ефима Чеповецкого? Наугад выбираю сейчас одну строфу:

Скажу вам по секрету,

Что утром, сев за стол,

Смешную сказку эту

Я в молоке нашел.

Разумеется, здесь другая – по сравнению со стихами для взрослых – интонация. Но все тот же творческий принцип: писать «для взрослых, как для детей, а для детей – как для взрослых». Это хорошо подметил, читая Ефима Чеповецкого, Феликс Кривин. А я бы вспомнил еще новеллу «Как песочные часы» – мудрую притчу о странных и повторяющихся ритмах человеческого бытия: здесь выросшие дети вдруг ощущают себя родителями… собственных матерей и отцов, старики же медленно, но очевидно возвращаются в детство.

Образ песочных часов – это и символ времени. Символ ускользающей, тающей, как песок в часах, нашей жизни. Сколько же лет прошло с тех пор, как автор придумал своего Непоседу? Сколько минуло с того дня, как Всеволод Иванов радостно встретил Ефима Чеповецкого «у порога» литературы? Я думаю об этом, но почему-то вспоминаю не даты – многочисленные книги, точно корабли, отправившиеся в плавание.

Вспомнил вдруг и веселую песенку нашего Шута:

В море синем, как в аптеке,

Все имеет суть и вес —

Кораблю, как человеку,

Имя нужно позарез.

Имя вы не зря даете.

Я скажу вам наперед:

Как вы шхуну назовете,

Так она и поплывет!

У кораблей этих славное имя: Ефим Чеповецкий.

1997

В конце концов

(Владимир Порудоминский)

ЕЦ Сначала давайте предупредим читателя: эта беседа – продолжение нашего долгого разговора. Он длится уже более двадцати лет. По телефону и в письмах. Кажется, разговор «обо всем», на самом деле об одном – о творчестве. И прежде всего о том, как известный литературовед Владимир Ильич Порудоминский в эти самые десятилетия искал себя в прозе.

Что добавить еще? Время от времени вы присылали в Чикаго материалы своего архива: «Пусть у вас хранятся, мне это дорого. Я с моим «архивом» обхожусь постыдно плохо». Говорю об этом потому, что – с вашего разрешения – буду обращаться в нашей беседе и к вашим письмам, и к вашим неопубликованным заметкам.

ВП Мне нравится эта тема – искал себя в прозе. Мольер когда-то славно пошутил над нами, предложив нам определение, что проза – это всё, что не сказано стихами. «Значит, я говорю прозой!» – восторженно кричит его герой. Но у нас на его месте вряд ли есть основания для восторгов. Искать себя в прозе – серьезная, подчас долгая работа. Иногда человек много пишет, выпускает книги, – но прозой так и не заговорил.

Но – литературовед?! Помилуйте! Конечно, среди моих работ есть такие, которые можно отнести к литературоведению – статьи, комментарии, составление собраний сочинений классиков. Некоторые, впрочем, весьма условно. Вряд ли назовешь литературоведением «Болдинскую осень» (которую делали вместе с Натаном Эйдельманом) или книгу о молодом Толстом «Счастье, которое меня ожидает». А книги о художниках, о Николае Ге, например, или Карле Брюллове? Ну, не искусствоведом же еще меня числить? В последние годы, правда, прицепилось определение «историк культуры», – и мне это, признаюсь, нравится. Но главное: литературоведение (как и искусствоведение) никогда не было основным направлением моей работы. Главное для меня было жизнеописание, биографический жанр.

Это искал себя в прозе, которым вы определяете мой путь, мое движение в литературе, на протяжении многих лет было для меня поисками в рамках, в пределах (так будет точнее) именно биографического жанра. Позволю себе своего рода тавтологию, но иначе как-то не получается: жизнеописание, биографический жанр открывает перед автором бессчетные жанровые возможности. Почти невозможно найти литературный жанр, которым не могло бы обернуться жизнеописание. Другое дело, что в силу обстоятельств, достаточно известных и понятных, чтобы сейчас говорить о них, биографическая книга слишком часто превращалась у нас (и у многих с таковым ассоциировалась) в некоторое подобие многократно увеличенной в объеме скучной газетной статьи. Но, к счастью, литература предлагает нам и совершенно иные образцы жанра – «Освобождение Толстого» Бунина, и тонкие, я бы назвал «очерковые», повествования Бориса Зайцева, и роман Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара», и булгаковского «Мольера», впервые увидевшего свет в обновленной общественной «оттепелью» серии ЖЗЛ (Мастер после нескольких десятилетий официального забвения снова встретился с читателями).

Мне повезло: я вступал в литературу, в биографический жанр, в серию ЖЗЛ как раз на пороге шестидесятых. Серия тогда решительно изменила свое лицо. В новых книгах менялись отношения автора с героем, лицо автора обретало индивидуальные черты, свободнее становились оценки, шире привлекался исторический материал, много внимания отдавалось стилистическим поискам. В итоге рождался, становился на ноги современный отечественный биографический жанр. Такие книги, как «Лунин» Н. Эйдельмана, «Чаадаев» А. Лебедева, «Лев Толстой» В. Шкловского, «Резерфорд» Д. Данина, «Николай Вавилов» С. Резника (называю те, что сразу вспомнились) – подтверждение этому. Новый подход ознаменовался даже сменой оформления: именно тогда книги ЖЗЛ обрели нынешний узнаваемый внешний облик (который держится уже более полувека).

Первой книгой, увидевшей свет в обновленной серии и в обновленном переплете стал (символично и не случайно) «Мольер» Михаила Булгакова. Перемена внешности и характера серии обозначена номером выпуска. На титульном листе булгаковского «Мольера» значится: «Выпуск 1 (334)» (334-й книга числилась со времени основания серии в 1933 году).

Моя первая книга «Гаршин» вышла в обновленной ЖЗЛ под номером 5.

Мне очень близок Гаршин с его болезненно-обостренным отношением к «непорядку» в мире в себе и в мире вокруг, с его тревогой, с его отчаянием, с его знаменитым «Именем его императорского величества государя императора Петра Первого, объявляю ревизию сему сумасшедшему дому». Я так и писал книгу – не о неком писателе Гаршине, о котором знаю сегодня нечто более существенное, чем он сам о себе знал, а как о близком, дорогом мне человеке. Для меня важнее было увидеть мир глазами Гаршина, нежели Гаршина глазами моего сегодня. Несколько десятилетий спустя я прочитал в труде по истории серии ЖЗЛ, что представленная мною (тогда начинающим) рукопись привлекла редакцию именно этим искренним нежеланием автора дистанцироваться от своего героя, как это было принято, критиковать его ошибки, заблуждения, высчитывать отдаленность того, каким он был, от того, каким, по официальному мнению, должен был быть (какой «нам нужен»).

Литература в Советском Союзе, конечно, и в шестидесятые оставалась подцензурной, но простора для маневра открывалось всё же несравнимо больше, чем в недавнем сталинском прошлом. Писателю-биографу подчас дышалось полегче, нежели его собратьям, обращавшимся к современности. Неоспоримость жизнеописания – исторических событий, фактов и реалий жизни героя, документов, хотя «сверху», «сбоку» постоянно вмешивались и в отбор событий, фактов, документов, и в их толкование, – неоспоримость эта тем не менее позволяла порой развить мысль, неординарную для тогдашних печатных страниц, сообщить нечто, наводящее на раздумья о своем сегодня, привести суждения, недопустимые в произведении на современную тему. (Только не будем преувеличивать силу неоспоримости. Доводы тоталитаризма не имеют ничего общего с элементарной логикой.) Сила вещей, по слову Пушкина, брала свое, биографическому жанру отдавалось всё больше места и в издательских планах, и на книжных полках, появлялись новые биографические серии: «Жизнь в искусстве», «Писатели о писателях», госполитиздатовские «Пламенные революционеры» (здесь сотрудничали Юрий Трифонов, Василий Аксенов, Булат Окуджава, Натан Эйдельман, – появилась возможность сказать нечто)…

Но вернемся к нашему искал себя в прозе.

Определение, мне кажется, имеет двойной смысл. Первый (наверно, это вы и имели в виду): работая, я от книги к книге искал свою прозу. Так оно и было, наверно. Мои биографические книги не похожи одна на другую. И по замыслу (хотя на первый взгляд это звучит несколько условно применительно к жизнеописанию), и по отношениям, устанавливаемым между автором и героем, и по образной системе, и стилистически (композиция, язык и проч.) они решительно одна от другой отличаются. Сопоставьте хотя бы «Брюллова» и «Даля». Или биографию Крамского и повесть о собирателе сказок Афанасьеве. Я никогда не «придумывал» язык и стиль новой книги, ее образную систему: ее проза рождалась сама собой, пока осмыслялась и развивалась тема, пока собирался и обдумывался материал и в значительной степени, когда книга уже писалась. Эти поиски завершились четверть века спустя, в середине восьмидесятых. Завершились они биографическим романом «Грустный солдат». Это роман – о Гаршине. Здесь я могу повторить: сравните первого ЖЗЛ-ского «Гаршина» с «Грустным солдатом» – ничего общего. Хотя в целом мое отношение к герою не изменилось. Но это были Гаршин, жизнь Гаршина, воспроизведенные другой прозой.

