И. А. Бессонов

Пророчества книги Даниила: происхождение, история экзегетики, толкование Царство святых Всевышнего и мировая история

Книга Даниила и общие принципы библейской экзегетики

Характер и задачи исследования

Книга Даниила представляет собой одно из прославленных библейских сочинений, в течение многих веков вызывающее интерес как академических ученых и профессиональных богословов, так и всевозможных исследователей библейских пророчеств. В этом произведении загадочно и непонятно практически все. Книга Даниила уникальна уже тем, что написана на двух языках – арамейском и иврите. Иудеи и христиане относят ее к разным разделам Священного Писания – если в христианской Библии книга Даниила рассматривается как одна из пророческих книг, то в еврейской она включена в раздел Писаний, к которому преимущественно относятся литературные произведения, включенные в канон Танаха в эллинистическое время. Вопрос об авторстве и датировке книги Даниила уже со времен античности был предметом жарких споров между сторонниками авторства пророка Даниила и псевдоэпиграфического характера этого произведения. Однако наибольшее значение имеет та роль, которую книга Даниила получила в истории христианской и иудейской религии. Пожалуй, в Библии есть только два произведения, которые могут быть названы пророческими сочинениями par excellence – это книга Даниила и Апокалипсис.

Книга Даниила отчетливо распадается на два раздела. В первых шести главах рассказывается об истории пророка Даниила и его жизни при вавилонском дворе. Повествование начинается с сообщения о взятии Иерусалима вавилонским царем Навуходоносором, произошедшем в 597 году до н.э. В числе захваченных им в плен и депортированных в Вавилон иудеев оказались четверо отроков – Даниил, Анания, Мисаил и Азария, которые были оставлены во дворце царя для обучения «книгам и языку Халдеев». Дальнейшее повествование распадается на отдельные эпизоды, повествующие о жизни пророка Даниила в Вавилоне, причем в центре внимания постоянно оказываются две темы: выдающиеся пророческие способности Даниила, достигаемые им не за счет знания халдейской науки, а за счет благочестия и пророческого озарения, и испытания веры, которым подвергаются Даниил и его товарищи, всякий раз благополучно спасаемые от угрожавших им опасностей. Даниил в данном случае объединяет в себе черты придворного специалиста по толкованию снов и знамений, в чем-то подобного библейскому Иосифу, и исповедника истинной веры, подобного более поздним фигурам иудейской и христианской литературы. Повествование хронологически организовано и охватывает потенциально большой период времени – от взятия Иерусалима Навуходоносором до падения Вавилона и правления Кира и «Дария Мидянина». Вторая часть книги Даниила, занимающая 7–12 главы, имеет совершенно другой характер. В отличие от историй о жизни пророка Даниила повествование здесь ведется в первом лице, от имени самого пророка. Его основным предметом являются апокалиптические сны и видения, в разное время являвшиеся пророку Даниилу. Описания таинственных видений сопровождаются толкованиями, которые делают присутствующие ангелы. Основное содержание видений состоит в описании бедствий, которые постигнут народ Израиля в конце времен – временном торжестве сил зла и воцарении нечестивого царя, гонителя еврейского народа. Это царь осквернит Храм, попытается отменить иудейские религиозные нормы, будет хулить Бога, обожествляя самого себя. Однако в конце концов он будет уничтожен путем божественного вмешательства, а власть и царство, долго остававшиеся в руках язычников, будут дарованы «святым Всевышнего» или «народу святых Всевышнего».

Сейчас можно найти огромное количество литературы по книге Даниила на разных языках. Эту литературу можно классифицировать самыми разными способами, но, пожалуй, наиболее важный водораздел здесь пролегает между работами, рассматривающими книгу Даниила в первую очередь в качестве произведения древнееврейской литературы, к анализу которого мы должны подходить с точки зрения академических гуманитарных наук, и работами, рассматривающими ее в первую очередь как источник божественного откровения и ставящими своей основной задачей понять смысл этого откровения и донести его до современного читателя. Разумеется, эти задачи в принципе не противоречат друг другу и иногда могут сочетаться между собой. Однако в изучении книги Даниила зачастую складывается любопытная тенденция – чем лучше автор разбирается в книге Даниила как в произведении древнееврейской литературы и памятнике своей эпохи, тем меньше он склонен говорить о ней как о божественном откровении. И напротив – чем больше он говорит о божественном откровении, содержащемся в книге Даниила и адресованном современному читателю, тем он, как правило, хуже разбирается в ней с филологической и исторической точки зрения.

Эта ситуация может быть проиллюстрирована просто на примере существующих в англо-американской экзегетике жанров библейского комментария. В современной англоязычной традиции обычно выделяются три основных типа комментария – devotional, expository и exegetical[1]. Первый тип комментариев представляет собой собрание размышлений над определенными библейскими текстами или, как принято называть такие тексты в русской церковной традиции, «беседы» на определенную библейскую книгу. Второй тип комментариев expository («поясняющие») содержит последовательное изложение и толкование той или иной библейской книги, однако без углубления в тонкости историко-филологического анализа оригинального текста. Наконец, экзегетические или историко-критические комментарии являются обстоятельными научными сочинениями, пользующимися всем научным инструментарием, необходимым для изучения любого древнего текста.

В идеале автор поясняющего комментария должен свободно ориентироваться в фундаментальных экезегетических комментариях интересующей его библейской книги, чтобы дать ей адекватное богословское толкование и донести его до широкого читателя. Однако это происходит далеко не всегда – поясняющие комментарии по своему характеру часто стоят ближе к беседам на библейские книги, чем к экзегетическим комментариям. Причина такого положения кроется в социальной и культурной среде, к которой принадлежат авторы и читатели этих комментариев. Как правило, они создаются преподавателями богословских семинарий или служителями Церкви, придерживающимися достаточно консервативных богословских взглядов. Многие соображения специалистов по историко-критическому изучению Библии, особенно относящиеся к области «высшей критики», представляются им прямо противоречащими их религиозным убеждениям и по этой причине не вызывают у них особого интереса и не принимаются во внимание. Тем более, указанная проблематика непонятна рядовым служителям Церкви и простым верующим, для которых и пишутся поясняющие комментарии. Характерный для историко-критических комментариев подход к Библии как к произведению древней литературы, а не Слову Божию, в их глазах выглядит почти атеистическим. Напротив, исследователи, являющиеся авторами фундаментальных экзегетических комментариев, в большинстве случаев работают в университетах. Несмотря на то, что они обычно являются преподавателями богословских факультетов, по своему образованию и мировоззрению они принадлежат к академической, а не церковной среде. Соответственно, их работы по своей методологии и поставленным задачам обычно принципиально не отличаются от исследований коллег, работающих на других гуманитарных факультетах этих университетов.

Таким образом ситуация обстоит в США и Великобритании, странах, имеющих многовековую традицию развития богословия и библеистики, где в XIX-XX веках были написаны и изданы десятки различных комментариев на книгу Даниила. К сожалению, русская традиция не может похвастаться подобными достижениями: даже во времена Романовых российские университеты не имели богословских факультетов, и богословская ученость была ограничена стенами духовных академий и находилась под пристальным оком духовной цензуры. Что же говорить о советской эпохе, когда всякая религиозная мысль и всякое свободомыслие подавлялись и речь могла идти только об элементарном сохранении дореволюционного уровня богословских знаний, а не о каком-либо развитии богословской мысли. Современная ситуация в толковании книги Даниила в русскоязычной богословской литературе повторяет тенденции, господствующие на Западе. К жанру бесед относится «Беседа на книгу святого пророка Божия Даниила» священника О. Стеняева[2]. В 2000-е годы в России было опубликовано два поясняющих комментария на книгу Даниила, созданные Д.В. Щедровицким[3] и священником Д. Сысоевым[4]. Оба комментария представляют собой интересные и новаторские для русской традиции богословские работы, однако обе они разделяют недостаток, присущий многим англоязычным богословским комментариям, – их авторы игнорируют традицию историко-критического изучения книги Даниила, очевидно, не проявляя к ней никакого интереса.

Эту ситуацию нельзя не назвать прискорбной. Очевидно, что правильно понять смысл любого древнего текста можно только зная язык, на котором он написан, исторический и литературный контекст, в котором он создавался, зная современные методы исторического и филологического исследования, ознакомившись хотя бы с основной библиографией по вопросу. Академические исследователи книги Даниила имеют все вышеописанные компетенции, но они, как правило, отказываются от обращения к ней как к божественному откровению свыше. Напротив, авторы, обращающиеся к богословскому толкованию текста Священного Писания, зачастую недостаточно знакомы с его историко-критическими исследованиями или принципиально игнорируют их. Описанный разрыв между миром академических ученых и церковных авторов оказывается еще более острым применительно к комментариям книги Даниила. Согласно традиционному взгляду, разделяемому консервативными комментаторами, книга Даниила была составлена самим пророком Даниилом в VI веке до н.э. Современная библейская наука полагает, что окончательной датой ее создания был II век до н.э., которому предшествовал длительный период формирования арамейских текстов, позднее вошедших в состав книги Даниила. Тот факт, что большинство авторов поясняющих комментариев на книгу Даниила являются сторонниками ее традиционной датировки, в то время как все современные академические исследователи придерживаются поздней датировки этого произведения, говорит о всей глубине пропасти в изучении и восприятии книги Даниила в академической и церковной среде.

Означает ли это, что исследование книги Даниила обречено на то, чтобы быть или научным, но не имеющим отношения к богословию, или богословским, но, увы, не научным? Хочется надеяться, что ответ на это вопрос все-таки будет отрицательным. По нашему мнению, в наше время исследование Библии не может не быть научным, не учитывающим всех достижений гуманитарных наук, разработанных для анализа древних текстов. С другой стороны, любой верующий человек не должен забывать, что перед ним лежит не просто древний текст, а богодухновенное произведение, являющееся частью Священного Писания. И в таком случае ограничить богословское исследование Библии рядом благочестивых размышлений не представляется возможным – очевидно, что подобные размышления у нас могут возникнуть при чтении многих литературных произведений, совершенно не претендующих на богодухновенность. Священное Писание является не просто свидетельством о религиозной жизни людей давно ушедших эпох, оно несет послание, которое не может потерять актуальность или ограничиться банальными благочестивыми рекомендациями. Но чтобы понять это послание недостаточно полагаться на свой здравый смысл и принятое в известной автору религиозной традиции понимание рассматриваемого текста, – нужно знать исторические условия его создания, литературный контекст – в общем все то, что изучает историко-критический метод библейского исследования.

Наша работа представляет собой попытку рассмотреть книгу Даниила именно таким образом – как богодухновенное произведение, при этом отдавая должное всей сложности историко-филологических задач, стоящих перед его исследователем. Объектом нашего исследования станут не все тексты, содержащиеся в книге Даниила, а, в первую очередь, сны и видения пророка Даниила и царя Навуходоносора, содержащиеся в 2, 4 и 7–12 главах. Структура нашей работы в определенном смысле напоминает традиционные комментарии библейских книг. Мы будем последовательно рассматривать каждую из комментируемых нами глав в трех аспектах. Первой частью каждого раздела будет историко-филологический комментарий к рассматриваемому тексту. По своему жанру он ближе всего стоит к экзегетическому комментарию, однако не претендует на полноту и оригинальность, которая требуется от создателей оригинальных экзегетических комментариев. В своих историко-филологических комментариях к книге Даниила мы скорее постарались, с одной стороны, изложить и обобщить основные идеи, содержащиеся в работах зарубежных исследователей, посвященных изучению книги Даниила, и, с другой стороны, в ряде случаев предложить и обосновать свои решения филологических проблем, остающихся предметом дискуссии в современной науке. Вторую часть каждого раздела представляет краткая история экзегетики указанного текста, в которой нами будут дан обзор истории собственно богословского понимания рассматриваемого раздела книги Даниила – как древними и средневековыми комментаторами, так и современными авторами. Наконец, третьей и самой весомой частью каждого раздела станет наше собственное богословское толкование рассматриваемого текста. Его общие принципы мы более подробно рассмотрим в следующих разделах.

Экзегетика и библейское богословие

Нельзя не сказать несколько слов о конфессиональной стороне предлагаемого нами толкования. Большинство авторов богословских комментариев Священного Писания так или иначе связано с определенными религиозными институтами. Из этого факта вытекает такая особенность библейской экзегезы как ее конфессиональный характер. Наиболее древним и принципиальным в данном случае является водораздел между христианской и иудейской экзегезой Священного Писания, которая традиционно предопределяла прочтение Ветхого Завета/Танаха в свете Нового Завета и святоотеческой традиции или в свете раввинистической традиции соответственно. Однако в ряде случае межхристианские догматические противоречия оказывались не менее острыми, предопределяя принципиально разное прочтение Священного Писания. Книга Даниила является характерным примером подобной ситуации – с начала эпохи Реформации она оказалась в центре полемики между протестантами и католиками. Даже в настоящее время толкование книги Даниила в ряде христианских течений, например, среди американских евангелистов, придерживающихся диспенсационалистских взглядов, или адвентистов седьмого дня в значительной мере продолжает сохранять конфессиональный характер.

С другой стороны, уже начиная со времен бл. Иеронима и, тем более, в эпоху высокого Средневековья постоянно набирала силу противоположная тенденция. Среди экзегетов постепенно сложилось устойчивое представление о том, что серьезная интерпретация Священного Писания невозможна без знания всего массива экзегетической литературы, в том числе написанной авторами, принадлежащими другим религиозным традициям. Заимствование аргументов, взаимный диалог и полемика уже в Средние века и раннее Новое время стали неотъемлемой частью отношений между иудейской и христианской, а затем католической и протестантской экзегетикой. При этом примечательно, что далеко не во всех случаях толкователи поддерживали мнения, популярные в собственной религиозной традиции. Так, Николай Лирский, французский католический экзегет XIV века, в своих толкованиях активно использовал идеи, почерпнутые из иудейских комментариев, а еврейский философ и экзегет XV века Исаак Абраванель – из христианских. Тем не менее, в целом комментирование Библии сохраняло свой конфессиональный характер.

Только во второй половине XVIII века в христианской богословской мысли возникает направление, представители которого смогли по-новому посмотреть на содержание библейских книг, отрешившись от собственных конфессиональных установок. Подобная идея впервые была ясно озвучена в инаугурационной речи немецкого теолога И.Ф. Габлера, произнесенной им в университете Альтдорфа в 1787 году. В ней он провел различие между «библейским богословием» и «догматическим богословием». В то время как второе представляет собой «рациональное философствование того или иного теолога о божественном», первое говорит о том, что «священные авторы думали о божественных предметах». По мнению Габлера исследователи библейского богословия при анализе Священного Писания должны не исходить из своих догматических установок, а пытаться исчерпывающе описать мнения самих авторов библейских книг, чтобы затем использовать их для построения собственной богословской системы. Исходя из вышеуказанного принципа, Габлер предполагал создать отдельные «теологии Ветхого Завета» и «теологии Нового Завета». Предложенный Габлером проект был реализован Г.Л. Бауэром, в 1796 году написавшим первое систематическое «Богословие Ветхого Завета». Впоследствии богословие Ветхого Завета стало предметом исследования со стороны многих христианских авторов, использовавших самые разные подходы к его изучению[5]. В целом можно говорить о том, что первоначальная тенденция рассмотрения ветхозаветной религии как формы религиозного сознания, принципиально уступающего новозаветному и интересного в первую очередь в историческом плане, в XX веке стала сменяться интересом к Ветхому Завету как самостоятельному источнику богословских идей, обладающих непреходящей актуальностью, в том числе и для современной Церкви. Примечательно, что в XX веке к исследованию теологии Ветхого Завета обратились и еврейские ученые. Для авторов, принадлежащих к иудейской традиции, подобный подход стал не менее революционным новшеством, чем для христианских ученых: если христианство традиционно трактовало Ветхий Завет в свете Нового Завета, то в иудаизме Танах понимался только в свете «устной Торы» – Талмуда и более поздних раввинистических комментариев.

Таким образом, «теология Ветхого Завета» или «теология иудейской Библии»[6] / «теология Танаха»[7] в настоящее время оказывается научной и богословской дисциплиной, открытой для сотрудничества христианских и иудейских ученых. Такие характерные для многих авторов принципы богословского исследования как восприятие еврейской Библии в качестве божественного откровения, рассмотрение ее теологии как самостоятельного источника богословского знания и использование исторического подхода к ее изучению могут служить прочным основанием для создания богословской дисциплины, которая может иметь принципиально межконфессиональный, иудео-христианский характер. По нашему мнению, попытки проложить искусственную границу между «теологией Ветхого Завета» и «теологией Танаха» принципиально неконструктивны и могут свестись только к возвращению к догматическому подходу, навязывающему тексту еврейской Библии христианские или раввинистические интерпретации.

Богословие Ветхого Завета как богословская дисциплина не может обойтись без некоторых богословских идей, которые исследователи кладут в основу своей работы. Очевидно, что первой подобной идеей является богодухновенность самого библейского текста, рассматриваемого экзегетом (в противном случае речь может идти только об историко-филологическом изучении Библии как любого древнего текста, а не о ее богословском исследовании). Из этого принципа неизбежно следует другой вывод – богословие Ветхого Завета/Танаха должно рассматриваться экзегетом и как божественное послание, адресованное древнееврейскому обществу, и как актуальный источник богословских прозрений для современных верующих. Подобный подход, очевидно, может быть принят иудеями, христианами и теми мусульманами, которые не настаивают на тезисе о тотальном искажении иудейских и христианских Писаний. В таком случае принципы богословия Ветхого Завета/Танаха могут быть прочной основой для богословского исследования, объединяющего ученых, придерживающихся разных конфессиональных позиций. Этот факт уже давно был отмечен в работах иудейских ученых, писавших о библейском богословии. Так, Ицхак Калими в своей работе «Ранний иудейский экзегесис и богословская полемика: изучение Писания в тени внутренней и внешней полемики» указывает, что «христиане и иудеи могут вместе определять основные теологические положения библейских авторов, редакторов и канонистов; определять теологические положения, объединяющие весь библейский корпус; читать еврейскую Библию в поисках религиозного послания и моральных ценностей, которые могут быть извлечены оттуда для пользы всего человечества. Они могут сформировать библейское богословское исследование как ветвь академической науки и отдать предпочтение “внеконфессиональному” изложению библейской теологии»[8]. Аналогичным образом, Гершом Ратхайзер, говоря о методологии своей работы, указывает, что «настоящее исследование разрабатывает аппарат для внеконфессионального, сосредоточенного на этике заповедей (мицвот), и историко-филологического подхода к иудейской Библии и содержит первые шаги альтернативной парадигмы рассмотрения библейского текста»[9]. Примечательно, однако, что оба автора останавливаются на полпути, предлагая использовать богословие Танаха только как вспомогательную богословскую дисциплину для отдельных исследований в рамках иудейской или христианской теологии. По нашему мнению, подобный подход недооценивает всей важности рассматриваемой дисциплины: теология Ветхого Завета/Танаха может быть самостоятельным фундаментом для полноценного богословского исследования, которое могут вести любые исследователи, связывающие себя с иудеохристианской традицией. Разумеется, подобный подход вовсе не означает запрета на обращение к богословским идеям, сформулированным после завершения Ветхого Завета. Положения богословия Ветхого Завета должны в данном случае рассматриваться только как набор аксиом, из которых могут исходить ученые, работающие в рамках предложенной нами исследовательской программы. Подобный подход позволит интегрировать различные богословские традиции, которые будут рассматриваться как равноправные участники богословского диалога.

Именно такой подход будет использоваться нами при исследовании книги Даниила. Такие базовые идеи теологии Ветхого Завета как единобожие, избранность еврейского народа, вытекающая из его Завета с Богом, богодухновенный характер библейских книг, входящих в Танах/Ветхий Завет, будут являться основными принципами нашего богословского исследования. Это, разумеется, не значит, что мы не будем иногда приводить в качестве аргументов идеи, образы и толкования, почерпнутые из более поздних религиозных традиций – иудаизма, христианства и ислама. Мы будем обращаться к ним на протяжении всей работы, однако их использование не будет носить догматического и систематического характера. Так, мы можем использовать в качестве аргумента определенный христианский или иудейский текст, в котором, по нашему мнению, верно раскрывается определенная идея, содержащаяся в книге Даниила – не используя другие христианские и иудейские тексты, идеи которых не представляются нам достаточно убедительными. Таким образом мы, с одной стороны, постараемся максимально расширить поле нашего богословского исследования, а, с другой стороны, критически и аналитически подходить ко всем существующим богословским традициям толкования книги Даниила.

Историко-критический метод и богодухновенность писания

Мы рассмотрели некоторые теоретические вопросы, связанные с комментированием Священного Писания. Однако толкование такого текста, как книга Даниила, ставит перед нами еще ряд проблем помимо обсуждавшейся в предыдущих разделах дихотомии между научным и богословским и конфессиональным и внеконфессиональным подходами. Это вопрос об отношении к традиционным представлениям об авторстве и датировке библейских книг и об особенностях толкования псевдоэпиграфических произведений. К рассмотрению первого из них мы и обратимся в настоящем разделе.

Традиционные представления об авторстве и датировке многих книг Священного Писания иногда подвергались сомнению уже в Древности и в Средние века, однако они были всерьез поставлены под вопрос только в XVIII веке с развитием историко-критического метода. В 1753 году во Франции была издана работа Жана Ас-трюка, который на основе филологического анализа предположил, что в основе Пятикнижия лежат два различных источника, соединенных воедино более поздним редактором. Данная концепция получила широкое признание в немецкой библеистике после публикации отстаивавшей аналогичное мнение работы И.Г. Эйхгорна «Введение в Ветхий Завет» (1781), став основой для различных реконструкций истории Пятикнижия. Подобному критическому анализу вскоре стали подвергаться и другие библейские книги. Первопроходцем в данном случае также был И.Г. Эйхгорн, чьи работы «Введение в Ветхий Завет» и «Введение в апокалиптические книги Ветхого Завета» стали примером применения методов «высшей критики» ко всему массиву библейской литературы. Научные исследования, активно развивавшиеся на протяжении всего XIX столетия, поставили под вопрос традиционные представления об авторстве, датировке и первоначальном составе библейских книг. Стало очевидно, что формирование современного библейского текста было длительным процессом, включавшим в себя работу множества неизвестных нам писателей и редакторов. Одним из произведений, оказавшимся в центре внимания сторонников историко-критического метода, стала книга Даниила.

Первым критиком традиционного представления об авторстве книги Даниила стал живший в III в. н.э. философ-неоплатоник Порфирий, автор трактата «Против христиан». По словам бл. Иеронима «против пророка Даниила написал двенадцатую книгу Порфирий, утверждая, что книга эта написана не тем, именем коего надписывается, а неким, жившем в Иудее во времена Антиоха, называемого Епифаном, и что не столько Даниил предсказал будущее, сколько тот описал прежде бывшее»[10]. Концепция Порфирия, с одной стороны, является примером блестящего филологического анализа, предвосхитившего работы ученых Нового времени. С другой стороны, сложно сомневаться в том, что ход мысли Порфирия был подсказан ему существовавшей в его время экзегетической традицией. Все христианские комментаторы полагали, что видение Даниила, описанное в 8 главе, предсказывает события, произошедшие во времена Антиоха Епифана, а сирийские христианские и, вероятно, иудейские комментаторы считали, что во времена Антиоха исполнились все предсказания, содержащиеся в книге Даниила.

Вкратце напомним читателю основные перипетии этого периода еврейской истории. Во II веке до н.э. Иудея входила в состав государства Селевкидов, крупнейшего из эллинистических царств, простиравшегося от Индийского океана до Средиземного моря. Еврейская община Иерусалима, объединенная вокруг Храма, имела гарантированное властями самоуправление, налоговые льготы и была в целом лояльна греческим царям. Тем не менее по-видимому уже в это время в ней назревал конфликт между сторонниками строгого следования традиционным религиозным нормам и определенной изоляции от эллинистической культуры и теми, кто стремился к культурной интеграции евреев в космополитический мир эпохи эллинизма. Происходящие в нем политические события постоянно оказывали влияние на жизнь еврейского населения Палестины. Держава Селевкидов непрерывно испытывала внешнеполитические трудности из-за многолетнего конфликта с контролируемым Птолемеями Египтом и растущего влияния Рима на Востоке. В 175 году до н.э. на престол вступил Антиох IV. В 170 году до н.э. он возобновил военные действия против Египта, стремясь гарантировать сохранение за Селевкидами завоеванных его отцом Сирии и Палестины. Постоянные финансовые затруднения и необходимость укрепить стабильность и единство государства постепенно спровоцировали конфликт между Антиохом и сторонниками еврейской религиозной и культурной автономии. В 175 году до н.э. иерусалимским первосвященником стал сторонник эллинизации Ясон, приобретший эту должность за огромную взятку. Он получил разрешение организовать в Иерусалиме гимнасий и создать там греческий полис. В 171 году до н.э. должность первосвященника захватил другой сторонник эллинизации, Менелай, снова передав за нее царю большую сумму из храмовой казны. В 168 году до н.э. во время очередного похода Антиоха в Египет Ясон со своими сторонниками атаковал Иерусалим, пытаясь снова занять Храм; вероятно, эти события также сопровождались вооруженными выступлениями традиционалистской оппозиции эллинизаторам. В ответ Антиох атаковал Иерусалим, подвергнув его жителей суровым репрессиям. Вскоре после этого царь приступил к масштабным мероприятиям по искоренению иудейской религии – под страхом смерти были запрещены празднование еврейских праздников и соблюдение субботы, совершение обрезания и чтение Торы. Иерусалимский Храм был превращен в святилище Зевса Олимпийского, в поклонении которому были принуждены участвовать иудеи, а в городе учреждена цитадель Акра, где был размещен сирийский гарнизон. Эти религиозные гонения и репрессии вызвали восстание, возглавленное провинциальной священнической семьей Маккавеев. В 164 году до н.э. повстанцам удалось занять Иерусалим и очистить Храм, что положило начало возникновению независимого еврейского государства, существовавшего до его завоевания римлянами.

Порфирий полагал, что автор книги Даниила описал все эти события под видом пророчеств, сделанных в VI веке до н.э. Его работа вызывала резкую критику христианских авторов, а все списки трактата «Против христиан» были сожжены по указу императора Феодосия II, так что точка зрения Порфирия известна нам только по ее пересказу бл. Иеронимом. Однако популярность трудов бл. Иеронима в Западной Европе предопределила то, что концепция Порфирия была хорошо известна всем последующим христианским экзегетам. Тем не менее серьезные сомнения в авторстве пророка Даниила возникли у европейских ученых только в XVII-XVIII веках. Первоначально подобные идеи были выказаны Барухом Спинозой и Исааком Ньютоном. Они основывали их на том, что повествование о пророке Данииле в 1–6 главах ведется в третьем лице. Исходя из этого они предположили, что эта часть книги Даниила составлена уже после смерти пророка, в то время как видения, содержащиеся в 7–12 главах, рассматривались ими как принадлежащие самому пророку Даниилу. В XVIII веке в европейской науке возродилась концепция Порфирия, предполагающая маккавейскую датировку книги Даниила. Ее разделяли английский философ-деист Э. Коллинз и швейцарский реформатский теолог Г. Корроди; в 1803 году она была поддержана И.Г. Эйхгорном в третьем издании «Введения в Ветхий Завет». На протяжении XIX века критическая датировка книги Даниила получает все большее признание среди исследователей.

Очевидно, что результаты историко-критических исследований всерьез поставили вопрос о богодухновенности библейского текста. Традиционные представления о богодухновенности были основаны на том, что библейские книги были написаны пророками, непосредственно получавшими откровения от Бога. Выявление в составе библейских книг редакций и даже псевдоэпиграфов ставило под сомнение авторитет Священного Писания, которое, таким образом, рисовалось недостаточно точно передающим откровения пророков, а то и искаженным более поздними редакторами и переписчиками. Именно по этой причине работа представителей историко-критического метода сразу же встретила решительный отпор со стороны сторонников традиционных взглядов.

Наиболее распространенным ответом на результаты историко-критического анализа библейского текста со стороны большинства представителей Церкви был и остается консервативный или фундаменталистский подход к Священному Писанию, предполагающий простое отрицание достижений современной библеистики. Подобная концепция до сих пор господствует среди большинства верующих, недостаточно знакомых с современной библеистикой и неспособных оценить все значение ее достижений. Однако гораздо больший интерес представляют мнения тех богословов, которые, признавая значение историко-критического метода, пытаются переосмыслить традиционное представление о богодухновенности Священного Писания и природе его авторитета, воссоздав его на новом уровне. Американский богослов К. Спаркс в своей работе «Слово Божие в человеческих словах. Евангелическое восприятие библейской критики» описывает несколько «конструктивных» христианских реакций на успехи историко-критического метода[11]. К ним можно отнести идеи немецкого теолога Герхарда фон Рада (1901– 1971) и его учеников, пытавшихся увидеть заключенное в библейском тексте теологическое послание, «керигму», при этом рассматривая всю совокупность библейской истории как Heilsgeschichte, «священную историю», отделяемую ими от реальной земной истории[12]. Другим стал подход представителей «движения библейского богословия», по мнению которых основным содержанием Библии являются теологические повествования об исторически достоверных «великих деяниях» Бога, таких как Исход из Египта или воскресение Иисуса Христа[13]. Как видно, указанные подходы, признавая наличие исторических неточностей и ошибок в канонических текстах, делают основной акцент на центральных событиях древнееврейской и первоначальной христианской истории и на связанном с ними теологическом послании библейских книг, в которых и заключается главное библейское послание, адресованное верующим. Среди наиболее интересных попыток решения этой проблемы, актуальных для нашего исследования, мы можем назвать «канонический подход», предложенный американским исследователем Б.С. Чайлдсом (1923–2007)[14]. Чайлдс, признавая достижения историко-критического метода, обращает внимание на то, что он превращает изучение Библии в историческое исследование развития древнееврейской литературы, лишая библейские тексты их теологического значения. Концепция, предложенная Чайлдсом, предлагает сосредоточиться на изучении канонической формы библейского текста, независимо от того, кто был ее автором и каким образом был составлен имеющийся у нас текст. По мнению Б. Чайлдса определяющее значение играет окончательная форма текста Священного Писания, которая «свидетельствует о полной истории откровения», данного Богом народу Израиля[15]; именно она становится авторитетной для всех последующих поколений данной религиозной общины. Теологический посыл «канонического подхода» еще более полно раскрывается в работах другого американского исследователя, Дж. Сандерса. Он говорит о действии Св. Духа на всем протяжении создания библейского произведения вплоть до его канонизации: «Модель, рассматриваемая “каноническим критицизмом” как наиболее близкая к истине, заключается в том, что Святой Дух действует на всем протяжении канонического процесса: начиная с оригинального автора высказывания, через то, что было понято его слушателями; на то, как более поздние редакторы видоизменили устную или письменную фиксацию того, что было сказано;

вплоть до восприятия и понимания текста в современных религиозных сообществах. Каноничен не Иеремия, а книга Иеремии»[16]. Аналогии каноническому подходу мы можем найти и в современном иудаизме. Так, М.Ц. Беттлер, американский ученый-библеист и практикующий иудей, пишет, что, «по моему мнению, вся иудейская Библия свята – это отражается в раввинистическом наименовании Библии: ktivei qodesh или “святые писания”. Святость Библии связана с ее канонизацией, хотя я не готов сказать, была ли она канонизирована, поскольку она святая, или стала святой, потому что была канонизирована»[17]. Таким образом, богословский анализ библейских книг должен в первую очередь исходить из их канонической формы, независимо от ее литературной истории.

У «канонического подхода» к исследованию библейского текста очевидно есть свои сильные и слабые стороны. Уместно ли полагать, что «канонический подход» разрешает все имеющиеся проблемы, если мы, например, имеем очевидные исторические противоречия между различными библейскими текстами или встречаемся в Писании с изложением фактов, крайне сомнительных с исторической точки зрения[18]? Как быть со случаями, когда последняя редакция фундаментальным образом меняет смысл первоначального текста, противореча замыслу его автора? На каком основании мнение поздних редакторов может быть более весомо, чем мнение оригинального автора, зачастую наделенного пророческой харизмой?[19] Очевидно, что все указанные случаи свидетельствуют об определенных границах применимости «канонического подхода». Тем не менее, в случае книги Даниила его использование представляется вполне оправданным и продуктивным. Вкратце поясним этот тезис.

Как уже было сказано, книга Даниила распадается на две части – в первой части мы преимущественно имеем дело с рассказами о пребывании пророка Даниила при дворе вавилонских и персидских царей, а во второй – с апокалиптическими пророчествами. Современная библейская наука позволяет заключить, что истории, переданные в первой части, исторически недостоверны; если они и имеют какое-то основание в реальных событиях, то крайне отдаленное. Тем не менее, сам вопрос об их исторической достоверности не представляет для нас собственно богословского интереса: он должен интересовать нас не в большей степени, чем вопрос об историзме книги Иова, Песни Песней или евангельских притч. Перед нами литературные произведения, предписывающие определенные нормы поведения и содержащие определенные историософские идеи. Что касается видений, содержащихся преимущественно в 7–12 главах книги Даниила, то само их присутствие в канонической библейской книге опять-таки говорит об их богодухновенности, независимо от того, кто, когда и с какой целью составил их современный текст.

Тем не менее, по мнению многих консервативных авторов псевдопэиграфичность книги Даниила сразу же ставит под вопрос их богооткровенный характер. Во-первых, если указанные видения не являлись реальному пророку Даниилу, жившему в Вавилоне в VI веке до н.э., а являются плодом литературного творчества неизвестных нам еврейских книжников эллинистической эпохи, то можем ли мы всерьез рассматривать их как откровение свыше? Во-вторых, как может автор богодухновенного произведения совершить такой сомнительный с этической точки зрения поступок как создание псевдоэпиграфического сочинения, ставящего целью ввести его читателей в заблуждение? Оба этих вопроса, казалось бы, должны исключать возможность того, что книга Даниила одновременно является псевдоэпиграфом и богодухновенным произведением. Этот тезис нашел хрестоматийное выражение в знаменитом высказывании английского консервативного теолога XIX века И. Паси: «Книга Даниила словно предназначена быть полем боя между верой и неверием. Она не допускает полутонов. Она или божественная, или еретическая…»[20]

Тем не менее при более детальном рассмотрении вопроса оказывается, что все обстоит не столь просто. Разумеется, само включение книги Даниила в иудейский и христианский канон в соответствии с принципами канонического подхода свидетельствует о ее богодухновенности, независимо от того, кем и с какой целью она была составлена. Тем не менее подобный аргумент, взятый сам по себе, не обладает достаточной убедительностью. С точки зрения консерваторов безошибочность авторов канона распространяется и на их вывод о пророческом авторстве и датировке книги Даниила VI веком до н.э. Напротив, более скептически настроенные читатели могут возразить, что раз составители иудейского и христианского канона ошиблись относительно авторства и датировки книги Даниила, то почему они не могли ошибаться и относительно ее богодухновенности – тем более что она прямо проистекает из пророческого авторства? Таким образом, ошибка в определении авторства как будто бы является фатальной – составители канона посчитали книгу Даниила богодухновенным сочинением только потому, что ее автор смог выдать свое сочинение за произведение древнего пророка.

По нашему мнению, дело обстоит совершенно по-другому. Разумеется, составители канона могли ошибаться и на практике постоянно ошибались относительно авторства и датировки отбираемых ими произведений. Тем не менее это не мешало им вынести правильное суждение относительно богодухновенности тех или иных сочинений, тем более, что она зачастую никак не связана с их авторством. Чтобы более подробно пояснить нашу точку зрения, мы обратимся к более детальному рассмотрению вопроса о богодухновенности Священного Писания.

Богодухновенность писания и вопрос об авторстве книги Даниила

В истории христианского богословия известно множество самых разных концепций богодухновенности Священного Писания. Консервативные авторы, для которых богодухновенность книги Даниила непосредственно связана с ее пророческим авторством, исходят из ряда представлений о богодухновенности, обычно не высказанных ими прямо, но становящихся очевидными при более детальном анализе подобного подхода. Традиционалисты приписывают вдохновение свыше отдельным личностям, создававшим библейские книги благодаря своему пророческому дару. Альтернативой подобному взгляду является позиция сторонников «канонического подхода», по мнению которых божественное вдохновение в той или иной мере разделяли все члены религиозной общины, участвовавшие в создании, редактировании и канонизации Священного Писания. Тем не менее даже перемещение фокуса нашего внимания на роль религиозной общины в создании и канонизации книги Даниила не решает всех имеющихся проблем. Во многих пророческих библейских книгах можно выделить древнее ядро, принадлежащее первоначальному автору-пророку и затем расширенное и переработанное редакторами. В этом случае роль религиозной общины будет состоять в доработке, редактировании, расширении и канонизации произведения, которое в своей основе восходит к акту личного пророческого озарения. В случае с книгой Даниила ситуация обстоит принципиально по-другому. За книгой Даниила не стоит никакого текста, первоначально созданного пророком Даниилом, ни даже пережитого им реального мистического опыта – по той причине, что пророк Даниил является легендарной фигурой. В реальности мы можем говорить о процессе постепенного сложения историй о нем, по-видимому коренившихся в фольклорной традиции вавилонской диаспоры, затем зафиксированных в письменном виде и благодаря деятельности нескольких авторов выросших до размеров современной книги Даниила. Может ли произведение, созданное подобным образом, рассматриваться нами в качестве богодухновенного?

Принципиальную роль здесь играет вопрос о взаимном отношении таких характеристик Священного Писания как богодухновенность и богооткровенность. Авторитет книги Даниила определяется ее пророческим авторством только в том случае, если мы делаем основной акцент на богооткровенности Священного Писания, либо в принципе отрицая богодухновенность как отдельное от богооткровенности свойство Писания, либо рассматривая ее как сугубо инструментальную помощь свыше, по своему значению не достигающую уровня богооткровенности. Рассмотрим указанные концепции более подробно.

В наиболее радикальной форме концепция, растворяющая богодухновенность в богооткровенности, предполагает буквальную диктовку Богом библейского текста, который просто механически фиксируется получателем. Подобная точка зрения встречалась среди раннехристианских апологетов и ряда более поздних авторов, вплоть до эпохи Нового времени[21]. При таком подходе авторы библейских книг фактически предстают в качестве пророков или оракулов, и их пророческое авторство, разумеется, оказывается совершенно принципиальным[22]. Тем не менее подобный взгляд даже в Древности и Средние века нельзя назвать господствующим, а в настоящее время он вовсе потерял влияние и, вероятно, сложно будет найти влиятельных сторонников этой позиции.

Концепцией, намного более распространенной в истории христианской экзегезы, является разделение богооткровенности и богодухновенности, которые предстают как различные по своей силе степени божественного взаимодействия с авторами священных книг. Американский исследователь Ф. Канале излагает данную концепцию следующим образом: «Все Писание богодухновенно, но только его часть богооткровенна. Откровение есть бесконечная интеллектуальная истина, которую Бог открывает харизматически одаренному разуму, который, с дополнительной помощью вдохновения свыше, придает этой истине устную или письменную форму. Согласно этой точке зрения, только те части Писания, которые одновременно являются богооткровенными и богодухновенными, могут быть источниками теологии»[23]. Этот подход получил широкое признание как в католическом, так и в протестантском богословии. В протестантизме он стал популярен уже среди ряда авторов XVII столетия. Так, «Георг Каликст, Епископий и Гроций провели четкую грань между вдохновением и откровением. По их мнению, ничто кроме пророчеств и слов Иисуса Христа не является богооткровенным; все остальное в Писании только богодухновенно»[24]. Таким образом, откровение в подобном случае рассматривается как процесс, имеющий место вне Священного Писания, в сознании пророка, в то время как Священное Писание лишь передает информацию об этом опыте с помощью вдохновения свыше. В подобном случае авторство книги Даниила снова приобретает принципиальный характер – если за ее текстом не стоит опыта божественного откровения, то ее религиозное значение опять-таки может быть поставлено под сомнение.

Тем не менее существует целый ряд других богословских концепций богодухновенности, при использовании которых вопрос о пророческом авторстве тех или иных библейских книг не имеет столь существенного значения. В первую очередь это относится ко многим концепциям, представляющим богодухновенность как форму богооткровенности, причем как консервативным, так и либеральным. Так, многие консервативные евангелисты в настоящее время придерживаются концепции богодухновенности, приближающейся к традиционной идее «божественной диктовки», фактически превращающей богодухновенность в форму богооткровенности. Американский протестантский богослов М. Эриксон описывает этот механизм следующим образом: «Бог действует в жизни апостола или пророка, делая его тем человеком, которым он является, обладающим тем словарным запасом, который необходим ему в соответствии с волей Бога. Этот человек находится в столь тесном отношении к Богу, так что он становится чрезвычайно восприимчивым к Его воздействию. Затем Бог с помощью Святого Духа действует в его сознании, направляя и формируя его мысль весьма определенным образом. Таким образом человек пишет, используя те слова, которые пожелал Бог, однако без всякой сознательной диктовки»[25]. Методистский теолог У. Абрахам, критически относящийся к данной концепции, характеризует предлагаемое ей понимание богодухновенности как «род телепатической диктовки, не осознаваемой автором»[26]. При подобном подходе весь текст Священного Писания оказывается в равной степени произведением Бога (plenary verbal inspiration), так что вопрос об авторстве конкретных библейских книг, участии редакторов в работе над ними теряет свое значение, равно как и вопрос о получении авторами непосредственных божественных откровений сверхъестественного характера. Подобный подход имеет определенные плюсы; в чем-то он может быть сопоставлен с «каноническим подходом» Б. Чайлдса, который применяет близкие критерии уже не к отдельным библейским книгам, а ко всему канону Священного Писания. Его недостатком может быть некоторая апологетичность (современный библейский текст предстает как непогрешимый независимо от любых вердиктов историко-критического метода) и сложность, если не невозможность, его эмпирической проверки (неслучайно У. Абрахам причислил описанный подход к дедуктивным теориям богодухновенности). В принципе, наша работа может отчасти быть опытом проверки практической применимости подобной теории – если мы обнаружим, что текст книги Даниила, на протяжении столетий составлявшийся целым рядом авторов и редакторов, несет определенное послание свыше, превосходящее знания и кругозор всех участников работы над этим сочинением, то концепция «телепатической диктовки» свыше начинает выглядеть более убедительно.

Либеральные теории богодухновенности подходят к проблеме с другой стороны – они фактически растворяют богооткровенность в богодухновенности, воспринимая любые пророческие прозрения как форму вдохновения, в той или иной мере присущего любым выдающимся личностям. В качестве примера подобной позиции можно привести взгляды английского богослова первой половины прошлого века Г. Робинсона. Он полагал, что «существуют бросающиеся в глаза сходства между вдохновением древних пророков и вдохновением известного поэта или ученого. Все они переживали опыт, который объединяет то, что он называет принуждением и интуицией. То есть они создают свои лучшие работы не по своей воле, но как будто движимые принуждающей их силой: это элемент принуждения. И они часто переживают вспышку озарения, которая завершает длительный процесс размышления над определенным предметом: это элемент интуиции. В этом переживании все они придают определенную выраженную форме некой истине, которая уже существовала, но еще не была явлена людям. Это то, что отличает их от других. То, что отличает пророков от поэтов и ученых – это сфера, в которой они действуют. Вдохновение пророков реализуется в моральной и религиозной сфере»[27]. Подобный подход также делает непринципиальным как вопрос об авторстве книги Даниила, так и вопрос о том, было ли пророческое вдохновение стимулом, который вызвал у автора пророческие видения или только позволил ему сочинить эти видения – оба этих случая равным образом подпадают под широкое определение богодухновенности как аналога поэтического или исследовательского вдохновения. Примечательно, что подобный подход к богодухновенности книги Даниила находит неожиданное подтверждение в еврейской традиции. В ней книга Даниила традиционно причисляется не к разделу Пророков, а к разделу Писаний, который объединяет то, что может быть названо «богодухновенными литературными произведениями» (Псалтирь, Экклесиаст, Притчи и др.). Еврейский средневековый философ Моисей Маймонид определял вдохновение авторов Писаний следующим образом: «Вторая степень [пророчества] – это когда человек чувствует, как будто нечто нисходит на него, и некая иная сила овладевает им и побуждает его говорить, и он начинает говорить слова мудрости или хвалы или слова полезного наставления, или речи, касающиеся управления государством или Божественных предметов, и все это во время бодрствования, когда он пользуется своими чувствами как обычно, – и тогда говорится о нем, что он говорит посредством “духа святого”. И посредством такого рода “духа святого” сочинил Давид Псалмы, а Соломон написал Притчи и Экклезиаст и Песнь Песней; и также написаны книги Даниила и Иова и книги Хроник, и прочие “Писания” также написаны посредством этого рода “духа святого”» (Путеводитель растерянных. Часть 2. Глава 45).

Таким образом, мы можем заключить, что пророческое авторство в любом случае не является принципиальным при обсуждении вопроса о богодухновенности книги Даниила. Сочинение II века до н.э., созданное не древним пророком, а благочестивым писцом эллинистической эпохи, равным образом может быть охарактеризовано как произведение, несущее в себе вдохновение свыше. Этот тезис становится очевиден исходя из описанных нами выше концепций богодухновенности Священного Писания. Однако еще более примечательно то обстоятельство, что псевдоэпиграфичность книги Даниила сама по себе не является однозначным аргументом против ее пророческого авторства. Книга Даниила действительно может быть богооткровенным произведением, даже в смысле предполагаемом сторонниками четкого разделения богодухновенности и богооткровенности – при этом оставаясь произведением автора II века до н.э. К детальному рассмотрению этого вопроса мы обратимся при обсуждении природы древнееврейской псевдоэпиграфии и тех мотивов, которыми руководствовались создатели псевдоэпиграфических произведений.

Псевдоэпиграфия и богодухновенность

Псевдоэпиграфия была широко распространенным явлением во всех обществах эпохи древности. Античная эпохи предоставляла большие возможности для публикации подложных произведений: так, древнеримский врач II века до н.э. Гален был настолько обеспокоен количеством подделок, публиковавшихся под его именем, что был вынужден написать отдельный трактат «О собственных книгах». Б. Мецгер выделяет целый ряд причин, побуждавших античных авторов прибегать к псевдоэпиграфической атрибуции своих произведений. Это извлечение финансовой выгоды (особенно путем продажи подложных рукописей крупным библиотекам), сознательная дискредитация тех или иных лиц, уважение к основателям философской школы, к которой принадлежал автор того или иного произведения, скромность, упражнения в ораторском искусстве, желание «заполнить пробелы» в биографии тех или иных исторических личностей, механические ошибки писцов, желание по тем или иным причинам приписать свою работу кому-то из прославленных авторитетов древности[28]. К этому списку можно добавить желание обосновать те или иные взгляды или интересы ссылками на авторитет древности и осторожность, побуждающую высказывать те или иные мнения, которые могут навлечь опасность на автора, под чужим именем.

Некоторые из перечисленных выше мотивов не имеют прямого отношения к мотивам, которыми руководствовались авторы еврейских псевдоэпиграфических сочинений, в то время как другие могут быть актуальными и для еврейского общества эллинистической эпохи. Желание освятить свое сочинение авторитетом древности и стремление подчеркнуть свою принадлежность к той или иной религиозно-философской школе в равной степени являются характерными чертам как античной, так и еврейской мысли. В то же время целый ряд мотивов, побуждавших еврейских авторов приписывать своим произведениям вымышленное авторство, был обусловлен обстоятельствами, связанными со специфическими чертами эволюции древнееврейской культуры и религиозной традиции.

Во-первых, следует отметить, что первоначальной особенностью древнееврейской литературной традиции, отличавшей ее от греко-римской, было преобладание анонимных произведений. Мы не знаем имен истинных авторов Пятикнижия, книг Иисуса Навина и Судей, Псалтири, Иова, Песни Песней и т.д. C ростом интереса к истории, ставшим очевидным начиная с VII века до н.э., традиция стала приписывать их выдающимся героям древности, связывая произведения юридического характера с именем Моисея, религиозную поэзию – с царем Давидом, литературу Премудрости – с именем Соломона и т.д. Сами авторы этих сочинений вовсе не воспринимали себя в качестве авторов – они были лишь хранителями и передатчиками древней традиции, восходящей к божественному откровению. Уже в данном явлении мы можем усмотреть культурные и литературные основания для более позднего феномена псевдоэпиграфии[29]. Равным образом, авторы библейских сочинений, подобно античным историкам, снабжали свои произведения прямой речью легендарных героев (праотца Иакова, Моисея) или приписывали им уже существующие материалы, ничуть не полагая, что прибегают к какому-либо искажению исторической реальности[30]. Этот подход в дальнейшем сохранился в раввинистическом иудаизме, согласно которому Моисею на Синае была передана не только письменная, но и устная Тора (Мишна, Пиркей Авот, гл. 1).

Исторический переход к атрибуции, приближающейся по характеру к псевдоэпиграфической, происходил постепенно. В 621 году до н.э. царь Иосия заявил о находке при ремонте в Храме «Книги Закона», которую исследователи почти единодушно отождествляют с книгой Второзакония. По мнению М. Смита в данном случае мы имеем дело с переходом от традиционного отношения к авторству к классической псевдоэпиграфии[31]. Авторы Второзакония, по-видимому, не имели намерения приписать это сочинение Моисею; равным образом, использование большого количества традиционного материала и религиозно-реформаторские идеи, двигавшие создателями этого произведения, позволяют говорить о том, что они рассматривали созданную ими «Книгу Закона» как подлинное отражение воли Господа. Тем не менее представление Второзакония как найденного в Храме древнего сочинения содержало в себе тот элемент обмана аудитории, который был характерен для всех авторов псевдоэпиграфических сочинений – стремления выдать свое собственное произведение за рукопись, унаследованную из глубокой древности.

В VI-V веках до н.э., в эпоху вавилонского плена и последующего восстановления еврейской общины в Иудее, мы сталкиваемся с новым явлением, опять-таки близким к более поздней псевдоэпиграфии, но не равнозначным ей. Современные книги пророков Исаии и Захарии представляют собой результат длительного роста традиции, в процессе которого более поздние пророки, принадлежавшие к группе, являющейся последователями и продолжателями более раннего пророка, дополняли своими оракулами восходящие к нему более ранние сочинения[32]. Подобный тип псевдоэпиграфии по своему характеру весьма близко стоит к псевдоэпиграфии Пятикнижия, в то же время имея важную отличительную особенность – гарантией пророческого вдохновения авторов новых предсказаний должен был служить авторитет пророка, стоящего у истоков школы, чей авторитет уже был признан традицией. Подобная традиция напоминает отношение к авторству, характерное, в частности, для ряда античных религиозно-мистических школ. Так, пифагорейцы традиционно приписывали свои сочинения Пифагору, последователи орфической религии – Орфею и т.д.

Радикально новым явлением стала псевдоэпиграфия, возникшая уже в эллинистическое время. В этот период (приблизительно с 200 года до н.э. до 200 года н.э.) создается большое количество псевдо-эпиграфических сочинений апокалиптического характера, первоначально в иудейской, а позднее и в христианской среде. Наиболее ранними из них стали Книга Стражей, Апокалипсис Недель и Книга Даниила; позднее был составлен еще целый ряд псевдоэпиграфических произведений – Апокалипсис Животных, Послание Еноха, Астрономическая книга Еноха, Книга Образов, Вознесение Моисея, Третья книга Эзры, Завещания двенадцати патриархов, книга Баруха и т.д. Примечательно, что все еврейские апокалипсисы имеют псевдоэпиграфический характер, что, конечно, не может быть случайным. К изложению причин данного явления мы и обратимся далее.

С одной стороны, псевдоэпиграфическая традиция в некотором смысле стала продолжением более ранней еврейской традиции псевдоэпиграфической атрибуции. Подобно тому, как составители Второзакония и Жреческого кодекса видели в себе продолжателей учения Моисея, а авторы поздних разделов книги Исаии – пророка Исаии, так авторы многих апокалиптических сочинений усматривали в себе только наследников и продолжателей учения того или иного древнего пророка и мудреца. Подобный подход представляется особенно уместным применительно к книге Даниила. Книга Даниила была приписана исторической личности, жившей в обозримом прошлом, повествования о которой, содержащиеся в первой части книги Даниила, воспринимались авторами апокалиптических видений как достоверные исторические сообщения. Вполне вероятно, что группа, к которой принадлежали авторы видений, действительно видела в себе непосредственных наследников и продолжателей пророка Даниила и его друзей (см. ниже). В этом отношении процесс роста книги Даниила может быть сопоставлен с расширением книги Исаии, когда к повествованию о жизни пророка Исаии и его предсказаниям, содержащимся в первой части книги, были добавлены предсказания более поздних пророков, принадлежавших к школе пророка Исаии.

Тем не менее процесс написания псевдоэпиграфических произведений все-таки не сравним с расширением содержания пророческих книг. Даже вторая часть книги Даниила содержит обширный повествовательный элемент, описывающий все обстоятельства получения пророком Даниилом тех или иных видений – не говоря уже о сочинениях, связанных с именами Еноха или Эзры, в которых приводятся пространные рассказы о том, каким образом они стали реципиентами божественных откровений. Что побуждало авторов еврейских апокалипсисов каждый раз придавать своему изложению подобный литературный и мистифицирующий читателя характер?

Ряд историко-культурных и психологических объяснений этого явления был предложен британским ученым Д.С. Расселом[33]. Во-первых, он обращается к предложенной в 1936 году Г. Робинсоном концепции «коллективной личности» (corporate personality), характерной для древнееврейского мышления и библейской литературы. По мнению Робинсона «вся группа, включая ее прошлых, настоящих и будущих членов, может функционировать как единство посредством любого из членов группы, воспринимаемого как ее представитель»[34]; кроме того, «существует возможность плавного перехода от одного ко многим и от многих к одному», и в некоторых случаях возникает даже «идентичность индивида с группой, к которой он принадлежит»[35]. По мнению Рассела, этот принцип применим и к псевдоэпиграфической апокалиптике: «Так, как все (в апокалиптической традиции) могут говорить за одного (древнего провидца, от имени которого они пишут), так один (апокалиптический писатель) может говорить за всех. В этом отношении апокалиптики в своих писаниях старались выразить то, что, по их мнению, человек, от имени которого они пишут, мог бы сказать, если бы жил в их время. Как представители традиции они являются представителями самого провидца и могут справедливо использовать его имя»[36].

Другой особенностью древнееврейского мышления, тесно связанной с понятием «коллективной личности», Рассел называет принцип идентичности подобных событий, происходивших в разные исторические эпохи. Так, вавилонский плен уподобляется египетскому рабству, а освобождение из него рисуется в качества повторения исхода из Египта. Подобная черта позволяла авторам апокалиптических произведений в некотором смысле отождествлять себя с мудрецами древности, оказывавшимися в схожих жизненных обстоятельствах. Зачастую в подобном принципе содержится ключ к атрибуции псевдоэпиграфических произведений: автор каждый раз выбирал в качестве получателя откровения наиболее подходящую для этого легендарную фигуру. Так, автор книги Даниила совершенно явно сделал Даниила получателем откровения о гонениях Антиоха и об осквернении Храма именно под влиянием известных ему арамейских историй о пророке и его друзьях, содержащихся в первой части книги. В них мы видим историю пророка, ставшего свидетелем разорения Иерусалима и осквернения священных сосудов Храма (Дан 1, Дан 5), пророка, живущего при дворе возгордившегося и обезумевшего царя (Дан 4), принуждающего всех поклоняться воздвигнутому им идолу (Дан 3), пророка, вместе со своими друзьями выступающего исповедником иудейской веры даже под угрозой смерти (Дан 3, Дан 6). Все эти обстоятельства представлялись автору книги Даниила весьма близкими к тому, что происходило при Антиохе Епифане, что позволило ему отождествить себя и своих единомышленников с Даниилом и его друзьями.

Еще одна интересная сторона псевдоэпиграфии, отмеченная целым рядом исследователей, относится к вопросу о возможном реальном визионерском опыте, стоящем за произведениями авторов еврейских апокалиптических сочинений. Этот вопрос, пожалуй, разобран и аргументирован наиболее основательно, практически не оставляя сомнения в том, что во многих случаях их авторы описывали свой реальный мистический опыт, приписывая его кому-либо из мудрецов древности. Аргументы в пользу этой точки зрения довольно многочисленны. Можно начать хотя бы с того, что очевидно, что авторы столь серьезных религиозных сочинений, в некоторых случаях принадлежащие к преследуемым религиозным группам, высоко оценивающим идею мученичества за веру (ярким примером здесь может быть книга Даниила), не стали бы прибегать к сознательной лжи относительно содержания своего пророческого опыта; напротив, псевдоэпиграфическая атрибуция отчасти была одним из способов более эффективно донести его до окружающих[37]. Кроме этого общего соображения к подобному выводу нас подталкивает целый ряд наблюдений над текстами псевдоэпиграфических сочинений: при их анализе становится очевидно, что авторы не просто использовали некоторые литературные шаблоны, а говорили о своем реальном мистическом опыте.

Подробное изложение этой точки зрения принадлежит Д. Расселу. Он полагает, что в своих сочинениях авторы по крайней мере некоторых псевдоэпиграфов сообщали читателю о своем реальном визионерском опыте. По его мнению, автор подобного сочинения «приписывал тому, под чьим именем он писал, такой опыт, который он сам ожидал получить в качестве послания, и многое из которого могло быть реальным опытом, который, как полагал автор, был вдохновлен свыше»[38]. В этом отношении апокалиптическая литература имеет ряд примечательных особенностей. В ней гораздо чаще, чем в литературе пророков, встречаются указания на получение мистического опыта – описания снов, видений и даже вознесения на небо. Все описанные формы получения откровений были вполне реальными способами «коммуникации с высшим миром», характерными как для древневосточной и древнееврейской, так и для античной и раннехристианской традиции[39]. Уже исходя из этого можно предположить, что авторы псевдоэпиграфов вполне могли переживать и, скорее всего, действительно переживали подобный опыт. Особый интерес здесь представляют описания психологической реакции духовидцев на получение откровений, которые настолько конкретны и правдоподобны, что вполне можно предположить, что за ними стоит нечто большее, чем литературная условность. Многочисленные примеры этого мы можем видеть и в книге Даниила. Так, после своего пророческого сна пророк говорит, что «меня, Даниила, сильно смущали размышления мои, и лицо мое изменилось» (Дан 7, 28); после видения, в котором пророк переносится в Сузы, «Даниил изнемог и болел несколько дней <…> изумлен был видением сим и не понимал его» (Дан 8, 27).

Еще более важную роль играет описание мистических практик, которые, судя по всему, реально использовались апокалиптиками эпохи Второго Храма для получения откровения свыше[40]. Так, пророк Даниил перед своим последним видением «был в сетовании три седмицы дней. Вкусного хлеба я не ел; мясо и вино не входило в уста мои, и мастями я не умащал себя до исполнения трех седмиц дней» (Дан 10, 2–3). Аналогичным образом, чтобы получить ответ на свой вопрос о значении пророчества Иеремии, Даниил «обратил <…> лицо мое к Господу Богу с молитвою и молением, в посте и вретище и пепле» (Дан 9, 3). Указание на соблюдение постов, предшествовавшее явлению откровения, мы находим в книгах Эзры и Баруха.

Асенеф, героиня апокрифической «Повести об Иосифе и Асенеф», перед получением небесного откровения проводит неделю в плаче и покаянии. В некоторых сочинениях также говорится об особой диете, которая необходима для получения откровений: так, Эзра перед получением одного из своих откровений питается только полевыми цветами (3 Ездр 9, 23). Некоторые исследователи также обращают внимание на необычность и нетрадиционность – и в то же время психологическую точность видений, описываемых в некоторых псевдоэпиграфических сочинениях. Так, содержащаяся в Третьей книге Эзры беседа героя с таинственной скорбящей женщиной и ее последующее превращение в Иерусалим (3 Ездр 10, 27) выглядит столь необычным для литературной традиции и столь психологически правдоподобным, что опять-таки наводит нас на мысль об описании автором своего реального визионерского опыта[41].

Некоторые исследователи идут еще дальше, предполагая, что авторы псевдоэпиграфов не просто приписывали мудрецам древности свои собственные откровения, а реально мистически отождествляли себя с ними, полагая, что им снова явились откровения, когда-то явленные героям древности. Одним из оснований этой идеи могло стать восприятие видений не как внутренней психологической реальности, а как некоторых объектов, существующих независимо от человеческого восприятия. Как отмечает Д.С. Рассел, подобную концептуализацию видений можно увидеть во многих псевдоэпиграфических сочинений, таких как сочинения, связанные с именем Еноха, книга Баруха и книга Даниила[42]. Еще более очевидным образом откровения приобретают объективный и раз и навсегда зафиксированный характер в Третьей книге Эзры. В ней говорится о том, что Эзра в течение сорока дней получает от Бога девяносто четыре книги Божественного откровения и еще семьдесят эзотерических книг, предназначенных только для «мудрых из народа» (3 Ездр 14, 47–48). Таким образом, небесное откровение в данном случае понимается как книги, которые могут быть даны любому из пророков. Примечательно, что именно в апокалиптической литературе мы находим активное развитие темы небесных книг, которые и являются источниками пророческого откровения[43]. При подобном подходе откровение приобретает предметный и объективный характер – оно может быть однажды даровано древнему пророку, а затем еще раз открыто автору псевдоэпиграфического сочинения по его собственному убеждению, являющемуся свидетелем конца времен.

Не менее интригующая гипотеза была предложена бразильским исследователем В. Доброрукой. По его мнению, псевдоэпиграфия может «восприниматься и функционировать как разновидность феномена одержимости, в котором реальный писатель представляет себе, что является именно тем человеком, от имени которого он пишет»[44]. Он строит свою работу на сравнении древнееврейской псевдоэпиграфии с творчеством бразильских спиритуалистов, в частности, известного медиума Шику Шавьера, написавшего более 400 книг с помощью автоматического письма. Шавьер искренне полагал, что не является автором этих книг, приписывая авторство душам, передававшим ему сообщения. По мнению Доброруки, аналогичный феномен связи с душами древних мудрецов (или в случаях Еноха и Илии с телесно вознесенными на небо праведниками) может стоять за псевдоэпиграфической литературой; в частности, он приводит легендарное описание перевода Септуагинты у Филона Александрийского, напоминающее феномен автоматического письма. Согласно приведенной им истории, семьдесят переводчиков в уединении переводили библейский текст на греческий язык, в результате получив абсолютно идентичные тексты, «как будто бы продиктованные» им свыше. Концепция одержимости духом древнего пророка и, тем более, написания псевдоэпиграфических сочинений с помощью автоматического письма, разумеется, может показаться небесспорной и недостаточно подкрепленной фактическими материалами, однако ее, безусловно, никоим образом невозможно исключить из рассмотрения.

Таким образом, мы видим, что авторы псевдоэпиграфов в целом должны рассматриваться не как создатели подложных произведений, а как истинные мистики, передававшие своим современникам божественные откровения, и подписывавшие их именами древних мудрецов, чьей истинной принадлежностью они считали указанные откровения. К подобному подходу склоняется целый ряд исследователей псевдоэпиграфии – кроме перечисленных выше авторов можно назвать таких ученых как В. Шпеер[45], Дж. Коллинз[46], К. Роуланд[47], А. Орлов[48]. Если согласиться с этой точкой зрения, то можно заключить, что единственный обман своих читателей, который позволяли себе авторы псевдоэпиграфических сочинений, состоял в том, что они не сообщали читателю об истинном процессе создания своих произведений, а стремились выдать их за воспроизведение подлинных рукописей древнего автора, каким-то чудом сохранившихся до настоящего времени и открытых только публикатором псевдоэпиграфа[49]. Этот подход не чужд и автору книги Даниила. В видениях Даниила постоянно акцентируется, что его сочинение должно быть скрыто от читателей до «последнего времени» (Дан 8, 26; Дан 12, 9), под которым автор очевидным образом понимал эпоху гонений Антиоха. Подобный прием должен был объяснить читателю тот факт, что предлагаемое ему сочинение древнего автора до сих пор не было известно и не входило в библейский канон.

Зачем же авторы псевдоэпиграфов шли на обман, приписывая собственные откровения мудрецам древности? Наиболее распространенное в науке объяснение этого факта состоит в том, что создание псевдоэпиграфической литературы было вызвано закрытием библейского канона. Это мнение было высказано уже британским богословом начала прошлого века Р. Чарльзом. По его мнению, закрытие библейского канона и господство Моисеева Закона в эпоху Второго Храма привело к тому, что претензии на пророческий статус должны были неизбежно вызвать недоверие, а то и обвинения в лжепророчестве[50]. Этот мотив становится особенно очевидным в связи с тем, что в определенный период среди еврейской общины сложилось мнение о том, что дух пророчества, некогда действовавший в Израиле, оставил еврейский народ. Раввинистическая традиция считает, что все пророки родились до разрушения Первого Храма и последними пророками были Аггей, Захария и Малахия. Неизвестно, насколько рано сложилась подобная концепция, однако тот факт, что оракулы поздних пророков были добавлены к книгам Исаии и Захарии, а некоторые поздние тексты в целом негативно высказываются о пророках как об обманщиках (Зах 13, 1–6) свидетельствует о том, что в эпоху Второго Храма пророки начинают восприниматься только как герои прошлого, в то время как современные претензии на пророческий статус априори расцениваются как ложные[51]. Во II веке до н.э., эпохе начала широкого распространения псевдоэпиграфии, учение о прекращении пророчества воспринималось в некоторых еврейских кругах как самоочевидное. Так, в Первой книге Маккавейской повествуется о том, что после очищения Храма Маккавеями оскверненные языческими жертвоприношениями камни храмового алтаря «сложили на горе храма в приличном месте, пока придет пророк и даст ответ о них» (1 Макк 4, 46). Очевидно, что автор этого пассажа считает само собой разумеющимся, что в настоящее время пророков нет, и пророчество может возобновиться только в будущем, в эсхатологическое время. В подобной ситуации, когда претензии на получение откровений свыше были бы восприняты с недоверием и даже могли навлечь обвинения в лжепророчестве, апокалиптики были вынуждены прибегать к использованию псевдоэпиграфии, утверждая, что стали обладателями рукописей, созданных кем-то из древних мудрецов. Этот обман в их глазах должен был представляться не только невинным, но и неизбежным и богоугодным делом, коль скоро они желали донести до своих современников полученное ими послание свыше.

Таким образом, мы можем заключить, что псевдоэпиграфический характер книги Даниила никоим образом не ставит под сомнение ее каноничность и не уменьшает ее богодухновенности и даже богооткровенности. Видения Даниила были составлены книжниками, принадлежавшими к кругу, возводившему свое происхождение к пророку Даниилу и его друзьям; очень вероятно, что они реально видели видения, которые затем приписали древнему пророку. Исходя из этого, мы должны всерьез относиться к книге Даниила как к данному Богом откровению свыше – откровению, актуальному не только для евреев маккавейской эпохи, но и для современных читателей книги Даниила.

Толкование священного писания. Sensus plenior

Прежде, чем перейти к комментированию самой книги Даниила, необходимо рассмотреть вопрос о методах и принципах богословского толкования библейских произведений. Большинство современных комментаторов Священного Писания в своей работе в первую очередь руководствуются историко-критическим методом. Этот метод предполагает изучение библейских книг как литературных произведений, прошедших длительную эволюцию, порожденных определенной средой с ее религиозными, культурными и социальными особенностями. Его главной целью является определение смысла, вложенного в тот или иной библейский текст его автором[52]. Историко-критический метод включает в себя целый ряд частных научных методов, использующихся исследователями для анализа библейского текста. Это текстуальная критика, служащая для установления оригинального библейского текста, литературный критицизм, рассматривающий историю его формирования, изучение истории редакций определенного текста и истории форм (жанров), входящих в его состав; исследование истории традиций, отразившихся в том или ином тексте, определение исторической ситуации создания библейского текста и формирующих его слоев[53].

Все эти методы, безусловно, незаменимы при изучении истории создания библейских произведений и определении первоначального авторского замысла, вложенного в то или иное сочинение. Однако они акцентируют внимание только на одной стороне библейского текста. Во-первых, они всецело сосредоточены на человеческом авторстве Писаний – до такой степени, что работы представителей историко-критического метода нередко производят впечатление полного игнорирования или даже отрицания божественного авторства Священного Писания. Во-вторых, исследование Писания в работах представителей историко-критического метода представляет собой движение в прошлое – от канонического текста к его древним пластам и их значениям, в то время как движение текста в будущее – к новым значениям, приобретаемым текстом в процессе истории почитающей его религиозной общины, в рамках всего иудейского и христианского канона и более поздней экзегетической традиции, не является предметом исследования и фактически игнорируется. Указанные недостатки историко-критического метода заставляют нас обратиться к другим методам исследования библейского текста, являющимся частью традиционной библейского экзегетики. В данном случае нас, в первую очередь, будут интересовать толкования содержащихся в Библии пророческих и апокалиптических текстов, традиционно вызывающих как наибольший интерес у читателей, так и наибольшие сложности у толкователей.

Классические пророческие тексты Ветхого Завета в эпоху своего создания не требовали специального толкования – их смысл был хорошо понятен современникам, которым и был адресован. Однако канонизация пророческих книг в составе библейского канона радикального изменила ситуацию – пророческие сочинения превратились в тексты, адресованные общине верующих на протяжении всей ее истории. Первоначальные смыслы пророческих книг забывались или теряли актуальность, но сами книги продолжали читаться и восприниматься как Священное Писание. В результате начинается процесс возникновения особого жанра толкований пророческих книг, авторы которых стремились понять заключенный в них смысл. Зачастую это происходило с помощью достаточно прямолинейной актуализации – толкователи стремились связать указанные тексты со своей эпохой и увидеть в древних пророческих текстах современные им реалии.

Древнейший пример подобного подхода к толкованию Библии мы находим в свитках Кумранской общины, создавшей первые в мировой истории последовательные комментарии библейских книг[54]. Их наиболее ярким примером является толкование книги пророка Аввакума, в котором предсказанные в ней события переосмысливаются и связываются с современной авторам комментария исторической ситуацией и жизнью кумранской общины. В науке кумранские толкования получили название «пешер» (רשפ), буквально «толкование», «интерпретация». Общий принцип кумранской экзегетики можно уяснить из весьма знаменательной фразы, содержащейся в комментарии на книгу Аввакума: «И велел Бог Хаваккуку записать то, что произойдет {с} последним поколением, но (тайну) срока исполнения он не возв[е]стил ему. А относительно того, что Он сказал: “Чтобы читающий бегло прочитал” (2:2), – имеется в виду Учитель праведности, которому Бог поведал все тайны слов Его пророков-рабов»[55]. Таким образом, кумраниты полагали, что истинное значение пророчеств было непонятно даже самим пророкам и должно было быть открыто только членам общины. Библейские пророчества понимались ими как загадочные божественные послания, смысл которых станет ясен только во времена их исполнения благодаря «богодухновенному экзегесису» лидера общины – Учителя Праведности. Вопрос происхождения манеры комментирования, характерной для Кумрана, давно вызывает интерес исследователей. В качестве возможных источников кумранской традиции комментирования они называют как месопотамскую и египетскую традицию толкования снов и знамений, так и эллинистическую традицию комментирования древнегреческой классики[56]. Судя по всему, центральная для пешеров идея тайны, заключенной в божественном послании свыше, имеет древневосточное происхождение, в то время как форма комментария к классическому тексту может быть результатом эллинистического влияния[57]. Примечательно, что более ранняя стадия эволюции традиции, позднее отразившейся в кумранских комментариях, вероятно может быть усмотрена в книге Даниила[58]. В приведенных в ней толкованиях снов фигурирует арамейский термин רשפ (Дан 2, 36), являющийся точным арамейским соответствием еврейского наименования кумранских комментариев (пешер). В связи с этим довольно примечательной выглядит связь кумранского пешера с месопотамской традицией комментирования снов и знамений, по-видимому, унаследованной Кумраном через круги, из которых вышли книга Даниила и сочинения, связанные с именем Еноха. Кумранские толкования библейских пророческих текстов вероятно имеют своим прообразом месопотамские толкования снов и знамений, которые в еврейской среде стали восприниматься как толкования посланий свыше, имеющих апокалиптический смысл. Примечательно, что структуру, близкую к кумранским комментариям, мы находим уже в самой книге Даниила. Так, Даниил каждый раз приходит в недоумение относительно значения своих видений, и их смысл объясняется ему только angelus interpres, выступающим в роли богодухновенного толкователя, которому в Свитках Мертвого Моря аналогичен Учитель Праведности.

Следующие примеры интерпретации, близкой по своему характеру к кумранской, мы находим в Новом Завете. Они особенно характерны для Евангелия от Матфея, где автор постоянно говорит об исполнении пророчеств, осуществленном Иисусом Христом (Мф 1, 23, Мф 2, 15, Мф 2, 23). Параллели между экзегетическим методом Матфея и Кумранской общины уже давно обратили на себя внимание исследователей[59]. Не вдаваясь в обсуждение научной полемики относительно возможной связи между манерой комментирования, характерной для кумранитов и матфеевской общины, мы хотим, в первую очередь, обратить внимание на то, что оба движения полагали, что действуют во времена начала эсхатологического Избавления, и состояли из евреев, высоко ставящих авторитет пророческих книг. В результате их библейская экзегеза в первую очередь сосредотачивалась на толковании пророчеств, которые ставились в соответствие с событиями, актуальными для членов этой религиозной общины. В Евангелии от Матфея основное внимание уделяется библейским пророчествам, призванным доказать мессианское достоинство Иисуса Христа. Примечательно, что автор нередко связывает с этой темой библейские пророчества, первоначально не имевшие мессианского смысла, равно как и приводит легендарные повествования, близкие по своему характеру к агадическим мидрашам.

Однако подобный подход довольно рано встретил возражения тех комментаторов, которые стремились понять историческую ситуацию автора и реконструировать оригинальный смысл пророческого текста, подойдя к нему с позиций, близких к современному историческому подходу. В христианской экзегетике подобный подход был принят представителями Антиохийской богословской школы, по мнению которых первостепенное значение должен иметь анализ буквального, исторического смысла библейского текста. В результате число возможных ветхозаветных пророчеств о Христе заметно сокращалось: так, Феодор Мопсуетский находил в Псалтири только четыре псалма, указывающих на Иисуса Христа (2, 8, 44, 109)[60]. Тем не менее антиохийцы не могли отказаться от многих толкований ветхозаветных пророчеств, связывающих их исполнение с евангельскими событиями хотя бы по той причине, что они уже были освящены христианской традицией. В результате возникала ситуация, когда антиохийским экзегетам приходилось констатировать, что пророчество имеет два смысла, один из которых относится к событиям Ветхого, а другой – Нового Завета. Так, явление Сына Человеческого в Дан 7 понималось Ефремом Сирином одновременно как указание на победу иудеев над Антиохом Епифаном и как указание на воскресение и вознесение Иисуса Христа. Проблема соотношения ветхозаветных и новозаветных исполнений библейских пророчеств зачастую решалась антиохийскими экзегетами с помощью типологии – соотнесения новозаветных событий и лиц с ветхозаветными, выступающими в качестве их «прообразов». Теоретическое обоснование применения подобного подхода к библейским пророчествам мы находим у известного экзегета антиохийской школы Диодора Тарсийского. По его мысли, «пророки, предвозвещая события, свои речи приспосабливали и к временам, в которые они их произносили, и к последующим временам. При этом оказывается, что о настоящих обстоятельствах времени говорится гиперболически, а по отношению к исполнению пророчеств – вполне подходящим и соответствующим образом»[61]. Руководствуясь этим принципом, антиохийские экзегеты выделяли в ветхозаветных пророчествах два значения – одно относящееся к библейской истории и актуальное для современников пророка, и другое, относящееся к новозаветным событиям.

Антиохийская концепция получила развитие в средневековой экзегетике, пытавшейся встроить подобные случаи в общую система толкования Священного Писания. Уже в XIV веке французский экзегет Николай Лирский предложил концепцию duplex sensus literalis «второго буквального смысла» Священного Писания. По его мнению, многие ветхозаветные пророчества имели два буквальных смысла – один относящийся к ветхозаветным событиям, а другой, более полный, – к новозаветным. Идея Николая Лирского на многие века опередила свое время – она получила признание только в XX веке.

Развитие научной библеистики и историко-критического метода постепенно изменило представление о буквальном смысле библейского текста. В Новое время буквальный смысл начинает определяться не просто как прямой смысл слов Священного Писания, а как смысл, вложенный в библейский текст его человеческим автором. По мнению Б. Чайлдса подобное переосмысление буквального смысла происходит в XVIII веке, когда «sensus literalis становится sensus originalis»[62]. Подобное понимание буквального смысла сделало проблематичным соотнесение ветхозаветных пророчеств с новозаветными событиями: очевидно, что пророки, обращаясь к своим слушателям, говорили о современных им реалиях, а не о событиях, которые произойдут через многие века. Этот факт в XIX-XX веках был блестяще подтвержден представителями историко-критического метода, во многих случаях реконструировавшими исторический и литературный контекст тех или иных библейских пророчеств и показавших, что первоначально они говорили о проблемах и реалиях своей эпохи и зачастую вовсе не имели мессианского смысла, приписанного им в христианской традиции. Тем не менее, канонические и святоотеческие толкования библейских пророчеств не могли быть просто отброшены; они должны были получить какое-то место в церковной герменевтике. Кроме того, идентификация смысла библейских произведений с авторским замыслом игнорировала бы церковные толкования Священного Писания, что также было неприемлемо для консервативных экзегетов.

Пытаясь решить эти проблемы, католические ученые выдвинули теорию sensus plenior, «более полного смысла». Этот термин был в 1925 году предложен Андреа Фернандесом, в первую очередь применительно к ветхозаветным пророчествам, получающим новый смысл в контексте Нового Завета[63]. Согласно указанной концепции, помимо буквального смысла того или иного библейского текста, прямо подразумевавшегося автором и понимавшегося его первыми читателями, существует более полный смысл, вложенный в Писание Богом как его Автором, который раскрывается с течением времени. Позднее бельгийский исследователь Коппан в своей работе «Гармония двух Заветов»[64] выделил три разновидности sensus plenior – périchoretique (смысл, который та или иная библейская книга приобретает в контексте всей Библии), historico-typique (историко-типологический), prophético-typique (более полный смысл пророчества, который становится очевидным только после его исполнения). Именно последняя разновидность, «более полный пророческий смысл», и будет интересовать нас в наибольшей степени. По мнению католических ученых, этот смысл, изначально вложенный в Писание Богом, открывается позднее, возможно через многие века после создания этого текста. По определению Р. Брауна, автора отдельной монографии, посвященной sensus plenior, он может быть определен как «дополнительное, более глубокое значение, подразумевавшееся Богом, но явно не подразумевавшееся человеческим автором, которое может быть усмотрено в словах библейского текста (или группы текстов или даже целой книги), изучаемого в свете дальнейшего откровения или развития в понимании откровения»[65].

Примечательно, что католические исследователи не ограничивают sensus plenior новозаветными толкованиями библейских пророчеств (в этом случае имела бы место просто «дополнительная гипотеза», призванная обосновать безошибочность Писания). Так, уже А. Фернандес усматривал sensus plenior в некоторых ветхозаветных книгах, предвосхищающих концепцию Троицы. Современные католические авторы находят sensus plenior не только в Ветхом, но и в Новом Завете. Так в документах Библейской комиссии приводятся такие новозаветные примеры sensus plenior как католическое учение о Троице, следующее из новозаветных наименований Отца, Сына и Святого Духа, и учение Тридентского Собора о первородном грехе, основанное на развитии взглядов апостола Павла, изложенных в Послании к Римлянам[66]. Таким образом, мы видим, что способностью к открытию скрытого в Писании sensus plenior обладают не только новозаветные авторы, но и церковная традиция в целом. Эта идея радикальным образом отличается от протестантского подхода к sensus plenior, который ограничивает его применение новозаветными интерпретациями библейских пророчеств, таким образом позволяя свести его к «каноническому подходу» к интерпретации Библии.

Сторонники концепции sensus plenior приводят ряд новозаветных пассажей, прямо указывающих на то, что Священное Писание подтверждает возможность существования подобного смысла. Бесспорным и часто цитируемым примером sensus plenior является следующий пассаж из Евангелия от Иоанна: «Один же из них, некто Каиафа, будучи на тот год первосвященником, сказал им: вы ничего не знаете, и не подумаете, что лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб. Сие же он сказал не от себя, но, будучи на тот год первосвященником, предсказал, что Иисус умрет за народ» (Ин 11, 49–51). В данном случае мы видим именно классический пример sensus plenior, пророческого смысла высказывания, прямо содержащегося в его тексте, скрытого от говорящего, но вложенного в него Богом. Разумеется, Каиафа не относится к числу пророков и праведников, однако сам пример примечателен тем, что здесь представление о возможности подобного «скрытого пророческого смысла» нашло прямое отражение в Новом Завете. Другой текст, часто обсуждающийся в связи с sensus plenior, мы находим в Первом послании Петра: «К сему-то спасению относились изыскания и исследования пророков, которые предсказывали о назначенной вам благодати, исследуя, на которое и на какое время указывал сущий в них Дух Христов, когда Он предвозвещал Христовы страдания и последующую за ними славу. Им открыто было, что не им самим, а нам служило то, что ныне проповедано вам благовествовавшими Духом Святым, посланным с небес, во что желают проникнуть Ангелы» (1 Пет 1, 10–12). Вероятно, концепция sensus plenior прямо не может быть выведена из размышлений автора Послания, однако из них следуют два немаловажных вывода: во-первых, пророки, провозглашавшие мессианские пророчества, не имели определенного знания относительно времени исполнения своих предсказаний, и, во-вторых, это послание было, в первую очередь, предназначено не современникам, а тем, кто станет свидетелем исполнения указанных пророчеств. Подобное представление весьма близко к взглядам членов кумранской общины, высказанным в комментарии на книгу Аввакума, согласно которому пророчества были адресованы «последнему поколению» и дата их исполнения еще не была известна самим пророкам. По мнению Х.Г. Ревентлоу из подобного взгляда можно сделать вывод, что сами пророки не знали, какие события описываются в их пророчествах и их истинный смысл, таким образом, откроется в конце времен[67].

Если согласиться с подобной точкой зрения, то трактовка пророчества кумранитами и аналогичное мнение автора Первого послания Петра представляются весьма близкими к концепции sensus plenior.

Как видно, концепция sensus plenior имеет определенные основания в Священном Писании и неплохо обоснована экзегетами XX столетия. Тем не менее большинство случаев его практического использования сводится опять-таки к новозаветным толкованиям библейских пророчеств и пониманию отдельных пассажей Нового Завета отцами Церкви. Если ограничить использование концепции sensus plenior подобными случаями, то она окажется сугубо прикладной теорией, служащей для защиты представления о безошибочности Нового Завета и обоснования некоторых церковных концепций, имеющих недостаточную опору в Священном Писании (например, мариологии). В таком случае, концепция sensus plenior оказывается весьма ограниченной в своем применении и вряд ли может принести существенную пользу для проведения богословских исследований. Концепция sensus plenior может оказаться продуктивной только в том случае, если мы будем использовать sensus plenior для толкования Священного Писания без опоры на канонические новозаветные тексты. В таком случае, sensus plenior перестанет выглядеть апологетическим приемом, а займет свое место в системе принципов богословского толкования Священного Писания.

Sensus plenior непосредственно связан с целым рядом смыслов, традиционно выделявшихся экзегетами – буквальным смыслом, аккомодативным смыслом и духовными (типологическим и аллегорическим) смыслами. Наиболее близким sensus plenior является буквальный смысл – sensus plenior как таковой является «вторым буквальным смыслом», смыслом слов, записанных автором, которым приписывается иное значение, чем то, которое подразумевал автор. Необходима ли связь между значением текста, предполагавшимся автором, и значением, содержащимся в sensus plenior? Многие исследователи отвечают на этот вопрос положительно, полагая, что sensus plenior является некоторым расширением буквального смысла, родственным «динамическому аспекту» буквального смысла. Католический исследователь П. Уильямсон описывает его как «направление мысли» или потенциальное расширение значения, присутствующее в некотором тексте <…> этот динамический аспект дает возможность этим текстам позднее перечитываться в новых обстоятельствах»[68]. В качестве примера подобного динамического аспекта в работе Уильямсона фигурируют псалмы, первоначально связанные с иудейскими царями, но позднее осмысленные в контексте мессианских ожиданий, являющихся историческим развитием первоначального царского культа. По мнению венгерского исследователя Тибора Фабини само по себе «буквальное значение скорее есть динамический процесс, а не статическая единица; оно находится в постоянном движении, в процессе развития и роста, в постоянном процессе создания»[69]. Подобная трактовка представляется весьма логичной в свете понимания Фабини буквального смысла, который он, вслед за Б. Чайлдсом и Н. Фреем[70], рассматривает как «смысл текста», а не «авторский смысл». По нашему мнению, подобный подход имеет определенную логику, наравне с возобладавшим в Новое время отождествлением буквального и авторского смысла. Священное Писание как богочеловеческое произведение в своем тексте содержит смысл, являющийся результатом действия Бога и человеческого автора; равным образом, мы можем выделить в тексте Священного Писания «оригинальный смысл» человеческого автора и sensus plenior, вложенный туда Богом.

Другим смыслом, по своему значению родственным sensus plenior, является аккомодативный смысл Священного Писания. Вероятно, его сложно назвать «смыслом» в строгом понимании этого слова – скорее это характеристика определенного типа интерпретации Священного Писания, предполагающего его приспособление к различным ситуациям, никоим образом не связанным с первоначальными намерениями человеческого или Божественного автора. Российский исследователь Д.Г. Добыкин определяет аккомодацию как «механическое приспособление библейского текста под современные события, лишь внешне сходные с библейской ситуацией»[71]. В качестве примеров аккомодации он приводит толкования библейских пророчеств в Кумранских свитках или толкования Апокалипсиса Дж. Савонаролой, связывавшего его образы с современными событиями, происходившими во Флоренции XV века. Примечательно, что некоторые новозаветные толкования ветхозаветных пророчеств также могут рассматриваться как примеры аккомодации, по своим принципам ничем не отличающейся от кумранских толкований пророческих книг[72].

Очевидно, что наличие в библейских текстах буквального смысла, подразумевавшегося автором, равно как и возможность их аккомодации, то есть приписывания им нового значения, не подразумевавшегося автором, является тем, что объединяет Библию с любыми другими текстами. Однако иудейская и христианская традиция говорят о таком уникальном свойстве Библии как богодухновенность, наличии не только множества человеческих авторов, но и одного Божественного автора Священного Писания. Именно поэтому в Библии возможен sensus plenior, второй буквальный смысл, вложенный в библейский текст не человеческим, а Божественным автором. Неудачные попытки экзегетов установить данный смысл могут быть определены как примеры аккомодации, в то время как удачные должны дать нам возможность увидеть заключенный в библейском тексте sensus plenior. Считать ли все случаи подобного толкования библейских пророчеств в канонических текстах примерами sensus plenior или допускать возможность появления в них сознательной аккомодации, использующейся в качестве риторического приема, или даже бессознательной аккомодации, продиктованной ошибочным толкованием автора, вероятно зависит от нашего отношения к традиционному представлению о безошибочности Священного Писания и нашего понимания ее возможных границ.

Sensus plenior иногда сближается с традиционными «духовными смыслами» – типологическим и аллегорическим, что представляется нам не вполне справедливым. Принципиальным отличием sensus plenior от типологии является то, что первый является смыслом слов, в то время как последний – смыслом обозначенных этими словами предметов[73]. Разумеется, в некоторых случаях связь между буквальным смыслом текста и содержащимся в нем sensus plenior может дополняться типологическими отношениями между реалиями, на которые указывают буквальный смысл и sensus plenior, однако такое соотношение может наблюдаться далеко не всегда. Проводимая некоторыми экзегетами аналогия между sensus plenior и аллегорией[74] также представляется нам недостаточно убедительной – сущность аллегорического метода состоит в толковании определенных повествований в качестве притч, указывающих на принципиально иные реалии. Отправной точкой аллегорического метода является переосмысление буквального смысла текста, а отнюдь не авторского понимания этого буквального смысла. Таким образом, сближение sensus plenior с аллегорическим смыслом возможно только если мы идентифицируем sensus literalis с sensus originalis, что было бы достаточно спорным решением.