Но у определения искал себя в прозе есть и другой, не менее значимый смысл. Помните, Гоголь в статье о живописце Александре Иванове замечательно говорит о том, что, пока художник работает над картиной, не только она меняется под его кистью, но работа изменяет и его самого. Каждая книга меня изменяла, из работы над каждой я выходил обновленный, другой. Рос и углублялся опыт, обреталось новое умение, но и взгляд на мир изменялся, на происходящее в нем. Суждения становились более зрелыми и, наверно, более самостоятельными (я надеюсь, во всяком случае). Более совершенными становились и творческие приемы. Захотелось энергичнее попробовать себя на других дорогах литературы. Отъезд помог мне в этом. Отсутствие нужных книг, архивов, общений, невозможность путешествовать по местам жизни героя (я, за редкими исключениями, писал о России) облегчило, во многом сделало само собой разумеющимся мое расставание с биографическим жанром. Но главная причина этого расставания была, конечно, иной. Для меня настала пора новой прозы, и работал над ней уже совсем иной автор, нежели тот, который некогда получил возможность написать свою первую книгу – биографию Гаршина для серии ЖЗЛ.

ЕЦ Обычное чувство писателя, оказавшегося в эмиграции, это ощущение своей ненужности, точнее – полной ненужности своей работы. Помню рассказанную вами в письме (в марте 1998-го) маленькую новеллу. Тогда только что появилась ваша книга «Цвета Толстого» – интереснейшее исследование о том, как в зависимости от психологического состояния героев меняются краски в палитре писателя. Конечно, я спросил: в каком издательстве вышла книга? Вы ответили со спокойной улыбкой: «Книга эта на самом деле «нигде не вышла»… Мой зять, хороший книжный график, сделал дизайн и набрал текст на компьютере, а я, накопив некоторую сумму денег, для того потребную, напечатал в недальней «друкарне» сто экземпляров. Эти экземпляры разослал тем, о ком знал, что им может быть по-настоящему нужна такая книга, а также в университетские (и не только) библиотеки… Несколько немецких, американских и английских адресатов меня поблагодарили, большая часть этого не сделала, ни одно российское учреждение, включая Пушкинский дом, не потрудились даже сообщить, что книга получена».

В Советском Союзе ваши вещи издавали огромными тиражами, зачастую в самых популярных сериях – «Жизнь замечательных людей», «Жизнь в искусстве», «Писатель о писателях». Как быстро вы привыкли к новой для себя бытовой и творческой ситуации? И привыкли ли вообще?

ВП Без убежденности, что кто-то твою книгу прочитает, писать трудно. Что же до нужности того, что ты делаешь, то мир обошелся бы без любого, даже самого великого творения, созданного литературой. Конечно, для кого-то мир без «Гамлета», тем более вообще без Шекспира непредставим, но многие и не заметили бы его отсутствия. Для многих же, да, возможно, для большинства, он и отсутствует.

Но я так же убежден, что люди из другой части человечества, проживавшие на той же шестой части Земли, где и я, не просто так выстаивали ночи в очередях за подпиской на собрание сочинений, за новым томом биографической серии, просто за новой, нетерпеливо ожидаемой книгой, – не «для виду», не «для мебели». И это при многотысячных тиражах. Они, эти люди, и впрямь, не всегда прочитывали эту в трудах и усилиях приобретенную книгу, но обладание ею было для чего-то нужно и дорого им.

В последние годы, десятилетия, по совокупности причин, которые сейчас и здесь нет возможности обсуждать, наше отношение к книге, к чтению сильно, подчас в корне изменилось. Помню (кажется, в начале восьмидесятых) появилось правительственное распоряжение при подписке, под видом нехватки бумаги, резко сократить тиражи толстых журналов. Почтовым отделениям был определен строгий лимит на подписку. Боже мой! Что поднялось! Только что не бунт. И это в стране, умевшей многое стерпеть. Возмущение было так велико, что власти отказались от принятого решения и оставили журналам их шестизначные тиражи. Теперь же издавай, сколько угодно, но гигантская страна вполне обходится тиражами четырехзначными.

Литература утратила ту духовную и общественную роль, которую всегда играла в России. Это могло бы стать темой отдельного, интересного разговора.

ЕЦ Сколько книг вы издали в СССР? Кажется, сорок. «Признанный мастер биографического жанра» – это из «Википедии». Вы поведали читателю о судьбах и творчестве Пушкина и Гоголя, Льва Толстого и Тургенева, Чехова, Владимира Даля, Гаршина, Пирогова, Брюллова, Николая Ге, Крамского, Ярошенко… Но вот другой портрет, точнее – автопортрет. Долгие годы вы сознательно соблюдали дистанцию, отстраняясь от литературного официоза: «Я жил на обочине, а не в обойме. Я быстро понял, что, если хочу чего-нибудь от «них» иметь, то должен им отдаться, а в моем положении беспартийного еврея, пишущего о литературе и искусстве прошлого, тем более. Понял, что они мне «дадут», если сначала сделают меня ветошкой, будут ноги об меня вытирать, – а я знал, что нравственно не выдержу этого. Помню зашел в Союз писателей выпить кофейку, коньячку, а там партийное собрание – славят, переходя в овацию. Вдруг дверь распахивается, перерыв, и из зала несутся в буфет – нет, не Бубенновы, не Марковы, хотя и они, конечно, а дорогие мои друзья, те у кого я на кухне, кто у меня на кухне… Я всегда это знал, никого не судил, но сам – не мог… Вся эта союзписательская жизнь с ее лживостью, подлостью была мне невыносима» (письмо от 3 марта 1998 г.).

«Теперь же я и не на обочине, а далеко за вдольдорожными кустами». Это вы уже об эмиграции, о первых ее годах. Ваше состояние можно, впрочем, назвать по-другому: обретение внутренней свободы. Волшебная легкость безвестности. Полная открытость времени, пространству, судьбе. Именно тогда и родился замечательный прозаик Владимир Порудоминский. Примечательно: вы пытались писать прозу в Москве. Так появились несколько прекрасных рассказов («Немец», «Начало марта»). Но вы быстро замолчали. Как будто что-то мешало – пейзаж, люди, невозможность полностью изменить привычный литературный почерк? В середине 90-х вам было почти семьдесят. Однако начинать, как известно, никогда не поздно. Какими помнятся вам эти годы нового творческого старта?

ВП Я, к сожалению, не отношусь к людям, которые умеют жить с ощущением полной внутренней свободы. Как ни складываются обстоятельства, я всегда «чувствую тяжесть атмосферы».

Уезжая, я не предполагал, что буду писать. Надеялся лишь, если получится, закончить несколько начатых работ, которые считал для себя обязательными. Я ехал начинать «всё» заново, а что начинать, не очень себе представлял. Мне было шестьдесят шесть лет. Пенсионный возраст. Не самый подходящий возраст для радужных перспектив.

Но в голове, в памяти, в душе за долгую жизнь многое накопилось и просилось быть запечатленным на бумаге. На дворе стояли очень живые девяностые (1990-е) годы, годы перемен, когда еще не был утрачен интерес к недавнему прошлому, еще существовали и, того более, множились издания, желавшие рассказывать о времени, в котором я прожил жизнь, которое живо помнил, чувствовал, которое, когда писал о нем, заново переживал, проживал и которое, что очень важно и дорого, пока рассказываешь о нем, становилось историей. Так, почти сами собой, начали появляться уже не биографические повествования, а прозаические тексты, в основе которых лежал опыт собственной внешней и внутренней жизни.

ЕЦ Молодые авторы нередко пробуют себя в разных жанрах и стилях. Тут нет формализма, как иногда считали ретивые советские рецензенты. Тут попытки найти жанр и стиль, адекватные собственному дару. Для этого нужны годы? У вас было мало времени. Одно за другим появлялись ваши произведения, талантливо не похожие друг на друга. В некоторых просматривался ваш интерес к «магическому реализму» («Женщина племени Майямаори»). Иные ваши вещи выполнены в традиционной реалистической манере, конечно, очень созвучной вам – исследователю русской классики («Частные уроки», «Комдив», «Великие мастера музыки», «Из жизни негров»). Кое-где я различил перекличку с поисками Юрия Олеши и позднего Валентина Катаева («Короткая остановка на пути в Париж», «Трапезы теней»). Думаю, однако, самым плодотворным был другой ваш эксперимент. Суть его вы выразили в одном из своих писем: «…мне хочется придать прозаическому замыслу ощущение документальности» (3 сентября 2001 г.). Эксперимент этот мало кто заметил и понял. К примеру, ваш теперь уже знаменитый рассказ «Похороны бабушки зимой 1953 года» первоначально был опубликован в журнале «Знамя» (2001, № 11) в разделе non fiction. А куда стремится ваша проза теперь?

ВП Ощущение документальности возникает у читателя прежде всего от точности письма, о которой я очень забочусь, оттого, что стараюсь писать только о том, что хорошо, в подробностях знаю. Биографический жанр приучил бережно и серьезно относиться к подробностям. Есть у меня и определенные приемы «документализации» текста, но тут нужно помнить, что эти приемы, как и всякие иные, не должны стать нарочитыми.

Как я пришел к этому, я не знаю. Так получается. «Каждый пишет, как он дышит»…

Да, когда в журнале «Знамя» опубликовали мой рассказ «Похороны бабушки зимой 1953 года», его поместили в разделе «Нон фикшн», хотя рассказ этот сплошь вымысел. Дальше больше. Одна читательница даже поведала мне, что была знакома с моим дедом, о котором идет речь в рассказе, работала с ним в типографии, хотя сам я (так сложилось) своих дедов не знал, и в типографии ни один из них не работал. Я это воспринял как похвалу.

ЕЦ Однажды вы заметили, между прочим: «…Все мои стихи бросил в Москве, не знаю сохранились ли». Так что же с вашими стихами? Нашлись? Ведь это явно не тот случай, когда о «поэтических опытах» прозаика и литературоведа вспоминают стыдливо, вскользь. В подтверждение процитирую одно ваше стихотворение 1983 года – «Востряковское еврейское кладбище». Оно попало ко мне почти случайно, «всплыло» вдруг в вашей дневниковой записи от 26 февраля 1989-го:

Я Авраам,

Я Ицхак,

Иаков

И Давид.