Таким образом, наиболее корректно трактовать sensus plenior как «второй буквальный смысл», который можно было бы назвать «богодухновенной аккомодацией» или «богодухновенным динамическим аспектом буквального смысла». Sensus plenior действительно сложно отделить от аккомодации, и его основное отличие от нее состоит в том, что этот смысл подразумевался Богом как автором Священного Писания, в то время как примеры обычной аккомодации говорят нам только о значении, которое текст получает при его восприятии читателем. В связи с этим принципиальное значение получает вопрос о способах верификации sensus plenior. Большинство исследователей приводит два основных принципа, на основании которых в некотором тексте может быть выявлено существование sensus plenior[75]. Во-первых, это свидетельство, содержащееся в канонических текстах или церковной традиции. Во-вторых, это определенная гомогенность буквального смысла и sensus plenior, когда последний является своего рода развитием и продолжением первого. Разумеется, с предложенным подходом можно согласиться, однако исключительная опора на Священное Писание и Церковное Предание зачастую приводит к тому, что sensus plenior усматривается только в отдельных пассажах Священного Писания, цитируемых в Новом Завете или обсуждавшихся древними экзегетами. При этом указанный смысл в древности обычно понимался как буквальный; как sensus plenior он стал трактоваться только после того, как успехи научной библеистики сделали невозможным сохранение традиционного понимания указанных пассажей. По нашему мнению, для того, чтобы плодотворно развивать концепцию sensus plenior, необходимо предложить дополнительные методы его верификации, применимые и тогда, когда мы не имеем убедительных толкований того или иного пассажа в традиционной экзегезе. Второй предложенный принцип – гомогенность буквального смысла и sensus plenior – безусловно представляется совершенно справедливым, но критерии подобной гомогенности опять-таки оказываются довольно расплывчатыми.

Таким образом, sensus plenior занял место среди смыслов Священного Писания в католической экзегетике прошлого века, хотя его точная роль и значение до сих пор вызывают споры. Мы не будем вдаваться в детальное обсуждение вопросов, связанных с полемикой вокруг sensus plenior. В следующем разделе мы обсудим вопрос о существовании sensus plenior в книге Даниила и критерии его выявления в библейской пророческой литературе.

Sensus plenior в книге Даниила. Методы толкования библейских пророчеств

В первую очередь, необходимо привести некоторые аргументы, подтверждающие саму возможность существования sensus plenior в библейских пророчествах и, в первую очередь, в книге Даниила. Сама идея появления sensus plenior в пророческих книгах основана на предположении, что пророк может полностью не понимать смысл полученного им послания свыше. Несмотря на возражения некоторых авторов[76], полагающих, что такое предположение делает библейского пророка похожим на греческую пифию, указанная идея в принципе не кажется нам невероятной, особенно применительно к апокалиптическим текстам. Прямые подтверждения этому мы можем обнаружить уже в книге Даниила. В Дан 7 пророк говорит, что «вострепетал дух во мне <…> и видения головы моей смутили меня» (Дан 7, 15). В 8 главе говорится о том, что Даниил «искал значения» своего видения (Дан 8, 15), а в 12 главе Даниил прямо говорит, что «не понял» смысл разговора «двух святых» (Дан 12, 8). Разумеется, все эти тексты могут быть поняты только как литературная условность, тем более что значение видения каждый раз объясняется пророку angelus interpres. С другой стороны, вполне возможно, что здесь перед нами предстают описания реального опыта авторов псевдоэпиграфических сочинений, вынужденных задумываться о значении своих видений. Не менее интересно и то, что книга Даниила сама дает нам пример поиска sensus plenior в библейском тексте: так, пророк Даниил размышляет над пророчеством Иеремии о 70 годах плена (Дан 9, 2) и получает откровение архангела Гавриила о том, что Израилю предназначено не 70 лет, а 70 семилетий иноземного владычества (Дан 9, 24).

Еще один важный аргумент, подтверждающий то, что книга Даниила имеет sensus plenior, следует из традиции ее интерпретации. В Новом Завете, в многочисленных иудейских и христианских толкованиях мы наблюдаем постоянные попытки соотнести содержание книги Даниила с событиями, происходившими уже после завершения Маккавейских войн. Отдельные толкования, не предполагавшиеся автором книги Даниила (например, отождествление четвертого языческого царства с Римом), стали общим местом в иудейской и христианской традиции уже в античную эпоху. Исходя из этого мы можем заключить, что книга Даниила вполне соответствует центральному критерию, служащему для выявления sensus plenior в ветхозаветных текстах, – наличию свидетельства экзегетической традиции.

Каким образом в книге Даниила соотносятся буквальный смысл текста и sensus plenior? Очевидно, что буквальный смысл пророчеств, излагаемых автором, вне всякого сомнения непосредственно связан с его эпохой (в случае книги Даниила – с гонениями Антиоха и Маккавейскими войнами). Тем не менее содержащийся в канонических текстах sensus plenior может указывать на совершенно другие, гораздо более отдаленные исторические события, о которых автор не имел никакого сознательного представления. Выявление подобного смысла и является наиболее сложной и принципиальной задачей богословской экзегетики книги Даниила. Мы уже привели два критерия, которые традиционно используются для выявления sensus plenior: свидетельство канонических текстов и церковной традиции и взаимосвязь между sensus plenior и буквальным смыслом, подразумевавшимся человеческим автором. Оба указанных критерия будут последовательно использоваться нами при написании толкования книги Даниила. Однако эти критерии явно недостаточны для плодотворной богословской работы по обнаружению sensus plenior в пророческих и апокалиптических текстах Священного Писания.

Вопрос о выявлении и последующей верификации sensus plenior в пророческих текстах Священного Писания стоит в тесной связи с вопросом об общих принципах интерпретации библейских пророчеств. Некоторые христианские авторы XX-XXI веков пытались установить общие критерии толкования библейских пророчеств. Среди них можно назвать таких протестантских исследователей как Р. Гёдлстоун[77], Б. Микельсен[78], Б. Рамм[79], В. Кайзер[80]. В числе принципов, необходимых любому толкователю библейских пророчеств, они отмечают тщательное изучение текста изучаемого пророчества, его исторического контекста, предостерегают против натянутых толкований, возражают как против чрезмерной аллегоризации библейских пророчеств, так и против чрезмерного буквализма, игнорирующего образный язык пророческих книг. Указанные авторы достаточно критически относятся к концепции sensus plenior, в то же время предлагая теорию «множественного исполнения» или «двойного исполнения» (multiply fulfilment/double fulfilment), которая по сути мало чем отличается от того же sensus plenior – вместо нескольких смыслов пророчества они говорят о его нескольких исполнениях, зачастую относящихся к Ветхому и Новому Завету. К сожалению, почти все эти авторы крайне консервативны и по этой причине игнорируют достижения историко-критического метода. В результате такие принципиальные вопросы как использование псевдоэпиграфии в библейской литературе, пророчество ex eventu и историческая достоверность тех или иных событий, описанных в Священном Писании, остаются вне их поля зрения. Кроме того, всем этим авторам присущ конфессиональный евангелистский подход, диктующий сосредоточенность на проблематике, интересующей представителей этого направления протестантизма.

На наш взгляд, еще одним серьезным недостатком работ всех описанных христианских богословов является то, что зачастую они делают основной акцент в изучении библейских пророчеств на новозаветных исполнениях ветхозаветных пророчеств. При этом тема раскрытия действия Бога в мировой истории, принципиальная для такого произведения, как книга Даниила, либо рассматривается в недостаточной степени, либо вовсе игнорируется. Указанная проблематика тесно связана с многовековой полемикой между различными школами в толковании библейских пророчеств: претеристами, историцистами и футуристами. Если первые полагают, что большая часть библейских пророчеств исполнилась в древности, в новозаветную эпоху, то для последних их исполнение еще предстоит в будущем, в эпоху эсхатологическую. К современным историческим реалиям, применительно к которым библейские пророчества обсуждаются в современном протестантском богословии, в первую очередь относится судьба Израиля, породившая длительную полемику между сторонниками диспенсационализма и «христианского сионизма» и их критиками: если для первых создание еврейского государства служит поворотным пунктом, знаменующим начало эсхатологического периода, то для вторых оно не имеет специального религиозного значения. Невозможно сомневаться в важности этой темы для современного христианского и иудейского богословия, однако ограничивать изучение отношения библейских пророчеств к современности только этой темой также представляется некорректным. Тем более это справедливо по отношению к книге Даниила, для автора которой был характерен интерес к истории всего известного ему цивилизованного мира. Вслед за великими богословами Средневековья и Нового Времени мы подойдем к рассмотрению книги Даниила с позиций историцизма – ее рассмотрения как божественного свидетельства о действии Бога на всем протяжении мировой истории.

Примечательная мысль относительно толкования пророчеств принадлежит русскому философу А.Ф. Лосеву: «Другими словами, судить о том, как должно исполниться пророчество, можно только по наступлении того события, которое предречено. Полностью о пророчестве можно судить, таким образом, только после его исполнения. Скажут: зачем же тогда существует пророчество? Пророчество существует для того, чтобы установить смысл грядущих времен, а не их факты. Поэтому все толкования должны ограничиться установлением только точного смысла событий, а не их фактического протекания»[81]. Именно по этой причине в нашем толковании мы говорим только о прошлых событиях, то есть об уже исполнившихся предсказаниях книги Даниила. Основным принципом нашего толкования станет последовательное обнаружение sensus plenior, вложенного в текст Божественным автором пророческой книги. В качестве рабочих принципов могут быть указаны следующие:

1. Проверка соответствия предложенных нами толкований пророчеств книги Даниила достоверно установленным историческим событиям – принцип, который, по нашему мнению, является важнейшим при толковании пророческих книг. При этом историческое событие, рассматриваемое нами в качестве исполнения библейского пророчества, должно быть уникальным по точности своего соответствия рассматриваемому нами библейскому тексту. Этот факт важен в первую очередь для того, чтобы отличить истинный sensus plenior от многочисленных примеров аккомодации – очевидно, что то или иное пророчество может быть применено к самым разным ситуациям, и только уникальное соответствие между пророчеством и историческим событием позволяет говорить о том, что мы обнаружили скрытый в пророчестве смысл. Применительно к толкованию книги Даниила эта задача упрощается наличием в ней целого ряда хронологических указаний – если мы сможем найти убедительную корреляцию как между содержанием тех или иных событий и повествованием книги Даниила, так и их хронологией и числовыми указаниями книги Даниила, мы с большой долей уверенности можем говорить о неслучайности подобных соответствий. Еще одной принципиальной чертой библейских пророчеств должна, по нашему мнению, быть значимость содержащихся в них исторических указаний. Логично было бы предполагать, что их исполнение должно быть связано со значительными и судьбоносными историческими событиями, имеющими принципиальный характер для мировой или, по крайней мере, еврейской или христианской истории.

2. Наличие смысловой аналогии между буквальным смыслом, вложенным в текст автором книги Даниила, и sensus plenior, постулируемым в нашем исследовании. О важности подобного принципа говорили все исследователи sensus plenior, и этот принцип будет последовательно использоваться нами на протяжении нашей работы.

3. Существование предлагаемого нами толкования в традиционных иудейских и христианских источниках. Данный принцип также является одним из основных в предлагаемых P. Брауном принципах верификации sensus plenior. По нашему мнению, он не представляется столь важным как два принципа, указанные нами выше, однако все-таки имеет существенное значение.

4. Существование других библейских пророчеств, толкование которых становится более логичным и ясным в свете предложенного нами толкования книги Даниила. Данный принцип также выделяется в качестве одного из наиболее принципиальных целым рядом исследователей библейских пророчеств[82]. Мы также будем последовательно использовать этот принцип при толковании книги Даниила. Тем не менее мы преимущественно ограничимся двумя ветхозаветными произведениями, тесно связанными с книгой Даниила – книгой Иезекииля и книгой Исаии. Причиной подобного подхода станет в первую очередь тесная литературная и тематическая связь между указанными сочинениями, логично предполагающая взаимосвязь между предсказанными ими событиями, и необходимость ограничить себя разбором очень ограниченного числа библейских пророчеств, не принадлежащих книге Даниила.

Мы нисколько не претендуем на формулирование общих принципов толкования библейских пророчеств – попытка решения подобной задачи безусловно потребовала бы написания отдельной монографии. В данном случае мы только формулируем основные принципы, которыми мы будем руководствоваться при написании комментария на пророчества книги Даниила.

Толкование священного писания. «Духовное толкование»: аллегория и типология

Пророчества и особенно апокалиптические видения сами по себе являются текстами, указывающими на будущие события и зачастую имеющими загадочный и аллегорический характер. Однако уже в древности зародился способ прочтения Священного Писания, рассматривающий весь его текст как таинственное повествование, в котором буквальный смысл составляет лишь малую часть божественного послания – аллегорический метод толкования Священного Писания.

Его происхождение связано с эллинистическими влияниями на еврейскую традицию. В Древней Греции традиция комментирования классических текстов возникла не позднее VI века до н.э. Наиболее примечательным изобретением древнегреческих авторов стала традиция аллегорической интерпретации мифологических сюжетов. В ней мифологические образы и сюжеты получали трактовку как образы, за которыми скрывается тот или иной философский, этический или космологический смысл. Причиной ее возникновения во многом послужила необходимость объяснить образованным грекам появление в классических поэтических текстах – в первую очередь сочинениях Гомера и Гесиода – описаний поступков богов, которые представляются нам не вполне этичными или уместными для людей, но не небожителей. Присутствие в «Илиаде» или «Теогонии» рассказов о ссорах между богами и их участии в земных войнах побуждало греков классической эпохи либо отрицать их как выдумки недостаточно благочестивых поэтов (такую позицию мы, в частности, находим у Платона), либо попытаться найти в них скрытый аллегорический смысл. С другой стороны, высокий престиж эпических поэм побуждал представителей религиозных и философских кругов искать в них подтверждение развиваемым ими идеям и концепциям[83]. По утверждению философа-неоплатоника Порфирия аллегорическое толкование мифов было впервые предложено неким Теагеном из Регия, который толковал описываемые Гомером конфликты и битвы между богами как описание взаимодействия между различными стихиями мироздания (огонь, вода, воздух, земля) или свойствами человеческой души. Подобные подходы получили наименование физической и психологической аллегории. В дальнейшем арсенал сторонников аллегорического толкования мифов обогатился другими методами и системами их классификации: так, стоики различали физическую и этическую аллегорию.

Хочется отметить, что многие из аллегорических интерпретаций мифов не были наивными и необоснованными, как это может показаться на первый взгляд: во многом они представляли собой попытку перевода понятий и образов мифологического мышления на рациональный язык. В этом плане многие древнегреческие аллегорические толкования мифов вполне могут быть сопоставлены с научными теориями Нового Времени (солярной теорий, структурализмом и др.)[84]. Уже этот факт заставляет нас предположить, что аллегорическая интерпретация далеко не во всех случаях является эйсегезой (εἰσήγησις – ‘введение’), попыткой «вчитывания» в текст чуждых ему понятий[85].

Аллегорическая интерпретация, получившая признание в ряде греческих философских школ, проникла и в среду эллинизированного еврейства. Наиболее ярким представителем аллегорического метода стал Филон Александрийский. Он подошел к библейским текстам так, как греческие философы подходили к гомеровским мифам: за описанием земных реалий и бессмысленных с рациональной точки зрения культовых установлений Филон стремился увидеть духовный смысл, соответствующий принципам греческой философии и космологии. Так, одеяние первосвященника предстает как изображение стихий, по мысли античной философии представляющих основные элементы мироздания, два херувима обозначают мировые полусферы, библейские персонажи являются символами определенных психологических свойств и т.д. Концепция Филона не получила развития в иудейской среде, зато позднее оказалась востребована среди александрийских христиан.

Аллегория как литературный прием широко использовалась в Ветхом и Новом Завете: достаточно привести такие примеры как притчи Исаии (Ис 5, 1–7) и Иезекииля (Иез 17, 1–10) или многие из евангельских притч (Мк 12, 1–9; Мф 22, 1–4). Тем не менее, случаи аллегорического истолкования текстов Священного Писания, первоначально не имевших аллегорического смысла, в Библии чрезвычайно редки. Фактически единственным примером подобной аллегории является уподобление Ветхого и Нового Завета Агари и Саре, а Ишмаэля и Исаака иудеям и христианам, приведенное апостолом Павлом в Послании к Галатам (Гал 4, 21–31). Характерно, что, хотя Павел говорит здесь об аллегории (ἀλληγορούμενα), однако его рассуждения одновременно имеют черты как аллегории, так и типологии. По мнению ирландского церковного историка Р. Хансона мы видим здесь соединение обоих экзегетических подходов: сопоставление ситуации, имевшей место в ветхозаветные времена (отношений в семье Авраама), с ситуацией новозаветной эпохи (отношения между иудеями и христианами) является типологией, в то время как сопоставление библейских персонажей с божественными Заветами и религиозными общинами представляет собой аллегорию[86]. Тем не менее приведенная апостолом Павлом аллегория скорее ближе не к александрийской, а к библейской и раввинистической аллегории: представление отдельных фигур как олицетворения целых человеческих коллективов или представление женщины как символического обозначения города широко распространены в библейской литературе[87]. Исходя из этого можно заключить, что апостол Павел пользуется здесь характерными образами библейского языка, применив их к тексту, который первоначально не имел аллегорического значения. В дальнейшем аллегорическая традиция толкования Писания продолжала развиваться в Александрии, главном научном и культурном центре эллинистического мира, где ее основы были заложены Филоном Александрийским. Из христианских авторов к аллегорической интерпретации Священного Писания обратился уже Климент Александрийский. Однако главным представителем и популяризатором аллегорического истолкования Священного Писания стал Ориген. Им был разработан последовательный метод аллегорической интерпретации Священного Писания. Исходя из различных реконструкций мысли Оригена можно заключить, что он считал, что в Писании могут быть выделены три (телесный, душевный и духовный) или два (буквальный и духовный) различных уровня смысла[88]. Наибольший интерес Оригена, разумеется, вызывал наиболее важный с его точки зрения духовный смысл. Примеры аллегорической интерпретации Священного Писания мы можем найти во многих сочинениях Оригена. Так, в Песни Песней он усматривает описание отношений между Церковью и Христом; под Ноевым ковчегом понимает Церковь, а под взятыми туда животными – различные типы христиан. Впоследствии аналогичная аллегорическая интерпретация использовалась многими древними церковными авторами. Подобная аллегория, представляющая собой форму «эйсезегезы», скорее даст нам информацию о воззрениях экзегета, а не о смысле Священного Писания, что делает ее малопригодной для современной экзегетической практики.

Другим экзегетическим подходом, характерным для иудейской и христианской экзегезы античной эпохи, стала типологическая интерпретация. Ее суть заключается в соотнесении древних событий, лиц и институтов священной истории с более поздними, современными или будущими событиями и лицами (так называемая «горизонтальная типология» в отличие от более редкой «вертикальной типологии», основанной на сопоставлении земных и небесных реалий). Не все исследователи согласны с определением типологии как собственно экзегетического метода, в первую очередь по причине того, что типология, в отличие от аллегории, не может быть применена к любому библейскому тексту. Скорее типология может быть определена как способ осмысления тех или иных событий священной истории, встречающийся в текстах Ветхого и Нового Завета, или «герменевтический ключ», необходимый для понимания библейских текстов, основанных на соотнесении между собой разновременных событий библейской истории[89]. Типология является общим свойством человеческой культуры, особенно культур древности, ориентированных на «образцовых героев» и «образцовые события». Примеры типологии мы находим уже в Ветхом Завете. Так, Иисус Навин систематически уподобляется Моисею; освобождение из вавилонского плена сопоставляется пророками с исходом из Египта. Большую популярность типологические построения получили в иудейской среде в межзаветный период[90]; первоначально они были, в первую очередь, связаны с эсхатологией. Раввинистическая литература доносит до нас многие эсхатологические идеи, несомненно распространенные еще в период Второго Храма. В них события древней истории человечества и Израиля изображаются как «типы», «образы» того, что произойдет в эсхатологическое время. Состояние Адама до изгнания из Рая, равно как и Суббота, предстают в качестве образа Мира Грядущего; Моисей или Давид выступают в качестве образов Мессии, «поколение потопа» или «поколение пустыни» – в качестве образа поколения Мессии. Равным образом мы видим примеры акций, основанных на типологии, в истории еврейских мессианских движений I века н.э. – и Февда, и Иоанн Креститель уходят в пустыню к Иордану, чтобы повторить странствие евреев по пустыне во главе с Моисеем и переход Иордана с Иисусом Навином.

Однако настоящего расцвета типологический подход к Священному Писанию достигает только в христианской экзегезе. Многочисленные примеры типологии мы находим уже в Евангелиях. В Евангелии от Марка пророк Иона и его история рисуется как прообраз смерти и воскресения Иисуса Христа (Мк 8, 12). Еще более последовательную типологию мы находим в Евангелии от Матфея, где проводится систематическая параллель между Моисеем и Иисусом Христом, который изображается как второй Моисей[91]. При его рождении появляется чудесная звезда, как при рождении Моисея, Ирод пытается убить его, подобно Фараону, приказавшему истреблять еврейских младенцев, Иисус восходит на гору и произносит нагорную проповедь, фактически давая новую Тору. Значительная часть новозаветной типологии традиционно связана с эсхатологическими событиями. Поколение Иисуса Христа сопоставляется с царицей Савской и ниневитянами (Лк 11, 31–32); поколение, которое будет жить перед пришествием Сына Человеческого, сравнивается с поколением потопа и содомлянами (Мф 24, 37; Лк 17, 26–28).

Очевидно, что указанные примеры типологии, дошедшие до нас в древнейших пластах Евангелия, восходят к проповеди первых палестинских христиан, если не к самому Иисусу. Обилие типологии в евангельской литературе неудивительно – поскольку христианство возникло как эсхатологическое движение и первые христиане полагали, что живут в последние времена, они широко использовали типологию, характерную для еврейской эсхатологической мысли. По мнению Хансона, христианская типология в отличие от иудейской была «исполненной типологией» – ветхозаветные прообразы по мысли христианских авторов уже нашли свое воплощение в новозаветных лицах и событиях[92]. Определенные типы, уже бывшие традиционными в иудейской мысли, были заимствованы христианскими авторами и интерпретированы в интересующем их ключе.

Не менее энергично типологический подход развивается в апостольских посланиях. В них типология оказывается связана уже не столько с эсхатологией, сколько с осмыслением миссии Иисуса Христа и жизни христианской Церкви. Апостол Павел видит в ветхозаветных событиях типологические образы, применяемые им к опыту первых христиан: «Не хочу оставить вас, братия, в неведении, что отцы наши все были под облаком, и все прошли сквозь море; и все крестились в Моисея в облаке и в море; и все ели одну и ту же духовную пищу; и все пили одно и то же духовное питие: ибо пили из духовного последующего камня; камень же был Христос» (1 Кор 10, 1–4); Адам в посланиях Павла систематически предстает как образ Христа (Рим 5, 12–21; 1 Кор 15, 21–22; 15, 45–47). В Первом Послании Петра всемирный потоп во дни Ноя рассматривается как «образ крещения» (1 Петр 3, 21–22). Наконец, Послание к Евреям дает последовательную типологическую аналогию между Ветхим и Новым Заветом (Евр 9). Именно в Посланиях апостолов начинает активно использоваться слово τύπος ‘образ’, ‘тип’, давшее название самому типологическому методу.

Активное использование типологии в Новом Завете имело своим результатом ее превращение в один из принципиальных экзегетических методов христианской Церкви. Типология была особенно характерна для Антиохийской богословской школы, где она получила названия «теории», «созерцания», которую антиохийцы противопоставляли отрицаемому ими аллегорическому методу Александрийской богословской школы. Особенностью Антиохийской школы стало принципиальное внимание к буквальному смыслу Священного Писания и его интерпретации в оригинальном историческом контексте. Особенности подхода антиохийских экзегетов ярко излагаются Диодором Тарсийским в его предисловии к толкованию 118 псалма.

В нем он приводит несколько главных принципов, характерных для антиохийской школы. Во-первых, это принцип «духовного толкования», которое, в отличие от языческой или александрийской аллегории, должно основываться на буквальном смысле текста, не противоречить ему и не отрицать историчности событий и лиц, описанных в Писании. Во-вторых, применение собственно аллегории, именуемой им «образной речью», Диодор ограничивает теми пассажами Священного Писания, где этот прием непосредственно использовался автором.

Определенное обобщение и систематизация классических экзегетических методов принадлежат Иоанну Кассиану Римлянину (ок. 360 – ок. 435). Им была разработана концепция четырех смыслов Священного Писания, ставшая классической для последующей католической экзегетики. Он выделяет в Писании буквальный, аллегорический, тропологический (нравственный) и анагогический (мистический или эсхатологический) смыслы. Классической иллюстрацией подобного толкования является разбор символики Иерусалима, который мы находим в 18-ом Собеседовании Иоанна Кассиана. В буквальном смысле это город в Палестине, в аллегорическом – Церковь, в тропологическом – душа человека, в анагогическом – небесный Иерусалим.

Мы не будем подробно рассматривать историю развития средневековой экзегезы, остановившись лишь на идеях наиболее заметных авторов. Первостепенную роль в данном случае, безусловно, имеют работы Фомы Аквинского (1225–1274). Принципиальной чертой в экзегетике Фомы Аквинского стало подчеркивание им центрального значения буквального смысла Священного Писания. Все остальные смыслы Писания строятся на основе буквального смысла – буквальный смысл является смыслом слов, в то время как остальные смыслы Писания основаны на том, что обозначаемые ими вещи могут быть образами других вещей. Таким образом, по мысли Фомы Аквинского, в библейской экзегетике сами лица, предметы и события получают самостоятельные значения, которые и образуют духовный смысл (STI.1.10). Экзегеза Фомы Аквинского получает принципиально типологический характер; по его мысли, ветхозаветные прообразы связаны с новозаветными образами, в то время как последние предвосхищают собой духовные образы. Тем не менее хочется еще раз подчеркнуть то принципиальное значение, которое Фома Аквинский придавал буквальному смыслу. По его мнению, все истины, принципиальные для веры, всегда передаются в Писании с помощью буквального смысла, в силу чего только он должен служить основанием для богословского суждения.

В Новое время концепция «духовного смысла» Священного Писания начинает постепенно терять популярность. Уже Мартин Лютер отказался от аллегорического толкования Писания, полагая, что оно уместно только в тех случаях, что оно подразумевалось самим автором. Кальвин еще более негативно относился к традиционным экзегетическим подходам, полагая, что толкование Библии должно, в первую очередь, основываться на понимании ее буквального смысла[93]. С развитием историко-критического метода представление о духовном смысле все более вытесняется даже из церковной экзегезы, зачастую ограничивающейся канонизированными в Новом Завете и святоотеческой традиции примерами духовного толкования библейских текстов. Итак, следует ли считать «духовный смысл» Священного Писания реликтом давно ушедших эпох, ставшим неактуальным для современной богословской мысли? Хочется думать, что далеко не во всех случаях ответ на этот вопрос должен быть утвердительным. Можно привести лишь некоторые наиболее яркие примеры актуальности традиционных экзегетических методов в современной богословской мысли.

В первую очередь, это относится к типологическому методу толкования Священного Писания. В XX веке он снова оказался востребован как метод, позволяющий осмыслять современные события в свете их библейских прообразов. В первую очередь здесь следует упомянуть латиноамериканскую теологию освобождения, в центре которой оказалась тема Исхода из Египта как образа социального освобождения угнетенных социальных слоев и колониальных народов. Определенную популярность типологические интерпретации современных событий получили и в еврейской культуре: нацисты стали мыслиться как воплощение Амалека или Амана, смертельных экзистенциальных врагов еврейского народа. Таким образом, типологическое осмысление библейских образов продолжает оставаться актуальным и продуктивным способом толкования Священного Писания. Примечательно, что в ряде случаев можно говорить о соединении исторической типологии с аллегорией, когда библейские лица и события становятся символами целых коллективов и происходящих с ними событий. Указанный подход имеет значительную близость как к знаменитой аллегории апостола Павла, приведенной в Послании к Галатам, так и к аналогичным аллегориям, характерным для раввинистической литературы[94].

Указанные примеры демонстрируют нам еще одну примечательную черту типологии – ее тесную связь с пророчеством. Как отмечает американский исследователь Б. Паркер «типология в действительности демонстрирует больше близости с пророчеством, чем с аллегорией. В реальности многие ученые определяют типологию как форму непрямого пророчества»[95]. Протестантский теолог Г. Бил пишет, что типология «является не простой аналогией, а заключает в себе некоторую форму пророческого смысла». Он полагает, что типология представляет собой «непрямое пророчество», которое может быть извлечено даже из текста Писания, первоначально не имевшего пророческого смысла (например, трактовка Исх 12, 46 в Ин 19, 36). По его мнению, «основная разница между прямым исполнением пророчества и непрямым типологическим исполнением состоит в том, что прямое исполнение есть то, что было прямо предсказано в словах пророка, в то время как непрямое исполняет то, что косвенно предвосхищалось историческими событиями, о которых повествовалось»[96].

Христианские теологи в большинстве случаев усматривают примеры подобной пророческой типологии в Новом Завете, однако мы видим, что в реальности она не ограничивается древней канонической экзегетикой, а продолжает использоваться и современными богословами. Описанные в Библии события остаются источником образов и аналогий, необходимых для осмысления современной реальности. В нашей работе мы также будем периодически прибегать к типологической интерпретации Священного Писания. В некоторых случаях она будет производиться параллельно с выявлением содержащегося в библейском тексте sensus plenior. В этих случаях сам библейский текст будет служить указанием одновременно на древние и более поздние лица и события (буквальный смысл и sensus plenior), а лица и события, подразумевавшиеся буквальным смыслом, будут служить типом лиц и событий, на которые указывает sensus plenior[97].

Некоторые современные богословы также выступают в поддержку использования аллегорического метода толкования Священного Писания. Так, близкие идеи мы находим статье американского исследователя истории средневекового христианства Д. Стейнметца, который полагает, что традиционное мнение о многозначности библейского текста гораздо ближе к истине, чем представление о единственном смысле текста как sensus literalis, идентифицируемом с sensus originalis[98]. В целом его понимание библейской герменевтики приближается к идеям Рикёра и предполагает принципиальную многозначность любого текста, который каждый раз обретает новое значение в процессе его восприятия слушателем/читателем.

Стейнметц идентифицирует буквальный смысл с оригинальным авторским смыслом, а духовный смысл – со смыслом, возникающим в процессе восприятия текста. Примечательно, что Стейнметц не усматривает необходимости в особой герменевтике для прочтения Библии, ставя ее в один ряд с другими классическими текстами, что делает его подход несколько проблематичным. Более интересные идеи, по нашему мнению, высказывает современный американский исследователь К. Спаркс. По его мнению, аллегорический метод в современной экзегетике может использоваться по аналогии с sensus plenior: мы можем предположить, что, хотя жанр рассматриваемого нами текста не был аллегорией с точки зрения человеческого автора, Бог вложил в него именно аллегорический смысл, раскрываемый современным комментатором[99]. Вероятно, данный подход на практике близок к традиционному представлению об аллегории и отличается от него только тем, что Спаркс предлагает использовать аллегорическое прочтение только в тех случаях, когда буквальный смысл библейского текста представляется нам неприемлемым с моральной точки зрения (например, рассказ книги Иисуса Навина об уничтожении семи народов Ханаана).

Резюмируя, мы можем заключить, что аллегорическое истолкование не может систематически использоваться применительно к любым пассажам Священного Писания по образцу подхода Александрийской школы, однако в ряде случаев оно вполне конструктивно и актуально. Аллегорическое толкование может быть уместно в тех случаях, когда тот или иной библейский текст или образ может быть истолкован как аллегория, даже если человеческий автор указанного пассажа Священного Писания не придавал ему подобного смысла. Безусловно, подобное толкование не должно быть искусственным и навязываться тексту: оно должно исходить как из библейского языка, библейской образности, так и из образов и идей, встречающихся в самом толкуемом нами тексте. Так, традиционное иудейское и христианское толкование «Песни Песней» как повествования о любви Бога и общины Израиля/ Церкви представляется вполне возможным именно исходя из того, что Иерусалим, Сион и Церковь нередко изображаются в Писании в образе женщин, а их отношения с Богом метафорически описываются как брак. В библейском контексте Песнь Песней действительно приобретет указанный смысл, что позволяет в данном случае сблизить аллегорический смысл с каноническим смыслом, который текст получает как часть библейского канона. В подобных случаях аллегорическое толкование образов Священного Писания может быть вполне оправдано и в современной экзегетике. В нашей работе в ряде случаев также будет использоваться аллегорическая интерпретация, которая будет даваться в сочетании с типологией, подобно тому, как это было сделано апостолом Павлом в Послании к Галатам. Аллегория в данном случае будет иметь характер, аналогичный аллегории, приводимой апостолом Павлом и иудейскими авторами, и основываться на использовании символизма, присущего тем или иным образам в самом библейском тексте и традиционной экзегетике.

Авторство, датировка и канонизация книги Даниила

Многовековая иудейская и христианская традиция считала, что книга Даниила была написана самим пророком во время его пребывания в Вавилоне в VI веке до н.э. Тем не менее сама книга Даниила не столь однозначно предполагает авторство пророка – в первых шести главах о нем говорится в третьем лице. Уже в III веке н.э. греческий философ неоплатоник Порфирий выдвинул версию, что книга Даниила была написана во II веке до н.э. неким иудеем, составившим видения пророка Даниила, чтобы воодушевить евреев во время войны с Антиохом Епифаном. Позиция Порфирия предвосхитила взгляды современных критических ученых. Она возродилась в XVII-XVIII веках, когда к аналогичной точке зрения пришли еврейский вольнодумец Уриэль Акоста, философ-деист Энтони Коллинз и Герман Корроди. В XIX веке вокруг книги Даниила развернулись жаркие дискуссии, которые, в конечном счете, закончились победой сторонников маккавейской датировки. В XX-XXI веках маккавейская датировка была принята и многими церковными авторами, особенно близкими к академическим кругам[100]. В настоящее время академические исследователи принимают маккавейскую датировку книги Даниила как нечто само собой разумеющееся и не считают нужным приводить в своих экзегетических комментариях доказательства этого общепринятого факта.

Тем не менее в консервативных кругах принадлежность книги Даниила самому пророку зачастую продолжает считаться самоочевидным фактом, признание которого должно отличать истинных христиан от сторонников ошибочных либеральных подходов. В современных российских работах традиционная точка зрения без оговорок высказывается в комментарии Даниила Сысоева и беседах на книгу Даниила священника Олега Стеняева. Д.В. Щедровицкий в своей книге «Пророчества книги Даниила» также выступает в качестве убежденного сторонника традиционной точки зрения. Поскольку наша работа не является экзегетическим комментарием, предназначенным только для представителей академической среды, мы считаем необходимым еще раз привести основные аргументы, которые склонили академическую науку в пользу маккавейской датировки книги Даниила. Их можно разделить на две группы: аргументы, демонстрирующие, что первая часть книги не могла быть написана пророком Даниилом в VI веке до н.э., и аргументы, доказывающие, что вторая часть книги была написана в Иудее во время Маккавейских войн.

Уже само повествование 1–6 глав о пророке Данииле, ведущееся от третьего лица, равно как и обилие содержащихся там чудесных и фантастических историй, сразу же вызывает сомнения в авторстве пророка Даниила[101]. Описанное впечатление подтверждается при более подробном рассмотрении историй пророка Даниила и его друзей и их сопоставлении с известными нам источниками по истории Древнего Востока. Приведем лишь некоторые наиболее характерные примеры. Книга Даниила не знает никаких вавилонских царей кроме Навуходоносора и Валтасара, представляя второго как его сына. В то же время из вавилонских источников известно, что правителями Нововавилонского царства после Навуходоносора были Амель-мардук, Нергал-шарр-уцур, Лабаши-мардук и Набонид, сын которого Валтасар выступал в качестве регента, в то время как его отец находился в аравийской Тейме. Взятие Вавилона в 539 году до н.э., в реальности осуществленное Киром II, в книге Даниила приписано некоему «Дарию Мидянину» (Дан 5, 31). Попытки апологетов, начиная со времен Иосифа Флавия, идентифицировать с ним кого-то из реальных участников взятия Вавилона представляются равно неубедительными. Прочитав далее об учреждении Дарием сатрапий (Дан 6, 1) и о предполагающем царские прерогативы приказе Дария в течение месяца не молиться никому, кроме него самого (Дан 6, 7), мы можем не сомневаться, что речь идет о реальном персидском царе Дарие, а не каком-то другом лице, использовавшем имя Дария в качестве своего рода «псевдонима». Также очевидна и причина, по которой Дарию было приписано взятие Вавилона, – традиция, использованная автором, спутала события 539 и 522 годов – взятие города Киром и повторное взятие восставшего Вавилона Дарием[102]. «Мидянином» персидский царь Дарий был назван как для того, чтобы представить обоснование историософской концепции автора книги Даниила, в которой Мидийская империя выступает в качестве следующей за Вавилоном мировой державы, так и для того, чтобы найти историческое соответствие пророчеству Иеремии о взятии Вавилона мидянами (Иер 51, 11).

Очевиден легендарный и фольклорный характер и других историй, содержащихся в 1–6 главах книги Даниила. Так, у нас нет никакой информации о семилетнем безумии Навуходоносора – а его возвращение на царство после многолетнего пребывания в пустыне в животном облике, разумеется, не может иметь ничего общего с исторической реальностью и никак не подтверждается историческими источниками. На этом фоне приказ Навуходоносора истребить вавилонских мудрецов, не сумевших пересказать его сон (Дан 2, 12), или указ Дария, запрещающий в течение тридцати дней просить о чем-либо какого-либо бога или человека кроме самого царя (Дан 6, 7), уже не вызывают удивления – очевидно, что в обоих случаях мы видим типичные фольклорные мотивы. Весь этот материал настолько очевидно легендарен, что поверить в его буквальную историчность может только уж слишком убежденный апологет, не рассматривающий всерьез никакие аргументы, расходящиеся с его религиозными убеждениями. Таким образом, настаивать на непосредственном авторстве пророка Даниила для первых шести глав книги представляется откровенно надуманным и, строго говоря, догматическим, в плохом смысле этого слова, подходом.

Говоря о второй части книги Даниила, содержащей его пророческие видения, мы сталкиваемся с другой проблемой – детальным соответствием между повествованием книги Даниила и историческими событиями II века до н.э. И если ссылки на них в главах 7–9 остаются относительно туманными, то 11 глава предъявляет их нам во всех возможных подробностях. О связи книги Даниила с событиями маккавейскиx войн знали и все древние комментаторы. Еще Иосиф Флавий в «Иудейских древностях», толкуя видение Даниила пишет, что «все это действительно пришлось испытать нашему народу при Антиохе Епифане, как то предвидел и письменно предвещал Даниил за много лет вперед»[103]. Точно так же с событиями времен Антиоха это видение связывали другие древние толкователи. Аутентичное толкование книги Даниила лучше всего сохранилось у сирийских комментаторов, которые связывали почти все предсказания пророка с событиями времен Маккавейских войн. По всей видимости, именно сирийская традиция толкования стала источником информации для Порфирия, сумевшего определить псевдоэпигрифичность книги Даниила. Однако и авторы, не принадлежавшие к сирийской традиции, также считали по крайней мере 8 главу книги Даниила повествованием о событиях, произошедших во времена Антиоха Епифана. Мало того, в 11 главе повествование о Сирийских войнах между Птолемеями и Селевкидами дается настолько точно, что у всякого непредвзятого читателя начинают возникать подозрения, что перед нами повествование об уже хорошо известных автору событиях.

Однако для консерваторов и фундаменталистов подобная постановка вопроса оказывается неубедительной – по их мнению, точность повествования книги Даниила о событиях эллинистической истории свидетельствует лишь о глубине пророческого дара самого пророка Даниила. Исходя из этого, консервативные экзегеты переадресуют упрек в догматизме академической науке, утверждая, что ее представители в принципе отрицают возможность пророчества, почему и датируют книгу Даниила II в. до н.э., когда все предсказанные в ней события уже произошли. Нам бы хотелось высказать несколько соображений, опровергающих это мнение.

Ни большинство академических ученых, ни, разумеется, автор настоящей работы не отвергают возможности предсказания будущего в принципе. Тем не менее, даже сторонники консервативного подхода к толкованию книги Даниила признают, что жанр псевдоэпиграфических сочинений, излагающих уже свершившиеся события в качестве предсказаний будущего, vaticana ex eventu, был широко известен уже начиная с эпохи древности. Его ранними месопотамскими примерами могут служить «Пророчество Мардука» и «Урукское пророчество», описывающие под видом предсказаний уже произошедшие события вавилонской истории. Множество примеров vaticana ex eventu мы можем найти в более поздней литературе античности, Средневековья и Нового Времени – вплоть до современной массовой литературы. Таким образом, сталкиваясь с текстом, описывающим события прошлого в качестве точных предсказаний будущего, всегда необходимо допускать высокую вероятность того, что эти события описаны задним числом. Наиболее простым способом установить, что мы имеем дело с vaticana ex eventu, является обнаружение в тексте момента, когда автор заканчивает пересказ прошедших событий и переходит к предсказанию будущего – ради которого, собственно, подобные тексты и сочиняются. В случае с книгой Даниила это очевидно происходит в Дан 11, 40, где автор предсказывает новый поход Антиоха против Египта, завоевание им Египта, Ливии и Эфиопии, его возвращение в Иудею и бесславную смерть «между морем и горою преславного святилища» (Дан 11, 45). Ничего из описанных событий не реализовалось в действительности – Антиох не предпринимал новых военных акций против Египта, а провел оставшиеся полтора года своей жизни в Персии, где и скончался в 164 году до н.э. Излишне говорить о том, что воскресения мертвых и установления мессианского царства, также предсказанных в книге Даниила, в это время тоже не произошло.

Наконец, сам характер пророчеств, приведенных в Дан 11, заметно отличается от аутентичных библейских предсказаний и по своему характеру приближается к псевдоэпиграфии. Этот момент был хорошо охарактеризован уже английским комментатором XIX века Ф. Фарраром: «Если бы эта глава действительно была бы предсказанием пророка времен Вавилонского плена, сделанным за четыреста лет до этих событий – событий, многие из которых имели сравнительно небольшое значение в мировой истории – которые здесь описаны так загадочно и, вместе с тем, так подробно – это откровение было бы самым уникальным и загадочным во всем Священном Писании. Оно представляло бы собой неожиданное и полное отступление от всех путей Божественного провидения и от представления Богом своей воли в сознании пророков. Оно было бы абсолютно одиноко как отмена всех пределов того, что когда-либо было предсказано»[104]. В самом деле, если бы подобное точное предсказание будущего было бы возможно, то зачем использовать его для описания столь малозначимых в политической истории еврейского народа и в духовной истории человечества событий, а не описать столь же подробно, ясно и недвусмысленно гораздо более существенные исторические события? Пристальное внимание автора книги Даниила к истории Сирийских войн и к личности Антиоха Епифана было бы необъяснимо для пророка VI века до н.э., но совершенно понятно для иудейского книжника II века до н.э.