Я глина

И огонь,

И стук Господень в двери.

Я урна с прахом тех,

Кто тристакрат убит,

И тристакрат сожжен,

И триста крат развеян.

Я Сарра,

Я Юдифь,

Я Эстер

И Рахиль.

Я руки гончара, слепляющего пыль

В округлость кувшина для погребенья праха.

На кладбище

Берез сквозная пестрота.

Все снега ждет.

Пространств прозрачных пустота.

Ленивый крик ворон.

И отчужденье страха.

ВП Что это вы вдруг заговорили о стихах? В юности я, конечно, баловался стихами. Но это несерьезно. В восьмидесятые я вдруг в течение нескольких месяцев писал стихи. И почти никому их не показывал. Это пришло и ушло. За четверть века здешней жизни я почти случайно написал, может быть, десять стихотворений. Уезжая, я оставил свои стихи среди ненужных бумаг. Скорей всего, они не сохранились.

ЕЦ Еврейская тема, практически вообще невозможная для советского писателя, задавленная уже в подсознании многими талантливыми авторами, реализовалась в вашем творчестве исповедально и своеобычно. Что воодушевляло и подталкивало вас? Конечно, я помню очевидное. Записки о Виленском гетто вашего дальнего родственника Григория Шура: вы готовили их к печати несколько лет. Произведения Исаака Башевиса-Зингера, которые в это время начали свою жизнь по-русски, оказавшись столь близкими вам. Что еще?

ВП Как было к еврейской теме не прийти?.. Мы жили в стране, где постоянно в той или иной степени, а точнее – в той и иной форме существовал антисемитизм; но тема эта десятилетиями была запретной. Антисемитизм вообще всегда существовал. Так и в Советском Союзе. Сложились, правда, мифические представления об исторических периодах, когда якобы его не было. Но это ошибочные представления. Многие полагают, например, что страна была свободна от антисемитизма в 1920-е годы, когда после октябрьского переворота евреям были даны общие права и их присутствие в обществе стало очень заметно. Но я изучал центральные газеты тех лет – они полнятся материалами об антисемитизме. Другое дело, что тогда явление это критиковалось. Потом антисемитизм всё более становился государственным, и о нем перестали говорить вслух. Я помню антисемитизм с детства. У меня есть об этом рассказ «Детские игры».

Но вы правы: главным побуждением для поворота к еврейской теме, как и одним из главных событий моей жизни вообще, оказалась встреча с записками моего дяди Григория Шура, которые он вел в Виленском гетто. Восемь лет я готовил эту рукопись к печати, и все эти восемь лет чувствовал, что живу в гетто. Книга Григория Шура увидела свет, переведена на шесть языков. Мне эта работа подсказала замысел и дала материал для нескольких рассказов.

Но я писал не только о гетто. Из сочинений на еврейскую тему сложилась книга «Уходящая натура».

ЕЦ В эти десятилетия мы с вами нередко говорили о снах. Для того были свои причины. Вы написали глубокую и, как мне кажется, первопроходческую работу о феномене сна и сновидений в духовных исканиях Толстого. Я долгие годы записывал сны евреев, пытаясь через них приблизиться к разгадке судеб соплеменников. «Шаги спящих» – называется цикл моих дневниковых новелл. А имя вашей книги «Пробуждение во сне» поистине многозначно. Во-первых, однажды вы провели в состоянии искусственного сна около сорока дней; это было необходимо врачам в период лечения вашей тяжелой болезни. Но вы многое слышали, даже думали в этом состоянии. Во-вторых, вспомню: согласно некоторым религиям – в том числе и иудаизму – вся наша жизнь – это только сон. Какое толкование названия ближе всего вам?

ВП Я, к сожалению, всё же изрядный скептик, поэтому не решусь, пожалуй, готовно поставить знак равенства между жизнью и сном. Но такое толкование мне близко. Оно нашло себя, хотя себя не исчерпало, и в названии книги. Вообще же на эту тему я, действительно, довольно много написал в большой статье о сне и сновидениях в духовных исканиях Л. Н. Толстого («Особенно оживленная деятельность мозга»).

ЕЦ Вернусь к вашим работам о Толстом. В эмиграции вы ярко завершили свой толстовский цикл. В нем – ваши многочисленные статьи, комментарии к составленным вами сборникам Льва Николаевича, книга о молодом Толстом. А в эмиграции, кроме работы «Цвета Толстого», появилась ваша уникальная книга «Если буду жив, или Лев Толстой в пространстве медицины». Что же вновь и вновь возвращало вас к Толстому?

ВП Моя встреча с Толстым произошла очень рано. Мне было восемь лет, я тяжело болел, и мой отец читал мне вслух толстовское «Детство». С тех пор я не то, что вновь и вновь возвращался к Толстому: с тех пор мы не расставались. Проза Толстого, его романы, рассказы были реальным миром, в котором я проводил значимую часть жизни.

Позже для меня настало время философских и религиозно-нравственных его трудов. После октябрьского переворота большинство из них попало по существу под официальный запрет. Тома полного собрания сочинений, где эти труды всё же напечатаны, увидели свет таким (тем более в масштабах России) ничтожно малым тиражом, что, едва выйдя из типографии стали библиографической редкостью: не то что во многих библиотеках – во многих городах не найдешь.

Про людей, ценивших его художественные произведения, но не принимавших религиозно-нравственного учения, Толстой говорил, что они разрывают его по частицам. Семь десятилетий не было для нас одного, единого Толстого, великого художника, уяснявшего в творчестве важнейшие философские и нравственные вопросы жизни, и вместе философа и моралиста, учение которого рождалось в обобщении его художественного опыта. Семь десятилетий нам предлагали, навязывали, приказывали разорванного на части Толстого – «с одной стороны», «с другой стороны»… И если с одной стороны – «гениальный писатель», то уж с другой непременно – «помещик, юродствующий во Христе», и к тому же «истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом», и навязчивые «рисовые котлетки», и преступное «нравственное самоусовершенствование».

В одной из своих статей, как раз из тех, что нам читать не давали, Лев Николаевич пишет: в обстановке насилия людей так вышколивают и одуряют, что они верят в ложное учение, которое им передают за истину, а в истину не верят. Нас школили вычитывать у Толстого то, что он не писал, школили не читать того, что он написал, да еще судить и рядить – с чужих слов – о недочитанном и непрочитанном.

Мне выпало счастье еще в молодости приобрести так называемое Юбилейное 90-томное полное собрание сочинений Л. Н. Толстого: там были напечатаны те труды его, которым был прегражден путь в другие издания. Эти тома не пылились у меня на полках. Я постоянно возвращался к ним. Вслед за Толстым, вместе с Толстым я искал и уяснял истину. Учение Толстого с годами всю больше определало мои собственные нравственные поиски, воздействовало на решение моих жизненных и подчас даже житейских проблем. Не говорю уже о художественном опыте Толстого, который как школа необъятен и в ширь, и в глубь.

На вопрос Наполеона, почему в его теории Вселенной не упомянут Бог, Лаплас ответил: «Я не нуждался в этой гипотезе». Толстой, рассказывая эту историю, прибавлял: «А я без этой гипотезы не мог бы сделать в жизни ничего доброго». Мне близка и понятна позиция Толстого, я бы мог повторить за ним его ответ и, более того (с понятной поправкой) мог бы прибавить, что точно так же и без Толстого в жизни многого не сумел бы сделать.

В поздние годы моей жизни были периоды, когда я почти исключительно занимался Л. Н. Толстым. Я издал книгу о молодости писателя, о его «начале» («Счастье, которое меня ожидает»), исследование о колорите в его творчестве («Цвета Толстого»), ряд статей, большая часть которых составила сборник «О Толстом».

Я печалюсь, что в наше время принято какое-то пренебрежительное, свысока отношение к классикам и классике как к чему-то безнадежно устаревшему, ненужному, даже нелепому, почти смешному. Толстой, конечно, устоит. Просто жалко, что хорошие люди, увлеченные отрицанием и не самого доброго разбора шуточками, бездарно теряют время. Что же до учения Толстого, то, не сомневаясь, что вызову огонь на себя, берусь утверждать, что оно набирает, обречено набирать в наш век всё большую силу. Благодаря внешней простоте, его легко представить утопией, но, если поразмыслить, именно утопия и несет в себе подлинный здравый смысл, тогда как «здравый смысл» в его расхожем понимании ведет человечество в тупик, оборачивается утопией в ее худшем виде (антиутопией).

ЕЦ В одном из ваших писем (12 ноября 2002) – горькое признание: «Живу с усталой душой. Под собою не чуя страны (в самом широком смысле слова – бытового, бытийного, подчас и духовного материка.) В моем возрасте пора уже на все махнуть рукой и доживать – не умею. Я плохой верующий (это тоже меня огорчает): умом понимаю, что надо отдаться на волю Его, да и не умом только – всем своим существом, но, как большинство евреев, мучим страхами – сегодняшними, вчерашними, завтрашними. Они оттесняют в душе мою веру, оттесняют меня от веры, погружают в уныние – все это я тяжело переношу: и само состояние, и сознание его греховности, часто и неразумия».

Помогает ли вам творчество «восстанавливать», ежедневно воссоздавать себя заново?