Но, собственно, там, где фундаменталисты заканчивают свое исследование, заключая, что автором книги Даниила разумеется был сам пророк Даниил, критическая точка зрения его только начинает. Мнение Порфирия о том, что автором книги Даниила был некий иудей, живший во времена Антиоха Епифана, при его общей корректности, безусловно является совершенно недостаточным для современных исследователей, не отвечая на вопросы о среде возникновения книги Даниила и ее точной датировке. Наконец, она предполагает, что книга Даниила изначально была цельным произведением, что вполне может и не соответствовать действительности – в большинстве случаев библейские книги представляли собой сложный результат переработки более ранних произведений, постепенного расширения первоначального литературного ядра, компиляцию разных произведений в едином тексте. В случае с книгой Даниила мы имеем еще один принципиальный аргумент в пользу ее изначального сложного состава – ее двуязычие. Текст 1, 1–2, 4 и 8–12 глав написан на иврите, в то время как 2, 4 – 7, 28 составлен на арамейском. Уже этот факт заставляет нас предположить, что книга Даниила не является произведением, от начала до конца составленным одним автором.

Уже Бенедикт Спиноза и Исаак Ньютон предположили существование более чем одного автора у книги Даниила – считая аутентичными видения, они полагали, что исторические описания в 1–6 главах написаны другими авторами. Гораздо более радикальные подходы возникают в XIX столетии: так, Бертхольдт в 1803 году предположил, что книга Даниила является произведением не менее чем девяти писателей. Постепенно большинство исследователей отошло от столь радикальной точки зрения, склоняясь к единству книги Даниила, составленной маккавейским автором. В XX веке эта концепция постепенно теряет популярность – она все еще отстаивалась в 1950–60-е годы такими авторами как Г. Роули[105], Н. Порте-ус[106] и О. Плёгер[107], однако в дальнейшем большинство исследователей склонилось к концепции постепенного роста книги Даниила, завершившегося только в период гонений Антиоха Епифана. В настоящее время можно говорить о нескольких общепринятых принципах, ставших частью современного научного консенсуса, и о нескольких концепциях, высказанных разными исследователями, продолжающих конкурировать в научном мире.

Все современные исследователи признают наиболее древним пластом книги Даниила истории из глав 1–6, повествующие о жизни пророка Даниила и его друзей при вавилонском дворе. Очевидно, что первоначально указанные повествования бытовали в качестве отдельных историй, посвященных жизни легендарного еврейского мудреца, жившего во времена вавилонского плена. Примечательно, что греческий текст книги Даниила добавляет к основному семитскому тексту еще две истории, иллюстрирующие мудрость пророка Даниила – «Сусанна» и «Бэл и Дракон». В обоих рассказах Даниил выступает скорее в качестве мудреца – и даже в некотором роде прообраза искусного детектива европейского криминального романа, разоблачающего нечестивых старейшин, оклеветавших Сусанну, и вавилонских шарлатанов-жрецов. Эти рассказы, бытовавшие как отдельные сочинения, не вошли в состав оригинальной книги Даниила, однако были включены в ее греческие переводы в качестве приложения. Сам текст первых шести глав книги Даниила также составлен из различных историй, первоначально независимых друг от друга и лишь позднее соединенных автором в единое целое. На это указывают целый ряд противоречий и редакторских вставок, не слишком очевидных, но все же выявляемых при более детальном анализе. Так, Даниил и его друзья, уже представленные Навуходоносору в первой главе (Дан 1, 9–10), во второй главе оказываются неизвестны ему и снова представляются благодаря Ариоху (Дан 2, 25). В третьей главе Даниил вовсе не появляется, а сама история посвящена трем иудейским отрокам, очевидно добавленным автором в 1 главу в качестве друзей главного героя; в четвертой главе Даниил постоянно именуется своим вавилонским именем Валтасар, что позволяет предположить, что первоначальным героем указанного повествования мог быть некий иудейский провидец с таким именем. Равным образом, сам текст четвертой главы представляет собой послание Навуходоносора «всем народам, племенам и языкам» (Дан 3, 31), который по своей форме отчетливо выпадает из других повествований книги Даниила.

Несмотря на очевидно сложный состав арамейской части книги Даниила ее литературная история также является предметом многолетних научных дискуссий, до сих пор не достигших консенсуса. Кто и когда впервые собрал воедино истории о пророке Данииле, составив на их основе целостное произведение, и какое развитие оно претерпевало в дальнейшем? Ответы на эти вопросы преимущественно опираются на два различных способа разделения книги Даниила: если с точки зрения тематики и содержания в ней можно выделить разделы, состоящие из 1–6 (истории, повествующие о пророке Данииле и его друзьях) и 7–12 глав (апокалиптические видения самого Даниила), то с лингвистической точки зрения она разделяется на арамейскую (1–7 главы – 1:1–2:4b с лингвистической точки зрения представляет очевидный перевод с арамейского на иврит) и ивритскую часть (8–12 главы). Ряд авторов полагает, что первоначально было создано арамейское сочинение, посвященное истории пророка Даниила, охватывающее 1–6 главы, а в период гонений Антиоха Епифана оно было дополнено 7–12 главами. Подобную точку зрения мы находим в работах А. Лакока[108], Р.Г. Кратца[109], Дж. Коллинза[110], Л. Граббе[111]. Она, в первую очередь, основывается на близком сходстве между всеми видениями, содержащимися в книге Даниила, и на присутствующих в них отсылках к гонениям Антиоха Епифана и осквернению Храма. Наибольшую проблему для сторонников подобной концепции представляет как языковая неоднородность апокалиптических видений, так и тот факт, что 2 глава книги Даниила содержит апокалиптическое пророчество о четырех царствах, отчетливо параллельное тексту 7 главы. Разрешение данной проблемы требует либо переосмысления текста 2 главы в качестве первоначально неэсхатологического текста, либо констатации того факта, что эсхатологические идеи появляются в книге Даниила еще до событий маккавейского кризиса. Первый подход, в частности, отстаивает Р. Кратц, по мнению которого сон Навуходоносора во 2 главе первоначально предсказывал конец Вавилонского царства и становление Персидской державы и только впоследствии подвергся редакторской правке, внесшей в него эсхатологическую тему[112]. Вторую точку зрения мы находим в работах Дж. Коллинза, датирующего 1–6 главы III веком до н.э. и считающего вторую главу выражением антиэллинистических настроений, подобных тем, которые появляются в вавилонском «Династическом пророчестве»[113].

Другая концепция предполагает, что 7 глава книги Даниила была создана еще до гонений Антиоха Епифана и представляет собой антиэллинистическое сочинение, направленное против диадохов, разоривших Ближний Восток в ходе бесконечных взаимных войн. Указанная концепция была выдвинута еще в 1884 году немецким исследователем Й. Майнхольдом[114]. По его мнению, первоначальным этапом развития книги Даниила было бытование отдельных историй, в III века до н.э. была составлена «арамейская биография Даниила», включавшая 1–6 главы, в начале II века до н.э. к ней была добавлена 7 глава, а во время Маккавейских войн к книге Даниила были добавлены еврейские разделы, а раздел 1:1–2:4b переведен на иврит. Большинство современных исследователей, предполагающих существование арамейской книги Даниила, направленной против эллинистических государств, рисует картину ее эволюции несколько иначе. Так, по мнению Ю. Лебрама, арамейская книга Даниила изначально была создана как цельное эсхатологическое произведение около 200 года до н.э[115]. Наибольший интерес в данном случае представляет концепция Р. Альбертца, выделяющего в составе арамейской книги Даниила древнее ядро в составе 4–6 глав (Дан 3, 31-6, 28)[116]. Греческий перевод этого раздела, дошедший до нас в составе Септуагинты, существенным образом отличается от известного нам арамейского текста книги Даниила, что заставляет нас сделать вывод о том, что изначально этот раздел представлял собой отдельное сочинение, которое могло лечь в основу книги Даниила. Оно содержало рассказы о трех могущественных нееврейских царях – Навуходоносоре, Валтасаре и Дарии. Во всех его повествованиях обыгрывается тема гордыни царей, ведущей их гибели, и покаяния и признания царями верховной власти Бога Израиля, которые сообщают Божье благословение могущественным нееврейским царствам. По мнению Р. Альбертца подобная позиция восходит к политическим взглядам еврейской общины птолемеевского Египта, пользовавшейся покровительством эллинистических царей и думавшей об их возможном обращении к монотеизму[117].

По нашему мнению, аргументы исследователей, предполагающих существование арамейской книги Даниила, изначально имевшей эсхатологическое содержание, представляются более предпочтительными, чем позиция сторонников создания 7–12 глав во времена гонений Антиоха. В пользу подобного предположения свидетельствуют как серьезные различия между идеологией арамейской и еврейской частей книги Даниила (при том, что обе носят эсхатологический характер), предполагающие разную среду происхождения данных произведений, так и отсутствие упоминаний Антиоха Епифана во 2 главе книги Даниила и редакторский характер отсылок к его образу в 7 главе (подробнее см. в комментарии к соответствующему разделу). Вопрос о датировке арамейской книги Даниила остается открытым – очевидно, что она могла быть создана во временном промежутке от распада империи Александра Македонского на отдельные царства диадохов до периода правления Антиоха III, к которому это сочинение относят Лебрам и Альбертц. Наиболее вероятным местом создания арамейской книги Даниила, по нашему мнению, следует считать Вавилонию. Подобную точку зрению в своем комментарии высказывает К. Ньюсом[118]; к ней отчасти приближается и позиция Дж. Коллинза, также считающего местом создания 1–6 глав книги Даниила восточную диаспору. По нашему мнению, решающим аргументом в пользу вавилонского происхождения арамейской книги Даниила является отражение в построении 7 главы вавилонского космогонического эпоса «Энума Элиш» (см. подробнее в комментарии к соответствующему разделу), который, несомненно, должен был быть знаком вавилонским евреям, но вряд ли мог быть известен жителю Палестины.

Вкратце изложим особенности социальной среды, представители которой были ответственны за создание книги Даниила и разные стадии ее редактирования. Судя по всему, истории о пророке Данииле целиком и полностью происходят из восточной диаспоры. Имя героя, вероятно, связано с указанием книги Иезекииля, где Ной, Даниил и Иов выступают в качестве трех идеальных архетипических праведников (Иез 14, 14), и реплики пророка в адрес тирского царя, где Даниил предстает в роли образцового мудреца (Иез 28, 3). Поскольку Ной и Иов являются нееврейскими праведниками глубокой древности, очевидно, что таким образом следует охарактеризовать и Даниила – большинство исследователей полагают, что его можно отождествить с героем угаритского эпоса, легендарным царем Дан’элом. Возможно, образ мудрого царя и справедливого судьи стал одним из источников библейского образа пророка Даниила – по крайней мере, в истории Сусанны он выступает именно в качестве защитника оклеветанной Сусанны в судебном деле. Тем не менее, в остальном образ царя Дан’эла не имеет отношения к фигуре пророка Даниила. Последний предстает перед нами в качестве еврея-изгнанника, переселенного в Вавилон после взятия Иерусалима и сделавшего блестящую карьеру при царском дворе в качестве одного из «вавилонских мудрецов», то есть писцов и знатоков мантической мудрости. Подобную фигуру мы видим в целом ряде ранних текстов, легших в основу книги Даниила. В кумранской «Молитве Набонида» мы находим анонимного иудея-ясновидца из числа изгнанников, исцелившего вавилонского царя, в 4 главе книги Даниила в качестве толкователя царских снов перед нами предстает иудейский мудрец, именуемый Валтасаром, а в 5 главе Даниил разгадывает смысл загадочной надписи, явившейся на стене царского чертога. Во 2 главе, вероятно созданной уже в эллинистическую эпоху, главный герой снова предстает в качестве ясновидца и толкователя снов. Стоит отметить, что фольклорные персонажи обычно не возникают из ничего – зачастую они имеют тех или иных исторических прототипов, с чьей реальной жизнью история указанных героев обычно сохраняет некоторую, как правило весьма отдаленную связь. Вероятно, что Даниил в данном случае не является исключением: его прототипом мог стать кто-то из иудейских книжников, сделавший успешную карьеру при вавилонском дворе (скорее всего, во времена Набонида), разумеется многократно преувеличенную фольклорной традицией[119].

Мы попытаемся нарисовать общий портрет социальной группы, которая была носителем фольклорных и литературных традиций, связанных с именем пророка Даниила. Очевидно, что это были представители вавилонской диаспоры, образованные книжники, знакомые не только с библейской традицией, но и с «книгами и языком халдеев» (Дан 1, 4). Можно предположить, что они могли исполнять роль писцов или мелких чиновников в правление вавилонских, а затем персидских и греческих царей[120]. Именно поэтому тема придворной службы, связанных с ней опасностей и выгод, равно как и возможных противоречий между верностью иудаизму и лояльностью нееврейскому царю занимает столь важное место в арамейской книге Даниила. Тем не менее в разделе 3, 31–6, 28, по всей видимости являющемся ядром арамейской книги Даниила, иноземные цари и придворная служба в целом представлены в положительном свете: опасности преимущественно исходят от коварных придворных, в то время как цари в конечном счете обращаются к почитанию Бога Израиля. Именно эта тема доминирует в рассказах о Навуходоносоре и Дарии, которые предстают в целом благоприятно расположенными к Даниилу и в конечном счете превращаются в почитателей единого Бога. Эта перспектива очень близка к идеологии книги Эсфири и даже отчасти наследует линию Второисаии, чрезвычайно положительно оценивавшего личность Кира II (Ис 44–45). Наиболее вероятную дату написания этого раздела можно отнести к персидской эпохе.

Изменившуюся историческую ситуацию демонстрирует текст арамейского апокалипсиса, включившего в себя 1–7 главы книги Даниила. Автор этого произведения говорит о четырех мировых империях, последняя из которых представляется сеющей всеобщее разрушение (Дан 7, 7). 2 и 7 главы книги Даниила могли быть созданы только после распада державы Александра Македонского, отразившегося в Дан 2, 41. Резко отрицательное отношение автора к четвертому царству, предстающему в качестве слепой разрушительной силы было продиктовано военным характером государств наследников Александра Македонского – диадохов, чья легитимность действительно целиком основывалась на военной силе. По мнению Р. Альбертца, катастрофой, подорвавшей веру евреев в возможность гармоничного существования под властью греческих царей, стали Сирийские войны: по этой причине он датирует арамейскую книгу Даниила периодом борьбы Птолемеев и Селевкидов за господство над Палестиной во время Пятой Сирийской войны (202–195 годы до н.э.). Если принять месопотамскую, а не палестинскую локализацию происхождения арамейской книги Даниила, то ее датировку можно отнести как к периоду Сирийских войн, в первую очередь Третьей сирийской войны (246–241 годы до н.э.), во время которой египетские войска вторглись в Вавилонию, так и к более раннему периоду войн между диадохами во время распада державы Александра. Автор арамейской книги Даниила активно использовал вавилонские традиции, вероятно связанные с древним пророчеством о вавилонских царях и космогоническим эпосом «Энума Элиш», кардинально переосмыслив их: в его произведении они предрекают будущее установление Царства святых Всевышнего, которое сменит языческие мировые империи. Равным образом, он дополнил переработанный им текст обширными доксологиями, говорящими об установлении Царства Божьего (Дан 3, 31–33; Дан 4, 31–32; Дан 6, 26–27). Идеология автора представляется уже не идеологией лояльного подданного персидских царей, надеющегося на их исправление или даже обращение, а глубоко оппозиционной позицией автора, радикально отрицающего эллинистическое господство и надеющегося на установление эсхатологического Царства Божьего.

Арамейская книги Даниила стала известна в Палестине, вероятно, благодаря эмиграции группы (или ее отдельных представителей), с которой был связан ее автор из Вавилонии в Иерусалим. По мнению П. Реддитта это событие могло иметь место после установления сирийского контроля над Иерусалимом, в результате чего Иерусалим и Вавилония оказались в составе государства Селевкидов. В 198 году до н.э. Антиох III даровал живущим в Иерусалиме и переселяющимся туда иудеям трехлетнее освобождение от налогов и право вести городские дела в соответствии с «отеческими законами», что могло спровоцировать еврейскую миграцию из Вавилонии в Иудею[121]. В период гонений Антиоха Епифана неизвестный автор переработал арамейскую книгу Даниила, дополнив это произведение еврейскими разделами (8–12 главы), переведя раздел 1–2,4a на иврит и переработав седьмую главу, добавив туда ссылки на события времен Антиоха Епифана. Мы, разумеется, не можем высказать никаких конкретных предположений о личности автора еврейской части книги Даниила; тем не менее, мы снова можем попытаться определить социальную среду, к которой он принадлежал, и в общих чертах описать его идеологию.

Наиболее общие характеристики этой социальной группы могут быть извлечены из самого текста книги Даниила. Использование арамейской книги Даниила с большой вероятностью указывает на связь с вавилонской диаспорой; обилие традиций, связанных с толкованием пророческих снов и видений, ангелологией и сложной библейской экзегезой указывает на бытование в данной среде месопотамских по своему происхождению традиций мантической и визионерской мудрости, аналогичных тем, которые были характерны для авторов сочинений, повествующих об истории легендарного праотца Еноха. Обширные знания истории эллинистических государств, которые автор демонстрирует в 11 главе книги Даниила, указывают на использование греческих источников и, таким образом, владение греческим языком и, возможно, доступ к государственным архивам Селевкидской державы. Все указанные черты указывают на представителей весьма образованной среды, имеющей некоторое отношение к государственному управлению.

Более ясные указания на характер группы, к которой принадлежал автор книги Даниила, появляются в 11 главе. В ней он приводит краткое повествование об участи «разумных», «маскилим» во время гонений Антиоха Епифана: «Поступающих нечестиво против завета он [Антиох] привлечет к себе лестью; но люди, чтущие своего Бога, усилятся и будут действовать. И разумные из народа вразумят многих, хотя будут несколько времени страдать от меча и огня, от плена и грабежа; и во время страдания своего будут иметь некоторую помощь, и многие присоединятся к ним, но притворно. Пострадают некоторые и из разумных для испытания их, очищения и для убеления к последнему времени; ибо есть еще время до срока» (Дан 11, 32–35). Контекст повествования очевиден – «разумные» выступают в роли проповедников, убеждающих народ твердо держаться Завета, не следовать указам Антиоха Епифана и терпящих за это преследования и даже гибнущих от рук гонителей. Кроме того, здесь говорится об их непростом взаимодействии с другими группами, участвующими в сопротивлении Антиоху. Со времен Порфирия большинство исследователей усматривает в указании на «некоторую помощь» отсылку к восстанию Маккавеев, которых автор обвиняет в неискренности, очевидно критикуя их политические амбиции и осуждая вооруженные акции против Антиоха и его еврейских сторонников. Несмотря на его резко отрицательное отношение к царю и еврейским коллаборационистам, автор книги Даниила, по всей видимости, считал все военные акции бесполезными и даже вредными, служащими только для удовлетворения политических амбиций их инициаторов, – гибель Антиоха и установление Царства Божьего, по его мнению, могут наступить только в результате прямого Божественного вмешательства (Дан 8, 25; Дан 12, 1).

Какая социальная группа занимала схожую позицию во время маккавейского кризиса? В науке был предложен ряд возможных идентификаций маскилим с различными группами, упоминающимися в книгах Маккавейских[122]. Несмотря на то, что некоторые исследователи считают изучение этого вопроса зашедшим в тупик и предполагают, что под «маскилим» следует понимать некоторую группу, не оставившую о себе определенных упоминаний в анналах истории, традиционная ассоциация между маскилим и хасидеями представляется нам наиболее вероятной. В первой книге Маккавейской хасидеи описываются как ἰσχυροὶ δυνάμει, ἑκουσιαζόμενος τῷ νόμῳ (1 Макк 2, 42) ‘лучшие граждане’, ‘ревнители Закона’, что может быть интерпретировано как указание на их благочестие и выдающийся социальный статус. В 1 Макк 7, 12 также указывается, что «к Алкиму [первосвященнику, назначенному Селевкидами после отмены указов Антиоха] же и Вакхиду сошлось собрание книжников искать справедливости. Первые из сынов Израилевых были Асидеи; они искали у них мира». Здесь хасидеи буквально определяются как γραμματέων «писцы», «книжники».

Таким образом, хасидеи представляли собой группу уважаемых и благочестивых граждан, исполнявших обязанности писцов, – описание, весьма близкое к портрету автора еврейской части книги Даниила. Возможно, что многие хасидеи принадлежали к числу храмовых писцов[123], что может объяснить особый интерес автора книги Даниила к судьбе Храма и доступ к греческим историческим документам. Хасидеи были достаточно заметной социальной группой, что позволило автору книги Даниила в соответствии с используемым в 11 главе метафорическим языком обозначить их как маскилим, «разумных» – указание достаточно метафорическое, чтобы выглядеть как пророчество, но достаточно ясное, чтобы быть понятным читателям.

Главное возражение противников идентификации маскилим с хасидеями состоит в том, что хасидеи присоединились к Иуде Маккавею (1 Макк 2, 42), в то время как автор книги Даниила был противником вооруженного сопротивления. Здесь мы находим весьма правдоподобным предположение Р. Альбертца, который полагает что в группе имела место острая полемика или даже раскол по вопросу об участии в военных акциях[124]. Вероятно, часть хасидеев выступала в качестве принципиальных противников ведения военных действий; возможно, сторонников этой позиции можно идентифицировать с теми беглецами из Иерусалима, которые по субботам отказывались сражаться с посланными царем солдатами и стойко встречали смерть, отказываясь нарушить Закон (1 Макк 2, 29–38). Другая группа хасидеев, также бежавшая из контролируемого сирийским гарнизоном Иерусалима, напротив, присоединилась к Маккавеям, однако прекратила участие в движении сразу же после отмены указов Антиоха, не считая необходимой борьбу за политическую независимость. Пассажи книги Даниила, направленные против сторонников вооруженной борьбы, скорее всего являются памятником внутренней полемики между разными группами хасидеев.

В отличие от арамейского раздела книги Даниила, который можно приблизительно датировать III веком до н.э., точная датировка окончательной редакции книги Даниила почти не вызывает разногласий исследователей. По мнению подавляющего большинства комментаторов, она была создана непосредственно в период гонения Антиоха Епифана – после осквернения Храма и до его очищения Иудой Маккавеем и смерти Антиоха. Таким образом, мы можем датировать книгу Даниила едва ли не более точно, чем все остальные произведения библейской литературы – 167–164 годы до н.э. Единственным исключением из этой единодушной позиции (разумеется, не считая консервативных христианских и иудейских комментаторов) являются авторы, полагающие, что книга Даниила была завершена уже после очищения Храма[125]. Эта версия продиктована стремлением истолковать довольно близкое к истине описание продолжительности гонений Антиоха и нахождения в Храме «мерзости запустения» (языческого алтаря) как еще одно vaticanum ex eventu. Однако в этом случае остается непонятным, почему автор не упомянул об очищении Храма и победоносной военной кампании Маккавеев в 11 главе своего сочинения.

Несмотря на то, что книга Даниила вышла из среды, критически относившейся к Маккавеям, а ее последние пророчества, предрекавшие воскресение мертвых и установление Царства святых Всевышнего, обладающего всемирной гегемонией, не исполнились, она, тем не менее, была признана богодухновенным произведением и в итоге получила канонический статус. Таким образом, книга Даниила стала единственным произведением межзаветного периода и единственным классическим псевдоэпиграфом, вошедшим в состав Ветхого Завета/Танаха. Причиной этого стало то, что часть предсказаний книги Даниила действительно исполнилась, по крайней мере в общих чертах (Храм был очищен приблизительно через три с половиной года после его осквернения, а Антиох неожиданно умер при неясных обстоятельствах именно в это время), а часть была истолкована аллегорически (воцарение Сына Человеческого и воскресение мертвых были истолкованы как указание на военную победу и восстановление независимого еврейского государства). По мнению Р. Беквиза книга Даниила была принята всеми евреями как Священное Писание сразу же после победы Маккавеев и, возможно, включена в состав восстановленной храмовой библиотеки[126].

Свидетельства авторитета книги Даниила мы обнаруживаем уже в литературе II века до н.э. В Первой книге Маккавейской автор вкладывает в уста Маттафии, перечисляющего примеры библейских героев, следующий пассаж: «Анания, Азария, Мисаил верою спаслись от пламени. Даниил за свою невинность избавлен от челюстей львов» (1 Макк 2, 59–60). Скорее всего, влиянием книги Даниила обусловлено и наименование языческого алтаря, воздвигнутого Антиохом в Храме, «мерзостью запустения» (1 Макк 1, 54), хотя, в принципе, оно может быть общей чертой языка той эпохи. Еще одним проявлением интереса к книге Даниила стал ее ранний греческий перевод, вероятно выполненный в Александрии в конце II – нач. I века до н.э[127]. Греческий текст книги Даниила получил форму, весьма отличную от еврейской (протомасоретской) версии, – как уже было сказано выше, 4–6 главы были переданы в нем в соответствии с ранним переводом арамейского источника. Кроме того, текст книги Даниила был дополнен несколькими повествованиями, по-видимому восходящими к семитским протографам: двумя отдельным рассказами о пророке Данииле, («Сусанна», «Бэл и Дракон»), помещенными в конце книги Даниила, и «Молитвой Азарии и Песнью трех отроков», вошедшей в состав третьей главы.

Однако наибольший интерес книга Даниила вызывала у участников еврейских эсхатологических и мессианских групп. В этой связи показателен уже тот факт, что в Кумране были обнаружены фрагменты восьми рукописей книги Даниила – больше, чем какой-либо из пророческих книг[128]. Влияние книги Даниила, ее теологии и лексики явственно ощущается во многих произведениях, созданных кумранской общиной[129]. Этот факт не вызывает удивления, учитывая как весьма вероятную историческую связь между создателями книги Даниила и кумранитами, так и их интерес к различным произведениям, связанным с именем пророка Даниила[130]. Гораздо более примечательно то, что в обнаруженном в Кумране сборнике мессианско-эсхатологических текстов (4QFlor 2:3) «Книга пророка Даниила» цитируется аналогично книгам Исаии и Иезекииля, что подразумевает ее канонический статус. Книга Даниила оказала серьезное влияние на целый ряд псевдоэпиграфических произведений межзаветного периода, преимущественно апокалиптического характера. К числу произведений, испытавших сильное влияние книги Даниила, следует отнести Книгу образов (наиболее позднюю часть книги Еноха), Вознесение Моисея и Третью книгу Эзры. Не вызывает сомнения и глубокое влияние книги Даниила на новозаветную литературу, в первую очередь на синоптические Евангелия[131]. Все вышесказанное позволяет заключить, что книга Даниила была сразу единодушно принята как аутентичное пророческое сочинение и в дальнейшем унаследована христианами вместе с другими ветхозаветными книгами.

Говорить о канонизации книги Даниила можно только в связи с общим процессом формирования канона Танаха/Ветхого Завета. Очевидно, что процесс канонизации Пятикнижия к началу Маккавейских войн уже был завершен. Более сложным представляется вопрос относительно канонического статуса Пророков и Писаний в данный исторический период. Наиболее важную информацию относительно закрытия пророческого канона мы можем извлечь из книги Премудрости Иисуса сына Сирахова (Премудрость Бен Сиры), обычно датируемой началом II века до н.э., до гонений Антиоха Епифана. Из нее очевидно, что автор знал трех «великих» и двенадцать «малых» пророков, что позволяет заключить о том, что пророческий канон еврейской Библии был закрыт еще до написания книги Даниила. Более сложно судить о завершении канонизации Писаний и, таким образом, дате окончательного закрытия канона Танаха – скорее всего, она произошла не позднее конца I века н э[132]. В иудейской традиции книга Даниила вошла именно в этот раздел Священного Писания. Среди Писаний книга Даниила указывается уже в Вавилонском Талмуде (Бава Батра 14b–15a); аналогичный порядок мы находим во всех древнейших рукописях иудейской Библии. Книга Даниила стала частью раздела Писаний, вероятно, по той причине, что канон пророков к моменту ее написания был уже закрыт. Тем не менее в Септуагинте книга Даниила была включена в раздел пророков; впоследствии подобный порядок книг был унаследован христианской Библией[133]. Вероятно, что подобная позиция в древности была характерна и для многих палестинских евреев: так очевидно, что книгу Даниила причисляли к пророческим книгам также члены Кумранской общины и Иосиф Флавий[134]. Таким образом, относительно положения книги Даниила в каноне Священного Писания долго существовали определенные колебания, которые по-разному разрешились в иудаизме и христианстве.

Судьба книги Даниила в христианской традиции, несмотря на ее общепризнанный пророческий авторитет, оказалась еще более сложной и запутанной. Как уже было сказано, книга Даниила первоначально была переведена на греческий язык в Египте, войдя в состав Септуагинты в форме, заметно отличающейся от масоретского текста. Это факт, наряду с другими отличиями Септуагинты от протомасоретского библейского текста, очевидно, вызывал беспокойство грекоязычных еврейских общин, что побудило их прибегнуть к ревизиям греческого перевода с целью его сближения с оригинальным текстом. Наиболее примечательным из подобных ревизий стал т.н. «перевод Феодотиона», традиционно приписываемый иудейскому прозелиту Феодотиону, жившему в Эфесе во II веке н.э. Столь поздняя датировка представляется неоправданной уже по той причине, что в Новом Завете книга Даниила цитируется не только в переводе Септуагинты, но и в переводе Феодотиона. По мнению А. Ди Леллы, перевод книги Даниила, далее получивший наименование «перевода Феодотиона», был выполнен в дохристианское время в Палестине или Малой Азии. Его автор заново перевел на греческий 4–6 главы, где перевод Септуагинты был основан на другом арамейском Vorlage, а в остальной части книги Даниила провел ревизию перевода Септуагинты, отредактировав его по масоретскому тексту[135]. Примечательно, что перевод Феодотиона также сохранил отсутствующие в масоретском тексте добавления к книге Даниила, однако их текст (в первую очередь, «Сусанны») был также в значительной мере отредактирован, что, возможно, также объясняется обращением к их семитским оригиналам. Близость перевода Феодотиона к каноническому семитскому тексту книги Даниила обусловила тот факт, что в III веке н.э. он был принят в качестве канонического христианскими общинами, заменив в составе христианской Библии оригинальный перевод Септуагинты[136]. В V веке н.э. бл. Иеронимом был осуществлен новый перевод книги Даниила с семитского оригинала, вошедший в состав Вульгаты; тем не менее, греческие дополнения в этом тексте также были сохранены. Указанная ситуация демонстрирует нам, что в Средние века для Церкви были характерны определенные колебания в вопросе об определении канонического текста книги Даниила – выбор не был однозначно сделан ни в пользу масоретского текста, ни в пользу греческого перевода Феодотиона. Решительный разрыв с подобным подходом произошел только во времена Реформации, когда протестанты приняли в качестве канонического текста Ветхого Завета масоретский текст, отказавшись от использования как более широкого канона, так и от неканонических добавлений к библейским книгам, в том числе и к книге Даниила. Тем не менее, католическая и православная традиции остались верны традиционному подходу, продолжая рассматривать второканонические библейские книги и неканонические добавления как часть Священного Писания. Характерные примеры подобного подхода мы обнаруживаем и в русской традиции. Так, несмотря на то, что при создании Синодального перевода за основу был взят масоретский текст, «Сусанна», «Бэл и Дракон» и «Песнь трех отроков» также вошли в состав книги Даниила. Комментарии к указанным разделам мы находим как у А.П. Лопухина (который, впрочем, рассматривает эти повествования как легендарные и неисторические), так и в современном комментарии Даниила Сысоева.

Сложность современной канонической проблемы, в том числе применительно к книге Даниила, заключается в том, что в настоящее время она должна решаться с учетом гораздо более глубоких познаний в истории библейской литературы чем те, которые были у средневековых авторов. Для христианских ученых докритического периода проблема заключалась в том, чтобы восстановить текст книги Даниила, написанный самим пророком, и получить его адекватный перевод. Именно по этой причине одни исследователи обращались к семитскому тексту книги Даниила, отбрасывая греческие дополнения как подозрительные, в то время как другие выступали в поддержку их сохранения в составе книги Даниила, предполагая, что они могли содержаться в оригинальном произведении пророка, но позднее были исключены из масоретского текста иудейскими книжниками. В настоящее время большинство исследователей видит канонический процесс как длительный период роста и трансформации текста, который происходит вплоть до определенного момента, когда текст получает свою каноническую форму. Исходя из разделяемой нами реконструкции, этот процесс шел уже начиная с персидского периода, продолжился созданием арамейской книги Даниила в эллинистическое время и завершился созданием двуязычной книги Даниила во времена гонений Антиоха Епифана. Рассмотрение в качестве канонических текстов книги Даниила перевода Септуагинты или перевода Феодотиона фактически добавило бы к каноническому процессу еще одну стадию, заставив нас констатировать, что окончательная каноническая форма книги Даниила сложилась в Египте II века до н.э. на греческом языке. Подобный подход предполагал бы жесткое разделение между иудейской и христианской канонической формой книги Даниила, что не представляется нам справедливым или продуктивным ни исходя из общетеоретических соображений[137], ни из целей и задач нашего исследования. Еще более принципиально, что рассмотрение версии Септуагинты как еще одного канонического текста книги Даниила представляется неоправданным с литературной и исторической точки зрения. «Сусанна» и «Бэл и Дракон» были не интегрированы в состав книги Даниила, став составной частью ее повествования, а механически добавлены к ней как «дополнительные биографические материалы», повествующие о пророке Данииле. Очевидно, что идейно-художественный уровень этих новелл также не отвечает уровню канонического семитского текста книги Даниила.

Еще одну интересную проблему представляет канонический контекст интерпретации книги Даниила, различный в иудейской и христианской традиции. Очевидно, что включение книги Даниила в собрание Писаний или Пророков помещает ее в различные контексты, что также может повлиять на ее интерпретацию[138]. Поздняя датировка книги Даниила, новеллистический характер ее повествования, ее связь с традицией Премудрости, интерес к иноземным культурным традициям, использование арамейского языка – все это делает уместным ее включение в раздел Писаний. В то же время тот факт, что большую часть книги занимают пророческие видения и предсказания будущего, а центральной темой еврейского раздела является спасение Израиля от иноземного господства и восстановление храмового служения скорее ставит ее в один ряд с пророческими сочинениями. В более широком контексте вопрос об отнесении книги Даниила к Пророкам или Писаниям может быть соотнесен с вопросом о происхождении апокалиптики, истоки которой различные исследователи видят как в пророческой традиции, так и в традиции Премудрости[139]. По нашему мнению, оба указанных подхода имеют право на существование и различное положение книги Даниила в иудейской и христианской Библии еще раз говорит о сложном и неоднозначном характере этого произведения.

Первый сон Навуходоносора (Дан 2)

24После сего Даниил вошел к Ариоху, которому царь повелел умертвить мудрецов Вавилонских, пришел и сказал ему: не убивай мудрецов Вавилонских; введи меня к царю, и я открою значение сна. 25Тогда Ариох немедленно привел Даниила к царю и сказал ему: я нашел из пленных сынов Иудеи человека, который может открыть царю значение сна. 26Царь сказал Даниилу, который назван был Валтасаром: можешь ли ты сказать мне сон, который я видел, и значение его?

27Даниил отвечал царю и сказал: тайны, о которой царь спрашивает, не могут открыть царю ни мудрецы, ни обаятели, ни тайноведцы, ни гадатели.

28Но есть на небесах Бог, открывающий тайны; и Он открыл царю Навуходоносору, что будет в последние дни. Сон твой и видения главы твоей на ложе твоем были такие: 29ты, царь, на ложе твоем думал о том, что будет после сего? и Открывающий тайны показал тебе то, что будет.

30А мне тайна сия открыта не потому, чтобы я был мудрее всех живущих, но для того, чтобы открыто было царю разумение и чтобы ты узнал помышления сердца твоего.

31Тебе, царь, было такое видение: вот, какой-то большой истукан; огромный был этот истукан, в чрезвычайном блеске стоял он пред тобою, и страшен был вид его.

32У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его – из серебра, чрево его и бедра его медные, 33голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные.

34Ты видел его, доколе камень не оторвался от горы без содействия рук, ударил в истукана, в железные и глиняные ноги его, и разбил их.

35Тогда все вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унес их, и следа не осталось от них; а камень, разбивший истукана, сделался великою горою и наполнил всю землю.

36Вот сон! Скажем пред царем и значение его.

37Ты, царь, царь царей, которому Бог небесный даровал царство, власть, силу и славу, 38и всех сынов человеческих, где бы они ни жили, зверей земных и птиц небесных Он отдал в твои руки и поставил тебя владыкою над всеми ими. Ты – это золотая голова!

39После тебя восстанет другое царство, ниже твоего, и еще третье царство, медное, которое будет владычествовать над всею землею.

40А четвертое царство будет крепко, как железо; ибо как железо разбивает и раздробляет все, так и оно, подобно всесокрушающему железу, будет раздроблять и сокрушать.

41А что ты видел ноги и пальцы на ногах частью из глины горшечной, а частью из железа, то будет царство разделенное, и в нем останется несколько крепости железа, так как ты видел железо, смешанное с горшечною глиною.

42И как персты ног были частью из железа, а частью из глины, так и царство будет частью крепкое, частью хрупкое.

43А что ты видел железо, смешанное с глиною горшечною, это значит, что они смешаются через семя человеческое, но не сольются одно с другим, как железо не смешивается с глиною.

44И во дни тех царств Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно, 45так как ты видел, что камень отторгнут был от горы не руками и раздробил железо, медь, глину, серебро и золото. Великий Бог дал знать царю, что будет после сего. И верен этот сон, и точно истолкование его!

46Тогда царь Навуходоносор пал на лице свое и поклонился Даниилу, и велел принести ему дары и благовонные курения.

47И сказал царь Даниилу: истинно Бог ваш есть Бог богов и Владыка царей, открывающий тайны, когда ты мог открыть эту тайну!

Историко-филологический комментарий

Сон Навуходоносора, изложенный во второй главе, является первым пророческим видением, входящим в состав книги Даниила. Ее повествование начинается как классическая новелла о приключениях еврея при дворе иноземного царя, подобная истории Иосифа. Навуходоносор, как и Фараон, видит устрашивший его сон и призывает придворных мудрецов, чтобы получить от них толкование своего сна. Однако в отличие от Фараона, сны которого египетские мудрецы были не в состоянии истолковать, Навуходоносор задает мудрецам Вавилонским сложную задачу – они должны сначала рассказать ему содержание его сна. Сложно сомневаться в том, что эта задача является способом проверить способности интерпретаторов, чтобы затем быть уверенным в правильности приведенного ими толкования. Примечательную параллель подобной проверке способностей предсказателей мы находим в близкой по жанру истории, переданной Геродотом. Лидийский царь Крез, перед тем как вопросить оракулов о готовившемся им походе против персов, потребовал у них ответа на вопрос: «Что теперь делает царь лидийцев Крез, сын Алиатта?» Единственным святилищем, способным дать правильный ответ, оказались Дельфы: царь варил в медном котле черепаху и ягненка. В книге Даниила единственным толкователем, способным ответить на вопрос царя, оказывается Даниил. Его неожиданное появление перед царем в данном случае выглядит аналогично появлению Иосифа при дворе Фараона, а представивший его Навуходоносору начальник царских телохранителей Ариох здесь выступает в роли аналогичной роли царского виночерпия в истории Иосифа. Примечательно, что неожиданное появление Даниила при дворе, для которого понадобилось посредничество Ариоха (Дан 2, 25), совершенно не согласуется как с повествованием первой главы, согласно которой пленные иудейские юноши уже были представлены Навуходоносору и поразили его своей мудростью (Дан 1, 19–20), так и с упоминанием автора о том, что Даниил уже лично обещал царю объяснить ему значение сна (Дан 2, 16). Подобные несоответствия заставляют многих исследователей предполагать, что вторая глава книги Даниила сначала циркулировала как отдельная история, принявшая свою первоначальную форму еще до написания текста первой главы[140].

Даниил узнает содержание сна Навуходоносора и его истинное значение во время посланного ему свыше пророческого сна (Дан 2, 19), однако мы ничего не узнаем об этом первом откровении, данном Даниилу, – весь дальнейший текст является пересказом сна Навуходоносора, сделанным Даниилом. Он открывается стихами 28-29, явно представляющими собой дублеты одного и того же оригинального стиха, причем оба варианта дают нам интересные подробности описываемой ситуации. В стихе 28 содержание сна относится к – фраза, которая в Синодальном переводе переводится как «последние дни». Это выражение соответствует ивритскому , выражению, в библейском языке первоначально использовавшемуся как указание на период времени в отдаленном будущем[141], но позднее, в книгах пророков и кумранских текстах, получившему эсхатологический смысл[142]. Примечательно, что в следующем стихе интерес к отдаленному будущему приписывается самому царю: «Ты, царь, на ложе твоем думал о том, что будет после сего, и Открывающий тайны показал тебе то, что будет» (Дан 2, 29). Эта ремарка возвышает образ Навуходоносора, рисуя его в качестве созерцателя будущей мировой истории. Подобная оценка личности вавилонского царя исподволь подготавливает историю 4 главы, в которой Навуходоносор выступает в качества рассказчика и главного героя.

Предметом сна Навуходоносора оказывается огромная статуя, состоящая из четырех металлов и разбитая камнем, оторвавшимся от горы «без содействия рук». Возможно, первоначальный испуг царя (Дан 2, 3) объясняется тем, что он предположил, что эта статуя символизирует его самого – толкование, имеющее некоторые основания в самой книге Даниила (именно так Даниил толкует огромное дерево в Дан 4), однако все же оказывающееся неверным. Огромная статуя в данном случае символизирует весь ход мировой истории, точнее четыре языческие империи, которые будут существовать со времен Навуходоносора.

Сам образ гигантской статуи представляет значительный интерес как в контексте культуры древнего Востока, так и в контексте самой книги Даниила. Явление гигантских статуй во сне царя является достаточно распространенным мотивом. Наиболее древним свидетельством такого рода является рассказ о явлении гигантской фигуры во сне шумерскому царю Гудеа. В толковании сна, полученном царем от богини Нанше, он узнает, что этой фигурой был бог Нингирсу, которому Гудеа должен воздвигнуть храм в Лагаше. Другим примером подобного рода является сон фараона Марнептаха, в котором он видел огромную статую бога Птаха, вручившего ему меч для войны с ливийцами[143]. Наиболее любопытные параллели с историй сна Навуходоносора мы находим в истории Птолемея Сотера. История основания им культа Сераписа приводится в трактате Плутарха «Об Исиде и Осирисе»: «А Птолемею Сотеру приснился колосс Плутона в Синопе, хотя царь его не знал и никогда не видел, каков его облик; и колосс приказал доставить его как можно скорее в Александрию. Ничего не ведая о нем и раздумывая, где бы он мог находиться, царь описал видение друзьям, и нашелся один путешественник, Сосибий, заявивший, что видел в Синопе точно такой же колосс, какой привиделся царю. И вот царь отправляет в путь Сотелия и Дионисия, которые, потратив много времени, с трудом и не без божественного содействия похитили и увезли статую» (Об Исиде и Осирисе. 28). Здесь мы видим рассказ о царе, увидевшем во сне гигантскую статую божества и после этого сна установившего ее в своей столице. Этот сюжет, возможно, проясняет связь между 2 и 3 главами книги Даниила. Сразу же в начале третьей главы повествуется о том, что Навуходоносор «сделал золотой истукан, вы-шиною в шестьдесят локтей, шириною в шесть локтей, и поставил его на поле Деир в области Вавилонской» (Дан 3, 1). Примечательно лексическое совпадение между 2 и 3 главой – в обоих случаях статуя обозначается словом םלצ. Таким образом, мы имеем дело с «бродячим мотивом», характерным для литературы Ближнего Востока. Так, история сна Птолемея Сотера напоминает уже упомянутый нами выше сон шумерского царя Гудеа, где ему также является гигантская фигура бога, требующего построения посвященного ему храма.