ВП Я из тех пишущих людей, которым необходимо ежедневно подходить к верстаку. Без этого жизнь становится скучной, теряет интерес, кажется, что остаток жизненных сил утрачивается понемногу. Толстой писал своему другу Страхову: «Я очень хорошо знаю это чувство… всё как будто готово для того, чтобы писать – исполнять свою земную обязанность, а недостает толчка веры в себя, в важность дела. Недостает энергии заблуждения, земной стихийной энергии, которую выдумать нельзя. И нельзя начинать…»

В последнее время мне стало недоставать этой энергии заблуждения. Всё чаще стало «не работаться». Дни без работы томят, тяготят, огорчают. Жизнь становится иной, чем прежде.

ЕЦ Полвека вы, если можно так выразиться, были частью литературной Москвы: издали много книг, общались и дружили с прекрасными поэтами, прозаиками, литературоведами. С некоторыми активно переписывались. Но воспоминания ни о ком из них не написали. И это – при вашей человеческой и творческой отзывчивости. Есть ли внятная причина тому?

ВП Я не веду дневника, не делаю для себя подробных заметок. Хочешь написать воспоминания, и непременно начинаешь присочинять. Не говоря уже о том, что мемуары это литература, они – строятся, материал подчиняется замыслу архитектора. Я как писатель-биограф прочитал множество мемуаров и, сопоставляя написанное в них с другими источниками, с документами, очень часто находил неточности, подчиненность материала авторской идее и композиции. Да и память штука ненадежная. Когда читаешь, например, прямую речь героя, пересказанную мемуаристом три десятилетия спустя, подчас справедливо сомневаешься в достоверности текста. И так далее. Всё это не мешает мне очень любить мемуаристику и всегда охотно работать с ней. Но самому писать мешает. Иногда начинаешь «вспоминать», и тотчас начинаешь чувствовать несовпадения между тем, что ты пишешь, что помнится и что хотелось бы написать.

ЕЦ Многие русские писатели подолгу жили заграницей – Гоголь, Тургенев, Тютчев… Однако они не считали себя эмигрантами. Относите ли вы к себе это понятие – эмигрант?

ВП Гоголь, Тургенев, Тютчев и не были эмигрантами. Они подолгу жили за границей, случалось, там и умирали (Тургенев), но уезжали, чтобы вернуться. Я уезжал насовсем. Поэтому я отношу к себе понятие «эмигрант».

Для нас, россиян, это слово ныне звучит осуждающе. Так было не всегда. В выпущенном еще в советские годы (1984) академическом четырехтомном Словаре русского языка, который стоит у меня на полке, примером к понятию «эмигрант» даны восторженные слова известного революционера Морозова: «Итак, я тоже эмигрант, как Герцен, как Бакунин, как Огарев, как Лавров! Я тоже изгнан из своей родины за гражданскую свободу, за республику». В России понятие «эмигрант» до сих пор еще очень связано с понятием насильственного или добровольного «изгнанничества». В Германии (как и в других странах Запада) живут тысячи людей, переехавших сюда из разных стран мира, чтобы жить и работать; между тем термин «эмигрант» здесь мало употребителен.

ЕЦ На наших глазах трудно ушел в прошлое двадцатый век. Поучительно наблюдать работу безжалостного времени. Сейчас уже никто не помнит литературных конъюнктурщиков 1920–80 годов, но и прекрасные писатели этого века заняли свое, увы, часто скромное место в истории литературы. «Пришли иные времена, взошли иные имена». Читаете ли вы сегодняшнюю прозу и поэзию? Какие тенденции литературного процесса отталкивают или привлекают вас? Кто из авторов вам близок?

ВП Сегодняшнюю прозу и поэзию читаю мало, поэтому не имею права вести речь о «тенденциях литературного процесса». Исторически сложилось (мы уже говорили об этом), что в последние десятилетия взгляд на роль литературы, само отношение к ней в России сильно изменились. Но литература упрямо занимается своим делом. И если суждено появиться хорошей книге, она появится. Такой бесспорно хорошей книгой стало для меня повествование Марии Степановой «Памяти памяти…»

ЕЦ Мы не раз говорили с вами о возрасте. Об обманчивой коварности цифр, которые давят на человека. И – мешают жить, осуществляя свое земное назначение. В 1998-м, когда вам исполнилось семьдесят, а мне – пятьдесят, вы заметили в письме: «Про семьдесят Корней Иванович Чуковский говорил, что это великолепный возраст, но… по-настоящему человек способен понять это только в восемьдесят. Полвека – и вовсе возраст, достойный оды! Вы хорошо написали, что чувствуете себя «вне возраста» и что природа такого ощущения – в душе, которая – часть Вечности. Об этом можно бы поговорить – хорошо и долго. Тут и философические соображения: вы со временем меняетесь, время меняет вас, но при этом вы остаетесь «в себе», и поэтому, как писал старый Толстой, я – это я 5 лет, и 15 лет, и 25-ти, и 35-ти и т. д. лет. Но тут и ощущения житейские: вне зависимости от самочувствия, лишь в силу данного тебе разума ты понимаешь, что твой срок пребывания здесь так или иначе идет к концу, и это не может, по-своему, не сказываться на образе твоих мыслей и действий».

Минуло двадцать лет. И вам уже вот-вот исполнится девяносто. Хочется ли вам что-либо добавить к тем давним словам?

ВП Испытываю остро возросшее чувство благодарности миру, в котором живу, самому существованию. Никогда прежде я так не радовался деревьям, траве, воде, небу… Даже дождю, сумеркам. Радуюсь и благодарю…

Апрель-май 2018

Приложение

Труден ли этот путь?

(Беседа с Олегом Коростелевым, исследователем литературы русского зарубежья)

Оставим за скобками комплименты, точнее – произнесем их сразу. Каждый, кто пишет о работах Олега Анатольевича Коростелева, непременно говорит об их уникальности. Не жалея высоких слов, но совершенно справедливо суммировал эти оценки большой знаток русского зарубежья Иван Толстой, посвятивший Коростелеву передачу на радио «Свобода»: «Олег Коростелев – живой классик, один из сильнейших специалистов по первой и второй волне русской эмиграции. И если бы он сделал только половину, он и без того заслужил бы себе место в пантеоне великолепных». Так что давайте теперь поговорим о буднях исследователя, о его лаборатории, о проблемах изучения литературы русского зарубежья – «государства без территории», как однажды выразился сам Олег Коростелев.

ЕЦ Наверняка читателю будет интересен ваш путь в литературоведение. Тем более – он необычен. Ведь ваша первая профессия – биолог. Конечно, потом вы окончили Высшие литературные курсы (семинар критики), аспирантуру Литинститута. Но вы не получили традиционного филологического образования. Может, и к лучшему. По крайней мере, вы не встретились с теми штампами и схемами, которыми были напичканы программы филфаков. А в эмигрантике вы начали с многостороннего исследования творчества Георгия Адамовича. С диссертации о его поэзии. С издания его собрания сочинений. Я часто открываю прекрасно составленный и откомментированный вами сборник Адамовича в малой серии «Библиотеки поэта». Но почему именно Адамович стал первым среди героев ваших эмигрантских штудий?

ОК В эмигрантской литературе одним из самых важных и привлекающих читателя жанров была критика. И – именно она до сих пор хуже всего изучена. Георгий Адамович, Владислав Ходасевич, Владимир Вейдле, Петр Бицилли, Дмитрий Святополк-Мирский – все это замечательные критики, которые были бы гордостью любой литературы. Блестящие стилисты, тонкие, умные, невероятно начитанные. И, конечно, со своим видением, своим миропониманием. Однако Георгий Адамович выделялся даже в этом ряду: он – один из крупнейших критиков XX века, придирчивый Бунин назвал его «первым критиком в эмиграции» и был недалек от истины. Ну а поскольку в советской России критика довольно быстро превратилась в идеологический инструмент и стала интересной только для социолога, свое значение сегодня сохранила критика эмигрантская.

Упоминания об Адамовиче в советской печати можно пересчитать по пальцам, да и те – скорее анекдотичны. Мне это казалось несправедливым. Статьи Адамовича – большая литература, его, помимо всего прочего, до сих пор интересно читать. Даже тогда, когда он бывал не прав. До конца 1980-х годов Адамович в России был практически неизвестен. Все ограничивалось только слухами да редким случайным знакомством с отдельными из его многочисленных статей. Первые переиздания появились лишь в середине 1990-х. Нельзя сказать, что сейчас он издан полностью или хотя бы наполовину. Но общее представление в результате сложилось, и редкая работа о литературе эмиграции обходится без упоминаний о нем и цитат из его статей. Опубликованная недавно библиография публикаций об Адамовиче занимает более сотни страниц, и большая часть приходится как раз на работы двух последних десятилетий.

А ведь Адамович известен не только своим критическим амплуа. Он и своеобразный поэт, создатель и вдохновитель литературной школы, которая вошла в историю под именем «парижской ноты». Кроме того, он был блистательным эссеистом. Кстати, сборник эссе Адамовича «Комментарии» сейчас готовится к выходу в знаменитой серии «Литературные памятники». Редколлегия серии недавно одобрила мою заявку и поставила книгу в план.

ЕЦ В предисловии к своей книге «От Адамовича до Цветаевой» (2013) вы задумались над итогами изучения литературы русского зарубежья в последние два десятилетия. Эти раздумья были тем более закономерны, что ведь и ваша работа в эмигрантике пришлась на тот же период. Оглядываясь назад, вы зорко примечаете характер и черты времени. И вопросы, многие из которых так и остались без ответа. «Русское зарубежье числилось по разряду возвращаемой литературы. Что делать с этой литературой, куда ее относить, как классифицировать и изучать, никто не знал… Сумятица в головах была невероятная». К примеру, многие исследователи сначала боялись, «что вот-вот по всем темам появятся работы, и на их долю ничего не останется. Тем большее разочарование их постигло, когда выяснялось, что эмигрантов не сто и даже не тысяча, а несколько миллионов…

Вдобавок не все в эмиграции оказались Набоковыми, Шаляпиными и Рахманиновыми, и обнаружение графоманов, авантюристов и неудачников быстро пришло в противоречие с формирующимся тезисом, что в эмиграции решительно все было лучше, чем в метрополии». Но, конечно, важнее и драматичнее были другие разочарования – когда «к уникальному материалу пытались применять традиционные подходы».

Словом, итоги вас не слишком радуют. Однако эта тональность предисловия явно и резко диссонирует со списком ваших работ, помещенным в конце книги. Вы сделали в те годы столько, сколько было под силу целому научному институту.

ОК Какие задачи мы ставили перед собой в девяностые? Нужно было прежде всего создать источниковую базу. Ввести в оборот хотя бы самое основное из никогда не переиздававшегося; подготовить наиболее насущные архивные публикации; собрать самые необходимые тома текстов. Исследователь – в отличие от журналиста – не может начинать с каких-то обобщений и концептуальных заявлений до того, как хотя бы пунктирно ознакомился с материалом.

Конечно, за два десятилетия кое-что было сделано. Казалось бы, пришла пора обобщений и более сложных проектов. Однако, увы, какой-либо единой программы за все эти годы выработано не было. И, следовательно, мы не так уж далеко ушли. А любители, фанатики, альтруисты, как выяснилось, могут сделать многое, но не все. Есть целый ряд необходимейших проектов, которые не могут быть выполнены силами одиночек: они требуют долгих лет работы и немалых затрат. Хотя по сравнению с расходами на телевидение или футбол – это сущие мелочи. Но гуманитарная сфера у нас никогда не входила и не входит в число приоритетов.

ЕЦ В силу политических причин очень многое в изучении литературы первой и второй волн русской эмиграции было упущено. Пропали архивы, стерлись имена. К счастью, вам и вашим коллегам удалось немало отыскать, реконструировать. Однако извлечены ли уроки? И главное: будут ли завтрашние исследования мотивированы целостной концепцией по изучению литературы изгнания? Как видите, я не хочу уходить от проблем, которые вы только что очертили. К тому же, задавая эти вопросы, помню: именно вы являетесь инициатором многих научных проектов. В частности, в Доме русского зарубежья имени Александра Солженицына вы долгие годы заведуете отделом литературы и печатного дела.

ОК Опять выдохну: увы! Никакой централизованной политики в этом важнейшем деле до сих пор не существует и, похоже, не предвидится. Потому перспективы неутешительны. Какая-то работа, конечно, продолжится. По-прежнему будут собирать многочисленные конференции, «озвучивать» и в лучшем случае публиковать тысячи докладов, печатать сотни статей, изредка выпускать серьезные книги по локальным темам. Но у меня нет ощущения, что в ближайшее время может появиться подлинная и более или менее полная история эмигрантской литературы, не говоря уже о полноценной истории эмиграции. Эту историю просто некому написать – все заняты другими делами. Может быть, потому что отдельные наблюдения и факты до сих пор никак не сложатся в цельную картину. А скорее – просто никто не готов взять на себя смелость наконец-то сделать обобщения.

ЕЦ Если вы когда-нибудь напишете документальный роман о своих поисках и находках, там будет множество интересных сюжетов. Не могли бы вы сейчас коротко прочертить некоторые из них?

ОК Академик А. В. Лавров в свое время удивлялся: журналисты, говоря об архивных публикациях, постоянно употребляют обороты «удалось найти», «в архиве обнаружилось». В то время как в повседневной работе архивистов внезапные «обнаружения» и открытия скорее редкость, чем правило.

Я с ним согласен: «найти» материалы в государственном или университетском архиве совсем не фокус – они по большей части давно разобраны, описи нередко опубликованы, если не в бумажном издании, то в интернете. Куда сложнее подготовить материал к публикации.

Тем не менее, неожиданные находки и открытия все же бывают. Вот один из таких случаев. Часть архива редакции замечательного журнала «Современные записки», издававшегося в Париже с конца 1920 года до весны 1940-го, долгие годы считалась утерянной. В частности, речь шла о переписке редакторов. Оказалось, бумаги редактора В. В. Руднева «отложились» в гигантском фонде Земгора (Земско-городского комитета помощи российским гражданам за границей). До недавнего времени этот архив, попавший в Великобританию, оставался неразобранным. Ранее публиковались преимущественно документы из архива другого редактора журнала, М. В. Вишняка. В четырехтомном издании архива «Современных записок» мы объединили эти разрозненные части, добавив к ним документы из целого ряда других хранилищ – России, Франции, США, Германии.

Если говорить об архивах крупных журналов, издательств, легко заметить: редко бывает, чтобы весь материал хранился в одном месте. Для большого тематического тома обычно требуется поработать с десятками архивов разных стран и континентов. К примеру, чтобы подготовить том эпистолярия какого-нибудь автора, нужно собрать его письма, отложившиеся в архивах и частных собраниях его многочисленных адресатов.

Иногда, впрочем, и впрямь находишь там, где не ждал. В самом начале своей публикаторской карьеры я просматривал в ГАРФ архив редакции газеты «Последние новости»: она тоже издавалась в предвоенном Париже и была очень популярна среди эмигрантов. И вот в папке с письмами неустановленных лиц я увидел несколько писем, написанных «неустановленным лицом Иваном Алексеевичем» «неустановленному лицу Марку Александровичу». Письма датировались октябрем-ноябрем 1933 г., то есть Иван Алексеевич Бунин писал Марку Александровичу Алданову как раз в дни перед получением им Нобелевской премии. Те четыре письма я тогда же напечатал в «Независимой газете», но полный корпус переписки Бунина с Алдановым до сих пор готовится к публикации.

ЕЦ Любое исследование начинается с библиографии. Нужно сразу уяснить: кто до тебя шел той же дорогой? Трудным ли оказался путь, не завел ли в тупик? Мне кажется, вы ощущаете особую поэзию библиографии – умеете разглядеть за скупыми строчками библиографических описаний время и судьбы. Вы – составитель многих библиографических каталогов. В частности, под вашим рукодством осуществлен беспрецедентный проект «ЭМИГРАНТИКА» (сводный каталог периодики русского зарубежья). Насколько этот и другие ваши библиографические труды изменили карту литературной эмиграции?

ОК Да, библиографию я очень люблю. И считаю, что как раз работ в этом жанре больше всего не хватает. Маяковский говорил: «Чересчур страна моя поэтами нища», а по-моему, с поэтами у нас все обстоит не так уж плохо. Вот с библиографами действительно могло бы быть получше.

Работа эта не просто очень кропотливая: она заранее подразумевает большие объемы и скромный результат. Вдобавок мало составить библиографию – ее надо еще опубликовать. Жанр это не коммерческий, прибыли приносить не может, читателей и пользователей много не будет. Потому в наше время напечатать основательную библиографию очень непросто. А роспись содержания какого-нибудь ведущего эмигрантского издания, ну вот хотя бы парижской газеты «Возрождение», не говоря уж о популярнейших «Последних новостях» или о нью-йоркском «Новом русском слове», потребует не одного тома (даже выборочная роспись довоенной рижской газеты «Сегодня», подготовленная Юрием Абызовым, вышла в двух книгах). Однако именно росписи содержания постоянно нужны в повседневной работе!

Эмигрантская библиография – одна из наиболее сложных. Института обязательных экземпляров там не было, книжные летописи тоже не велись, единого центра хранения не сложилось. Так что библиографы, берущиеся за эту область, оказываются в еще более сложном положении, чем их коллеги, занимающиеся литературой метрополии. Однако – тем интереснее. Листая подшивки эмигрантских газет, постоянно натыкаешься на что-нибудь неожиданное. И все время хочется дополнить или исправить то, что было сделано или сказано раньше другими исследователями, историками, журналистами.

Вы упомянули Сводный каталог периодики русского зарубежья… Даже в том зачаточном состоянии, до которого его удалось довести, каталог стал центральным ресурсом по своей теме, на который постоянно ссылаются и количество обращений к которому постоянно растет.

Уже в самом начале работы над каталогом выяснилось: распространенные представления о положении дел в изучении этой области далеки от реальности. Все библиотеки Москвы располагают в совокупности менее чем двумя тысячами эмигрантских изданий, причем многие комплекты неполны, а часто представлены лишь отдельными номерами. Библиотеки Санкт-Петербурга гораздо беднее, в региональных библиотеках нет и этого. Однако уже предварительный список изданий, размещенный на сайте, перевалил за 6000 позиций. Ну и какой же напрашивается вывод? До сих пор мы изучали эмигрантскую периодику, слабо представляя себе даже самые общие ее масштабы.

ЕЦ Недавно вышел многотомник «Современные записки. Париж, 1920–1940. Из архива редакции». Пять книг, три тысячи триста писем, четыре с половиной тысячи страниц. За этим – живая жизнь одного из самых авторитетных журналов эмиграции. Трудно перечислить имена всех адресатов, среди которых – самые громкие. Вместе с Манфредом Шрубой вы были редактором и организатором этого поистине гигантского труда. Не собираетесь его продолжить, обратившись к другим изданиям?