Возможно, что в основе этого рассказа может лежать традиция, связанная с образом последнего вавилонского царя Набонида, известного интересом к собственным сновидениям, которым он приписывал религиозный смысл, и пытавшегося утвердить в Вавилоне культ лунного бога Сина вместо почитавшегося вавилонским жречеством Мардука. В своих надписях Набонид сообщает, что в начале правления ему во сне явился бог Син, повелев восстановить свой разрушенный храм в ассирийском городе Харране, обещая его скорое освобождение от власти мидян. После падения разгромленной Киром Мидийской державы Набонид овладел Харраном и действительно произвел торжественное восстановление храма Сина. В «Вавилонском памфлете о Набониде» (Verse Account of Nabonidus) – пропагандистском сочинении, созданном вавилонскими жрецами после персидского завоевания, кроме того сообщается о воздвижении царем статуи Сина: Набонид «сделал образ божества, которого никто никогда не видел в стране, поставил его в храме и разместил его на пьедестале. Он украшен ожерельем из ляпис-лазури, коронован тиарой, образ его как Луны в затмение»[144]. Как видно, последовательность событий в Дан 2–3 очень напоминает реальные события, произошедшие в правление Набонида, и вполне вероятно, что книга Даниила здесь доносит до нас отзвуки истории этого периода (см. ниже)[145].

Однако статуя, явившаяся Навуходоносору во сне, в тексте книги Даниила обозначает уже не бога, а служит символом последовательного развития мировой истории. Это обстоятельство побудило А. Бентцена и М. Хенгеля сопоставить ее с концепцией «великого человека», микрокосма как символа макрокосма, известной в орфических, герметических и иранских представлениях[146]. Подобная аналогия выглядит интересной, однако приведенная выше параллель между сном Навуходоносора и явлениями богов царям в ближневосточной традиции заставляет усомниться в надежности подобного отождествления. Как бы то ни было, основной акцент в повествовании делается на материалах, из которых изготовлена статуя. Она выполнена из последовательно сменяющих друг друга четырех металлов и глины: «У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его – из серебра, чрево его и бедра его медные, голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные» (Дан 2, 32–33). Концепция четырех веков, каждый из которых связан с определенным металлом, широко известна в мировой литературе. Наиболее древним из такого рода свидетельств является поэма Гесиода «Труды и дни», где говорится о пяти веках, последовательно сменяющих друг друга – золотом, серебряном, медном, героическом и железном. Мотив «героического века» безусловно не укладывается в схему четырех эпох, символизируемых разными металлами – судя по всему, он происходит из попытки Гесиода приспособить концепцию деградации человечества к известному ему греческому эпосу. Вероятно, в известных поэту источниках, как и в сне Навуходоносора, речь шла о четырех веках. Учитывая серьезное влияние, которое на Гесиода оказала литература Ближнего Востока[147], сложно сомневаться в том, что концепция четырех веков в данном случае также имеет ближневосточное происхождение[148]. Вероятно, представление четырех металлов как символов последовательно сменяющих друг друга поколений человеческого рода является наиболее древней формой мифа о четырех веках.

Другая параллель концепции четырех веков, соответствующих четырем металлам, встречается в зороастрийских сочинениях, созданных в IX веке н.э., – «Баxман-Яште» и «Денкарде», где описывается сон Заратуштры, в котором он видит дерево с четырьмя ветвями из золота, серебра, стали и железного сплава. Несмотря на позднее происхождение пехлевийских текстов большинство исследователей признает стоящую за ними древнюю традицию, которая находится в некоторой связи с книгой Даниила. И книга Даниила, и зороастрийские источники представляют нам визуальное воплощение теории четырех веков; в обоих случаях оно является в пророческом видении. Особый интерес представляет собой параллель между железом, смешанным с глиной, и железным сплавом зороастрийского текста, при том, что в обоих случаях эти образы служат описанием периода господства эллинистических монархий[149]. По-видимому, здесь можно говорить о каком-то общем источнике, очевидно имеющем ближневосточное происхождение. Книга Даниила, по всей видимости, стоит ближе к этому источнику, так как изображение сделанной из разных металлов статуи намного уместнее, чем изображение сделанного из разных металлов дерева.

В книге Даниила древняя мифологическая модель, повествующая о четырех поколениях человеческого рода, предстает в историзированной форме – она связывается с правлением четырех империй, господствовавших над Ближним Востоком. По всей видимости, концепция trаnslatio imperii впервые возникла в официальной идеологии Персидской империи. Первоначально она рисовалась как переход власти над Азией от ассирийцев к мидянам, и, наконец, к персам. Подобную последовательность нам рисуют греческие авторы, знакомые с персидской историографической традицией – Геродот и Ктесий. У более поздних авторов (Эмилия Суры, Полибия, Дионисия Галикарнасского, Тацита) к этому списку добавляются Македонская и Римская империи[150]. Список империй книги Даниила, судя по всему, изначально представлял собой вариант подобной периодизации, созданный в эллинистическое время. К традиционной персидской последовательности Ассирия-Мидия-Персия в ней первоначально была добавлена Македония как последнее, четвертое царство. Образ «четвертого царства» как эсхатологического «железного века», уже известный местной мифопоэтической традиции, идеально наложился на идеологию противников господства эллинистических империй. В этом плане книга Даниила, в Дан 7 рисующая четвертую мировую империю в виде чудовищного животного, и Бахман Яшт, относящий к четвертому периоду истории время господства «дэвов со взъерошенными волосами», в равной степени оказываются примерами антиэллинистической пропаганды. Автор книги Даниила внес в указанную последовательность одно уточнение – он заменил Ассирию Вавилонией, что, безусловно, связано с тем, что в центре его исторического сознания стоит вавилонское завоевание Иерусалима, ставшее началом еврейского изгнания. Подобная правка традиционной историографической схемы породила некоторую непоследовательность – если Ассирия действительно была разгромлена мидянами, то Вавилонская держава существовала одновременно с Мидийской, и они обе были завоеваны персами. Именно эта сложность заставила автора ввести в повествование «Дария Мидянина», которому он приписывает завоевание Вавилона. Четвертое царство в книге Даниила оказывается разделенным на два периода, один из которых символизируется железом, а второй – железом, смешанным с глиной. Из этого пассажа можно заключить, что автор книги Даниила разделял период македонского доминирования на две части – правление Александра Македонского, которому соответствуют железные голени истукана, и правление диадохов, «царство разделенное», символизируемое ногами истукана, сделанными из железа, смешанного с глиной.

Ряд комментаторов полагает, что мифологическая модель четырех веков первоначально была связана не с четырьмя мировыми империями, а с четырьмя вавилонскими царями – и что весь текст Дан 2 первоначально не имел эсхатологического характера, приданного ему более поздним редактором (возможно, автором Дан 7), а предсказывал падение вавилонской державы[151]. Основными аргументами в пользу этой концепции служат отождествление самого Навуходоносора, а не вавилонского царства с «золотой головой» (Дан 2, 38) и значение использующегося при описании четырех царств арамейского слова וכלמ, которое можно передавать как «правление», а не только как «царство»[152]. Большинство комментаторов, придерживающихся этой концепции, относят первоначальный вариант указанного пророчества к поздневавилонскому или раннему персидскому периоду. Четыре части статуи в таком случае обозначают Навуходоносора, Амель-Мардука, Нергал-шар-уцура, Набонида и Валтасара. Правление Набонида и его сына Валтасара, фактически бывшего соправителем своего отца, долгие годы находившегося в Аравии, изображается как железо, смешанное с глиной, а камень, разбивший статую, обозначает Кира и Персидскую державу. Картина разрушения огромной статуи в данном контексте связывается с полемикой иудейских пророков против идолопоклонства, также отразившейся у Второисаии, где падение идолов рисуется как образ падения Вавилонской державы («Пал Вил, низвергся Нево; истуканы их – на скоте и вьючных животных») (Ис 46, 1)[153].

Исследователи, датирующие происхождение текста, описывающего сон Навуходоносора, VI веком до н.э., предлагают различные варианты определения породившей его среды и его непосредственного историко-литературного контекста. Ряд современных исследователей связывает его с еврейской общиной Вавилонии, ожидавшей избавления во время наступления персов на Вавилонскую державу. Непосредственным литературным контекстом Дан 2 в этом случае оказывается Второисаия. Подобной концепции придерживаются такие исследователи как И. Фрёлих[154], Ч. Сяо[155], А.М. Виллс[156], Р. Крушвитц и П. Реддитт[157]. Под камнем, разбившим истукана, в этом случае понимаются либо армии Кира II, сокрушившего Вавилонскую державу, либо община изгнанников в Вавилонии, которой в таком случае приписывается некоторая эсхатологическая роль. После македонского завоевания Ближнего Востока, как полагает А.М. Виллс, на первоначальную канву пророчества наложилась концепция четырех мировых империй, таким образом удачно совпавшая с реальной историей региона в этот период.

Указанная трактовка, однако, не получила всеобщего признания, вероятно по той причине, что она предполагает весьма гипотетическую реконструкцию многовековой литературной истории второй главы книги Даниила, не имеющую непосредственного подтверждения в имеющихся у нас текстах. Большинство комментаторов датирует это пророчество эпохой эллинизма, опираясь на содержащуюся в нем идею четырех мировых империй, которая не могла возникнуть до похода Александра Македонского[158]. Дж. Коллинз полагает, что «оригинальный оракул является примером антиселевкидской пропаганды, подобной династическому пророчеству. Обозначение Навуходоносора как золотой головы, удивительное в устах иудея, вполне уместно для вавилонянина эллинистической эпохи»[159].

Таким образом, в настоящее время сложно говорить об окончательном научном консенсусе относительно датировки и оригинального толкования сна Навуходоносора, изображенного в Дан 2.

Вероятно, идентификации частей статуи с царствами или царями сами по себе не являются двумя несовместимыми между собой вариантами толкования сна. Очевидно, что в книге Даниила по крайней мере первые три царства тесно соотнесены с представляющими их царями – Навуходоносором, Дарием Мидянином и Киром. Тем не менее, попытки соотнести части статуи с конкретными вавилонскими и персидскими царями выглядят весьма спекулятивно, что очевидно уже из обилия существующих предположений. Судя по всему, вавилонские легенды и оракулы времен Набонида действительно были использованы автором книги Даниила, однако они были столь глубоко переработаны и переосмыслены автором, что реконструировать их первоначальную форму сейчас не представляется возможным.

Завершение видения имеет отчетливо эсхатологический характер, связанный с центральной для книги Даниила темой явления Царства Божьего: автор говорит, что «во дни тех царств Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно» (Дан 2, 44). Его символом является камень: он ударил в железные и глиняные ноги истукана и разбил его, после чего «сделался великою горой и наполнил всю землю» (Дан 2, 35). По мнению Дж. Коллинза, мотив горы имеет «отчетливо еврейский характер»[160] и является аллюзией на мессианское пророчество Исаии: «И будет в последние дни, гора дома Господня будет поставлена во главу гор и возвысится над всеми холмами и потекут к ней все народы» (Ис 2, 2). Кроме упоминаемой здесь горы Сион символизм горы может иметь и более широкий характер. Как отмечает К. Ньюсом: «Камень, ставший великой горой (арам. רוט, иврит. רוצ) вызывает в памяти образ Сиона, как высокой горы, возвышающейся над всеми остальными (Ис 2, 2, Мих 4, 2). Господь также часто называется רוצ “твердыней Израиля” (Втор 32, 4; 1 Царств 2, 2; 2 Царств 22, 32/Пс 17, 31–32; Ис 44, 8; Авв 1, 12), и как гора “наполнила всю землю”, так Слава Господня наполняет землю (Ис 6, 3)»[161]. Как видно, новое, пятое царство напрямую ассоциируется с мессианскими временами и прямым суверенитетом Бога. Оно рисуется как вечное и неразрушимое, но в то же время земное, принадлежащее определенному народу (Дан 2, 44). Очевидно, что речь здесь идет о еврейском народе, народе святых Всевышнего (Дан 7, 27).

Реакция Навуходоносора на рассказ Даниила оказывается поразительной – он падает перед ним ниц и велит принести ему дары и благовонные курения, то есть фактически воздает ему божеские почести. Очевидно, что автор предвосхищает здесь дарование царства праведным иудеям, которое только что предсказал пророк Даниил. Реакция царя, несмотря на сомнения традиционных комментаторов[162], в контексте книги Даниила представляется вполне уместной – Навуходоносор здесь, как и в Дан 4, признает верховный суверенитет Бога.

Видение Даниила о четырех зверях и Сыне Человеческом (Дан 7)

1В первый год Валтасара, царя Вавилонского, Даниил видел сон и пророческие видения головы своей на ложе своем. Тогда он записал этот сон, изложив сущность дела.

2Начав речь, Даниил сказал: видел я в ночном видении моем, и вот, четыре ветра небесных боролись на великом море, 3и четыре больших зверя вышли из моря, непохожие один на другого.

4Первый – как лев, но у него крылья орлиные; я смотрел, доколе не вырваны были у него крылья, и он поднят был от земли, и стал на ноги, как человек, и сердце человеческое дано ему.

5И вот еще зверь, второй, похожий на медведя, стоял с одной стороны, и три клыка во рту у него, между зубами его; ему сказано так: «встань, ешь мяса много!»

6Затем видел я, вот еще зверь, как барс; на спине у него четыре птичьих крыла, и четыре головы были у зверя сего, и власть дана была ему.

7После сего видел я в ночных видениях, и вот зверь четвертый, страшный и ужасный и весьма сильный; у него большие железные зубы; он пожирает и сокрушает, остатки же попирает ногами; он отличен был от всех прежних зверей, и десять рогов было у него.

8Я смотрел на эти рога, и вот, вышел между ними еще небольшой рог, и три из прежних рогов с корнем исторгнуты были перед ним, и вот, в этом роге были глаза, как глаза человеческие, и уста, говорящие высокомерно.

9Видел я, наконец, что поставлены были престолы, и воссел Ветхий днями; одеяние на Нем было бело, как снег, и волосы главы Его – как чистая волна; престол Его – как пламя огня, колеса Его – пылающий огонь.

10Огненная река выходила и проходила пред Ним; тысячи тысяч служили Ему и тьмы тем предстояли пред Ним; судьи сели, и раскрылись книги.

11Видел я тогда, что за изречение высокомерных слов, какие говорил рог, зверь был убит в глазах моих, и тело его сокрушено и предано на сожжение огню.

12И у прочих зверей отнята власть их, и продолжение жизни дано им только на время и на срок.

13Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему.

14И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его – владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится.

15Вострепетал дух мой во мне, Данииле, в теле моем, и видения головы моей смутили меня.

16Я подошел к одному из предстоящих и спросил у него об истинном значении всего этого, и он стал говорить со мною, и объяснил мне смысл сказанного:

17«эти большие звери, которых четыре, означают, что четыре царя восстанут от земли.

18Потом примут царство святые Всевышнего и будут владеть царством вовек и во веки веков».

19Тогда пожелал я точного объяснения о четвертом звере, который был отличен от всех и очень страшен, с зубами железными и когтями медными, пожирал и сокрушал, а остатки попирал ногами, 20и о десяти рогах, которые были на голове у него, и о другом, вновь вышедшем, перед которым выпали три, о том самом роге, у которого были глаза и уста, говорящие высокомерно, и который по виду стал больше прочих.

21Я видел, как этот рог вел брань со святыми и превозмогал их, 22доколе не пришел Ветхий днями, и суд дан был святым Всевышнего, и наступило время, чтобы царством овладели святые.

23Об этом он сказал: зверь четвертый – четвертое царство будет на земле, отличное от всех царств, которое будет пожирать всю землю, попирать и сокрушать ее.

24А десять рогов значат, что из этого царства восстанут десять царей, и после них восстанет иной, отличный от прежних, и уничижит трех царей, 25и против Всевышнего будет произносить слова и угнетать святых Всевышнего; даже возмечтает отменить у них праздничные времена и закон, и они преданы будут в руку его до времени и времен и полувремени.

26Затем воссядут судьи и отнимут у него власть губить и истреблять до конца.

27Царство же и власть и величие царственное во всей поднебесной дано будет народу святых Всевышнего, которого царство – царство вечное, и все властители будут служить и повиноваться ему[163].

28Здесь конец слова. Меня, Даниила, сильно смущали размышления мои, и лице мое изменилось на мне; но слово я сохранил в сердце моем.

Историко-филологический комментарий

Видение Даниила, занимающее центральное место в книге, датировано автором «первым годом Валтасара, царя Вавилонского» (Дан 7, 1). Подобное хронологическое отступление часто вызывало сложности у комментаторов: ведь уже до этого речь шла о времени правления Дария Мидянина. По нашему мнению, наиболее разумным объяснением здесь является то, что автор книги Даниила хотел перенести видение пророка, предсказывающее явление четырех языческих царств, во времена первого, Вавилонского царства.

Как и в сне Навуходоносора, в видении Даниила речь идет о будущем господстве четырех языческих империй и их конечной замене царством Божиим. Примечательно, что в этом видении не просматривается характерной для сна Навуходоносора идеи постепенной деградации – скорее, мы видим в ней идею последовательного усиления мощи языческих империй. Богатая символика видения снова отсылает нас к ближневосточной мифологической традиции. Волнение моря, колеблемого четырьмя ветрами, появление четырех гротескных чудовищ, выходящих из моря, явление и воцарение Сына Человеческого – все эти картины имеют очень мало общего с традиционной библейской образностью. Очевидно и то, что автор книги Даниила не мог самостоятельно создать подобное повествование просто как аллегорию реальных исторических событий – завоевания Израиля языческими империями и предсказанного им освобождения и воцарения Царства Божьего. Ведь далеко не все образы, содержащиеся в видении Даниила, находят объяснение в приведенном толковании. Это и четыре ветра, возмущающие великое море, и выходящие из него чудовища. Сложно сомневаться в том, что в 7 главе книги Даниила перед нами предстает последовательно изложенное мифологическое повествование. Этому мифу, как часто бывает в истории мировой культуры, в книге Даниила был придан исторический смысл, и мифологические персонажи отождествлены с конкретно-историческими общностями. Тем не менее, текст все-таки сохранил некоторые реликты мифа, послужившего источником видения Даниила. Основной задачей исследователей, изучающих бэкграунд книги Даниила, является поиск конкретного мифа, который послужил основной для повествования 7 главы, определение путей знакомства автора с указанным сюжетом и анализ характера его переработки составителем 7 главы книги Даниила.

Мифологический бэкграунд Дан 7 был осознан исследователями еще в XIX веке. Гораздо больше сложностей вызвал поиск конкретных текстов, содержащих мифологический сюжет, который мог стать основой интересующего нас повествования. Одна из первых подобных теорий была выдвинута немецким библеистом Г. Гункелем в его работе «Творение и Хаос в первое и последнее время», где он связывает видение Даниила с вавилонским мифологическим эпосом «Энума Элиш», повествующим о творении мира[164]. По его предположению в основе Дан 7 лежит миф, аналогичный вавилонскому повествованию о сражении принявшей облик дракона Тиамат, олицетворения первичного океана, с богами. При этом четвертый зверь оказывается аналогом Тиамат, а Сын Человеческий – Мардука, бога-триумфатора, победителя Тиамат. Концепция, предложенная Гункелем, позднее была поддержана такими исследователями как Э. Крэлинг[165] и Э. Хитон[166]. В современной науке концепция «Энума Элиш» как бэкграунда Дан 7 разделяется А. Гарднер[167].

Тем не менее, после открытия в 1929 году Угарита внимание исследователей сосредоточилось на рассмотрении ханаанских параллелей, обнаруженных в угаритских текстах. Так, А. Бентцен предположил, что образ четвертого зверя восходит к угаритскому Лотану, аналогу библейского Левиафана[168]. Более подробно ханаанские параллели Дан 7 были рассмотрены Дж. Эмертоном, предположившим, что мы можем обнаружить изначальную форму мифа, ставшего основой Дан 7, в угаритских материалах, где в качестве старого бога выступает Эль, а в качестве молодого бога, получающего царство, – Баал[169]. В дальнейшем концепция угаритского происхождения видения Даниила была поддержана Дж. Коллинзом. По его мнению, мы находим ханаанский архетип Дан 7 в угаритскиx текстах, повествующих о битве Баала и Йамму, олицетворения моря, стихии первозданного хаоса[170]. В этом тексте фигурирует Баал, победитель Йамму, получающий после победы царскую власть, и Эль, верховный бог Угарита, похожий на «Ветхого днями» из книги Даниила. Согласно угаритским текстам Баал после победы над Йамму провозглашается царем. Далее он получает от верховного бога Эля разрешение на строительство собственного дворца, которое также описывается в угаритскиx текстах.

Наибольшую сложность представляет собой вопрос о возможных путях трансмиссии xанаанейского материала. По предположению П. Моска, впоследствии поддержанному Дж. Коллинзом, эта трансмиссия могла произойти уже в довольно раннее время через царский культ[171]. Особое место исследователи в данном случае уделяют 88 псалму, образность которого может служить связующим звеном между архаичной мифологией западных семитов и видением пророка Даниила. В нем описывается величие Бога Израиля, «владычествующего над яростью моря» и «низложившего Раава», сотворившего мир и помазавшего на царство потомков Давида. Победа Бога над морем и порожденными им чудовищами и последующее описание воцарения израильского царя – все это, по мысли П. Моска, напоминает картину, рисующуюся в видении Даниила.

В современной литературе вопрос о связи видения Даниила с ближневосточными мифами о битве богов с силами хаоса был систематически рассмотрен Дж. Валтоном[172]. По его мнению, в видении Даниила фигурирует образность, знакомая нам по целому ряду древневосточных мифов – аккадскому мифу об битве между чудовищем Анзу и Нинуртой, вавилонской поэме «Энума Элиш», повествующей о сражении Мардука и Тиамат, угаритскому эпосу о битве между Баалом и Йамму. Валтон акцентирует внимание на сопоставлении «малого рога» книга Даниила и Анзу аккадской мифологии – «малый рог» стремится «изменить праздничные времена и закон», а Анзу захватывает Скрижаль судеб, призванную дать ему контроль над богами. Еще более близкие аналогии к видению Даниила мы, по мнению Валтона, находим в «Энума Элиш» – там Тиамат, порождение первозданного хаоса, сопровождают одиннадцать чудовищ, которые могут быть сопоставлены с одиннадцатью рогами четвертого зверя. Заключительной сценой видения Даниила является торжественное воцарение Сына Человеческого, восходящее к мифологическому мотиву чествования бога-триумфатора, победителя сил хаоса.

Предположение о возможности влияния на видение Даниила собственно древнееврейских архаических мифов и ритуалов также высказывалось исследователями. В центре научной дискуссии здесь стоит вопрос о реконструированном норвежским исследователем С. Мовинкелем «празднике воцарения Господа»[173], который, по его мнению, происходил в Иерусалиме в осенние праздники и был аналогичен вавилонскому празднику Акиту, посвященному воцарению Мардука, и аналогичному угаритскому празднику, темой которого было воцарение Баала. По мнению Мовинкеля, темой этого праздника было воцарение Господа как победителя Левиафана и Рахава, олицетворения моря и морских чудовищ. В центре этого гипотетического праздника находилась фигура иудейского царя, который выступал в качестве земного заместителя Господа. Применительно к Дан 7 эта концепция была развита Эмертоном[174], Хитоном и Бентценом[175]. Тем не менее в дальнейшем она не получила серьезной поддержки в науке по причине гипотетичности «праздника воцарения Господа», его политеистического характера, плохо совместимого с библейским монотеизмом, временной отдаленности ритуала, который мог исполняться только до падения иудейской монархии, произошедшего за несколько веков до создания книги Даниила.

Как видно, число приведенных различными исследователями мифологических параллелей к книге Даниила выглядит чрезвычайно большим – так что производит пугающее впечатление не только на неспециалистов, но и на профессиональных исследователей[176]. Такое разнообразие возможных объяснений мифологического бэкграунда видения Даниила привело к тому, что некоторые исследователи предпочли вовсе отказаться от поиска его инокультурных параллелей, ограничившись исключительно библейскими материалами[177]. Тем не менее оно объясняется только обилием известных нам ближневосточных культур, разделявших целый ряд общих культурных моделей, таких, как миф о битве богов с силами хаоса, зачастую отождествляющимися с водной стихией, или те или иные формы царского культа. По указанной причине количество отдаленных параллелей видению Даниила в разных ближневосточных культурах может быть действительно очень велико. Тем не менее, сам мифологический бэкграунд видения Даниила совершенно очевиден – что и подтверждается большим количеством близких мотивов, обнаруженных в самых разных мифологиях Ближнего Востока. В данном случае задачей исследователя является поиск параллелей, которые разделяют не просто общие мифологические модели, а содержат конкретные элементы повествования, объединяющие интересующие нас тексты. По нашему мнению, таким текстом, во многом параллельным видению Даниила, является космогонический вавилонский эпос «Энума Элиш» – более конкретно тот его раздел, где повествуется о походе Тиамат, олицетворения соленого моря, и ее порождения и супруга, чудовищного Кингу, против богов.

Вавилонское происхождение видения Даниила было предложено еще Гункелем, но впоследствии интерес исследователей явно сместился в сторону ханаанских параллелей. Недооценка вавилонского влияния на видение Дан 7 представляется необоснованной – вавилонское происхождение сказаний о безумии Навуходоносора, Валтасаровом пире, многих мотивов, связанных с личностью Набонида, достаточно надежно установлено исследователями. Если значительная часть материалов арамейского раздела книги Даниила имеет отчетливо вавилонское происхождение, то почему не считать именно вавилонские мифологические параллели приоритетными при рассмотрении Дан 7? Мы вкратце сопоставим текст «Энума Элиш» с видением Даниила. Большинство приводимых нами вавилонских параллелей Дан 7 уже было отмечено исследователями (см. выше). Особый интерес здесь представляет работа А. Гарднер, отметившей целый ряд преимуществ вавилонского бэкграунда Дан 7 по сравнению с другими версиями, предложенными исследователями[178].

Сам текст Энума Элиш повествует о битве богов с силами хаоса следующим образом. После рождения Мардука его отец, небесный бог Ану, дарит ему четыре ветра, которые начинают возмущать Тиамат. Боги, обитающие в океане, олицетворением которого является Тиамат, лишаются покоя и обращаются к ней с просьбой отомстить богам за произошедшее перед тем убийство ее супруга Абзу. Тиамат порождает одиннадцать чудовищ, назначает их главой своего супруга Кингу и отправляется в поход против богов. Боги охвачены ужасом, и выступить против Кингу и Тиамат решается юный Мардук, который за это добивается от богов согласия признать его царем. Мардук садится на престол, получает жезл, трон и царское платье и приобретает царство над всей вселенной. Затем Мардук вступает в битву с Тиамат и сопровождавшими ее чудовищами, убивает ее и захватывает в плен Кингу и других ее спутников. Затем Мардук творит из тела Тиамат небесный свод, устанавливает пути небесных светил и порядок смены дней и времен года. Когда Мардук решает сотворить человека, он, по совету Эйя, собирает совет богов, который принимает решение казнить Кингу как виновника мятежа, и создает из его крови человека.

Сходство ряда мотивов «Энума Элиш» с повествованием Дан 7 бросается в глаза. Видение открывается возмущением моря четырьмя ветрами, сразу же после которого из моря начинают выходить чудовищные существа. В вавилонском мифе возмущение моря является конкретной причиной атаки богов сотворенными Тиамат чудовищами; в книге Даниила эта связь неясна, и четыре ветра здесь сохранились как реликт вавилонского мифа, не имеющий никакой связи с дальнейшим текстом. Далее «Энума Элиш» повествует о выходе из моря одиннадцати сотворенных Тиамат чудовищ под руководством ее супруга и полководца Кингу. В книге Даниила этих враждебных чудовищ четыре, причем четвертый зверь, очевидно, соответствует Кингу, руководителю армии Тиамат. Он умерщвляется по итогам судебного заседания божественного совета, что совершенно аналогично вавилонскому мифу. Примечательно, что вавилонский «Культовый комментарий» указывает, что согласно представлениям вавилонян тело Кингу затем было сожжено (в ритуале овца, туша которой сжигается, символизирует Кингу, «когда он сгорает»[179]). Исходя из этого можно заключить, что миф предполагал убийство и последующее сожжение Кингу – то, что происходит с четвертым зверем в книге Даниила (Дан 7, 11). У остальных зверей «отнята власть и сила», что также идентично вавилонскому мифу, в котором остальные чудовища не умерщвляются, а берутся в плен богами. Примечательно, что в контексте книги Даниила эта мысль непонятна – ведь три первые империи прекратили свое существование еще до воцарения эллинистических монархий. Воцарению Сына Человеческого соответствует воцарение Мардука: боги говорят ему, что «надо всей вселенной мы даем тебе царство» (Энума Элиш 4, 14), что очень близко к картине воцарения Сына Человеческого в Дан 7, 14.

Таким образом, мы можем заключить, что видение Даниила имеет целый ряд тесных сходств с «Энума Элиш», причем помимо общей канвы мифа о битве богов с силами хаоса оба текста разделяют целый ряд деталей, смысл которых понятен в «Энума Элиш» и непонятен в видении Даниила. Исходя из этого можно предположить, что автор книги Даниила был непосредственно знаком с этим произведением вавилонской литературы. Пути такого знакомства предположить довольно легко. В отличие от гипотетического «праздника воцарения Господа», который мог праздноваться в Иерусалиме до его разрушения вавилонянами, или древних угаритских материалов, текст «Энума Элиш» определенно должен был быть известен каждому жителю Вавилона еще в античное время – по той причине, что декламация этого произведения была частью ежегодного празднования Акиту, вавилонского Нового года. Празднование Акиту продолжалось в Вавилоне в течение всего периода правления Селевкидов, сохранившись вплоть до римского времени[180]. Автор арамейской части книги Даниила мог использовать известный ему текст в своем произведении или действительно увидеть пророческий сон, навеянный, в том числе, известным ему текстом «Энума Элиш».

Разумеется, вавилонские материалы не дают нам идеальной аналогии книге Даниила по всем пунктам. Если картина четырех ветров и выходящих из моря четырех зверей имеет очень близкие параллели в «Энума Элиш», то некоторые детали изображения основных действующих лиц видения действительно демонстрируют некоторую близость к угаритским материалам. Это в первую очередь относится к наименованию Эля ab šnm «отец лет», а Баала «ездящий на облаках», что может быть сопоставлено с наименованием Бога «Ветхим днями» и описанием шествия Сына Человеческого «с облаками небесными»[181]. Эти аналогии, безусловно, представляются интересными, однако угаритский миф, в отличие от вавилонского, не имеет последовательных соответствий с образами и повествованием видения Даниила[182].

После установления текста, который, по нашему мнению, является наиболее вероятным литературным источником книги Даниила, мы можем перейти к последовательному анализу образности 7 главы. Первым образом видения являются четыре ветра, волнующиеся на великом море, из которого затем выходят четыре чудовищных животных, которые, как мы узнаем в дальнейшем, символизируют четыре мировые империи. Море в мифологии семитских народов традиционно было символом хаоса, силой, противостоящей рационально упорядоченному миропорядку и порождающей хтонических чудовищ. Подобное восприятие моря было свойственно и древнееврейской традиции[183]. Так, Дж. Коллинз отмечает: «Сказать, что звери выходят из моря, не значит просто сказать, что цари восстанут на земле, несмотря на толкование в Дан 7, 17. Эта образность предполагает, что эти цари имеют метафизический статус. Они являются воплощениями первичного хаоса, символизируемого морем в еврейской и ханаанской традициях»[184]. Таким образом, мировые империи предстают в качестве порождения хаоса, подобно чудовищам и титанам древнегреческой мифологии. Четыре империи символизируются четырьмя страшными животными, имеющими гротескный и гибридный облик. Очевидно, что эти животные восходят к вавилонскому мифу о чудовищной армии, созданной Тиамат и возглавляемой Кингу. Однако вместо одиннадцати фигурировавших в вавилонском мифе чудовищ автор книги Даниила говорит о четырех животных. Число четыре имеет важное значение в древнееврейской традиции как обозначение четырех направлений света. Возможно, что первоначальным библейским источником образа четырех животных послужила ассоциация, происходящая из книги Захарии – четырех рогов, «которые разбросали Иуду, Израиля и Иерусалим» (Зах 1, 18–19), которых автор книги Даниила сопоставил с четырьмя мировыми империями, известными ему из современной историографии. Первоначальным импульсом, побудившим его связать образ из книги Захарии с дальнейшим повествованием, могло стать изображение четырех ветров, которым открывается видение. Определение выходящих из моря чудовищ как животных было необходимо автору для того, чтобы построить антитезу между животными и человеком, которая является основной его повествования. Ряд комментаторов полагает, что на изображение животных книги Даниила также повлиял следующий пассаж из пророка Осии: «И Я буду для них как лев, как скимен буду подстерегать при дороге. Буду нападать на них, как лишенная детей медведица, и раздирать вместилище сердца их, и поедать их там, как львица; полевые звери будут терзать их» (Ос 13, 7–8)[185]. Таким образом, в книге Даниила, в отличие от вавилонского мифа, мировые империи не являются полностью автономной от Бога силой; они всего лишь Его инструмент, служащий для наказания народа Израиля.

Идентификация четырех мировых империй не представляет особой сложности – здесь мы видим указание на те же государства, что и в сне Навуходоносора. Первым из них является Вавилон, заменивший традиционную для античной историографии Ассирию.

Его символизирует лев с орлиными крыльями. Это фигура отчасти напоминает шеду, гибридное существо с орлиными крыльями, телом льва или быка и человеческой головой, характерное для ассирийского искусства[186]. Возможно, что конечная трансформация льва с орлиными крыльями в человека может также быть связана с гибридной, человеческо-животной формой этого персонажа ассирийской мифологии. Соединение льва и орла, двух царственных животных, может быть связано как с относительно положительной оценкой Навуходоносора в книге Даниила, так и с многочисленными библейскими сравнениями этого царя и его войска со львами и орлами (Иез 17, 3, Иер 4, 17, Иер 49 19)[187]. Описание его трансформации, безусловно, является обращением к истории гордыни, безумия и покаяния Навуходоносора, описанной в Дан 4. Медведь и леопард, по общему мнению современных комментаторов, обозначают Мидийское и Персидское царства. Четыре головы леопарда возможно указывают на четырех персидских царей, известных библейской традиции и книге Даниила.

Четвертый зверь не сопоставлен пророком с каким-либо реальным животным; вероятно, причина этого кроется в приведенной выше цитате пророка Осии, где последним в ряду перечисленных хищных животных стоит הדשה תיח «полевой зверь». Тем не менее некоторые комментаторы стремились уточнить природу четвертого зверя – для раввинистической традиции это вепрь[188], У. Штауб отождествляет четвертого зверя с боевым слоном[189]. Десять рогов могут быть как указанием на необыкновенную силу четвертого зверя, так и отсылкой к монетам династии Селевкидов, на которых Александр Македонский, Селевк I и Антиох I изображены в увенчанных рогами шлемах. Символическое значение четвертого зверя очевидно – он обозначает Македонскую державу и наследовавшие ей царства диадохов. Четвертое царство описывается как страшная разрушительная сила, которая «будет пожирать всю землю, попирать и сокрушать ее» (Дан 7, 23). Подобное впечатление об эллинистических монархиях могло возникнуть в сознании автора, который был свидетелем длительных войн между диадохами, разоривших Ближний Восток, в том числе и страну Израиля[190]. Мифологической основой образа четвертого царства, судя по всему, послужил образ Кингу, супруга Тиамат и руководителя ее чудовищной армии.

В видении пророка Даниила, в отличие от сна Навуходоносора, имеется еще один эпизод – появление десяти рогов и после них – «малого рога» четвертого зверя. Среди десяти рогов четвертого зверя неожиданно появляется малый рог, исторгший три прежних рога; у этого рога «глаза, как глаза человеческие, и уста, говорящие высокомерно» (Дан 7, 8). В речи Даниила, обращенной к толкующему видение ангелу, появляется новая информация о «малом роге» – он «вел брань со святыми и превозмогал их» (Дан 9, 21). Наконец, angelus interpres определяет «малый рог» как символическое изображение царя, который «будет вести речи против Всевышнего и притеснять святых Всевышнего, замыслит отменить праздники и Закон» (Дан 7, 25)[191]. Очевидно, что под «малым рогом» автор книги Даниила подразумевал Антиоха Епифана. Проблема для комментаторов состоит в том, что образ «малого рога» кажется несколько чужеродным как построению видения Дан 7, так и общей композиции книги Даниила. Арамейская часть книги Даниила выстроена как концентрическая структура, в которой вторая глава параллельна седьмой главе – оба повествования представляют собой пророческие сны, в символической форме описывающие будущие события. Тем не менее ничего подобного «малому рогу», его восстанию против Бога и угнетению им «святых Всевышнего» в сне Навуходоносора не обнаруживается. Этот факт давно заставляет исследователей предполагать возможную интерполяцию этого образа в арамейскую часть книги Даниила. Некоторые детали повествования о «малом роге» также имеют признаки интерполяции. Так, в стихе Дан 7, 8 дана только краткая информация о «малом роге», а в стихе Дан 7, 21 добавлено сообщение о его войне со святыми, которая выбивается из интерпретации и фактически возвращается к описанию видения. Подобная ситуация, скорее всего, могла возникнуть при редактировании уже существующего текста видения о четырех зверях и Сыне Человеческом. Таким образом, мы склонны солидаризироваться с позициями авторов, считавших, что видение четырех зверей и суда нам ними относится к домаккавейскому пласту текста книги Даниила, в то время как «малый рог» был добавлен маккавейским редактором. Среди сторонников этой концепции можно назвать таких ученых как Хёлшер[192], М. Халлер[193], Э. Селлин[194], М. Нот[195], Х. Гинзберг[196], Л. Декекер[197], А. Ди Лелла[198]. Среди современных представителей подобного подхода стоит отметить Р. Кратца[199] и Р. Альбертца[200].

Источником образов десяти рогов и малого рога, вероятно, стала 8 глава книги Даниила. В ней рога принадлежат не загадочному четвертому зверю, а вполне реальным рогатым животным – барану и козлу. Примечательно, что появляющиеся рога этих животных обозначают сменяющих друг друга царей или царства – Дария Мидянина и Кира Персидского (Дан 8, 20), Александра Македонского (Дан 8, 21), диадохов и их царства (Дан 8, 22). Знакомый нам «малый рог» появляется в стихе 8, 9–12: «От одного из ниx вышел небольшой рог, который чрезвычайно разросся к югу и востоку и к прекрасной стране»[201]. Этот «небольшой рог» обозначает Антиоха Епифана – и по аналогии с ним в 7 главу автором еврейского апокалипсиса также был добавлен «малый рог». Если согласиться с этим выводом, то можно заключить, что наиболее вероятными вставками в 7 главу являются стихи 7e, 8, 11а[202], 20–21 и 24–25[203]. При исключении этих фраз текст откровения действительно приобретает большую стройность и однородность. Композиция видения в результате выглядит как прохождение перед пророком четырех животных и описание суда и воцарения Сына Человеческого. Из видения исчезает чрезмерная сложность, вызванная явлением «малого рога», и текст приобретает логику – апофеозом сил зла оказывается самый страшный «четвертый зверь», а не «малый рог».

Последняя часть видения Даниила изображает явление Ветхого днями и воцарение Сына Человеческого. Бог является в виде старца в белых одеждах, сопровождаемый ангельской свитой. Приведенное в стихах Дан 7, 9–10 изображение «Ветхого днями» и божественного престола имеет очевидные параллели с описаниями божественного престола в Книге Стражей (1 Ен 14, 18–23) и Книге Исполинов и с видениями божественного суда над грешниками в Апокалипсисе животных (1 Ен 90, 20) и Книге Исполинов. Примечательно, что последовательность, равно как и контекст повествования, в наибольшей степени сближает Дан 7 с Книгой Исполинов – в ней описывается сон двух исполинов, Хахии и Охии, предрекающий будущий божественный суд, который покарает исполинов за их преступления. Связь книги Даниила, Книги Исполинов и писаний енохианского цикла представляется достаточно сложной: скорее всего, она предполагает общее литературное заимствование из более раннего источника[204]. В любом случае, этот факт еще раз указывает на косвенную связь книги Даниила с традициями «енохианского иудаизма».

Далее автор описывает заседание божественного суда. Бог судит четвертого зверя не один, а во главе суда, очевидно составленного из ангелов, – участников божественного совета[205]. Их участие в суде может быть связано с особой ролью ангелов в книге Даниила, где им приписывается в том числе судебная функция (Дан 4, 14). Примечательно, что в параллельном пассаже Книги Исполинов также упоминаются престолы, поставленные для суда, так что этот эпизод вполне может быть частью более ранней традиции. Описанные в Дан 7, 9 «престолы» также, скорее всего, устанавливаются для участников суда. Подобное оригинальное толкование престолов сохранилось в сирийской традиции – так, Ефрем Сирин пишет, что «престолы поставляются как бы для суда, и именно для суда над греками»[206]. Тем не менее довольно рано появляется другая традиция толкования этого пассажа: согласно ей, устанавливается два престола – для Бога и для Сына Человеческого. Прямое указание на нее мы находим уже в Талмуде (Хагига 12а), а образ Сына Человеческого, сидящего на престоле, появляется еще раньше – в Книге образов (Ен 45, 3; 62, 3, 5) и в Евангелии от Матфея (Мф 19, 28; 25, 31).

Большой интерес представляет вопрос о том, мыслил автор книги Даниила явление божественного престола, суд над четвертым зверем и воцарение Сына Человеческого как события, происходящие на земле или на небе. Установление престолов для суда скорее указывает на земную локализацию происходящих событий, в то время как присутствие огненной реки и ангельской свиты – на небесную. Скорее всего, критическим для правильного понимания замысла автора является не использованная им традиционная образность, характерная как для земных, так и для небесных локусов, а то, что он добавил в видение самостоятельно – явление Сына Человеческого, который шел «с облаками небесными». Упоминание облаков однозначно свидетельствует о том, что действие происходит в небесной сфере[207]. Если предположить, что облако переносит Сына Человеческого из земной в небесную сферу, то он в данном случае уподобляется Моисею, который на горе Синай, «вступил в середину облака» (Исх 24, 18), где пребывала Слава Господня[208].

Вопрос о том, кем является Сын Человеческий, каково происхождение этого образа и какой смысл вкладывал в него автор книги Даниила является предметом научных дискуссий уже на протяжении двух столетий. Эта проблема имеет целый ряд различных измерений – это вопрос о происхождении картины явления загадочной человеческой фигуры и ее воцарения, литературных корнях и параллелях фразы «Сын Человеческий», значении, который этот образ имеет в системе аллегорического языка видения Даниила. По каждому из этих пунктов исследователями был выдвинут целый ряд различных предположений. Мы попытаемся вкратце обозначить общие направления в изучении видения Сына Человеческого в книге Даниила.

Выше мы уже говорили о мифологическом бэкграунде книги Даниила. В контексте мифологических сюжетов, предполагаемых в качестве основы Дан 7, в качестве прототипов пары Сын Человеческий – Ветхий днями фигурирует пара противопоставленных друг другу старого и молодого бога семитских мифов о борьбе богов с силами хаоса. Наибольшее внимание указанная параллель получила среди сторонников ханаанского происхождения образности видения Даниила. Так, по мнению наиболее видного сторонника этой концепции, Дж. Коллинза, Ветхий днями и Сын Человеческий являются отражением образов небесного бога Эля и молодого Баала ханаанского мифа. Для сторонников вавилонской гипотезы происхождения Дан 7 Ветхий днями имеет своими прототипами Аншара и Ану, а Сын Человеческий – Мардука[209].

Другие мифологические параллели, предложенные исследователями, не снискали столь большой популярности. Наиболее распространенной альтернативной гипотезой долгое время было сопоставление образа Сына Человеческого с представлением о Первочеловеке в различных мифологических и религиозных традициях древности. Эта концепция возникает уже в работах В. Бус-се[210] и К. Крелинга[211], а в середине XX века она была поддержана норвежским исследователем С. Мовинкелем[212]; среди современных сторонников этой гипотезы следует назвать А. Лакока[213]. Ее сторонники связывают происхождение образа Сына Человеческого c представлением о Первочеловеке в мифологической и мистической традиции, начиная от индоиранских мифов вплоть до поздней гностической традиции. По мнению Мовинкеля, фигура Сына Человеческого является примером иудейской адаптации иранского мифа о Первочеловеке, идеальной модели будущего творения. Характерной особенностью этой школы было рассмотрение «Сына Человеческого» в качестве мифологического образа, существовавшего в иудейской традиции межзаветного периода и отразившегося в целом ряде литературных произведений (книга Даниила, книга Образов, Евангелия, Третья книга Эзры). В настоящее время подобный подход не разделяется большинством исследователей, рассматривающих все упоминания Сына Человеческого в качестве аллюзий на книгу Даниила. Основным недостатком концепции, возводящей Дан 7 к мифам о Первочеловеке, является практически полное отсутствие связующих их общих мотивов кроме вселенской царской власти, дарованной Сыну Человеческому. Анализ видения Даниила позволяет обнаружить в нем гораздо больше мотивов, связывающих его с ближневосточными мифами о битве богов с силами хаоса, чем с мифом о Первочеловеке. В определенных кругах образ Сына Человеческого позднее действительно связывался с отдельными представлениями, восходящими к мифу о Первочеловеке, однако этот факт относится уже к области истории религиозных идей, восходящих, в том числе, к книге Даниила.