ОК Мне очень нравится этот довольно редко встречающийся жанр: публикация редакционного архива. Этот жанр нередко раскрывает ситуацию с неожиданных сторон, позволяет на многое взглянуть в ином свете. Моя первая попытка работы в этом жанре относится еще к 2003 году, когда я составил и выпустил тематический номер «Литературоведческого журнала», посвященный послевоенному журналу «Опыты» (Нью-Йорк, 1953–1958). Затем я готовил роспись содержания с архивом редакции знаменитого парижского «Звена» (1923–1928). Если «Современные записки» заслуженно считаются самым лучшим журналом на русском языке, то «Звено» – самый культурный печатный орган за всю историю русской журналистики. К сожалению, эта книга, давным-давно целиком подготовленная к изданию, до сих пор так и не вышла в свет, но я надеюсь рано или поздно увидеть ее напечатанной.

Какие новости? В архив Дома русского зарубежья недавно поступили бумаги альманаха «Мосты» (Мюнхен, 1958–1970), над ними сейчас идет работа, и есть планы подготовить отдельное издание. Кроме того, готовится к публикации архив известного эмигрантского Издательства имени Чехова (1952–1956, Нью-Йорк).

ЕЦ Первыми начали изучать литературу русской эмиграции зарубежные слависты. Как вы сегодня оцениваете их многолетнюю страду? Давайте воздадим должное. И назовем имена.

ОК Лучшей книгой по истории эмигрантской литературы – несмотря на все недостатки этого труда – остается «Русская литература в изгнании» Глеба Струве, впервые опубликованная еще в 1956 году, шестьдесят лет назад. В сущности, Струве и был основоположником этого направления. Профессор Беркли, он воспитал плеяду учеников, среди которых многие выбирали для себя тему эмиграции. Вспомню, в частности, Саймона Карлинского, недавно ушедшего из жизни. Почти полвека эмигрантская литература могла изучаться только за рубежом, и за это время сложилась целая плеяда исследователей, занимающихся ею профессионально.

Кто продолжает активно работать? Если говорить о маститых, это Джон Малмстад, Роберт Хьюз, Лазарь Флейшман, Роман Тименчик, Ричард Дэвис, Эльда Гаретто, Антонелла д’Амелия. Плавно перейдем к следующему поколению: Владимир Хазан, Стефано Гардзонио, Даниела Рицци, Манфред Шруба, Катрин Гусефф. А вот совсем молодые – Аурика Меймре, Бьянка Сульпассо, Джузеппина Джулиано. Называю лишь некоторых, потому что всех перечислить невозможно. Тем более что начинают интересно проявлять себя совсем юные, теперешние магистры и докторанты, очарованные литературой русского зарубежья. Многих из них я особенно часто встречал в итальянских университетах.

ЕЦ В конце 2015 года от нас ушел профессор Джон Глэд. Он был разносторонне одарен: некоторое время являлся директором Института Кеннана по изучению России, преподавал в крупных американских университетах, написал труд по евгенике, перевел на английский Николая Клюева и Василия Аксенова, «Колымские рассказы» Варлама Шаламова, знаменитую «Черную книгу» об уничтожении советских евреев в годы Второй мировой войны. А среди книг Джона Глэда о литературе русской эмиграции есть две по-особому примечательные: «Беседы в изгнании» и «Допрос с пристрастием». Здесь звучат не похожие друг на друга голоса: Игоря Чиннова, Юрия Иваска, Андрея Седых, Романа Гуля, Ивана Елагина, Бориса Филиппова, Иосифа Бродского, Сергея Довлатова, Фридриха Горенштейна, Бориса Хазанова и других писателей-эмигрантов. Причем интервьюера интересует не только история литературы, но история человеческих отношений, психология личности и психология творчества писателя в изгнании. Существуют ли сегодня подобные проекты?

ОК Любопытно вспомнить: в России похожий проект стал выполняться полвека назад, причем при неожиданных обстоятельствах. В 1966 году преподаватель МГУ Виктор Дмитриевич Дувакин за участие в правозащитной деятельности (а он выступал свидетелем со стороны защиты на процессе Синявского и Даниэля) был лишен права преподавать. Ректор оформил Дувакина старшим научным сотрудником межфакультетской кафедры научной информации, предложив создавать фонд звуковых мемуаров. Дувакину была предоставлена полная свобода в выборе своих героев. И он принялся записывать на магнитофон беседы с теми людьми, кто был ему особенно интересен. За шестнадцать лет Дувакин записал более трехсот человек, в том числе – Бахтина, Ахматову, известного монархиста Василия Шульгина, принявшего отречение от престола у Николая Второго, и многих других, чьи голоса и мысли, пожалуй, иначе до нас могли бы и не дойти. 850 записанных им магнитофонных кассет легли в основу собрания Научной библиотеки МГУ, при которой в 1991 г. был создан Отдел устной истории.

Сейчас этим отделом заведует Дмитрий Споров, учредитель и президент Фонда «Устная история». Одно время он работал по совместительству и у нас, в Доме русского зарубежья. И мы вынашивали планы о таком же широкомасштабном проекте с эмигрантами. К сожалению, это пока не осуществилось. А видеозаписи, легшие в основу книг Глэда, хранятся в видеоархиве Дома русского зарубежья. Там же есть и записи проходящих в ДРЗ семинаров, круглых столов, выступлений и презентаций, в которых принимают участие русские эмигранты. Беседа – по-своему неповторимый, даже уникальный жанр: здесь человек раскрывается гораздо полнее, чем обычно, а порой неожиданно. Жаль, что такая работа не ведется целенаправленно.

ЕЦ Не так давно вы стали заместителем директора Института мировой литературы Российской Академии Наук, а за год до того возглавили в ИМЛИ прославленный отдел «Литературное наследство». Вы пошутили в нашем разговоре, что стали «современным Зильберштейном». Что ж, это высокий ориентир – подвижничества, подлинного профессионализма, верности призванию при любой политической погоде. Есть ли в ваших планах тома ЛН, посвященные писателям эмиграции?

ОК Разумеется, есть, и их больше, чем когда бы то ни было, поскольку в советское время подобные выпуски могли появляться лишь как исключение. Сейчас в серии готовятся тома Евгения Замятина, Зинаиды Гиппиус (эпистолярий в двух книгах), Ивана Бунина (в трех книгах, если не больше). Есть планы относительно томов, посвященных Мережковскому, русско-итальянским литературным связям, огромному архиву Александра Амфитеатрова, специальный том будет отдан послевоенному периоду эмиграции. Хотелось бы, конечно, больше. Но все ограничивается нехваткой исследователей, готовых взяться за столь сложные и трудоемкие проекты. Если бы нашлись люди, предложившие подготовить, к примеру, тома из архивов Алданова, Ремизова, Ходасевича, Зайцева, Шмелева, тома по истории литературных объединений эмиграции или истории печатного дела, истории литературной критики, я бы не только с радостью это поддержал, но готов был бы и сам включиться. К сожалению, малыми силами всего не освоить, а «настоящих буйных мало», как пел Высоцкий.

Не хочу быть понят так, что «Литературное наследство» полностью переключается на эмиграцию. У нас продолжают идти тома и по XIX веку, и по литературе и литературоведению советской эпохи. Готовится, в частности, том «“Литературное наследство”: история академической серии в воспоминаниях, переписке и документах», в котором, среди прочего, займет место интереснейшая тема взаимоотношений редакции с эмигрантскими авторами. Ведь «Литературное наследство» одним из первых советских изданий имело смелость еще в 1960-е годы не только вступить в переписку с эмигрантами, но и пригласить их к сотрудничеству. Напечатать, правда, удалось далеко не всех, кого хотели, но, к примеру, бунинский том 1973 года оказался уникальным в этом отношении для своего времени.

ЕЦ В своей книге вы с улыбкой припомнили: «В эпоху эйфории 1990-х почти всеобщим было убеждение, что вот-вот, еще год-два-три, – и все эмигранты будут изданы, искусственно отведенная в сторону зарубежная ветвь литературы вновь объединится с метрополией…» Но очевидно: «Разработка единой истории двух ветвей литературы натолкнулась на серьезные препятствия. Очень быстро выяснилось, что литература русского зарубежья не вписывается в выработанные ранее концепции, эмигрантский литературный процесс совпадает с процессом в метрополии лишь отчасти, но во многом самостоятелен, поскольку развивался автономно и независимо. Эмигрантский материал сопротивляется традиционным методикам, не укладывается в привычные схемы, и даже периодизация не совпадает».

Так что же – существует единая русская литература или все-таки есть две литературы – метрополии и эмиграции?

ОК Для меня бесспорно: существует единая русская литература. Но в XX веке – на несколько десятилетий (условно говоря, с 1917 по 1991 гг.) – она была разведена на два потока, идущих автономно и не так сильно влиявших друг на друга, как это бывает обычно.

Эмигрантская литература в подлинном смысле этого слова может сложиться только в эпоху железного занавеса – причем постепенно, если эта эпоха затягивается надолго. Эмигранты первой волны в полной мере успели прочувствовать неизбежность происходящего. Вопреки всем своим надеждам они сознавали: при их жизни ситуация вряд ли изменится, для них эмиграция – навсегда. Свое умонастроение некоторые из них не случайно описывали, прибегая к такому образу: ощущение, как будто за спиной затонул материк со всей прошлой жизнью. Нельзя ни вернуться, ни докричаться. Это и вызывает у человека особое состояние, формирует даже особую психологию. Остается либо ностальгировать, строить планы реставрации, либо пытаться жить новой жизнью – в новом статусе, без корней, в безвоздушном пространстве, мучительно создавая иную жизненную философию, позволяющую личности существовать сколько-нибудь осмысленно. Такое состояние, затягивающееся на десятилетия, рождает литературу, отличающуюся от литературы метрополии. Иначе – это просто ряд текстов, напечатанных в разных географических точках и ничем более не объединяемых.