Значительная часть исследователей акцентировала внимание на поиске не иностранных, а библейских истоков образа Сына Человеческого. Данные авторы в значительной мере опирались на анализ использования арамейского выражения שנא רב «Сын Человеческий» и его еврейских аналогов в библейской литературе. Так, в комментарии Хартмана и Ди Леллы особое внимание уделяется тематическим связям между использованием выражения «сын человеческий» в книге Даниила и в Псалитири и книге Иова, где выражение «сын человеческий» имеет в себе коннотации слабости и смертности и одновременно сочетается с темой высокого предназначения человека[214]. Другим библейским источником выражения «сын человеческий» многие исследователи считают книгу Иезекииля. В ней сам пророк многократно именуется םדא ןב «сыном человеческим», а в видении Славы Господней фигурирует «подобие человека», которое рассматривается некоторыми исследователя в качестве непосредственного источника образа Сына Человеческого в книге Даниила.

Точно так же, как и трактовки происхождения образа Сына Человеческого, разнятся и трактовки его значения в системе образов 7 главы книги Даниила. Как известно, angelus interpres дает фигуре Сына Человеческого, казалось бы, довольно ясное и однозначное толкование: «Потому примут царство святые Всевышнего и будут владеть царством вовек и вовеки веков» (Дан 7, 18); «Царство, же, и власть, и величие царственное во всей поднебесной дано будет народу святых Всевышнего» (Дан 7, 27a). Тем не менее приведенное толкование само по себе вызывает массу вопросов. Кто такие «святые Всевышнего»? Является ли Сын Человеческий их представителем и лидером или их коллективным символом? Пожалуй, все дискуссии последнего столетия вращаются именно вокруг этих двух вопросов.

Наиболее традиционным для христианских и иудейских комментаторов являлось мессианское толкование этого видения. Совершенно очевидно, что авторы книги Образов, евангельских повествований и Третьей книги Эзры использовали выражение «Сын Человеческий» именно в мессианском смысле. В дальнейшем такое понимание стало фактически общепринятым. Оно доминирует в раннехристианской и святоотеческой литературе, где Сын Человеческий традиционно отождествляется с Иисусом Христом. Мессианской интерпретации традиционно придерживалось и большинство иудейских экзегетов – подобная точка зрения встречается уже в Талмуде, где она приписывается рабби Акиве (Санхедрин 38b), в дальнейшем ее высказывали такие известные толкователи как Раши и Исаак Абраванель. «Святые Всевышнего» в таком случае обыкновенно понимались как участники царства Мессии, праведные иудеи или христиане соответственно. При этом нельзя не обратить внимание на то, что большинство комментаторов обычно не акцентировали роль «святых Всевышнего» в грядущем царстве Сына Человеческого, таким образом, расставляя акценты совсем по-иному, чем они были расставлены в книге Даниила.

Некоторые исследователи XX столетия также продолжали поддерживать традиционную версию, предполагающую идентификацию Сына Человеческого с Мессией. Так, по мнению Бисли-Мюррея основным аргументом в пользу этой версии является отождествление четырех языческих царств с четырьмя царями (Дан 7, 17), что может позволить отождествить последнее царство с его царем, то есть Мессией[215]. Однако в целом мессианская интерпретация утратила большую часть сторонников в академической среде уже во второй половине XIX столетия. Основной причиной этого стало полное отсутствие темы пришествия Мессии как в толковании видения, приведенном в Дан 7, так и в других разделах книги. Автор книги Даниила нигде не говорит о явлении какого-либо мессианского лидера в любой форме, будь он царем, первосвященником или пророком.

Гораздо большей популярностью начиная со второй половины XIX века пользуется версия, предполагающая коллективную интерпретацию – фигура Сына Человеческого служит олицетворением избранного еврейского народа. Корни этого толкования лежат в сирийской экзегетической традиции, начиная с трудов Порфирия и комментария Ефрема Сирина, понимавших Сына Человеческого как символическое изображение еврейского народа. Подобная интерпретация хорошо согласуется с идентификацией воцарения Сына Человеческого с дарованием царства «святым Всевышнего» или «народу святых Всевышнего», о которых говорится в стихах Дан 7, 18 и Дан 7, 27. Под «святыми» сторонники этой версии понимают праведных иудеев, преследуемых Антиохом Епифаном. В конце XIX – первой половине XX века это толкование стало фактически общепринятым, проникнув в целый ряд авторитетных комментариев. Мы находим его в комментариях Дж. Монтгомери[216], А. Бентцена, Н. Портеуса[217], Хартмана и Ди Леллы[218], монографии М. Кейси[219]. Можно назвать целый ряд сторонников данной интерпретации и среди современных исследователей: Р. Альбертц[220], О. Кеель[221], Ч. Сяо[222], А. Гарднер[223].

В современных комментариях значительную популярность получила новая, впервые заявленная в 1900 году американским исследователем Н. Шмидтом, точка зрения, отождествляющая Сына Человеческого с архангелом Михаилом[224]. Он основывал свою аргументацию на встречающихся в книге Даниила описаниях ангелов, являющихся в человеческом облике. Сама картина воцарения Михаила после убийства четвертого зверя возводилась им к картине воцарения Мардука, победителя чудовищной Тиамат. Концепция Н. Шмидта, в начале не получившая поддержки большинства ученых, стала привлекать интерес после того, как все большее число исследователей стало разделять понимание «святых» или «святых Всевышнего» как ангелов, а не представителей избранного народа. Эта концепция была впервые предложена О. Прокшем[225] в 1927 году и позднее более подробно развита М. Нотом[226]. Его основным аргументом стало то, что под «святыми» םישדק в библейских текстах в подавляющем большинстве случаев подразумеваются именно ангельские, а не человеческие существа – и, соответственно, было бы вполне разумным предположить, что точно так же обстоит дело и в книге Даниила. В дальнейшем эта концепция получила развитие в работе Л. Декекера, предположившего, что термин «святые Всевышнего» имеет разные значения в арамейской и еврейской части книги Даниила: в первом случае под ним подразумеваются ангелы, а во втором – праведные иудеи, преследуемые Антиохом Епифаном[227].

Обстоятельное обоснование интерпретация «святых Всевышнего» как ангелов, а Сына Человеческого – как архангела Михаила получила в работах Дж. Коллинза[228]. На материале библейских книг, кумранских свитков и енохианской литературы он демонстрирует, что в подавляющем большинстве случаев в этих текстах под «святыми» подразумеваются именно ангелы[229]. По его мнению, под «святыми» или «святыми Всевышнего» в книге Даниила также следует понимать ангелов, Сын Человеческий – это архангел Михаил, а «народ святых Всевышнего» – это буквально ‘народ, принадлежащий/относящийся к ангелам’, то есть еврейский народ. Основными аргументами в пользу отождествления Сына Человеческого с архангелом Михаилом является важная роль ангелов в еврейской части книги Даниила и их явления в человеческом облике, заявленная там роль Михаила как эсхатологического избавителя (Дан 12, 1), а также свидетельство кумранского «Свитка войны», согласно которому Бог «возвысит средь божественных (сил) предводительство Михаила, а власть Израиля – над всякой плотью» (1QM 17:7– 8)[230]. Среди других сторонников аналогичной интерпретации можно назвать К. Роуланда[231], Р. Кратца[232], К. Ньюсом[233], Кл. Коха[234]. Эта точка зрения встретила возражения со стороны ряда исследователей, продолжающих отстаивать традиционную коллективную интерпретацию Сына Человеческого и святых Всевышнего. Среди авторов полемических работ, посвященных этой теме, можно назвать Ди Леллу[235], Дж. Хаселя[236], В. Пойфрисса[237], А. Гарднер[238]. Таким образом, центром современной дискуссии относительно понимания образа Сына Человеческого стала полемика между сторонниками коллективной и ангельской интерпретации.

Наконец, следует упомянуть еще одну традицию толкования, менее распространенную в современной библеистике, однако также представляющую определенный интерес. Ее сторонники встраивают Сына Человеческого в круг образов, возникших в результате усиливавшейся в эллинистическом иудаизме тенденции к ипостасизированию отдельных божественных качеств. Эта традиция толкования была заложена немецким исследователем О. Прокшем, который возводил образность книги Даниила к знаменитому видению «подобия славы Господней» в начале книги Иезекииля[239]. По его предположению автор книги Даниила исходил из того, что Иезекииль видел не божественный престол, а только «подобие Славы Господней», увенчанное «подобием человека» םדא הארמכ תומד. Это «подобие человека» в книге Даниила становится отдельной божественной ипостасью, представая перед нами как «подобие Сына Человеческого». Впоследствии эта концепция была поддержана А. Фейе[240], Ю. Лебрамом[241] и некоторыми другими исследователями, также полагавшими, что образ Сына Человеческого происходит из видения Иезекииля и является изображением Славы Господней. Эта версия не получила широкого распространения и заметного обсуждения в научных кругах. Тем не менее, некоторые комментаторы признают возможность ее применения к греческому переводу Септуагинты, где Сын Человеческий в определенном смысле идентифицируется с Ветхим днями[242].

Рассмотрев основные трактовки Сына Человеческого в современной науке, мы попытаемся дать им свою оценку и предложить собственную интерпретацию этого образа. Концепция, предполагающая отождествление Сына Человеческого с Мессией, является одной из наиболее древних и достаточно сложно выдвинуть против нее какие-то однозначные аргументы. Можно сказать, что она была оставлена большинством современных исследователей из-за того, что они сочли более убедительными толкования Сына Человеческого как символа еврейского народа или как архангела Михаила, а не из-за недостатков самой этой концепции. Умолчание книги Даниила о фигуре Мессии столь последовательно, что выглядит неслучайным: в качестве получателей царства выступают «святые Всевышнего» (Дан 7, 18), «народ святых Всевышнего» (Дан 7, 27), а единственной личностью, упоминающейся в эсхатологическом контексте, оказывается архангел Михаил (Дан 12, 1). Терминология, которая может быть в некотором смысле определена как мессианская, появляется только в Дан 9, 25–26, где говорится об истории иерусалимских первосвященников – но только в контексте уже прошедшей истории Израиля, а не эсхатологического будущего. В нем автор книги Даниила возлагал надежду исключительно на божественное вмешательство и решение небесного суда, которые должны принести избавление еврейскому народу. Из всего вышесказанного можно заключить, что мессианская интерпретация, скорее всего, была навязана книге Даниила более поздней традицией, для которой явление Мессии было неотъемлемой частью эсхатологического сценария. По этой причине фигуре Сына Человеческого был довольно рано придан мессианский смысл. Исключением здесь оказалась сирийская традиция, которая сохранила оригинальное понимание книги Даниила.

Как уже было сказано выше, наиболее популярными интерпретациями фигуры Сына Человеческого в современной науке является коллективная интерпретация, усматривающая в нем символическое изображение еврейского народа, и ангельская интерпретация, видящая в Сыне Человеческом архангела Михаила или коллективный символ «святых Всевышнего», то есть ангельских сил. Несмотря на то, что исследователями книги Даниила уже было высказано множество аргументов в защиту обеих точек зрения, мы попытаемся еще раз обратиться к этому вопросу и установить наиболее обоснованное толкование образа Сына Человеческого и выражения «святые Всевышнего».

Следует отметить, что большинство исследователей традиционно рассматривали «святых Всевышнего» и «Сына Человеческого» как выражения, относящиеся к одним и тем же референтами, интерпретируя их как указания на ангелов или на праведных иудеев соответственно. Тем не менее, такой подход далеко не самоочевиден – автор вполне мог представлять себе вручение царства как происходящее и на небе, и на земле, описывая в своем произведении оба события. Указание на земное дарование царства совершенно очевидно присутствует в Дан 7, 27, где говорится о даровании царства «во всей поднебесной» «народу святых Всевышнего», то есть еврейскому народу. Проблемой, вызывающей гораздо большие затруднения, является интерпретация остальных пассажей, где повествуется о даровании царства «святым» и «святым Всевышнего». Говорится ли здесь о земном или о небесном царстве, об ангелах или праведных иудеях?

По нашему мнению, ключом к верному пониманию Дан 7 в первую очередь является установление правильных соответствий между видением и его интерпретацией. Видение содержится в стихах Дан 7, 2–14, а его краткое и расширенное толкование – в стихах Дан 7, 17–18 и Дан 7, 23–27. Сравнительный анализ указанных стихов позволяет сразу же сделать вывод об особенно тесной смысловой и стилистической связи между стихами Дан 7, 14 и Дан 7, 27. В обоих стихах говорится о царстве, которое, соответственно, даруется Сыну Человеческому и «народу святых Всевышнего». Это царство характеризуется как вечное и не подверженное разрушению, а его получатель становится предметом служения и повиновения всех властителей (Дан 7, 27), народов, племен и языков (Дан 7, 14). В обоих стихах фигурируют три идентичных предмета, даруемых Сыну Человеческому и народу святых Всевышнего: «власть, слава и царство» и «царство же, и власть и величие царственное». Наконец, оба стиха занимают одно и то же место в видении и в его толковании, завершая соответствующие тексты. Все эти наблюдения позволяют предположить, что автор книги Даниила идентифицировал Сына Человеческого с «народом святых Всевышнего». Это предположение начинает выглядеть еще более убедительно при обращении к стиху Дан 2, 44, описывающему царство, которое Бог воздвигнет после крушения четырех языческих царств, символизирующихся огромной статуей. В нем прямо не говорится о том, кто получит это царство, однако указывается, что «царство это не будет передано другому народу», что позволяет заключить, что получателем царства здесь также является определенный народ. Примечательно и то, что этот стих также заканчивает толкование сна Навуходоносора, занимая в композиции место, аналогичное стиху Дан 7, 27.

Таким образом, наш анализ позволяет согласиться с теми авторами, которые считают, что Сын Человеческий является коллективным символом еврейского народа, «народа святых Всевышнего». Тем не менее этот вывод не дает нам автоматического ответа на вопрос об идентичности «святых Всевышнего». Выражение «народ святых Всевышнего» может быть истолковано как genetivus qualitatis (народ, состоящий из святых Всевышнего) или genetivus possessivus (народ, принадлежащий/относящийся к святым Всевышнего). Очевидно, что первое толкование предполагает идентификацию «святых Всевышнего» с человеческими, а второе – с ангельскими существами. Стихи, в которых говорится о даровании царства святым (Дан 7, 18, Дан 7, 22), в силу своей лаконичности также не позволяют сделать однозначный вывод об отношении между святыми Всевышнего, народом святых Всевышнего и Сыном Человеческим. Вероятно, пролить свет на этот вопрос можно более детально рассмотрев соотношение этих образов в видении и его интерпретации.

Первое краткое толкование видения мы находим в Дан 7, 17–18: «Эти большие звери, которых четыре, означают, что четыре царя восстанут от земли. Потом примут царство святые Всевышнего и будут владеть царством вовек и во веки веков». В данном случае примечательно то, что автор не проводит прямой параллели между Сыном Человеческим и святыми Всевышнего, подобной той, которую он выстраивает между чудовищными животными и четырьмя царями. Уже этот факт позволяет усомниться в их тождестве. Это сомнение подтверждается дальнейшим повествованием. В Дан 7, 19–22 пророк в своем диалоге с ангелом вновь пересказывает свое видение. Сначала описывается четвертый зверь, который «пожирал и сокрушал, а остатки попирал ногами» до тех пока «не пришел Ветхий днями и суд был дан святым Всевышнего и наступило время, чтобы царством овладели святые». Здесь автор последовательно описывает события, до этого изложенные в Дан 7, 9–10, где сначала описывается появление Ветхого днями, а после этого – начало заседания божественного совета. О фигуре Сына Человеческого снова не говорится не слова: мы видим только упоминание «святых». Следует обратить особое внимание на то, что автор дает здесь описание видения, а не его толкование: пророк пока что не понимает смысла видения и обращается к ангелу с просьбой объяснить его. Следовательно, «святые» не могут быть в данным случае уже готовой расшифровкой образа Сына Человеческого – скорее всего, они являются персонажами видения, которых видел пророк. Очевидно, что это ангельские сущности, служившие Богу и предстоявшие перед Ним (Дан 7, 10), которым затем «был дан суд», и которые должны в дальнейшем «овладеть царством» (Дан 7, 22).

Принципиальным вопросом в данном случае оказывается трактовка фразы ןינוילע ישידקל בהי אניד «суд был дан святым Всевышнего». Был ли дан суд в пользу святых Всевышнего или им были даны судебные полномочия? Если первое толкование допускает понимание «святых Всевышнего» и как человеческих, и как ангельских существ, то второе делает единственно приемлемой ангельскую интерпретацию «святых». Анализ текста книги Даниила склоняет нас в пользу второго решения. Первое указание на это мы можем найти в самой 7 главе книги Даниила. В видении мы видим описание Ветхого днями и последующего начала заседания небесного суда, который затем приговаривает четвертого зверя к смерти. Появляющаяся в пересказе видения фраза ןינוילע ישידקל בהי אניד «суд был дан святым Всевышнего», скорее всего, соответствует фразе בתי אניד «суд сел» в видении Даниила. Эта фраза בתי אניד повторяется в Дан 7, 26, в толковании видения Даниила, сделанном angelus interpres, где говорится, что «воссядут судьи, которые отнимут у него (четвертого царства) власть губить и истреблять до конца» (Дан 7, 26). Исходя из этого указания можно с уверенностью заключить, что автор книги Даниила рассматривал этот суд как вполне реальное небесное событие, не требующее толкования.

Еще более сильные аргументы в пользу толкования, предполагающего участие «святых» в суде над четвертым зверем, обнаруживаются при обращении к 4 главе книги Даниила. В ней «святые» наделены судебной функцией: именно они выносят приговор Навуходоносору. Во сне Навуходоносору является сходящий с неба «святой и страж» – совершенно определенно ангельское существо. Он возвещает царю приговор, говоря, что это решение «повелением стражей определено и по приговору святых назначено» (Дан 4, 14). Здесь ןישידק «святые» предстают в качестве синонима ןיריע «стражей», и нет сомнения, что перед нами наименование идентичных ангельских сущностей. Содержание приговора «святых» в Дан 4 и Дан 7 совершенно аналогично: в Дан 4 они лишают царства возгордившегося Навуходоносора, а в Дан 7 выносят окончательный приговор последнему языческому царству и «отнимают власть и силу» у всех прочих языческих царств. Тема вынесенного святыми приговора в Дан 4 в целом хорошо соотносится с темой Дан 7 и, возможно, именно этот текст послужил источником вдохновения для автора арамейского апокалипсиса. Святые выступают в качестве судей; суд святых есть одновременно решение Всевышнего; это решение отнимает власть у возгордившегося владыки мира и может даровать ее «уничиженному между людьми» (Дан 4, 14). Примечательно и то, что фактически все древние интерпретации также понимают стих Дан 7, 22 как указание на участие «святых» в Божественном суде. Аналогичная идея возникает уже в кумранском тексте 4Q246, имеющем апокалиптический характер и явно вдохновленном книгой Даниила[243]. Обширные параллели этому мнению мы находим и в Новом Завете (Мф 19, 28; 1 Кор 6, 2). Примечательно, что во всех вышеуказанных параллелях под «святыми» понимаются человеческие, а не ангельские существа. Подобное мнение представляется нам определенным отходом от мысли автора книги Даниила, вызванным отождествлением «святых» с избранным народом.

Таким образом, мы можем описать логику автора арамейского апокалипсиса следующим образом. Бог даст святым Всевышнего власть осуществить суд над последней мировой империей, символизируемой четвертым зверем, результатом чего на земле станет получение царства «народом святых Всевышнего» – находящимся под особым покровительством ангелов еврейским народом, символизируемым Сыном Человеческим. Если для первых основную роль играет судебная функция, позволяющая выносить приговоры относительно судеб мировых держав, то второй получает служение и повиновение всех народов и всех царей.

Зачем автору арамейского апокалипсиса понадобилась подобная богословская концепция, выглядящая несколько усложненной? По-видимому, его беспокоило отношение между событиями, происходящими на земном и небесном уровне. Бог является царем и царствует во веки, однако дела на земле идут вовсе не идеально. Связано ли это с каким-то непорядком в небесной сфере? Автор еврейского раздела книги Даниила и особенно автор Апокалипсиса животных позднее разовьют последовательную теологию, объясняющую это соотношение. Мир находится во власти злых ангелов и придет к мессианскому совершенству только после того, как будет вынесено судебное решение в пользу светлых ангельских сил, а мятежные ангелы будут устранены от власти и наказаны. Мысль автора арамейского апокалипсиса отражает более раннюю стадию той же богословской траектории. Он считает наступление мессианского царства началом господства ангелов, «святых Всевышнего», которому будет соответствовать начало господства Израиля среди народов мира. Таким образом он решает для себя проблему соотношения земной и небесной сферы – вечное царство Бога дополняется царством «святых Всевышнего», которому на земле будет соответствовать царство «народа святых Всевышнего». Однако в мысли автора арамейского апокалипсиса еще нет образа злых сил, в определенной степени контролирующих исторический процесс, – они не принимают никакого участия в описанной им мировой драме.

Определив значение фигуры Сына Человеческого как символического изображения «народа святых Всевышнего», далее мы рассмотрим вероятное происхождение этого образа и вложенный в него символический смысл. О нем стоит говорить в первую очередь как о литературном приеме, обозначающем человеческую природу Царства Божьего, которое наступит после падения четырех царств, обозначаемых животными. Этот литературный прием, по всей видимости, стал развитием приведенной в книге Даниила истории безумия Навуходоносора. Вавилонский царь впал в безумие из-за своей гордыни, перестав быть царем и проводя свою жизнь среди диких зверей. После того, как минуло «семь времен», разум возвратился к вавилонскому царю, и он вновь вернулся в человеческое состояние. Подобно этому рассказу мир переживает эпоху господства четырех звериных империй, которая затем должна смениться Царством, имеющим человеческие, в буквальном смысле этого слова гуманистические черты. Все это было символически передано автором как антитеза между четырьмя животными, выходящими из моря, слепой первозданной стихии, и человека, спускающегося с небес. В каком-то смысле здесь можно говорить о смене господства слепой силы иррационального начала господством начала рационального, человеческого.

Примечательна и лингвистическая история выражения «сын человеческий» в библейской литературе. Традиционно оно имело коннотации хрупкости и слабости, присущей человеческой природе. Подобное использование мы находим в книге Иова, книге Исаии и Псалтири: «Вот даже луна, и та не светла, и звезды не чисты пред очами Его. Тем менее человек, который есть червь, и сын человеческий, который есть моль» (Иов 25, 6); «Кто ты, что боишься человека, который умирает, и сына человеческого, который то же, что трава» (Ис 51, 12); «Когда взираю я на небеса Твои – дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил. Что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?» (Пс 8, 5–6). Некоторые исследователи высказывали сомнения в том, что выражение «сын человеческий» в книге Даниила может акцентировать слабость человеческой природы[244]. Тем не менее эта идея появляется уже в истории безумия Навуxодоносора, которую автор книги Даниила снабжает весьма показательным комментарием: «Повелением Бодрствующего это определено и по приговору Святых назначено, дабы знали живущие, что Всевышний владычествует над царством человеческим, и дает его, кому хочет, и поставляет над ним уничиженного между людьми» (Дан 4, 14). Примечательно, что этой фразы нет в тексте 4 главы книги Даниила перевода Септуагинты, где вместо приведенного выше суждения о Божественном суверенитете мы находим предсказание будущей узурпации власти Навуходоносора во время его семилетнего безумия. Вполне вероятно, что автор книги Даниила исправил первоначальный вариант текста, восходящий к традиционным фольклорным мотивам, таким образом, чтобы он лучше отвечал общему замыслу его произведения. В результате приведенная фраза стала параллелью к основной теме 7 главы – будущего торжества преследуемых иудеев над их гонителями – эллинистическими монархиями. Таким образом, использование подчеркивающего слабость выражения «сын человеческий» в книге Даниила только оттеняет величие удела, предназначенного человеку.

Непосредственным источником подобного использования выражения «сын человеческий» стало его употребление в Псалтири.

Наиболее близкую аналогию к образу Сына Человеческого в книге Даниила представляет текст псалма 8, который дает развернутую картину величия человека как владыки над природным миром:

«Когда взираю я на небеса Твои – дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил, то что’ есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? Не много Ты умалил его пред Ангелами: славою и честью увенчал его; поставил его владыкою над делами рук Твоих; всё положил под ноги его: овец и волов всех, и также полевых зверей, птиц небесных и рыб морских, все, преходящее морскими стезями» (Пс 8, 4–8). В данном пассаже мы находим упоминания «сына человеческого», утверждение о дарованном ему Богом господстве над творением и, в частности, его господстве над животным миром. Все эти мотивы прекрасно укладываются в картину, нарисованную автором 7 главы книги Даниила, – воцарение Сына Человеческого, его господство над имеющими животную природу языческими империями, дарование ему этой власти Богом. Связь Дан 7 с 8 псалмом уже давно была отмечена рядом исследователей[245].

Другой источник, который с большой вероятностью мог повялить на создание образа Сына Человеческого, также находится в Псалтири – это псалом 79. В нем псалмопевец оплакивает несчастья своего народа и обращается к Богу с мольбой о помощи и спасении. Израиль в псалме сначала сравнивается с виноградником, однако в конце текста появляется, по-видимому, новая метафора: «Да будет рука Твоя над мужем десницы Твоей, над сыном человеческим, которого ты укрепил себе, и мы не отступим от Тебя; оживи нас, и мы будем призывать имя Твое» (Пс 79, 18–19). Здесь мы снова видим фразу «сын человеческий», под которой, очевидно, понимается еврейский народ – во всяком случае, подобное толкование представляется здесь наиболее вероятным – и автор книги Даниила, скорее всего, также должен был понять этот псалом именно таким образом.

Итак, мы описали происхождение и символизм фигуры Сына Человеческого в арамейском апокалипсисе, легшем в основу книги Даниила. Автор еврейских разделов книги Даниила, как уже было сказано выше, подверг 7 главу серьезной переработке. Судя по всему, ему принадлежит образ «малого рога» четвертого зверя, под которым он подразумевал Антиоха Епифана. «Малый рог» четвертого зверя очевидным образом тесно связан с «небольшим рогом» козла из Дан 8 (достаточно обратить внимание на точную лексическую параллель между арамейским הריעז ירחא ןרק и еврейским). В Дан 7 автор пишет, что «этот рог вел брань со святыми и превозмогал их» (Дан 7, 21). Само включение этого стиха в речь пророка, обращенную к angelus interpres, выдает явную интерполяцию. Здесь мы видим новую деталь видения (войну малого рога со святыми), не описанную в первой части 7 главы и совершенно не укладывающуюся в картину шествия выходящих из моря четырех зверей. Зато полная аналогия этому образу появляется в Дан 8, принадлежащей еврейской части книги Даниила: небольшой рог козла «вознесся до воинства небесного, и низринул на землю часть сего воинства и звезд, и попрал их» (Дан 8, 10). Звезды в традиционном мифопоэтическом языке древности являются обозначением ангелов, того самого «воинства небесного», которое становится объектом атаки со стороны «небольшого рога», символизирующего нечестивого царя[246]. Аналогичный образ мы находим в Дан 7, 25, где говорится, что «малый рог» будет אלבי ןינוילע ישידקל «изнурять святых Всевышнего». По мнению некоторых комментаторов, этот стих позволяет нам предположить, что в данном случае под «святыми Всевышнего» понимаются человеческие существа, т.к. земной царь по определению не может нанести вред ангелам[247]. Однако параллель в Дан 8, 10 предполагает, что автор еврейской части книги Даниила мыслил события именно таким образом: «небольшой рог», отождествляемый с нечестивым царем (Дан 8, 23), возносится до воинства небесного и нападает на звезды. Дж. Коллинз, пытаясь объяснить этот образ, осторожно предполагает, что «параллелизм между иудеями и их небесным двойником распространяется и на их противника», таким образом, связывая малый рог с «ангельским (или демоническим) князем Греции»[248]. Тем не менее слишком явное отождествление «малого рога» с нечестивым царем в Дан 7 и Дан 8 предполагает, что субъектом нападения на «воинство небесное» является именно он[249]. По мнению К. Ньюсом эти указания могут быть интерпретированы как описание ограбления и захвата Храма Антиохом, которые были осмыслены как временная победа нечестивого царя над ангельскими силами, защищающими иерусалимский Храм (ср. 2 Макк 3, 22–30)[250]. Ю. Лебрам предполагает, что это указание проистекает из представления о связи между ангелами и еврейским календарем: являющиеся хранителями порядка небесных обращений, ангелы также оказываются затронуты тем, что Антиох изменяет «времена и закон» (Дан 7, 25), включающие важные для иудейского культа сроки праздников[251].

Еще одной новацией автора еврейской части книги Даниила стало указание на срок господства нечестивого царя – он говорит, что святые «будут преданы в руку его до времени, и времен, и полувремени». Указанный срок традиционно понимался комментаторами как три с половиной года. Автор книги Даниила, очевидно, связывал «время, времена и полувремя» с «половиной седмины», т.е. семилетия, на которое Храм будет в руках Антиоха (Дан 9, 27). Интересен вопрос о том, базируется ли пророчество о трех с половиной годах только на счислении седмин или оно также находится под влиянием рассказа о безумии Навуходоносора. В данном случае обращает на себя внимание срок, на который Навуходоносор был обращен в животное состояние. В Дан 4, 29 он определяется как העבש «семь времен». В Дан 7, 25 говорится, что святые будут преданы в руки нечестивого царя на ןדע גלפו ןינדעו ןדע דע – «до времени, времен и полувремени». Как видно, здесь используется одно и то же арамейское слово ןדע ‘срок, время’, а сам период составляет ровно половину продолжительности безумия Навуходоносора. Возможно, что между этими периодами времени существует какая-то смысловая связь, уже неясная современным комментаторам, но хорошо понятная автору книги Даниила.

Таким образом, автор еврейского раздела книги Даниила расширил 7 главу, добавив туда изображение «малого рога», обозначающего Антиоха Епифана, и тему его войны с ангелами, также подробно раскрытую в 8 главе. Особый интерес также представляет вопрос о том, каким образом он интерпретировал образ Сына Человеческого. Версия о том, что автор еврейских разделов книги Даниила понимал Сына Человеческого иначе, чем автор арамейского апокалипсиса, в частности приводится Альбертцем – по его предположению, Сын Человеческий понимался автором арамейской части книги Даниила как аллегория еврейского народа или религиозной общины, к которой он принадлежал, однако автор еврейской части книги истолковал святых Всевышнего как ангелов, а Сына Человеческого – как архангела Михаила[252]. Примечательно, что большинство аргументов в пользу отождествления Сына Человеческого с архангелом Михаилом также основаны именно на еврейской части книги Даниила. Наиболее сильный из них заключается в анализе лексики, которую автор использует для описания целого ряда таинственных видений пророка, говоря о явлениях ангелов в человеческом облике. Характерно, что их ангельская сущность проявляется постепенно и, очевидно, не должна быть сразу открыта читателю. Эти фигуры определяются как רבֶגָֽ־האֵרְמַכְּ «в подобии мужа» (Дан 8, 15), םדָ֔אָ י֣נֵבְּ ֙תוּמדְכִּ «похожий на сынов человеческих» (Дан 10, 16) или даже просто שיא «муж» (Дан; 9, 21; 10, 5). Очевидно, что все эти еврейские выражения достаточно близки к арамейской фразе שׁנָאֱ רבַכְּ «будто Сын Человеческий». Другим аргументом в пользу отождествления Сына Человеческого с архангелом Михаилом является его роль в эсхатологических событиях, описанная в 12 главе: «И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа своего» (Дан 12, 1).

Тем не менее при более детальном рассмотрении все описанные аргументы кажутся далеко не бесспорными. Использование выражений, близких к арамейскому «сын человеческий», в еврейских разделах книги Даниила безусловно вызывает ассоциации с образом Сына Человеческого из Дан 7, однако в стихе Дан 8, 17 сам пророк именуется םדָ֔אָ־ןבֶּ «сын человеческий», из чего, конечно, не следует, что автор видения понимал под «Сыном Человеческим» самого пророка Даниила. Скорее, это свидетельствует о влиянии книги Иезекииля, сказавшемся и в использовании этого обращения, и в характере изображения ангельских фигур. Участие архангела Михаила в апокалиптических событиях, описанных в 12 главе, также не является бесспорным основанием для его отождествления с Сыном Человеческим. Автор говорит о том, что «восстанет Михаил, князь великий, стоящий за сынов народу своего» (Дан 12, 1). По мнению Дж. Никельсбурга, наиболее предпочтительно трактовать этот пассаж как указание на выступление Михаила в божественном суде в качестве адвоката еврейского народа и обвинителя Антиоха Епифана[253]. Таким образом, скорее всего в Дан 12, 1 автор говорит об исполнении предсказания Дан 7, 22 «суд дан был святым Всевышнего».

В то же время получателем царства в Дан 12 оказывается не архангел Михаил, а воскресшие праведники, в первую очередь «разумные», «маскилим» – учителя, укреплявшие народ в вере во время гонений Антиоха, и за это подвергавшиеся преследованиям со стороны властей (Дан 11, 33). Автор книги Даниила говорит, что они «будут сиять как светила тверди, обратившие многих к правде – как звезды, навеки, навсегда» (Дан 12, 3). Скорее всего, представление о сиянии праведников обозначает их возвышение до ангельского статуса[254]. Подобная экзальтация «разумных» выглядит вполне соответствующей картине, описанной в Дан 7: шествию Сына Человеческого «с облаками небесными» для того, чтобы получить власть от «Ветхого днями». Сходства тем более бросаются в глаза, если предположить, что автор еврейской части книги Даниила рассматривал описанный там эпизод как описание коллективного вознесения праведников на небо[255]. Примечательно также указание на вечную экзальтацию праведников, явно имеющее параллели с указаниями на вечное царство святых и Сына Человеческого: разумные «будут сиять как светила тверди, и обратившие многих к правде – как звезды» דעו םלועל «во веки». Это единственный пример использования такого рода формулы в еврейской части книги Даниила, что предполагает, что ее автор ассоциировал заявленную в арамейском апокалипсисе тему вечного царства именно с небесной жизнью воскресших праведников. Таким образом, можно заключить, что автор еврейской части книги Даниила трактовал «Сына Человеческого» как символическое изображение «маскилим». Эта трактовка становится особенно убедительной если учесть тот факт, что в 11 главе он идентифицирует маскилим с Рабом Господним из книги Исаии, который «возвысится и вознесется и возвеличится» (Ис 52, 13)[256]. Сын Человеческий представляет точно такой же коллективный символ с мессианскими коннотациями и совершенно неудивительно, что автор книги Даниила толковал Раба Господня и Сына Человеческого одинаковым образом, идентифицируя их с группой праведных иудеев, подвергающихся гонениям со стороны власть предержащих.

История экзегетики. Часть 1

Оригинальная трактовка книги Даниила, отождествлявшая четыре части статуи и четырех животных с Вавилоном, Мидией, Персией и Грецией, малый рог – с Антиохом Епифаном, а камень, разбивший истукана и Сына Человеческого – с еврейским народом, довольно рано исчезла из большинства аллюзий на книгу Даниила и ее толкований, как христианских, так и иудейских. Очевидно, что причиной этого стало то, что всего лишь через столетие после написания книги Даниила Сирия и Палестина перешли под власть римлян, что сделало невозможным рассмотрение Греции как последней мировой державы. Положение евреев во времена царств Хасмонеев и Ирода и, тем более, после начала прямого римского правления было очень далеко от нарисованной в книге Даниила картины воцарения Сына Человеческого. Тем не менее аутентичное толкование книги Даниила не было полностью забыто[257] – судя по всему, оно локально сохранилось в некоторых еврейских общинах Сирии. Впоследствии представители этих общин, ставшие членами христианской Церкви, принесли сирийским христианам вместе с Пешиттой, арамейским переводом Библии, аутентичное толкование книги Даниила[258]. Мы находим его изложение у целого ряда христианских сирийских комментаторов: Ефрема Сирина, Феодора бар Кони, Ишодада Мервского. Тем не менее самым ранним источником, донесшим до нас это толкование, стала работа Порфирия, языческого философом, впервые выдвинувшего предположение о псевдоэпиграфическом характере книги Даниила. Ряд толкований, приводимых Порфирием, заставляет предположить, что он заимствовал свою интерпретацию из известной ему сирийской христианской традиции[259]. Ее последовательное изложение мы находим в комментарии Ефрема Сирина. Для него четыре животных обозначают царства Навуxодоносора, Дария Мидянина, Кира и Александра Македонского, а в воцарении Сына Человеческого он усматривает «пророчество о судьбе Иудеев, которые одолевали Греков и всех окрестных царей».

Надо сказать, что аутентичная традиция толкования книги Даниила была малоизвестна за пределами Сирии, да и сирийские христианские авторы постоянно делали уступки господствующей интерпретации, пытаясь совместить ее элементы со своей собственной традицией (Афраат) или давая двойные толкования (Ефрем Сирин). Основными пунктами наиболее распространенной интерпретации книги Даниила стали понимание четырех царств как Вавилона, Персии, Греции и Рима и отождествление Сына Человеческого с Мессией. Эта трактовка возникла еще в дохристианскую эпоху и впоследствии была унаследована и христианством, и раввинистическим иудаизмом. М. Кейси называл эту традицию толкования «западной традицией», таким образом противопоставив ее сирийской традиции, существовавшей на Востоке древнего христианского мира; в дальнейшем мы также будем использовать это определение, несмотря на его некоторую условность. Впервые мессианское толкование фигуры Сына Человеческого возникает в Книге образов, написанной во второй половине I века до н.э. – первой поло, вине I века н.э. В ней Сын Человеческий, как и в книге Даниила, появляется вместе с Ветхим днями (Ен 46); он выступает как предсуществующая небесная личность, прямо именуемая Мессией и наделенная мессианскими качествами (Ен 48; 52, 4). В синоптических Евангелиях Сын Человеческий также отчетливо отождествляется с Мессией – Иисусом Христом. Аллюзия на книгу Даниила особенно очевидна в изложении беседы Иисуса с членами Синедриона: «Иисус сказал: Я; и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Мк 14, 62). Наконец, в Третьей книге Эзры, написанной уже после разрушения Иерусалима, снова появляется образ «Мужа» (3 Ездр 13), отождествляемого с Мессией, явно созданный под непосредственным влиянием Дан 7. Таким образом, мессианское толкование фигуры Сына Человеческого стало общепринятым в еврейской среде уже в I веке н.э. Очевидно, что первые христиане восприняли его уже в готовом виде, сохранив известную им традицию толкования Дан 7.

В это же время становится общепринятым толкование четырех животных как империй Вавилона, Персии, Греции и Рима. Подобное изменение в экзегетической традиции связано с позицией популярной историософии той эпохи – начиная со II века до н.э. в качестве последней мировой империи в ней выступает Рим. Эту концепцию мы находим уже в книге римского историка Эмилия Суры «О возрастах римского народа», который рисует следующую последовательность мировых империй: Ассирия-Мидия-Персия-Македония-Рим. К книге Даниила эту схему применяет уже Иосиф Флавий в «Иудейских древностях» – золотая голова истукана обозначает Навуходоносора, серебряные грудь и руки – Дария Мидянина и Кира Персидского, медное чрево – Александра Македонского («некий другой властелин, который придет с запада, облаченный в медное вооружение»), а железные ноги – Веспасиана («четвертый в железе и будет властвовать тут навсегда, благодаря самой сущности железа, которое тверже золота, серебра и меди»)[260]. В Откровении Иоанна Богослова мы также находим отождествление четвертого зверя Дан 7 с Римом: великая блудница, символизирующая Вавилон-Рим (метафора, типичная для литературы I века н.э.), восседает на звере, имеющем десять рогов, что снова отсылает нас к видению Даниила.

Таким образом, западная традиция толкования видения Даниила уже в конце I века н.э. господствовала и в иудейских, и в христианских кругах. Толкование четырех металлов и четырех животных как символов Вавилона, Персии, Греции и Рима, а Сына Человеческого – как Иисуса Христа разделяли такие древние авторы как Ипполит Римский, Феодорит Кирский, бл. Иероним. Отождествление Сына Человеческого с Иисусом Христом также проводится у многих авторов, специально не занимавшихся толкованием книги Даниила – Юстина Мученика, Иринея Лионского, Кирилла Александрийского, бл. Августина. Западная традиция господствовала в христианской экзегетике на протяжении всех Средних веков и раннего Нового Времени, вплоть до возникновения научной библеистики, когда она стала подвергаться серьезной критике со стороны исследователей, предпочитавших ей сирийскую традицию толкования. Тем не менее среди консервативных и фундаменталистских комментаторов книги Даниила западная традиция толкования до сих остается наиболее популярной.

В равввинистической традиции мы находим последовательную идентификацию четырех царств с Вавилоном, Персией, Грецией и Римом уже в мидраше «Берешит раба» – сборнике высказываний мудрецов относительно разных разделов книги Бытия, созданном в Палестине в V-VI веке н.э. Аналогичное толкование четырех чаш вина, выпиваемых на Песах, мы находим в иерусалимском Талмуде (Псахим 10: 1), где они связываются с четырьмя языческими царствами, угнетавшими Израиль (Вавилон, Мидия, Греция, Рим). Тем не менее иудейская традиция, не имевшая таких авторитетных толкований книги Даниила как комментарии Ипполита Римского и бл. Иеронима, проявляла больше гибкости в идентификации четырех царств, зачастую приспосабливая последовательность мировых империй к актуальной исторической обстановке. Так средневековые еврейские комментаторы – Ибн Эзра и Ибн Дауд – объединяют Рим и Грецию как единое третье царство, рассматривая в качестве четвертого зверя арабский Халифат. Это толкование следует рассматривать как своеобразное развитие мысли комментаторов, принадлежащих к западной традиции. Характерное для западной традиции интерпретации мессианское толкование фигуры Сына Человеческого также довольно рано распространилось в еврейских источниках. Так, мы обнаруживаем его в Талмуде и палестинских мидрашах (Санхедрин 98a; Бэмидбар раба 13, 14 и др). Впоследствии оно разделялось такими иудейскими комментаторами как Йефет бен Эли, Раши, Абраванель. Тем не менее аутентичная коллективная интерпретация также никогда не была полностью забыта иудейской традицией. М. Кейси обнаруживает два примера коллективной интерпретации в раввинистической литературе[261]. В средневековых иудейских комментариях коллективная интерпретация появляется у Раши и Ибн Эзры. Раши, также приводящий мессианскую интерпретацию в комментарии к Дан 7, 13, в комментарии к Дан 7, 14 указывает, что «он сравнил народы с животными, а Израиль с Сыном Человеческим, потому что они скромные и прямодушные». Таким образом, можно заключить, что Раши было известно оба обсуждаемых толкования. Впрочем, точность понимания аутентичного замысла книги Даниила иудейскими экзегетами никогда не достигала уровня сирийской традиции, поэтому довольно сложно сказать, была ли коллективная интерпретация получена Раши и Ибн Эзрой из древней традиции толкования или выработана ими самостоятельно с помощью анализа текста книги Даниила.

Оригинальная трактовка «малого рога» как Антиоха Епифана также сохранилась преимущественно в сирийской традиции, видевшей в книге Даниила в первую очередь изложение исторических событий (Афраат, Ефрем Сирин). Мейнстримная христианская традиция, смотревшая на видения пророка Даниила как на предсказания будущего, обыкновенно понимала под «малым рогом» антихриста. Так, по Ипполиту Римскому антихрист уничтожит трех царей (Египетского, Ливийского и Эфиопского), а затем восстановит Римскую империю и получит над ней власть. «Малый рог» соотносят с антихристом Ириней Лионский, бл. Феодорит Кирский, бл. Иероним и большинство других раннехристианских авторов и отцов Церкви. Впоследствии христианская традиция довольно долго удерживала отождествление «малого рога» с антихристом в качестве наиболее популярного толкования.

Еврейская традиция долгое время уделяла мало внимания толкованию образа «малого рога», в основном концентрируясь на теме четырех царств. По этой причине стандартного понимания этого образа не было выработано, и в еврейских сочинениях Средних веков мы находим целый ряд интерпретаций «малого рога», имевших как эсхатологический, так и исторический характер. В «Берешит раба» малый рог идентифицируется с Оденатом, правителем Пальмиры, на короткий период в середине III века н.э. захватившим гегемонию на Ближнем Востоке (Берешит раба, 76, 6). В палестинском пиюте «Время упрекать», датируемом VII веком, малый рог отождествляется с Армилусом – аналогом христианской фигуры антихриста в иудейской традиции[262]. Раши приводил историческое толкование образа «малого рога», отождествив его с императором Титом, разрушившим Иерусалим и Храм. Шаг вперед в дальнейшем приспособлении книги Даниила к новой исторической реальности сделали еврейские комментаторы, проживавшие в исламском мире. Как уже отмечалось выше, ряд еврейских авторов отождествил четвертого зверя с арабским Халифатом. Однако другие авторы, сохранив отождествление четырех зверей с Вавилоном, Персией, Грецией и Римом, стали отождествлять «малый рог» четвертого зверя с Мухаммедом или Халифатом. Такое отождествление мы находим уже в комментарии иракского караимского автора Йефета бен Эли, жившего во второй половине X века. В «Йеменском послании» Моисея Маймонида (1172) толкование, отождествляющее «малый рог» с Мухаммедом, приводится уже как общепризнанное.

Примерно в это же время это толкование начинает получать популярность и в христианской экзегетике. Первым христианским ученым, идентифицировавшим Мухаммеда с «малым рогом» четвертого зверя, стал Альваро Кордовский, испанский христианский полемист, живший в омейядской Испании IX века. В XV веке аналогичное толкование появляется у Павла Бургосского, испанского экзегета и епископа Бургоса, бывшего до своего обращения в христианство главным раввином Бургоса. Как видно, довольно долго это толкование пользовалось успехом в основном у испанских комментаторов, живших в обстановке постоянного взаимодействия и военного противостояния с мусульманами. В XVI веке, во время военных успехов Османской империи, это толкование получило еще большую популярность. Так, Мартин Лютер иногда идентифицирует «малый рог» с «“Мухаммедом или Турком”, завоевавшим Египет, Азию и Грецию». Вслед за Лютером идентификацию «малого рога» с исламом поддержали его сподвижник Филипп Меланхтон и немецкий гуманист и деятель Реформации И. Эколампадий. Впоследствии ассоциация ислама с негативными персонажами Апокалипсиса и книги Даниила продолжала оставаться частью протестантский традиции[263].

Однако наиболее популярной идеей протестантской экзегетики стала идентификация «малого рога» с папством. Она возникает уже в Средние века в связи с упорной борьбой между Папами и императорами Священной Римской империи, в которой обе стороны зачастую идентифицировали своих противников с антихристом. Впервые отождествление Папы с «малым рогом» мы находим в речи епископа Эберхардта Зальцбургского, обращенной к участникам Регенсбургского собора (1240)[264]. В своей речи Эберхардт уподобляет «малому рогу» папу Григория VII (1073–1085), начавшего борьбу с императорами за инвеституру[265]. Эта идея вскоре распространилась среди сторонников предреформационных движений, боровшихся против папства в его современном виде. В XIV веке папство с антихристом и с «малым рогом» отождествлял английский богослов Джон Виклиф, один из предтеч Реформации[266]. В XV веке эта идея распространяется уже среди иудейских комментаторов: ее видным сторонником стал иудейский комментатор Исаак Абраванель, выдвинувший ее в своей книге «Источники спасения». Абраванель приводит целый ряд аргументов в пользу идентификации папства с четвертым, римским царством: нахождение в Риме, использование латинского языка, претензии пап на особые полномочия в духовных вопросах, которые Абраванель считал «высокомерными словами», которые говорил «малый рог». В эпоху Реформации отождествление «малого рога» с Папством получило всеобщее признание в протестантской среде. Это толкование появляется уже у Лютера и Меланхтона, считавших «малый рог» символом, одновременно обозначающим двух врагов истинного христианства – папство и турок. В XVI-XIX веках отождествление «малого рога» с папством поддерживалось едва ли не большинством протестантских комментаторов. Можно упомянуть таких авторов как Исаак Ньютон (1642–1727)[267], английский экзегет Адам Кларк (1760–1832)[268], английский богослов Джордж Стэнли Фабер (1773–1854),[269] американский богослов Генри Коулес (1803–1881)[270]. Протестантская экзегетика постепенно выработала способ расчета господства римских пап, основанный на пророческих указаниях книги Даниила. Как известно, власть «малого рога» над «святыми Всевышнего» продлится в продолжение «времени, времен и полувремени». Этот период на основании параллели из Апокалипсиса (Откр 12, 5) традиционно определяется комментаторами как 1260 дней. В соответствии с историцистским принципом «день за год», период господства Папства определялся протестантскими комментаторами как 1260 лет.

Видения Дан 2 и Дан 7 заканчиваются образами, отчетливо связанными с мессианским будущим: разбиением истукана камнем, оторвавшимся от горы, и воцарением Сына Человеческого. Очевидно, что для автора книги Даниила указанные события лежали в ближайшем будущем, а для сторонников маккавейской интерпретации – начиная с первых читателей книги Даниила вплоть до средневековых сирийских комментаторов – в прошлом. Большинство иудейских комментаторов также относило события, предсказанные в Дан 7, к будущему, видя в них предсказание пришествия Мессии или наступления мессианской эпохи[271]. Однако среди христианских комментаторов, разделяющих мессианскую интерпретация образов камня и Сына Человеческого, мы не находим единого мнения относительно отнесения предсказаний Дан 2 и Дан 7 к будущему или прошлому – по данному вопросу происходит разделение на сторонников футуристской и претеристской интерпретации книги Даниила.

Надо сказать, что большинство классических христианских комментаторов придерживалось футуристской позиции, связывая разбиение истукана и особенно воцарение Сына Человеческого со Вторым пришествием Иисуса Христа. По всей видимости, это толкование возникло уже в древнейшем палестинском христианстве, разделявшим радикальные эсхатологические ожидания. Так, мы находим его в Евангелии от Марка: «Иисус сказал: Я, и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Мк 14, 62). Очевидно, что здесь повторяется пророчество эсхатологических событий, уже произнесенное Иисусом на Масличной горе: «Тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою» (Мк 13, 26). Подобное толкование было фактически всеобщим для сторонников западной традиции: его разделяли Ириней Лионский, Ипполит Римский, Иоанн Златоуст, бл. Феодорит Кирский, бл. Иероним. В дальнейшем эта традиция проходит через всю историю христианства, фактически оставаясь своего рода мейнстримом, наиболее логичной интерпретацией, основанной на классических раннехристианских и святоотеческих толкованиях. В эпоху Реформации ее сторонниками было большинство протестантских комментаторов, начиная с Мартина Лютера и Ф. Меланхтона. Отождествляя «малый рог» с папством, они связывали уничтожение этого института с приближающимися эсхатологическими событиями и Вторым пришествием Иисуса Христа. Однако наиболее последовательными продолжателями традиционной концепции впоследствии стали представители футуристского подхода к толкованию библейских пророчеств, вслед за древними христианскими авторами отождествлявшие «малый рог» с антихристом.

Однако уже со времен раннехристианской и святоотеческой традиции было известно альтернативное толкование воцарения Сына Человеческого – оно могло пониматься как пророчество об уже произошедших событиях – воскресении и вознесении Иисуса Христа. Вероятно, впервые оно появляется уже в евангельских повествованиях. Так, в Евангелии от Матфея ответ Иисуса судьям Синедриона передается таким образом: «Даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Мф 26, 64). Очевидно, что в этом высказывании гораздо больше «осуществленной эсхатологии», чем в чисто эсхатологическом пророчестве о явлении Сына Человеческого, появляющемся в Евангелии от Марка (Мк 14, 62). Последующая фраза воскресшего Христа, обращенная к апостолам – «дана Мне всякая власть на небе и на земле» (Мф 28, 18) очевидным образом содержит аллюзию к Дан 7, 14 и еще раз убеждает нас, что Матфей видел по крайней мере частичное исполнение пророчества о воцарении Сына Человеческого уже в событиях воскресения и вознесения. Это толкование разделялось целым рядом древних христианских авторов. Так, мы находим его у Киприана Карфагенского в его «Трех книгах свидетельств против иудеев» (2. 26) и у Луция Лактанция. В средневековой экзегетике эта точка зрения была поддержана такими французскими авторами как Гуго Сен-Викторский (XI-XI века) и Петр Блуасский (XII-XIII века)[272]. Близкие идеи мы находим у бл. Августина, толковавшего Дан 2, 44 как пророчество о всемирном распространении христианской Церкви. По мнению сторонников этой концепции, разбиение истукана оторвавшимся от горы камнем и воцарение Сына Человеческого символизируют распространение христианской Церкви, произошедшее с началом проповеди Евангелия и христианизации Римской империи. В XVI веке ее поддержал Жан Кальвин, который в своем комментарии на книгу Даниила также утверждает, что камень, разбивший истукана, и царство, о котором говорит пророк Даниил, символизируют христианскую Церковь, которая сменила языческую Римскую империю. Впоследствии это толкование получило широкое распространение среди сторонников претеристской интерпретации библейских пророчеств (см. ниже).

Известен и компромиссный вариант интерпретации, допускающий и претеристский, и футуристский подход к толкованию пророчеств книги Даниила. Он был выдвинут Николаем Лирским и Павлом Бургосским, относившими пророчества Дан 2 к первому пришествию Иисуса Христа и распространению христианской Церкви, а Дан 7 – ко второму пришествию. По-видимому, причиной такого разграничения толкований весьма схожих по своему смыслу видений служит появление «малого рога» в Дан 7, который святоотеческая традиция обыкновенно соотносит с антихристом, который явится в конце времен.

История экзегетики. Часть 2

Довольно часто историки традиции толкования книги Даниила заканчивают свой обзор комментариями эпохи Реформации, указывая, что уже начиная с XVIII века все большую популярность получает историческая критика, в результате чего в XIX-XXI веках вместо богословских толкований книги Даниила перед нами предстают академические комментарии, выполненные с позиций научной библеистики[273]. Такое понимание зачастую происходит из позиции, определяющей всех комментаторов книги Даниила, не принадлежащих к числу ученых-библеистов, как фундаменталистов, не владеющих современным научным инструментарием или отвергающих его из догматических соображений. Этот подход представляется не совсем верным – среди авторов богословских работ по книге Даниила мы находим как весьма образованных ученых-консерваторов, так и сторонников современных мейнстримных научных толкований, тем не менее комментирующих книгу Даниила именно с богословской точки зрения. Таким образом, можно сказать, что в XIX-XXI веках научная библеистика не заменила традиционную экзегетику, а стала существовать параллельно с ней. Большая часть ее представителей стала комментировать книгу Даниила как филологи и историки, исследующие древний текст, а не как собственно богословы. По этой причине в данном разделе мы не будем рассматривать академическую библеистику, сосредоточившись на собственно богословских исследованиях книги Даниила, относящихся к XIX-XXI векам.

Резкое размежевание между научным и богословским комментированием произошло в XIX столетии. В это время вопрос об авторстве книги Даниила стал предметом принципиальной полемики между либеральными и консервативными учеными. Для консерваторов определение книги Даниила как псевдоэпиграфического произведения было фактически равносильно отрицанию ее богодухновенности. Либералы, не соглашаясь с этим тезисом в теории, на практике действительно отказались от рассмотрения книги Даниила как пророческого произведения. Если все, предсказанное в книге Даниила, или произошло уже в Маккавейское время, или не происходило вообще, то видеть в этой книге какой-либо пророческий смысл не представляется возможным. В результате либеральное комментирование в основном превратилось в научное исследование книги Даниила с историко-филологической точки зрения. Основные богословские исследования книги Даниила в XIX-XXI веках происходили в лагере консервативных ученых, которые оказались разделены на противостоящие друг другу богословские школы, полемика между которыми нередко была не менее ожесточенной, чем споры между представителями либеральной и консервативной экзегетики.

Едва ли не главным предметом споров между богословами, изучающими пророчества книги Даниила и Апокалипсиса, стал вопрос об отнесении их исполнения к прошлому или будущему. Соответственно, сторонники первого типа интерпретации получили название претеристов, а второго – футуристов. Элементы обеих позиций в комментировании книги Даниила была известны и в святоотеческой и средневековой экзегетике, но последовательный характер они приобрели только в XVII столетии в полемике с историцизмом, бывшим основной экзегетической школой в позднее Средневековье и раннее Новое время. Его сторонники соотносили исполнение пророчеств книги Даниила и Апокалипсиса с различными историческими событиями, полагая, что исполнение библейских пророчеств постепенно разворачивается в мировой истории. Важнейшей идеей многих историцистских комментариев книги Даниила и Апокалипсиса стало отождествление Папства с «малым рогом» или «вавилонской блудницей». В эпоху Контрреформации католические экзегеты попыталась выработать альтернативные толкования пророческих книг Библии, которые позволили бы им вести эффективную полемику с протестантской проповедью. Осознав, что они не в состоянии убедительно полемизировать с протестантами с позиций историцизма (хотя бы по той причине, что Рим в апокалиптической литературе и древней христианской экзегетике однозначно является негативным символом, а его ассоциация с современностью сразу же рождала мысль о папстве), католические авторы предложили два принципиально новых подхода к толкованию библейских пророчеств.

Первым из них стал претеризм. Систематическое изложение претеристского подхода к толкованию библейских пророчеств было в начале XVII века представлено в книге «Исследование таинственного смысла Апокалипсиса», написанной испанским иезуитом Луисом дель Алькасаром (1614). Он полагал, что все события, предсказанные в Откровении, кроме описанных в последних трех главах, уже произошли в древности. В XVII-XVIII веках мы находим эту точку зрения у многих комментаторов, как католических, так и протестантских. Радикальную и законченную форму прете-ристский взгляд получил во второй половине XIX столетия с публикацией знаменитой книги шотландского священника Дж. Рассела «Пришествие» (1878)[274]. Он полагал, что все пророчества о Втором пришествии Иисуса Христа уже исполнились в 70 году во время падения Иерусалима. В своей работе Рассел обсуждает в основном новозаветные эсхатологические пророчества, но очевидно, что он толковал подобным образом и пророчества книги Даниила. Дж. Рассел был настолько последователен в своей точке зрения, что даже предположил, что во время Иудейской войны перед падением Иерусалима произошло вознесение части христиан, в первую очередь членов Иерусалимской Церкви, на небо, в соответствии с предсказанием апостола Павла (1 Фес 4, 17).

В XX-XXI веках претеристский подход к толкованию книги Даниила продолжает оставаться популярным в кругах консервативных комментаторов. Мы можем назвать среди его сторонников таких авторов как К. Джентри, Д. Чилтон, С. Пахер, Дж. Миллс[275], Дж. Роджерс[276], Дж. Эванс[277], Д. Мак Кинзи[278], Г. Хейли[279]. Четыре мировые империи трактуются ими в соответствии с западной традицией интерпретации как Вавилон, Персия, Греция и Рим. В результате малый рог идентифицируется с одним из деятелей времен Римской империи: наиболее популярными кандидатами на эту роль оказываются Веспасиан[280] или Нерон[281]. Очевидно, что соотнесение «малого рога» с политическими деятелями I века н.э. продиктовано необходимостью связать нападение «малого рога» на святых Всевышнего с иудейской войной и преследованиями христиан. Воцарение Сына Человеческого претеристы связывают с воцарением Иисуса Христа, произошедшим на небесах после Вознесения, и с последующей христианизацией Римской империи.

Наиболее радикальные сторонники претеристской точки зрения связывают все указания на второе пришествие, содержащиеся в книге Даниила и Новом Завете, с уже свершившимися событиями древней истории. Пример последовательного претеристского взгляда на второе пришествие в современном богословии мы находим в книге англиканского епископа Т. Райта «Иисус и победа Бога», продолжающего традицию, заложенную С. Расселом. По его мнению, разрушение Храма в 70 году стало исполнением пророчества Иисуса о гибели Иерусалима и Храма, его Божественным оправданием перед лицом казнивших его иерусалимских первосвященников и, соответственно, исполнением предсказания о пришествии Сына Человеческого[282]. Традиционно распространение претеризма было ограничено кругом профессиональных богословов и университетской средой. Однако в последние десятилетия он начала получать более широкое распространение в США, приобретя популярность и среди неакадемической аудитории[283]. В российской богословской науке претеризм до сих не популярен, однако, учитывая ее быстрое развитие и активный перевод западной богословской литературы, можно предположить, что и у нас вскоре появятся сторонники этой позиции.

Другой позицией, получившей популярность у католических экзегетов, стал футуризм – отнесение всех библейских пророчеств к отдаленному будущему. Впервые он появляется у испанского иезуита Франциско Риверы (1537–1591), позднее получив развитие в работах Робрето Беллармино и Томаса Мальвенды. Согласно этому подходу все библейские пророчества об антихристе и Страшном Суде должны пониматься буквально, так, как они изложены в повествовании Апокалипсиса и книги Даниила. Это делало неприемлемыми любые метафорические толкования, связывавшие указания пророческих книг с прошедшими или современными историческими событиями. В результате комментаторы-футуристы могли заключить, что исполнение апокалиптических пророчеств произойдет только в будущем. Впоследствии футуризм получил значительную популярность, став одним из основных способов интерпретации библейских пророчеств не только в католической, но и в протестантской экзегетике. В Англии его первым активным пропагандистом стал С. Мейтленд (1792–1866), английский священник, очевидным образом опиравшийся на работы Ф. Риверы. Его мнение было поддержано некоторыми другими британскими богословами (Дж. Тодд, У. Баргх), совместно с Мейтлендом примкнувшими к филокатолическому «Оксфордскому движению» в рамках Англиканской Церкви.

Однако к настоящему расцвету футуризма в экзегетике пророческих книг Библии привело только его распространение в среде радикальных представителей протестантизма – сторонников диспенсационалистского богословия. Диспенсационалистская концепция была предложена английским богословом Джоном Нельсоном Дарби (1800–1882), основателем движения «Плимутскиx братьев». По его мнению, история человечества делится на семь периодов (dispensations), для каждого из которых характерно особое законодательство, регулирующее отношения между Богом и человеком. Подобная концепция, предполагающая прогрессивное развитие божественного откровения, давшая название течению диспенсационалистов, является достаточно традиционной концепцией, характерной для многих классических христианских авторов (бл. Августин, Иоаxим Флорский). Более оригинальной концепцией, предложенной Дарби, стало разделение библейских обетований Израилю и Церкви. По его мнению, ветхозаветные пророчества о восстановлении Израиля относятся только к еврейскому народу. Начало эры Церкви или Благодати (The Age of Grace), произошедшее из-за отвержения евреями Иисуса Христа, привело к остановке диспенсации Моисеева Закона (Рим 11, 25). Однако библейские обетования Израилю исполнятся в будущем, после завершения диспенсации Церкви, окончанием которой станет вознесение оставшихся истинных христиан на небо. После этого Израиль вернется в свою страну, произойдут пришествие антихриста, апокалиптические бедствия и Второе пришествие Иисуса Христа, который затем будет тысячу лет царствовать на Земле вместе с праведным «остатком Израиля».

Интерес к футуристской интерпретации пророчеств Священного Писания активно распространился в англоязычной литературе с начала XX века благодаря деятельности С. Скофилда, американского евангелиста и пропагандиста диспенциалистского богословия. Им была издана Толковая Библия Скофилда (Scofield Reference Bible), ставшая важнейшим источником богословия американских протестантских фундаменталистов в XX-XXI веках. В ней Скофилд придерживается последовательного футуристского подхода к толкованию книги Даниила. Десять царств, занимающих бывшие области Римской империи, будут существовать во времена явления антихриста, символизируемого «малым рогом»; его правление будет длиться три с половиной года и закончится с пришествием Иисуса Христа, предсказанным в книге Даниила как явление Сына Человеческого. В XX веке футуристский подход к толкованию пророчеств книги Даниила и Апокалипсиса стал «лакмусовой бумажкой пророческой ортодоксии в современном евангельском протестантизме»[284]. Большинство сторонников подобных взглядов полагает, что эсхатологические пророчества книги Даниила и Апокалипсиса должны исполниться в будущем, причем именно в буквальном смысле, включая пророчества о пришествии антихриста, его восседании в иерусалимском Храме и земном тысячелетнем царствовании Иисуса Христа. Среди сторонников подобной позиции можно назвать таких комментаторов как Р. Калвер[285], Л. Вуд[286], С. Миллер[287], Т. Хау[288], Дж. Волвурд[289]

Диспенсационалистская интерпретация книги Даниила в основном характерна для англо-американских комментаторов. Комментаторы-футуристы, жившие в континентальной Европе, в основном придерживались более традиционного подхода к толкованию библейских пророчеств, не разделяя характерные для англо-американской экзегетики премиллинаристские и диспенсационалистские взгляды. К сторонникам подобной традиционной позиции можно, в первую очередь, отнести таких немецких авторов как К. Кейль[290] и Г. Леупольд[291]; во многом к ним близки взгляды русского комментатора А.П. Лопухина[292] и американского комментатора Э. Янга[293]. Вслед за Николаем Лирским и Павлом Бургосским эти исследователи толковали видение Дан 2 как пророчество о явлении Церкви, а Дан 7 считали предсказанием Второго пришествия. Равным образом, «малый рог» соотносился ими с будущим антихристом, а существование Римской империи таким образом удлинялось фактически до настоящего времени. Таким образом, их вгляды можно в целом охарактеризовать как более традиционную форму футуристской интерпретации книги Даниила.

Историцистские интерпретации библейских пророчеств в XVIIIXIX веках продолжали пользоваться популярностью преимущественно в англоязычной экзегетике. Мы находим их в работах Исаака Ньютона, Адама Кларка, Томаса Кука и ряда других авторов. В своих комментариях они в основном продолжали традиции протестантских экзегетов эпохи Реформации. Дан 2 трактовалось ими как указание на распространение духовного Царства Христа, которое начнется с миссии Иисуса Христа и проповеди Евангелия и закончится со Вторым пришествием. Дан 7 в большей степени связывалось ими с эсхатологическими событиями: десять рогов трактовались как десять варварских королевств, возникших на руинах Западной Римской империи, «малый рог» идентифицировался с Папством, а воцарение Сына Человеческого обычно соотносилось с будущими эсхатологическими событиями.

Происходивший в XX веке рост интереса к претеристским и футуристским толкованиям библейских пророчеств сопровождался явным падением интереса к историцистскому подходу. Его тесная связь с протестантско-католической полемикой в итоге сослужила историцизму плохую службу – с уменьшением остроты и актуальности противостояния между католиками и протестантами снизился интерес к историцистским толкованиям в целом. В результате их основными сторонниками остались представители церквей, в которых историцистские расчеты стали частью догматического учения – в первую очередь Адвентисты седьмого дня. Среди адвентистских комментаторов книги Даниила можно назвать таких авторов как Мервин Максвелл[294], Уильям Шеа[295], Жак Дукан[296], Здравко Стефанович[297]. Кроме того, среди сторонников историцизма можно найти отдельных авторов, продолжающих развивать традиции классических комментаторов-историцистов Средневековья и Нового Времени. В качестве примеров подобного подхода можно привести работы британского комментатора Э. Фильмера[298], российского комментатора Д.В. Щедровицкого, австралийского комментатора Р. Джонса[299].

В то время как претеристы и футуристы оказались вовлечены в полемику друг с другом, богословы, основывающиеся на либеральном подходе к вопросам авторства и датировки книги Даниила, оказались вдали от этих ожесточенных споров – принятие научной датировки радикально отделило их от консерваторов. В сложившейся ситуации взаимный диалог стал практически невозможен просто из-за принципиально разных исходных посылок в обсуждении книги Даниила. Тем не менее позицию либеральныx экзегетов книги Даниила также можно без труда определить в рамках традиционных экзегетических подходов к пророческим книгам Библии. Можно выделить две характерные для них точки зрения – претеристскую и идеалистскую.

Претеризм либеральных толкователей книги Даниила принципиально отличается от претеризма консерваторов: если последние тесно увязывают пророчества книги Даниила с пророчествами Евангелия и Апокалипсиса, относя их исполнение к I веку н.э., то первые следуют за научными комментариями, фактически возвращаясь к древней сирийской традиции толкования книги Даниила. Примеры аналогичного подхода можно обнаружить уже у некоторых комментаторов XVII-XVIII веков, еще придерживавшихся традиционного подхода к датировке книги Даниила. Так, Гуго Гроций полагал, что все предсказания книги Даниила исполнились во времена Антиоха Епифана, в том числе воскресение мертвых, которое он понимал аллегорически. Английский протестантский комментатор Томас Хейн в своей работе «Христово царство на земле, истолкованное согласно Писаниям» (1645) писал, что царство Христа началось после падения четвертого царства, под которым он понимал царство Александра Македонского и его наследников. Среди современных сторонников либеральной претеристской экзегезы книги Даниила можно назвать С. Тоунера[300], Дж. Голдингэя[301], Э. Лукаса[302]. Они связывают все события, описанные в книге Даниила, с Маккавейскими войнами и видят в предсказаниях книги Даниила пророчество о будущей победе Маккавеев над Антиохом Епифаном, не усматривая в ней никаких указаний на более поздние события. Особенностью подобного подхода является его историческая корректность и близость к академической оценке книги Даниила. С другой стороны, нельзя не признать, что богословское комментирование в результате отчасти заменяется историко-филологическим; актуальной стороной богословского комментария остаются только изложенные в книге Даниила богословские и этические идеи.

Более подробно следует сказать об идеалистской или духовной (spiritual) интерпретации библейских пророчеств, встречающейся как среди консервативных, так и либеральных комментаторов. Ее сторонники не связывают образы книги Даниила и Апокалипсиса с конкретными политическими событиями древности, современности или будущего. Скорее, они усматривают в них некоторые универсальные модели, приложимые ко множеству аналогичных человеческих ситуаций в разные века и разные эпохи. Невозможно не отметить определенной связи идеалистских интерпретаций с историцистским подходом богословия Средних веков, в первую очередь концепцией Иоахима Флорского, применявшего некоторые образы Апокалипсиса одновременного к ветхозаветной и новозаветной эпохам. Современные сторонники идеализма зачастую стремятся увидеть в образах пророческих книг повторяющиеся паттерны, которые могут быть применены к самым разным историческим ситуациям. Так, по словам Г. Шлира, «в разных исторических событиях разных времен постоянно происходит одно и то же. Имперский Рим может рассматриваться как представляющий один жестокий и опьяненный мировой город всех времен»[303]. По мнению Э. Фьоренцы, историко-философская интерпретация Апокалипсиса предполагает, что его «видения и образы есть типы, которые стоят за мировой историей и представляют значение мировой истории»[304]. Исходя из этого можно сказать, что там, где традиционные апокалиптики видели буквальное исполнение пророчеств, сторонники идеалистской интерпретации видят аналогию, сходство между повторяющимися ситуациями. Другой чертой комментаторов, придерживающихся идеалистской интерпретации библейских пророчеств, является их склонность к амилленаризму, богословской позиции, отрицающей реальность буквального тысячелетнего царства Христа и рассматривающей его как чисто духовное царство Христа, осуществляющееся в Церкви и в сердцах верующих.

Примеры идеалистского подхода к толкованию библейских пророчеств встречаются и в экзегезе книги Даниила. Так, его последовательное применение мы находим в комментарии американского меннонитского богослова Дж. Ледереха[305]. Он пишет, что «четвертый зверь с его рогом, говорящим высокомерно, идентифицировался с Антиохом Епифаном, Римом, в позднее время с исламом, Папой, коммунизмом, капитализмом, Европейским союзом и/или антихристом. Поскольку эти звери специально не идентифицированы, видения на протяжении веков могут применяться по мере того, как возникают, доходят до апогея и завершаются ситуации торжества зла. С этой парадигмой народ Божий сталкивается в разные времена и в разных местах. Видение Даниила утверждает правление Бога посреди бесчеловечного угнетения. Это является постоянным источником доверия и надежды»[306].

Оценка существующих толкований

В предыдущих главах мы представили читателю картину развития толкований книги Даниила со времен античности до нашего времени, также выделив основные направления в современной экзегетике. Очевидно, что наш комментарий тоже может быть определен в рамках предложенной нами классификации. Признание маккавейской датировки книги Даниила позволяет отнести его к либеральным комментариям книги Даниила, а использующийся в нем метод толкования видений Даниила – к историцистскому направлению в толковании библейских пророчеств. Принципиально важной идеей, делающей возможным подобный подход, является использование sensus plenior, позволяющего разделить смыслы, вложенные в текст человеческим и Божественным автором. Однако прежде, чем начать последовательно комментировать сон Навуходоносора и видение Даниила, соотнося свое толкование со взглядами других представителей историцистского направления в библейской экзегезе, мы бы хотели дать обоснование своему подходу по сравнению с претеристской и футуристской традицией толкования книги Даниила.

Как уже отмечалось выше, большинство комментаторов-претеристов полагает, что разрушение истукана чудесным камнем и воцарение Сына Человеческого подразумевают возникновение христианской Церкви в I веке н.э. или последующую христианизацию Римской империи в IV веке н.э. Точка зрения, соотносящая библейские пророчества с событиями всей истории раннего христианства и поздней Римской империи, была в наибольшей степени характерна для представителей классической претеристской экзегетики XVI-XVIII веков. Определенное сходство с претеристскими интерпретациями мы находим уже у Жана Кальвина, который в своем толковании книги Даниила отождествлял воцарение Сына Человеческого с вознесением Иисуса Христа, а уничтожение четвертого зверя связывал с упадком римской империи с началом эпохи «солдатских императоров». В XVII веке претеристские построения развиваются преимущественно на материале Апокалипсиса. Испанский иезуит Луис дель Алькасар полагал, что в Откровении предсказаны события раннехристианской истории, а связывание сатаны и начало тысячелетнего царства Христа наступило после христианизации Римской империи при Константине. По мнению Гуго Гроция и Генри Хэммонда (1605–1660) тысячелетнее царство началось во времена Константина и продолжалось в течение тысячи лет до начала экспансии турок, отождествляемых ими с Гогом и Магогом. Французский богослов Жак-Бенинь Боссюэ (1627– 1704) рассматривал в качестве центральных событий, описанных в Апокалипсисе, преследование христиан при Диоклетиане, христианизацию империи при Константине и взятие Рима Аларихом, предсказанное в Откровении как падение Вавилона[307]. Нашествие Гога и Магога Боссуэ считал символическим изображением османской экспансии и распространения «протестантской ереси».

Как видно, стиль мысли сторонников классического претеризма был, во многих отношениях, близок к мысли историцистов, с той разницей, что они применяли предсказания книги Даниила и Откровения к древней истории и, соответственно, не использовали принцип «день за год», дающий срок господства антихриста продолжительностью 1260 лет, явно выходящий за рамки раннехристианской истории. Возможно, что именно это сходство классического претеризма с историцизмом стало причиной падения интереса к этой экзегетической школе в XX-XXI веках. Несмотря на то, что среди современных богословов затруднительно найти сторонников классического претеризма[308], некоторые его идеи остаются актуальными и заслуживают серьезного рассмотрения. Отождествление воцарения Сына Человеческого и начала тысячелетнего царства Христа с христианизацией Римской империи, а убийства четвертого зверя и падения Вавилона с ее крушением и завоеванием варварами на первый взгляд кажутся обладающими определенной убедительностью.

Наиболее серьезным аргументом против этих отождествлений является то, что они несут в себе целый ряд неразрешимых хронологических проблем. Видение статуи в Дан 2 с ногами из смеси железа и глины предполагает, что четвертое царство не останется единым до конца своего существования, а постепенно распадется на разные регионы: именно это символизируется смешением железа с глиной и десятью пальцами истукана. В Дан 2, 41 автор прямо называет его הגילפ וכלמ «царство разделенное». Равным образом, четвертый зверь Дан 7 имеет десять рогов, обозначающих десять царей или царств. Очевидно, что автор книги Даниила говорит здесь о державе Александра Македонского, которая действительно распалась сразу же после его смерти. Таким образом, явление Царства Божьего должно произойти не во дни существования единой четвертой мировой империи, а уже после ее распада (Дан 2) или даже после крушения ее наследников (Дан 7). Обращаясь к историческим фактам, мы можем увидеть, что описанная картина не соответствует реальным обостоятельствам христианизации Римской империи. Как известно, первая попытка разделения Римской империи действительно была осуществлена еще в языческую эпоху императором Диоклетианом. В 285 году он разделил управление империей с Максимианом, назначив его императором западной части империи, а в 293 году в дополнение к двум «августам» назначил двух «цезарей», превратив систему управления империей в тетрархию. Данная система не предполагала разделения государства, а была только усовершенствованной системой управления империей. Тетрархия прекратила свое существование в 313 году, когда вся власть сосредоточилась в руках императоров Линиция на Востоке и Константина на Западе. В 324 году Константин победил Линиция, объединив под своей властью всю Римскую империю. Именно Константин, ставший правителем единой Римской империи, сделал важнейшие шаги по превращению христианства в господствующую религию. В 313 году он принял Миланский эдикт, разрешивший свободное исповедание христианства, а в 325 году председательствовал на Первом вселенском соборе, осудившем Ария. Окончательно христианство стало государственной религией Римской империи в 380 году, при императоре Феодосии I. После его смерти в 395 году империя была разделена между его сыновьями на Западную и Восточную. Это разделение по своему замыслу опять-таки не было разделением государства – империя продолжала оставаться единым государством с двумя императорами-соправителями, находившимися в Константинополе и Риме. Однако это разделение, вначале бывшее чисто административным, постепенно становилось все более реальным – обе половины империи все более удалялись друг от друга. Завоевание Западной Римской империи германцами и переворот Одоакра в Италии (476) довершили этот процесс – разделение Римской империи стало свершившимся фактом. Таким образом, распад Римской империи и взятие Рима варварами произошли только в V веке н.э., когда империя уже была христианской. По этой причине связывать христианизацию Римской империи с падением «царства разделенного» или убийством зверя с десятью рогами не представляется возможным – в эпоху христианизации Рима разделение империи еще не произошло.

В современной претеристской экзегетике распространение получила другая, более радикальная точка зрения, согласно которой все или почти все библейские пророчества исполнились уже в I веке н.э. Впервые она была выдвинута швейцарским богословом Ферменом Абози в его работе «Эссе об Апокалипсисе» (1730), который предположил, что единственным предметом Откровения является божественный суд над еврейским народом. Эта точка зрения в XXXXI веках стала преобладающей среди американских богослововпретеристов. По их мнению, евангельские эсхатологические пророчества, предсказания Апокалипсиса и книги Даниила связаны исключительно с событиями иудейской войны, разрушением Иерусалима и Храма и историей древнейшего христианства. В качестве дат начала предсказанного в книге Даниила и Откровении царства Иисуса Христа претеристы называют 30 или 70 годы I века н.э. 30 год является датой вознесения Иисуса Христа и его воцарения на небесах, 70 год претеристы считают датой символического Второго пришествия, выразившегося в Божественном суде над отвергнувшим Иисуса Христа Иерусалимом. Именно с иудейской войной претеристы связывают евангельские предсказания о «великой скорби» и пророчества книги Даниила о «малом роге», который будет «угнетать святых Всевышнего» в течение 1260 дней. «Малый рог», таким образом, обычно связывается с кем-то из римских императоров, участвовавших в ведении иудейской войны и преследованиях христиан – Нероном, Веспасианом или Титом.

Основным антагонистом христианства в данном построении оказывается уже не языческий Рим, а не принявший Христа иудейский Иерусалим. Так, претерист Дж. Эванс утверждает, что символическое воцарение Иисуса Христа, произошедшее в 70 году, выразилось в том, что «со смертью Нерона и разрушениями, произошедшими в Иудее и на сопредельных территориях, включая уничтожение Иерусалима как основного центра иудейского культа, был открыт путь для распространения христианства с помощью убеждения и добровольного обращения»[309]. Таким образом, современные претеристы отождествляют апокалиптический Вавилон не с Римом, а с Иерусалимом, полагая что божий суд над ним является указанием на события 70 года[310]. Примечательно, что эта трактовка предполагает датировку Апокалипсиса 60-ми годами I века н.э. – поскольку, если принять традиционную датировку Откровения правлением Домициана, придется сделать вывод, что все его предсказания представляют собой vaticana ex eventu.

Подобная интерпретация Откровения выглядит достаточно сомнительной, а применительно к книге Даниила она тем более оказывается совершенно не обоснованной и противоречащей очевидному смыслу видения Дан 7. В видении Даниила антагонистом «святых Всевышнего» является символизирующий последнюю мировую империю четвертый зверь и «малый рог», и именно их уничтожение влечет за собой наступление царства Сына Человеческого. В претеристских толкованиях антагонистом Церкви, «святых Всевышнего», оказывается казнившая Христа иудейская храмовая иерархия, а римляне выглядят только как орудие ее наказания. Видения книги Даниила совершенно не укладываются в подобную схему. В символизме Дан 2, Дан 7 и Дан 8 вообще нет места для еврейских грешников – антагонистами царства Божьего здесь выступают исключительно языческие империи. В Дан 9 и Дан 11 евреи-отступники все-таки появляются, но здесь они действуют на вторых ролях, как предатели и приспешники языческого царя. Последовательность событий, нарисованная в Дан 7, очевидным образом противоречит мысли претеристов – препятствием для воцарения царства Божьего является четвертая языческая империя и «малый рог» и именно их уничтожение делает возможным воцарение Сына Человеческого. Очевидно, что претеристские толкования книги Даниила строятся на ее прочтении в контексте Апокалипсиса, что ведет к игнорированию экзегезы книги Даниила как целостного и самостоятельного произведения.

Другой неразрешимой проблемой описанного толкования книги Даниила и Апокалипсиса является тот факт, что Римская империя не была разрушена после возникновения христианской Церкви в 30 или 70 году н.э. Действительно, очевидно, что согласно книге Даниила, четвертый зверь должен быть убит еще до воцарения Сына Человеческого. Убийство четвертого зверя в данном случае должно обозначать крушение Римской империи, до которого в 30 или 70 году было еще очень далеко. Равным образом, в это время не произошло и замены языческой империи христианской; напротив, римские императоры еще в течение долгого времени продолжали господствовать над обширными территориями и преследовать там иудеев и христиан. Претеристские комментаторы пытаются обойти этот очевидный факт предполагая, что десять рогов четвертого зверя обозначают десять римских царей, а разбивший истукана камень «указывает не на конец Рима, а говорит о падении демонических сил, действовавших через десять первых императоров Рима (от Цезаря до Веспасиана)»[311]. Равным образом, разрушение истукана в Дан 2 толкуется претеристами только как крушение духовного господства языческих империй, в то время как превращение чудесного камня в огромную гору рисуется как процесс многовекового распространения христианства[312]. Все указанные толкования нельзя не признать довольно натянутыми и зачастую противоречащими не только оригинальному авторскому смыслу книги Даниила (например, аутентичному значению фигуры Сына Человеческого как символа еврейского народа), но даже просто ее тексту (например, указанию на воцарение Сына Человеческого после казни четвертого зверя).

Следует сказать несколько слов и о позиции богословов-футуристов, сторонников отнесения библейских пророчеств к эсхатологическому будущему. Первыми представителями этой школы стали католические авторы эпохи Контрреформации – Франциско Ривера и Роберто Беллармини. По их мнению, попытки протестантов соотнести образы великой блудницы и зверя с папством, а 1260 дней с периодом его господства не имеют никаких оснований – в Откровении говорится о будущем антихристе, который будет править три с половиной года; только тогда под его властью окажется Рим, из которого будет изгнан Папа. Таким образом, футуристы отказались от характерного для историцистской школы символического толкования книги Даниила и Апокалипсиса, стремясь понимать буквально значительную часть образов пророческих книг, относя их к отдаленному будущему.

Может показаться, что футуристский подход основан на следовании традиционным источникам: ведь пророчества Даниила о «малом роге» и воцарении Сына Человеческого относили к явлению антихриста и Второму пришествию Иисуса Христа такие классические христианские авторы как Ипполит Римский, бл. Иероним и бл. Феодорит. Тем не менее в Средние века значительная часть богословов отказалась от подобной позиции и обратилась к историцистским взглядам. Этот процесс имел объективный характер – согласно традиционным толкованиям антихрист должен был явиться после падения Римской империи, которая должна разделиться на десять частей, символизируемых десятью рогами четвертого зверя. Распад империи действительно произошел, но антихрист в том виде, как его ожидали традиционные христианские авторы, не явился. Именно этот факт стал основанием для переосмысления традиционных пророческих символов, фигурирующих в книге Даниила и в Апокалипсисе. «Малый рог» стал сопоставляться с различными историческими фигурами или явлениями, возникшими уже после падения Римской империи – Мухаммедом и основанным им Халифатом, римскими папами, императорами Священной Римской империи. В XVI-XVII веках идентификация Папства с антихристом получила огромную популярность, распространившись в протестантских и даже в православных кругах. В ответ на это, в рамках программы Контрреформации, католические богословы возродили древний футуризм, снова начав относить исполнение библейских пророчеств к апокалиптическому будущему.

Принципиальная разница между древней интерпретацией Священного Писания и интерпретацией футуристов времен Контрреформации состояла в том, что для древних комментаторов предсказания Священного Писания были тесно связаны с актуальной, окружающей их реальностью. Автор Апокалипсиса видел в великой блуднице Римскую империю, автор Первого послания Иоанна Богослова связывал антихриста с гностическими христианами, другие христианские комментаторы видели в антихристе иудейского мессианского претендента, вроде Бар Кохбы, провозгласившего себя Мессией во время антиримского восстания. Все эти реалии и исторические фигуры были непосредственно связаны с актуальными историческими событиями сегодняшнего дня. Футуристы Нового времени, в отличие от них, стремились сделать эсхатологию чем-то неактуальным, не имеющим отношения к современной реальности.

Какие основные аргументы могут быть выдвинуты против подобного подхода? Как ни странно, самым главным его недостатком, сразу бросающимся в глаза, является его разительное несоответствие принципам научной методологии. Разумеется, эти принципы далеко не всегда можно применять к богословской науке, но концепция футуристов фактически оказывается эталоном ненаучной теории.

Как известно, наиболее популярным критерием научности той или иной гипотезы, предложенным британским философом К. Поппером, является ее фальсифицируемость, то есть принципиальная возможность опровержения данной теории. Футуристские толкования Библии в принципе не могут быть опровергнуты – в любой исторический момент можно заявить, что библейские пророчества исполнятся в будущем именно таким образом, как этого ожидают сторонники футуристских концепций. Нерациональность футуристских концепций следует и из другой философской концепции – методологии научно-исследовательских программ, предложенной И. Лакатосом. По его мнению, любая научная теория должна создавать возможности для новых исследований и, таким образом, служить общему расширению человеческого знания. Концепции футуристов в этом смысле являются тупиковыми – их принятие делает невозможным дальнейшее богословское изучение и толкование пророческих книг. Примечательно, что именно этот недостаток футуризма обусловил его популярность среди сторонников Контрреформации, желавших раз и навсегда закрыть обсуждение книги Даниила и Апокалипсиса, угрожавшее авторитету римских пап.