ЕЦ Шагнем из истории в сегодняшний день. Есть ли у литературы эмиграции будущее?

ОК Хотелось бы надеяться: нет. Имею в виду, что эмигрантская литература к концу XX века стала литературой русского зарубежья и, дай бог, ей не придется снова переходить на эмигрантское положение. А в XXI веке литература русской Калифорнии или Аргентины продолжат оставаться такой же естественной частью единого литературного процесса, как сибирская проза или уральская поэзия.

В обычной ситуации человек может жить и писать, где хочет, а печатать и читать его будут без учета места жительства. Гоголь несколько лет прожил в Риме, но это не сделало его эмигрантом, а написанные там «Мертвые души» – произведением эмигрантской литературы.

В XX веке ситуация была не просто трагической – исключительной. Это и породило литературу эмиграции как самостоятельную ветвь. До повторения той ситуации, хотелось бы думать, Россия никогда больше не дойдет.

При этом русская литература нескольких волн эмиграции XX века останется в вечности, где она давно и пребывает. И разве что займет свое законное место в учебниках.

Июнь 2016

У разных народов разные корни, но – одно небо

(С Евсеем Цейтлиным беседует Ирина Чайковская)

ИЧ Дорогой Евсей, в издательстве «Алетейя» в 2012–2013 гг. друг за другом вышли три ваши книги. Похоже, в них вы собрали свое главное. Это что, подведение некоторых «предварительных итогов»?

ЕЦ Ни в коем случае. На мой взгляд, при подведении итогов мы часто теряем нечто важное – чувство пути. А в этих книгах, напротив, собраны вещи, жанр которых не случайно обозначен «из дневников этих лет».

ИЧ У меня есть все три ваши книги, и наибольший мой интерес вызвала та, что написана в 1996 году, – «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти». У нее необычный замысел. Вы в течение пяти лет записывали разговоры с «литваком», литовским евреем, писателем Йосаде, на излете жизни рассказывающим вам о своих страхах и грехах, друзьях и подругах. Книга вызвала резонанс, о ней писали, ее перевели на немецкий, английский, испанский, украинский и литовский языки. Любопытно, что вашего героя, как правило, оценивали со знаком минус. Лично мне показалось, что он много на себя наговаривает, в его «прегрешениях» больше виноваты обстоятельства времени и места, чем он сам. Как вы сами оцениваете своего многолетнего собеседника?

ЕЦ Меня интересовали не только внешние, пусть и трагические, скрещенья «века-волкодава» и хрупкой человеческой судьбы. Пройдя путь, типичный для интеллектуала его поколения (жизнь, скроенную из иллюзий, предательств, того же страха), Йокубас Йосаде в преддверии смерти жаждал исповеди. А я хотел прорваться – сквозь наслоения психологических клише – в лабиринты чужого сознания. Эта книга экспериментальна не только по своей задаче, но и по форме. Она построена так, что ее можно прочитать по-разному. Автор здесь сознательно избегает любой «тенденции», не дает оценок – становится, как я говорю в своем дневнике, «зеркалом» героя. «Напишите книгу сами», – обращается автор к читателю. И настойчиво предлагает составить из глав-«кубиков» собственное повествование, посвященное й (так я называю Йосаде на страницах дневника). Вот почему так расходятся суждения и мнения о нем. Разумеется, менее всего я стремился судить своего героя. И в моем молчании безусловно скрыто сочувствие. За пять лет интенсивного общения с й я полюбил его – прежде всего полюбил то лучшее, что он не смог в себе реализовать. То лучшее, что убили в нем «обстоятельства времени и места».

ИЧ «Долгие беседы…» писались вами в непростой период. Вы родились в Сибири, в Омске, окончили факультет журналистики, стали писателем, членом писательского союза, кандидатом филологических наук и доцентом в университете, активно печатались в разных изданиях. И тут вдруг в 1990 году резкая пертурбация: в возрасте 42 лет вы полностью меняете жизнь – переезжаете в Литву, приходите к иудаизму. В чем причина? Такие перемены происходят по какому-то гласу свыше, нет?

ЕЦ Я сам думал об этом не раз. А в предисловии к одной из своих книг даже пытался объяснить, как началась для меня «еврейская тема».

В конце восьмидесятых, когда советская империя уже дышала на ладан, я стал записывать устные рассказы евреев. Это решение пришло не сразу, к тому же необычно – во сне. Почти каждую ночь мне снился старый еврей с большими печальными глазами. Он неизменно молчал, но при этом, кажется, о чем-то меня просил. Проснувшись, я пытался понять – о чем? Наконец, догадался. Миллионы людей (несколько поколений), думал я, могут уйти в небытие, так и не рассказав правду о себе и своем времени, когда само слово «еврей» было зачастую непроизносимо на языках народов СССР. Нет, не зря нобелевский лауреат Эли Визель назвал советских соплеменников «евреями молчания».

Только спустя много месяцев я осознал, насколько резко переменил – переломил – свою жизнь. Из успешного литературоведа и критика, вузовского доцента я на долгие годы превратился в интервьюера, гоняющегося за людскими судьбами.

Исход из страны красных фараонов становился тогда массовым. Своими историями – в чем-то невероятными, в чем-то обычными – делились со мной активисты недавно возникших еврейских организаций, бывшие узники гетто и концлагерей. Я слушал невольные признания в очередях у посольств. Встречался с литераторами, писавшими на идиш, их вдовами, детьми: чаще всего это были люди, чьи души навсегда искорежил страх. В моих тетрадках появились записи «еврейских снов». Мне казалось: разгадывая их, можно понять чужое «молчание».

ИЧ Вы провели в Литве больше шести лет. Потом была вторая эмиграция – в Америку. Я знаю, что такое две эмиграции, это не так-то легко вынести. Что дала вам Литва? Может быть, нужно было сразу ехать в Америку?

ЕЦ В Литву мы с женой перебрались в самом начале девяностого, когда литовцы отважно – многие полагали: с самоубийственным упорством – пыталась отделиться от СССР. Знакомым и родственникам наш переезд показался неожиданным, даже опасным. Я думаю, однако, сейчас: это был один из самых правильных поступков в моей жизни. Во-первых, я давно сопереживал борьбе маленькой республики: по-русски и по-литовски уже вышла моя книга о Кристионасе Донелайтисе, который был не только основоположником национальной литературы, но и духовным «дедушкой» Саюдиса (народного движения, возникшего в Литве в годы «перестройки»). Во-вторых, решил я, именно здесь логичнее всего продолжить записи еврейских историй – ведь литваков (так издревле называют литовских евреев) во многом обошли ветры ассимиляции.

Общество спешило резко и сразу сбросить ледяной панцирь советских догм. А люди оттаивали трудно. Мне не раз казалось: мои собеседники мысленно оглядываются: «Где я?» Словно переспрашивают себя: «Что случилось за эти десятилетия с душой?» Они часто воспринимали лежащий на столе диктофон как возможность очиститься, вернуться к истоку. Я разработал даже особую систему проведения интервью…

ИЧ Не поделитесь? Как видите, я тоже этим занимаюсь. Но у меня нет никакой особой системы интервьюирования. А в чем заключалась ваша?

ЕЦ Скажу лишь об одном. Я говорил с людьми, которые многие годы боялись впустить в прошлое не только других – себя. Известно: человеческий организм ради самоспасения отторгает тяжкий духовный опыт («Вспомнить не все…» – так называется одна моя документальная новелла). Как реконструировать забытое? В «Долгих беседах в ожидании счастливой смерти» эти попытки особенно наглядны: к одним и тем же эпизодам в жизни героя мы возвращаемся неоднократно. И примечательно: часто я получаю разные ответы на свои вопросы. Но это уже другая и тоже важная для осмысления тема.

ИЧ 2014 год Юнеско объявило годом Донелайтиса. О нем в России, да и в Америке, почти никто не слыхивал. Помню, что мои литовские друзья, семья преподавателей из Вильнюса, бредили его поэмой «Времена года». Литовские евреи, «литваки», они восхищались красотой и мощью этого произведения, созданного в XVIII веке сельским пастором. Вы написали книгу о Донелайтисе. Что привлекло вас к нему?

ЕЦ По форме эта книга, как и «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти», – писательский дневник. В начале 1980-х я проехал с томиком «Времен года» всю Литву. Беседовал с учеными, художниками, писателями, колхозниками, школьниками, студентами. Пытался понять: какое место в их жизни занимает Донелайтис?

Конечно, меня опять притягивала загадка чужой судьбы. Эта судьба вся состояла из тайн. Подробностей о его жизни было известно мало. Не сохранился и портрет Донелайтиса (потом в разных изданиях знаменитой поэмы я с удивлением находил непохожие друг на друга изображения автора). Казалась загадочной даже та несуетная стремительность, с какой год от года разрасталась слава поэта.

Меня также поразила одна черта, столь характерная для его творческой психологии: автор гениальной поэмы не думал об ее издании – он читал свои гекзаметры с амвона. Донелайтис жил в Восточной Пруссии, правительство которой стремилось ассимилировать здешних литовцев. «Литовцы, останьтесь литовцами!» – буквально стонет каждая строчка поэта. И это его урок нам. Всевышний не зря сотворил разные народы, языки и культуры – стоит ли сегодня так старательно нивелировать различия? Погружаясь в «национальное», мы прозреваем вечное. «У разных культур разные корни, но одно небо», – написал я, работая над книгой «Голос и эхо». Уверенно повторю эти слова и сегодня.

ИЧ Один ваш рассказ, прочитанный мною в каком-то журнале, а потом отысканный в одной из ваших книг, меня поразил. Там шла речь о женщине, которой цыганка предсказала смерть в молодом возрасте и точно назвала, когда это случится. Эта женщина ждала смерти, но в назначенный срок не умерла. Ей повезло: в похожих случаях люди умирают под действием самовнушения. Вы верите предсказаниям? Вообще верите в судьбу?

ЕЦ Мои рассказы, как я уже сказал, имеют подзаголовок: «Из дневников этих лет». Вот и сюжет новеллы «Знак смерти на линии жизни» совершенно реален. Молодая женщина, у которой семья погибла в Холокосте, а она сама чудом уцелела (трехлетнего ребенка в канун войны отправили погостить к тете), долгие годы живет с ощущением: ее существование несправедливо. Да, именно так: несправедливо по отношению к погибшим родителям, бабушке, сестренкам. А дальше процитирую героиню – страничку из моей записной книжки: «Я так и не поняла: ошиблась ли тогда гадалка? Скорее всего – ошиблась я. Известно, у каждого на ладони есть линия жизни. Любая религия, иудаизм в том числе, поведают вам о предначертанности судьбы, о не ясной нам самим – до самого конца, до последнего дыхания – нашей миссии в этом мире. И одновременно – каждому дана свобода воли… Человек – что бы ни случилось – не может и не должен подводить окончательные итоги жизни». В нашем разговоре она припомнила перевод одного стихотворения поэта Гирша Глика, ставшего гимном еврейских партизан. Две строчки ее поразили, точно обожгли: «Никогда не говори, что ты идешь в последний путь». Кстати, добавлю: поэт, избравший для себя такой многозначительный псевдоним (по-еврейски «глик» значит «счастье»), погиб при побеге из концентрационного лагеря в Эстонии.

ИЧ Мы с вами как-то говорили, что еврейские издания, как правило, чересчур серьезны. Имею в виду и уважаемый мною чикагский ежемесячник «Шалом», который вы редактируете. Между тем, евреи – народ веселый, из них вышли многочисленные юмористы и сатирики, они сочинили о себе и о других (но в основном о себе) массу анекдотов. Как вы относитесь к юмору, шутке?

ЕЦ Пожалуй, преувеличенная серьезность – это особая примета только русскоязычной еврейской прессы. Ее история была жестоко прервана на долгие годы. Она еще по-настоящему не осознала свою самоценность и свою миссию. Она еще придавлена трагическими темами, которые должна разработать и осмыслить. Никто и никогда (даже самый отъявленный зануда) не скажет вам, что не понимает шуток. Я же ценю юмор прежде всего за то, что он смягчает пессимистичные прогнозы – нередко они перестают казаться мудрыми.

ИЧ Есть ли у вас ощущение, что путь был выбран правильно? Что бы вы посоветовали юноше, «обдумывающему житье»?

ЕЦ Мне хочется переиначить: у меня нет ощущения, что путь был выбран неправильно. Все дело в том, что понимать под словом «путь». Каждая душа приходит в этот мир, чтобы испытать и исполнить то, что в другом воплощении было не пережито. А наши профессии – это нечто прикладное. Может быть, даже – не столь важное, как наивно думаем мы.

Совет юноше? Советы, как известно, бессмысленны. Слишком по-разному смотрят на жизнь люди разных поколений. Тому, кто «едет с ярмарки», часто кажется: мир терпит катастрофу. А тому, кто только отправляется в дорогу, она представляется радостной и – бесконечной. Между тем есть нечто, что объединяет поколения, сводит воедино концы и начала. Старика примиряет с уходом, а молодому дает верное направление простая и бесспорная мысль: все мы – только гости на этой земле.

2013, 2019

Об авторе и книгах

Евсей Цейтлин – эссеист, прозаик, литературовед, критик, культуролог, редактор.

Родился в Омске. Окончил факультет журналистики Уральского университета, Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького. Кандидат филологических наук, доцент. Преподавал в вузах историю литературы и культуры.

Основные работы Евсея Цейтлина собраны в его книгах: «Одинокие среди идущих. Из дневников этих лет» (С.-Петербург, «Алетейя», 2013), «Снег в субботу» (Таганрог, Нюанс», 2012), «Послевкусие сна» (Чикаго, «Insignificant Books», 2012; Чикаго, Bagriy&Company, 2018), «Несколько минут после. Книга встреч» (Franc-Tireur USA, 2011; С.-Петербург, «Алетейя», 2012), «Откуда и куда» (Franc-Tireur USA, 2010), «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти» (Вильнюс, Издание Еврейского музея Литвы, 1996; М.-Иерусалим, «Даат/Знание», 2001; Franc-Tireur USA, 2009; Franc-Tireur USA, 2010; С.-Петербург, «Алетейя», 2012; Чикаго, Bagriy&Company, 2017; Ростов-на-Дону, «Феникс», 2020; на литовском – Vilnius, «Vaga», 1997; на немецком – Berlin, «Rowohlt», 2000; на украинском – Киев, «Каяла», 2017; на испанском – Чикаго, Bagriy&Company, 2018; на английском – Bloomington, Indiana: Slavica Publishers, 2018), «Писатель в провинции» (М., «Советский писатель», 1990), «Голос и эхо» (Калининград, 1989; Franc-Tireur USA, 2011), «Вехи памяти» (М., «Книга», 1987; совместно с Львом Аннинским), «На пути к человеку» (Кемерово, 1986), «О том, что остается» (Иркутск, 1985), «Долгое эхо» (Калининград, 1985; на литовском – Vilnius, «Vyturys», 1989), «Свет не гаснет» (Кемерово, 1984), «Жить и верить…» (Кемерово, 1983), «Всеволод Иванов» (Новосибирск, 1983), «Сколько дорог у “Бронепоезда № 14–69”» (М., «Книга», 1982), «Так что же завтра?..» (Кемерово, 1982), «Всегда и сегодня…» (Кемерово, 1980), «Беседы в дороге. Всеволод Иванов – литературный наставник, критик, редактор» (Новосибирск, 1977).

Начиная с 1968 г., публиковался во многих литературно-художественных журналах и сборниках. В 1978 г. был принят в Союз писателей СССР, является членом Союзов писателей Москвы, Литвы, Союза российских писателей, членом международного Пен-клуба (“Writers in Exile”).

Дважды эмигрировал: в 1990 – в Литву, в 1996 – в США.

Член редколлегий журналов «Времена», «Новый континент», «Слово-Word», «Чайка» (США), «Мосты» (Германия). Был главным редактором альманаха «Еврейский музей» (Вильнюс). Редактор публицистического и литературно-художественного ежемесячника «Шалом» (Чикаго, с марта 1997).

С творчеством Евсея Цейтлина можно познакомиться на персональном сайте автора: www.yevsey-tseytlin.com

Примечания

1

В течение ряда лет в прессе русского зарубежья (журналах «Мосты», Германия, «Время и место», Нью-Йорк, альманахе «Панорама», Лос-Анджелес, чикагском еженедельнике «Реклама», интернет-журнале «Заметки по еврейской истории» и др. публиковались наши беседы с Ванкаремом Никифоровичем о духовных проблемах нашей эмиграции. Сокращенный вариант этих бесед см. в моей книге: Евсей Цейтлин. Одинокие среди идущих. Из дневников этих лет. С.-Петербург. «Алетейя», 2013, стр. 187–220, а также в сборнике «Русские евреи в Америке». Кн. 17. Торонто-Санкт-Петербург, 2018, стр. 53–72.

Content

Евсей Цейтлин
Писатель на дорогах Исхода
Откуда и куда? Беседы в пути

Полет одинокой птицы (Владимир Порудоминский)

«Я сам по себе» (Анатолий Либерман)

Путник (Аб Мише)

Свои и чужие (Борис Кушнер)

Послесловие «Путешествие через поля жизни»: памяти Бориса Кушнера

Поэт и империя: пропетый мотив (Эвелина Ракитская)

Можно ли расчистить песок забвенья? (Эрнст Зальцберг)

Черновик (Наталья Дорошко-Берман)

Судьба и выбор (Лев Бердников)

Жизнь под песню ветра (Ванкарем Никифорович)

Голос на другом берегу (Семен Ицкович)

Десять лет спустя

Остановка в дороге (Лев Ленчик)

«Маленькая Россия, в которой живу» (Ирина Чайковская)

Осенние встречи (Рудольф Фурман)

Свет издалека (Сергей Корабликов-Коварский)

Портрет женщины с диктофоном (Белла Езерская)

«Каждый пишет свою автобиографию…» (Давид Гай)

Здесь и простимся (Рафаэль Левчин)

Чьи-то растаявшие жизни (Семен Каминский)

Тайна Р.В. (Роман Вершгуб)

Мир по дороге домой (Сергей Юрьенен)

Прощание в июле Памяти Генри Файнстайна

Выйти из тени (Семен Резник)

После юбилея (Семен Ланверг)

«Сквозь далекие огни» (Лиана Алавердова)

Монолог голема

Исход

Дети Боро Парка

Здесь и в других траекториях (Гари Лайт)

Удача – жить… (Игорь Михалевич-Каплан)

Так и было (Самуил Эстерович)

Шаги (Геннадий Кацов)

Песочные часы (Ефим Чеповецкий)

В конце концов (Владимир Порудоминский)

Приложение

Труден ли этот путь? (Беседа с Олегом Коростелевым, исследователем литературы русского зарубежья)

У разных народов разные корни, но – одно небо (С Евсеем Цейтлиным беседует Ирина Чайковская)

Об авторе и книгах

Примечания