Новый всплеск интереса к футуристским толкованиям Библии произошел в принципиально другой религиозной и социальной среде – американском евангелизме XX века. В нем футуризм стал составной частью диспенсационалистского подхода к толкованию библейских пророчеств, зародившегося в Великобритании в первой половине XIX столетия. Если католические сторонники футуризма были амилленаристами, понимавшими тысячелетнее царство Христа как время существования Католической церкви, то диспенсационалисты придерживаются премилленаристских взглядов, ожидая буквального тысячелетнего правления Иисуса Христа, которое наступит после апокалиптических катастроф. Подобная точка зрения также зародилась в католической экзегетике – ее первым сторонником и пропагандистом был чилийский иезуит Мануэль де Лакунса (1731–1801), сторонник футуризма, премилленаризма и буквализма в толковании библейских пророчеств, полагавший, что живет в начале эпохи их исполнения. По всей видимости, работы Лакунсы оказали непосредственное влияние на Э. Ирвинга, одного из создателей диспенсационалистского богословия[313]. По мнению диспенсационалистов «эпоха Церкви» не относится к периоду, о котором говорили библейские пророки, она как бы выносится за скобки пророческого времени (Great Parenthesis), а исполнение пророчеств книги Даниила и Апокалипсиса переносится в последние три с половиной года мировой истории. Диспенсационалисты относят пророчества Дан 7 к бедствиям будущего времени, господству символизируемого малым рогом антихриста, в правление которого наступит эпоха «великой скорби» (Great Tribulation), и Второму пришествию Иисуса Христа, символизируемому явлением Сына Человеческого. При этом большинство современных футуристов отождествляет четвертое царство с Римом, полагая, что «римская эпоха», «времена язычников» (Лк 21, 24), все еще продолжается. Таким образом, римское правление растягивается на неопределенный срок вплоть до эсхатологических времен, когда должно произойти буквальное исполнение библейских пророчеств: восстановление Римской империи, появление десяти царей и «малого рога», то есть антихриста. В отличие от деятелей Контрреформации многие диспенсационалисты зачастую рассматривают все эти события как предстоящие уже в ближайшем будущем и даже пытаются составить своего рода эсхатологические сценарии будущих событий. Наиболее ярким примером такого рода литературы является книга Хэла Линдси «Последняя планета Земля» (The Late, Great Planet Earth)[314]. Он отождествляет с восстановленной Римской империей Европейское экономическое сообщество, во время публикации его книги (1970) состоявшее из шести европейских государств, а антихриста видит в его будущем лидере, фигуре, аналогичной Гитлеру. Подобная разновидность футуристского комментирования, таким образом, имеет нечто общее с историцистским подходом, однако она заимствует из него как раз его наиболее слабую сторону – попытки предсказания будущих событий, которые в большинстве случаев оказываются неудачными.

Критика футуристских концепций, выдвинутых диспенсационалистами, безусловно, должна в первую очередь строиться на основании критики диспенсационалисткого богословия вообще. Эта большая тема увела бы нас далеко от рассмотрения пророчеств книги Даниила. В данном случае мы обратим внимание только на наиболее спорные идеи диспенсационалистов, относящиеся к толкованию книги Даниила. Их толкование, идентифицирующее «малый рог» с будущим антихристом, предполагает, что символизируемая четвертым зверем Римская империя в той или форме все еще продолжает свое существование. Доказать этот факт, разумеется, достаточно затруднительно. Так, Р. Калвер указывает, что «расширяющийся Западный мир сегодня все еще несет печать своего римского происхождения. Он отчетливо римский по своему характеру»; затем он добавляет, что «то, что римская власть в конце проявится более активным образом и старая столица в Риме может быть когда-нибудь восстановлена, кажется вполне возможным. Но, с точки зрения пророчества, это будет не воскресение чего-то погибшего, а усиление того, что живет и сейчас»[315]. Таким образом, футуристы вынуждены в той или иной мере констатировать римское происхождение современной западной цивилизации и фактически до бесконечности удлинять продолжительность существования Римской империи. Подобная гипотеза могла бы быть актуальна еще в начале XX века, однако в наше время она выглядит совершенно неубедительной – нет никаких разумных оснований для того, чтобы прослеживать какую-либо политическую преемственность между Римской империей и современными демократическими государствами Европы. Культурная преемственность в данном случае не является достаточным основанием для их идентификации с Римом – очевидно, что, например, древнегреческая культура оказала на европейскую цивилизацию не менее серьезное влияние, чем римская.

Говоря о претеристских и футуристских толкованиях, составленных консервативными исследователями, следует отметить еще одну их конкретную слабость. И претеристы, и футуристы склонны однозначно принимать мессианское толкование фигуры Сына Человеческого, отождествляя его с Мессией и, более конкретно, с Иисусом Христом. В значительной мере все последующие идеи указанных авторов строятся именно на этом положении. Но, как мы уже показали выше, мессианское толкование, скорее всего, не имеет оснований в книге Даниила. Примечательно, что даже более поздняя церковная традиция далеко не единодушна в принятии подобного толкования, и сирийские авторы, читавшие Дан 7 в арамейском оригинале и унаследовавшие от сирийских евреев аутентичную традицию толкования книги Даниила, отождествляли Сына Человеческого в первую очередь с «народом святых Всевышнего», то есть с еврейским народом. Исходя из этого мы можем заключить, что позиции постоянно полемизирующих между собой претеристов и футуристов, основанные на западной традиции толкования, построены на очень зыбком фундаменте: вся их аргументация по сути теряет смысл при обращении к аутентичному толкованию книги Даниила.

Позиции либеральных комментаторов с одной стороны представляются более сильными и убедительными, чем у консервативных ученых. Они следуют оригинальному толкованию книги Даниила, полагая, что все описанное в ней связано с событиями II века до н.э. и гонениями Антиоха Епифана. Так, Дж. Голдингэй считает исполнением пророчеств книги Даниила победу Маккавеев над Антиохом Епифаном и восстановление храмового культа и независимости Иудеи. Этот подход фактически является повторением толкований, характерных для сирийской экзегетической традиции. Его сильной стороной является историческая корректность и опора на авторское понимание книги Даниила. Однако эти достоинства определяют и присущие ему недостатки. Он идентифицирует смысл Священного Писания с оригинальным смыслом, вложенным в него человеческим автором, игнорирует вопрос о содержащемся в Писании sensus plenior и, в конечном счете, банализирует смысл книги Даниила, сводя его к предсказанию некоторых событий древней истории и ряду моральных уроков для современного читателя. Знание авторского понимания книги Даниила, безусловно, необходимо для ее правильного толкования, однако оно является только одной из составляющих смысла книги Даниила, несомненно намного превосходящего знания ее человеческого автора.

По нашему мнению, выходом на правильный путь богословского толкования книги Даниила должно стать возвращение к историцистскому подходу. Сторонниками историцистской концепции толкования пророческих книг были многие христианские и иудейские богословы Средневековья и Нового времени: Моисей Маймонид, Раши, Иоахим Флорский, Николай Лирский, Мартин Лютер. Комментаторы-историцисты видели в пророческих книгах изображение последовательного развертывания исторических событий, которые должны быть расшифрованы экзегетом. Очевидно, что именно эта методология является наиболее уместным способом толкования книги Даниила. Практически все видения книги Даниила представляют собой развернутые аллегорические изображения различных исторических событий. Таковы видение гигантской статуи, явившейся во сне Навуходоносору (Дан 2), четырех животных, выходящих из моря, и Сына Человеческого (Дан 7), барана и козла (Дан 8). В Дан 9 и Дан 11–12 мы находим почти что прямое изложение исторических событий лишь в слегка завуалированной форме. Очевидно, что сам характер повествования книги Даниила делает оправданным применение именно историцистского подхода к ее толкованию.

Историцистский подход к толкованию библейских пророчеств выглядит более уместным, чем претеристский и футуристский, и с чисто богословской точки зрения. Претеристы и футуристы полагают, что библейские пророчества сообщают нам о двух кратких исторических периодах – событиях иудейской войны или временах пришествия антихриста. По мнению историцистов, апокалиптические пророчества охватывают всю мировую историю, начиная от ветхозаветной эпохи до наступления эсхатологических событий. Очевидно, что в этом случае мы действительно можем говорить как о постоянном контроле свыше над всем ходом мировой истории, так и о вневременной актуальности библейских пророчеств, которые могут служить источником знания и вдохновения для всех поколений верующих. Напротив, претеризм ограничивает исполнение библейских пророчеств событиями I века н.э., после которых Бог фактически перестает действовать в мировом историческом процессе. Почти то же самое можно сказать о богословах-футуристах, с той разницей, что, по их мнению, «священная история» возобновится в последние три с половиной года существования человечества. Кроме всего прочего, оба указанных подхода лишают библейские пророчества всякой актуальности – либо они повествуют о событиях отдаленного прошлого, в настоящее время представляющих только исторический интерес, либо касаются того, что когда-либо произойдет в будущем, возможно столь отдаленном, что всерьез рассуждать о нем не имеет никакого смысла.

Историцистский подход к толкованию Священного Писания во многом основывается на универсальном экзегетическом методе, позволяющем исследователям проверять старые и предлагать новые толкования библейских пророчеств – принципе «день за год». Его основание можно найти уже в самой книге Даниила, где семьдесят недель очевидным образом понимаются автором как семьдесят семилетий (Дан 9, 24). Этот принцип в дальнейшем был распространен экзегетами и на другие сроки («время, времена и полувремя», «2300 вечеров и утр», 1290 и 1335 дней), которые сам автор книги Даниила скорее всего трактовал в прямом, буквальном смысле. Впервые близкий подход мы находим у Тихония Африканского, христианского автора IV веке н.э. Тихоний рассчитывал упомянутый в Апокалипсисе срок «время, времена и полувремя» как 350 лет, принимая один день за сто дней. По всей видимости, этот способ расчета, приведенный без последовательной аргументации, был нужен ему для того, чтобы получить дату эсхатологических событий, близкую ко времени написания его трактата[316].

Последовательное применение принципа «день за год» появляется только в средневековой экзегетике. Применительно к книге Даниила оно впервые было предложено Беньямином Нахавенди, караимским иранским автором IX века, который истолковал упомянутые в ней «дни» как годы, на этом основании отнеся пришествие Мессии к периоду около 1010 года. Впоследствии принцип «день за год» получил широкое распространение в иудейской экзегетике. Его использовали Саадия Гаон, Раши, Авраам бар Хийя и многие другие авторы[317]. В христианской экзегетике пророческих книг принцип «день за год» стал активно использоваться начиная с Иоахима Флорского (1135–1202). Так, в «Толковании на Апокалипсис» 1260 дней были истолкованы им как 1260 лет, которые должны пройти с рождения Иисуса Христа до начала эры Святого Духа, третьей эпохи мировой истории согласно историософской концепции Иоахима[318]. Впоследствии принцип «день за год» разделялся целым рядом христианских комментаторов: Николаем Лирским, Джоном Виклифом, Мартином Лютером и многими другими менее известными экзегетами. В Новое время принцип «день за год» продолжал оставаться важнейшим принципом толкования для протестантских экзегетов, придерживавшихся историцистского подхода к толкованию библейских пророчеств. Несмотря на то, что историцизм в XX-XXI веках стал менее популярным по сравнению с претеризмом и футуризмом, принцип «день за год» до сих пор активно используется некоторыми экзегетами, в первую очередь адвентистскими, для которых историцистская интерпретация Священного Писания стала фактически догматом веры. В современной российской экзегетике мы можем найти последовательное применение этого принципа в работах Д.В. Щедровицкого.

В нашей работе мы также будем последовательно использовать принцип «день за год». Именно по этой причине мы находим не лишним ознакомить читателя не только с историей этого метода, но и с библейскими основаниями его использования. Основательное исследование на эту тему принадлежит адвентистскому экзегету У. Шеа, основные аргументы которого мы воспроизведем в изложении этой темы[319]. В первую очередь, следует отметить, что древнееврейское слово םוי «день» имеет гораздо большее число возможных значений, чем соответствующие слова в современных языках[320]. Это и светлое время суток, и сутки, и даже просто временной момент какого-либо важного события. Во множественном числе םימי «дни» оно использовалось в качестве универсального хронологического указания на период времени или историческую эпоху. Кроме того, словоформа םימי имела одно очень конкретное значение – «год». Так, о Давиде говорится, что он жил в стране филистимлян םישדח העברעו םימי, буквально «дни и четыре месяца», то есть год и четыре месяца (1 Царств 27, 7). В Пятикнижии (Числ 9, 22) говорится, что облако иногда стояло над Скинией םימי וא שדח וא םוי «день или месяц, или дни», то есть «день, месяц или год». Аналогичным образом «дни» в библейских текстах часто идентифицируются с «годами», выступая в качестве равноценной меры исчисления времени. О Давиде говорится, что он стал «стар днями» (1 Царств 1, 1), что в переводах обычно передается как «стар годами»; в книге Бытия «дни» и «годы» постоянно отождествляются при описании жизни праотцов, например: «Всех же дней Еноха было триста шестьдесят пять лет» (Быт 5, 23). Аналогичным образом «дни» и «годы» систематически ставятся в соответствие в библейской поэзии, где они также изображаются как различные способы исчисления одинаковых промежутков времени. Параллелизм между «днями» и «годами», будучи одной их фундаментальных черт древнееврейского мышления, проявился не только в лексике, но и в системе календаря. Структура недели с завершающим ее седьмым днем отдыха находит свое отражение в системе субботних лет, согласно которой каждый седьмой год объявляется «субботой земли», годом, в который запрещены любые сельскохозяйственные работы (Исх 23, 11; Лев 25, 3–4).

Аналогия между днями и годами, имплицитно присутствующая в древнееврейском языке и календаре, в определенный момент вербализуется и артикулируется уже напрямую. В книге Чисел говорится о том, что израильтяне были осуждены на сорок лет скитаний в пустыне в наказание за «грех разведчиков», устрашивших народ своими рассказами о невозможности завоевания Ханаана: «По числу сорока дней, в которые вы осматривали землю, вы понесете наказание за грехи ваши сорок лет, год за день, дабы вы познали, что значит быть оставленным Мною» (Числ 14, 34). Второе появление принципа «день за год» мы находим в обращении Бога к пророку Иезекиилю, предписывающему ему совершить классический пророческий жест: «Ты же ложись на левый бок твой и положи на него беззаконие дома Израилева: по числу дней, в которые ты будешь лежать на нем, ты будешь нести беззаконие их. И Я определил тебе годы беззакония их числом дней: триста девяносто дней ты будешь нести беззакония дома Израилева. И когда исполнишь это, то вторично ложись уже на правый бок и сорок дней неси на себе беззаконие дома Иудина, день за год, день за год Я определил тебе» (Иез 6, 4–6). Примечательно, что в первом случае день греха равняется году будущего наказания, а во втором – год греха соответствует дню символического пророческого жеста. Именно указанные выше отрывки Священного Писания стали основным обоснованием применения метода «день за год» в средневековой историцистской экзегезе. Использование принципа «день за год» выглядит особенно актуальным применительно к апокалиптической литературе вообще и книге Даниила в частности. Сравнение временных периодов, появляющихся в Пятикнижии и пророческой библейской литературе и апокалиптике, демонстрирует, что длительные временные сроки, характерные для первых групп текстов, резко контрастируют с чрезвычайно краткими сроками, появляющимися во второй. Так, в Пятикнижии и Пророках мы находим такие периоды как 400 лет угнетения потомков Авраама в Египте (Быт 15, 13), семь лет изобилия и семь лет голода, предсказанных Фараону Иосифом (Быт 41, 26– 27), семьдесят лет вавилонского плена, предсказанных пророком Иеремией (Иер 25, 11). Напротив, в апокалиптической литературе перед нами постоянно возникают чрезвычайно краткие временные сроки – 1290 и 1335 дней после поставления мерзости запустения книги пророка Даниила (Дан 12, 11–12), три с половиной года или 1260 дней преследования верных в книге Даниила и Откровении, три с половиной дня в течение которых на улицах будут лежать тела «двух свидетелей» (Откр 11, 9), десять дней преследования Смирнской Церкви (Откр 2, 10). То, что подобные чрезвычайно краткие сроки характерны для апокалиптической литературы, предсказывающей события общемирового масштаба, относящиеся «к отдаленным временам» (Дан 8, 26) и «концу времени» (Дан 8, 17), может указывать на то, что их следует понимать как символические указания на более продолжительные временные периоды. Это предположение еще раз подтверждается довольно странным характером указанных периодов. Такие обозначения временных сроков как «время, времена и полувремя», 1290 или 1335 дней или «2300 вечеров и утр» совершенно немыслимы в контексте обычного, повседневного языка и не характерны для библейских указаний на реальные временные периоды. Зато подобные обозначения хорошо встраиваются в образный язык апокалиптической литературы, большая часть образов которой не предназначена для буквального понимания и имеет символический характер. Исходя из этого мы можем предположить, что указанные временные сроки также должны трактоваться метафорически. При этом мы вовсе не обязаны следовать за их авторским пониманием, реконструированным исследователями библейской литературы, – в соответствии с принципом sensus plenior мы можем предположить, что Божественный Автор вложил в них смысл, который мог быть неясным человеческому автору.

Наконец, У. Шеа также ссылается на «седмины» книги Даниила как на пример использования принципа «день за год», хотя он и не столь очевиден, как приведенные выше. Термин העובש «неделя» иногда использовался в древнееврейском языке не только применительно к дням недели, но и к семилетиям, «седминам годов». Подобное употребление мы находим не только в книге Даниила, но в книге Юбилеев, Апокалипсисе недель и даже в Талмуде (Мишна, Санхедрин 5.1). Таким образом, в данном случае прямо не проводится мистического тождества между днями и годами, однако сама возможность говорить о «неделях» применительно и к дням, и к годам снова показывает нам аналогичность этих периодов в библейской картине мира. Тем более примечательно, что этот пример использования слова העובש в значении «седмины годов» является единственным случаем подобного библейского словоупотребления, и он появляется опять-таки в книге Даниила. По нашему мнению, это также может рассматриваться в качестве еще одного аргумента в пользу использования принципа «день за год» при анализе этого пророческого сочинения.

Очевидно и то, что ключом к правильному пониманию пророчеств Даниила является исторически корректное толкование содержащихся в них временных сроков. Книга Даниила является единственной пророческой книгой, изобилующей разного рода числовыми указаниями. Судя по всему, автор книги Даниила придавал важное значение этим срокам и хотел, чтобы его читатели могли узнать точное время наступления мессианского Избавления. По этой причине любой комментарий, не придающий значения числовым указаниям книги Даниила, оказывается принципиально неполным. Подобный подход характерен для претеристов и футуристов – относя предсказанные в книге Даниила события к далекому прошлому или отдаленному будущему, они фактически лишают приведенные там сроки какой-либо экзегетической ценности. Историцистский подход, напротив, предполагает активное использование присутствующих в книге Даниила числовых указаний, однако их применение к процессу развития мировой истории возможно только в том случае, если мы дадим им, как и другим образам книги Даниила, символическое толкование.

Книга Даниила имеет в своем составе два бесспорных числовых указания – 1290 и 1335 дней (Дан 12, 11–12). Все остальные указания, в принципе не имея сложного и загадочного характера, могут представлять определенные проблемы для толкователей. Это «семь времен» (Дан 4, 29), «время, времена и полувремя» (Дан 7, 25), «2300 вечеров и утр» (Дан 8, 14) и «семьдесят седмин» (Дан 9, 24). В настоящем разделе мы более подробно рассмотрим только один срок, точное определение которого имеет принципиальное значение для правильного толкования 7 главы – «время, времена и полувремя», ןדע גלפו ןינדעו ןדע. Очевидно, что автор книги Даниила понимал этот период как половину последней седмины, таким образом определяя продолжительность «времени» как один год. Но какова точная продолжительность этого года? Как уже было сказано выше, христианские комментаторы традиционно определяют этот срок как 1260 дней на основании двух пассажей из Апокалипсиса, описывающих бегство Жены, символизирующей Церковь или Израиль, в пустыню. В одном из них говорится, что «жена убежала в пустыню, где было приготовлено место для нее от Бога, чтобы питали ее там тысячу двести шестьдесят дней» (Откр 12, 6). Далее то же самое событие описывается в выражениях, взятых из книги Даниила: «И даны были жене два крыла большого орла, чтобы она летела в пустыню, в свое место, от лица змия и там питалась в продолжение времени, времен и полувремени» (Дан 12, 14). Наконец, в 12 главе Откровения 1260 дней определяются как 42 месяца (Дан 12, 2–3). Очевидно, что автор Откровения прямо апеллирует к книге Даниила, при этом используя для расчета «времени, времен и полувремени» год продолжительностью 360 дней. Именно этот подход был принят практически всеми христианскими экзегетами, придерживающимися принципа «день за год» и историцистского толкования книги Даниила.

Новозаветное свидетельство и согласие традиционных христианских комментаторов, разумеется, является серьезным аргументом в пользу указанного толкования, однако нам представляется неверным вовсе не попытаться задаться вопросом об оригинальном авторском смысле, вложенном в выражение «время, времена и полувремя». Какую точную продолжительность мог приписывать этому сроку сам автор книги Даниила? Этот вопрос очевидным образом зависит от использовавшегося им календаря. По предположению Р. Беквиза в книге Даниила используется месопотамский календарь, насчитывавший 360 дней. Срок «время, времена и полувремя» определяется им как 1290 дней, составленные из 42 месяцев + високосный месяц, добавлявшийся в год каждые пять-шесть лет для приведения в соответствие календарного и астрономического года[321]. Другое толкование указанных сроков было предложено Г. Боккачини[322]. По его мнению, основанному на предложенном им прочтении «Астрономической книги Еноха», автор книги Даниила использовал принятый в период второго Храма календарь, насчитывавший 364 дня в году, причем четыре дня, разделявшие между собой разные сезоны, не рассматривались в нем в качестве дней года. Таким образом, три с половиной года в этом календаре насчитывали 1260 дней без добавления дополнительных месяцев.

Как видно, указанные разногласия в данном случае свидетельствует только о том, что исследователи не в состоянии как предложить убедительную трактовку «времени, времен и полувремени», так и точно определить взаимосвязь между приведенными в книге Даниила сроками. Вполне возможно, что мы не располагаем необходимой для этого исторической информацией, известной автору книги Даниила и его первым читателям, но уже недоступной более поздним экзегетам. Возможно и другое объяснение – указанные сроки могли быть неясны и самому автору книги Даниила. Если они были получены им во время пророческого озарения или снов и видений, то он вполне мог не знать значения этих сроков, находясь в таком же затруднении, как современные читатели и комментаторы. В целом, наиболее разумным нам представляется использование традиционного определения продолжительности «времени, времен и полувремени» как 1260 дней. С одной стороны, автор Откровения, определяя их как 1260 дней, безусловно основывался на известной ему экзегетической традиции, которая вполне могла донести до него традиционное понимание указанного срока, восходящее к автору книги Даниила и ее первым читателям. С другой стороны, пророческая интуиция автора Откровения могла дать ему возможность проникнуть в скрытый смысл книги Даниила, правильно истолковав содержащиеся в ней хронологические указания.

Четыре мировые империи. Толкование

Сон Навуходоносора и первое видение пророка Даниила, предсказывающие явление четырех мировых империй и их будущую замену царством Бога, безусловно, занимают центральное место в книге Даниила. Автор доносит до нас характеристику природы мировых империй уже с помощью использованной им образности. По этой причины мы, прежде чем перейти к толкованию конкретных образов сна Навуходоносора и видения Даниила, попытаемся выявить самые общие характеристики, которые автор дает мировым империям.

В сне Навуходоносора четыре мировые империи представлены в виде статуи гигантских размеров. Как уже было сказано выше, обычно подобные статуи отождествлялись с изображениями богов – такие сюжеты мы находим в описании сна шумерского царя Гудеа или в рассказе о сне Птолемея Сотера. Воздвижение гигантских статуй богов и царей действительно было характерной практикой древневосточных и эллинистических монархий. Достаточно привести такие широко известные примеры как огромные статуи фараона Рамсеса в Абу Симбеле, гигантских сфинксов в Гизе, статую Бэла в Вавилоне, огромную статую Гелиоса на острове Родос («Колосс Родосский»), статую Аполлона в пригороде Антиохии Дафне. Изображение четырех мировых империй в виде подобной гигантской статуи подразумевает под собой имперскую гордыню – очевидно, что само воздвижение гигантских статуй было продиктовано стремлением продемонстрировать могущество правителей и увековечить их в глазах потомков. Отождествление этих статуй с фигурами языческих богов, обыкновенно характерное для описаний снов древних царей, может быть истолковано как указание на претензии на сакральность, характерные для идеологии всех мировых империй Древности и Средневековья. Как уже было сказано выше, последовательность событий в Дан 2 и Дан 3 может предполагать, что в основе их повествования также лежал рассказ о явлении бога, который повелел царю воздвигнуть ему огромную статую.

В третьей главе книги Даниила действительно описывается гигантская статуя, воздвигнутая Навуходоносором: «Царь Навуходоносор сделал золотой истукан, вышиною в шестьдесят локтей, шириною в шесть локтей, поставил его на поле Деире, в области Вавилонской» (Дан 3, 1). Этой статуе в свете книги Даниила и ее источников может быть дано сразу несколько толкований. Во-первых, это статуя языческого божества, что становится очевидным из дальнейшего повествования (Дан 3, 14). Реальным историческим событием, ставшим основой для приведенного в Дан 3 рассказа, скорее всего, является воздвижение Набонидом статуи лунного бога Сина. Из вавилонских источников известно о сне Набонида, в котором Син поручил царю восстановить его храм в Харране. Вполне вероятно, что рассказ о сне Навуходоносора может быть связан именно с этим событием. Равным образом, принуждение вавилонян поклониться статуе, воздвигнутой царем, хорошо соответствует историческому контексту оппозиции вавилонского жречества и горожан введенному царем культу.

Другим возможным толкованием этой статуи может быть ее идентификация с самим царем Навуходоносором. Сам царь ассоциируется с золотой головой истукана (Дан 4, 38), явившегося ему во сне, а в Дан 3, 1 вся статуя описывается как изготовленная из золота. Первые косвенные указания на такую идентификацию мы находим в книги Юдифи, где Навуходоносор обвиняется в стремлении заставить поклоняться ему все подчиненные ему народы (Юдиф 3, 8). Подобной идентификации придерживался целый ряд христианских комментаторов: Ипполит Римский, Иоанн Златоуст, бл. Иероним. Возможно, что указанные источники переносят на эпоху Навуходоносора более поздние исторические реалии, связанные с царским культом эллинистических царей и римских императоров. С другой стороны, некоторые исторические основания для того, чтобы говорить о возможности поклонения статуе царя в контексте Древнего Вавилона, также существуют. Гигантские статуи монархов были также хорошо известны Древнему Востоку. Можно привести такие примеры как шумерская статуя царя Гудеа, египетские статуи Рамсеса и Аменхотепа III и воздвигнутые Ахеменидами статуи Дария в Сузах и Ксеркса в Пересполе. Традиция почитания статуй монархов также была известна в древней Месопотамии. Мы находим ее уже в шумерских текстах конца III – начала II тысячелетия до н.э[323]. Согласно им, статуя монарха подвергалась всем тем же ритуальным манипуляциям, что и статуи богов, после чего устанавливалась в храмах или других местах поклонения. Эта традиция продолжала бытовать и в более позднее время: так, «ассирийский царь Ашшурбанипал II говорит, что он создал “царский образ в подобии своей внешности” и разместил его перед богом Нинуртой»[324]. Равным образом в отношении статуй царей, так же, как и статуй богов, осуществлялось кормление, практика, продолжавшаяся еще в Нововавилонский период[325]. Царская статуя также являлась объектом религиозного культа, впрочем, не означавшего обожествления царя: «Уникальным атрибутом царской сакральности была статуя царя, воплощавшая, однако, вовсе не его личность, а саму его “царственность” или некий ее “гений”, вполне независимые от самого правителя (в частности, царь мог обращаться к собственной статуе с письмами, и она “отвечала” ему); этот гений был неотъемлемым атрибутом царственности, получаемым правителем при воцарении. Поскольку царственность была создана богами, природа такого “гения” также считалась божественной <…> В этом качестве статуя царя имела собственный культ, сопровождавшийся жертвоприношениями (в том числе после его смерти), однако характерно, что адресатом их всегда называлась “статуя царя”, а не сам царь, то есть приношения предназначались для питания “гения” царя, а не его персоны или души»[326].

Таким образом, воздвигнутая Навуходоносором статуя может быть связана и с почитаемым царем языческим богом, и с изображением самого царя. Тем не менее в контексте самой книги Даниила она может быть отождествлена со статуей, явившейся во сне Навуходоносору, и являющейся символом четырех мировых империй. Всеобщее поклонение этой статуе, которое осуществляют «все народы, племена и языки» (Дан 3, 5), может быть истолковано как пророческое указание на всеобщность поклонения силе и могуществу мировых империй, обожествление могущественной и деспотической власти, которые будут господствовать в мировой истории на протяжении всего периода существования четырех мировых держав. Друзья Даниила, Седрах, Мисах и Авденаго, в данном случае являются прообразом стойких праведников, предпочитающих умереть, а не поклониться образу, символизирующему мощь языческих империй: «И отвечали Седрах, Мисах и Авденаго, и сказали царю Навуходоносору: нет нужды нам отвечать тебе на это. Бог наш, Которому мы служим, силен спасти нас от печи, раскаленной огнем, и от руки твоей, царь, избавит. Если же и не будет того, то да будет известно тебе, царь, что мы богам твоим служить не будем и золотому истукану, которого ты поставил, не поклонимся» (Дан 3, 16– 18). Ответ трех отроков и их чудесное спасение столетиями служили источником вдохновения для преследуемых государственной властью религиозных общин: христиан во время римских гонений, иудеев во время многовековых преследований, различных религиозных диссидентов на протяжении многовековой истории христианских стран[327]. И если бл. Августин видел в этом повествовании предвидение языческих гонений против христианской Церкви, то мы можем усмотреть в картине трех еврейских отроков в печи огненной предвидение Холокоста.

Другим символическим образом, обозначающим четыре мировые империи, являются четыре чудовищных животных, явленных Даниилу в его первом видении. Несмотря на то, что в видении Даниила перед нами предстают гротескные и гибридные существа, в случае первых трех зверей мы без труда можем назвать их реальные прототипы. Первое животное представляет из себя соединение льва и орла, второе и третье прямо определяются как медведь и барс. Всех этих животных объединяет их хищная природа, которая в данном случае призвана проиллюстрировать истинную природу мировых империй. Это образ прекрасно описывает реальное положение дел – важнейшей задачей мировых империй на протяжении многих столетий была война, основной целью которой было обеспечение систематической эксплуатации завоеванных стран и народов (либо путем военного грабежа, либо путем налогообложения) с целью постоянного обогащения имперской элиты.

Перейдем к конкретному определению мировых империй, господство которых было предсказано в книге Даниила. Как известно, автор книги Даниила подразумевал под четырьмя царствами четыре империи: Вавилонскую, Мидийскую, Персидскую и Македонскую, распавшуюся на отдельные царства. Однако, как мы уже отмечали выше, смысл пророческого текста не должен сводиться к его авторскому пониманию. Завершение списка царств Греческим царством и царствами диадоxов не дает возможности дать обсуждаемому видению историцистское толкование. Кроме того, подобное толкование само по себе противоречит исторической реальности: как известно, Мидийская империя не сменила Вавилонскую (в реальности они существовали одновременно) и никогда не господствовала над иудеями. Равным образом, величайшей и сильнейшей в военном отношении державой древности стала Римская империя, а вовсе не государства диадохов. По этой причине укоренившееся в экзегетической традиции рассмотрение четырех царств как Вавилонского, Персидского, Греческого и Римского выглядит куда более логичным и уместным для богословского комментирования. Примечательно, что некоторые внутренние основания для этого можно увидеть и в самой книге Даниила, независимо от позиции ее человеческого автора. Так, там говорится, что Вавилонское царство «дано Мидянам и Персам» (Дан 5, 28); зачастую Мидия и Персия идентифицируются между собой и в других частях книги. Изображение барса как символа Греческого царства может быть связано со скоростью перемещения армии Александра Македонского, а четыре головы барса могут обозначать четырех диадохов, унаследовавших его державу: Птолемея I, Селевека I, Антигона I и Лисимаха (ср.: «царство его разрушится и развеется по четырем ветрам небесным и не к потомкам его перейдет») (Дан 11, 4). Обозначение четвертого царства как Рима также хорошо соотносится с его определением как царства «сильного как железо»: Рим действительно превзошел по своей мощи все предшествующие мировые империи. Таким образом, отождествление четвертого царства с Римской империей является классическим примером sensus plenior, отвечающим всем принципам выделения указанного пророческого смысла.

Как видно, описание четырех царств книги Даниила довольно прозрачно – в данном случае мы с легкостью можем принять толкование, содержащееся в западной традиции. Однако переходя к изображению картины разделения Римской империи, мы сталкиваемся с целым рядом проблем. Как понимать разделение империи, соотносить ли пальцы статуи и рога зверя с царствами или с царями, до какого времени мы можем говорить о продолжении римского господства? Как известно, претеристы, футуристы и историцисты дают принципиально разные ответы на указанные вопросы. Мы попытаемся ответить на них исходя из логики повествования книги Даниила и замысла ее автора.

Описывая истукана пророк Даниил говорит, что «голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные» (Дан 2, 33). Этому образу дается пространное толкование: «А что ты видел ноги и пальцы на ногах частью из глины горшечной, а частью из железа, то будет царство разделенное, и в нем останется несколько крепости железа, так как ты видел железо, смешанное с горшечною глиною. И как персты ног были частью из железа, а частью из глины, так и царство будет частью крепкое, частью хрупкое. А что ты видел железо, смешанное с глиною горшечною, это значит, что они смешаются через семя человеческое, но не сольются одно с другим, как железо не смешивается с глиною» (Дан 2, 41–43). Таким образом, автор арамейского апокалипсиса условно разделяет четвертое царство на два периода – один из них представляет единое царство, «сильное как железо», а второй – «царство разделенное», символизируемое смесью железа и глины. В его понимании смесь железа с глиной обозначает царства диадохов, чье могущество безусловно не достигало силы державы Александра Македонского. Возможно, что именно эта последовательность породила традицию интерпретации, характерную для Порфирия, где третий зверь видения Дан 7 идентифицируется с Александром Македонским, а четвертый зверь – с царствами диадохов. Редактор арамейского апокалипсиса, добавивший к его тексту стих 42, ввел новый образ, дополняющий изображение истукана, – десять пальцев огромной статуи (Дан 2, 42)[328]. Скорее всего, эти десять пальцев синонимичны десяти рогам четвертого зверя (Дан 7, 7) и принадлежат одному и тому же редактору. Сложно однозначно сказать, был ли это тот же автор, которому принадлежит еврейский раздел книги Даниила или мы имеем дело с работой одного из более ранних редакторов текста арамейского апокалипсиса. Равным образом, символика десяти пальцев истукана и десяти рогов четвертого зверя не вполне ясна: здесь могут иметься в виду как отдельные эллинистические государства, существовавшие в III-II веках до н.э., так и цари, представлявшие различные эллинистические династии. Более ясной картина становится в интерполяциях, определенно сделанных автором еврейского раздела книги Даниила (Дан 2, 43; Дан 7, 8; 24). Очевидно, что он идентифицировал с этими пальцами/рогами отдельных эллинистических правителей – не совсем понятно, только ли Селевкидской державы или также державы Птолемеев и других эллинистических царств. На это указывает как символизация Антиоха как одиннадцатого рога, так и исторжение трех рогов, обозначающее то, что Антиох «уничижит трех царей». Отождествление Селевкидов и Птолемеев с пальцами истукана мы находим Дан 2, 43, где смесь железы и глины толкуется как династические браки между этими династиями (примечательно, что тема брака Береники и Антиоха II также затрагивается в Дан 11, 6, а Птолемея V и Клеопатры – в Дан 11, 17).

При отождествлении четвертого царства с Римом «железное царство», безусловно, относится к периоду до 395 года, после которого начинается эпоха «царства разделенного». Это толкование выглядит достаточно убедительным; смесь железа и глины в таком случае действительно обозначает то, что политическая и военная мощь государств, возникших на руинах рухнувшей империи, не достигала уровня римского могущества. Более сложным представляется толкование десяти пальцев статуи и десяти рогов четвертого зверя. Следует ли сопоставлять их с десятью конкретными правителями Западной и Восточной Римской империи или с десятью государствами, возникшими на руинах этих империй?

Зачастую комментаторы-претеристы отождествляют десять рогов с десятью царями Апокалипсиса, идентифицируя их с римскими императорами до Нерона или Веспасиана. Но очевидно, что в Апокалипсисе имена этих царей прямо не называются, да и претеристское толкование как самого Апокалипсиса, так и обсуждаемого пассажа, является только одним из потенциально возможных. Еще более принципиально то, что сама попытка соотнести десять рогов с десятью правителями еще сохранявшей свое единство Римской империи не выдерживает критики по той причине, что десять пальцев истукана относятся к периоду «разделенного царства». Краткое рассмотрение истории Западной и Восточной Римской империи показывает, что количество правивших в них императоров значительно превышало указанное число, да и зловещей фигуры «малого рога», гибель которого должна возвещать окончательное падение этих империй, в их истории не обнаруживается. Исходя из этого мы можем считать более разумным соотнести десять пальцев или десять рогов с государствами, возникшими после распада Римской империи. То, что в Дан 7 десять рогов идентифицируются с десятью царями, не представляет никакой сложности – во всей книге Даниила мы постоянно видим чрезвычайно зыбкую границу между царями и управляемыми ими царствами. Навуходоносор отождествляется с золотой головой, которая одновременно символизирует вавилонское царство; в Дан 7 четыре зверя сначала отождествляются с четырьмя царями (Дан 7, 17), а затем четвертый зверь идентифицируется с «четвертым царством» (Дан 7, 23). То же самое мы видим в Дан 8 – первый рог козла обозначает Александра Македонского (Дан 8, 21), появившиеся потом четыре рога – четыре царства диадохов (Дан 8, 22), а «небольшой рог» – Антиоха Епифана. Таким образом, цари постоянно мыслятся как представители царств и десять рогов вполне могут быть представлены как десять государств, возникших после распада Римской империи.

До какой временной точки в таком случае может быть продолжена история Римской империи? В литературе, посвященной экзегетике книги Даниила, мы находим разные ответы на этот вопрос. Дольше всего продлевают римскую историю комментаторы-футуристы – для них современная европейская цивилизация продолжает оставаться правопреемником четвертого царства. Для представителей историцистской протестантской традиции десять рогов четвертого зверя обозначают десять варварских государств, основанных на землях бывшей Западной Римской империи в V-VI веках н.э. Адвентистский комментатор Ф. Лайу перечисляет следующие королевства, принадлежащие к числу десяти наследников Римской империи: вестготов, свевов, бургундов, вандалов, франков, алеманов, Одоакра, остготов, англосаксов, лангобардов[329]. Разумеется, в исторической науке существуют разные традиции относительно списка существовавших варварских королевств, но, если не вдаваться в мелочную критику, приведенный список можно признать в целом корректным, во всяком случае, вполне возможным. Однако в качестве главного продолжателя Римской империи в трактовке историцистской протестантской экзегетики выступает папство, ассоциируемое с «малым рогом». Невозможно не отметить тот факт, что подобный экзегетический подход целиком сосредоточен на западной части империи и фактически игнорирует историю Восточной Римской империи, продолжавшей существовать до 1453 года. Мы попытаемся вкратце изложить историю наследников Западной и Восточной Римской империи, рассмотрев претензии различных государств, рассматривавших себя в качестве продолжения или возрождения Римской империи.

Общеизвестно, что юридически о существовании Римской империи можно было говорить до 1453 года, когда пала захваченная турками Восточная Римская империя. Однако и до, и после этого на имперское наследство Рима претендовало значительное число правителей и стран, причем зачастую довольно сложно разобраться в том, где мы имеем дело в обоснованными претензиями и где – исключительно с политической бравадой, не имеющей реальных оснований. Более простой является ситуация с Восточной Римской империей, в европейской историографии получившей название Византийской империи. Как уже было сказано, Византия просуществовала до 1453 года, оставаясь единственным непосредственным продолжением древнего института Римской империи. Тем не менее к этому времени империя потеряла уже почти все свои территории – размеры страны фактически ограничивались Константинополем. Разумеется, соседние государства уже довольно долго не считались с империей, и претензии на византийское наследство были заявлены ими гораздо раньше падения Константинополя.

Впервые они были высказаны Болгарией. Болгары вторглись на Балканский полуостров в конце VII века н.э., основав Первое Болгарское царство. Войны между Болгарией и Византией, шедшие с переменным успехом, продолжались в течение нескольких столетий. Несмотря на вражду с Константинополем Болгария все более втягивалась в византийский культурный мир. В 864 году царь Борис, потерпев поражение от войск императора, был вынужден принять крещение. Принятие христианства способствовало развитию болгарской культуры: именно в Болгарии сложилась славянская письменность и начало развитие богослужение на славянском языке. Наибольшего расцвета болгарское государство достигло при царе Симеоне I (893–927). Под его властью была объединена большая часть Балканского полуострова. В результате победоносной войны с Византией константинопольский патриарх Николай Мистик в августе 913 года во Влахернском дворце признал Симе-она «царем и императором болгар», тем самым констатировав его равенство с императорами Византии. В 924–926 годах титул Симе-она как «императора римлян» был также признан римским папой Иоанном X. В 919 году Симеон заявил об автокефалии Болгарской церкви, которая в 927 году была признана Константинополем. Сам болгарский царь принял титул «Симеон, волею Христа Бога самодержец всех болгар и ромеев», явно намекавший на его претензии на доминирование на всей территории Восточной Римской империи. К концу правления Симеона его власть распространялась почти на всю территорию Балканского полуострова. По своему политическому и историческому значению империя Симеона нисколько не уступала империи Каролингов, а в культурном плане даже превосходила ее.

Несмотря на описанные успехи, византийско-болгарские войны в итоге завершились поражением болгар – в 1001–1018 годах Болгария была завоевана византийским императором Василием II. Независимость Болгарии удалось восстановить только в 1186 году, с которого начинается история Второго Болгарского царства. Наибольшего могущества Болгария достигла при царе Иване Асене II, присоединившем к стране большую часть территорий, некогда входивших в империю Симеона Великого. В эпоху Второго Болгарского царства новое развитие получает и идеологическое обоснование имперских претензий болгарских царей. В Болгарии создается целый ряд произведений в легендарном и апокалиптическом жанре, авторы которых последовательно развивают идею об особой миссии болгарского царства как последней православной империи[330]. В болгарском переводе Хроники Константина Манассии болгарская столица Тырново называется «нашим новым Царьградом», который, в отличие от Константинополя, «растет и мужает, крепнет и молодеет».

В 1204 году Константинополь был захвачен крестоносцами, результатом чего стало возникновение сразу нескольких государств, претендовавших на преемственность с Восточной Римской империей. Наиболее обоснованными в данном случае были претензии Никейской империи. Ее возглавил Феодор I Ласкарис, в 1206 году коронованный в Никее как византийский император. Борьба Никейской империи с крестоносцами продолжалась до 1261 года, когда никейцам удалось освободить Константинополь от власти «франков». Возрожденную Византийскую империю возглавил никейский император Михаил Палеолог, 15 августа коронованный в соборе св. Софии.

Если Никейская империя фактически стала непосредственным продолжением Восточной Римской империи, то судьба двух других империй, возникших после 1204 года, оказалась принципиально иной. После взятия Константинополя захватившими его западноевропейскими феодалами была создана Латинская империя, также претендовавшая на преемственность с Византийской империей. Избранный императором фламандский граф Балдуин был 9 мая 1204 года коронован в св. Софии по византийскому церемониалу. Впоследствии Балдуин сохранил византийские титулы, именуя себя «Балдуин, христианнейший император милостью божьей, правитель римлян, вечный август». Латинская империя просуществовала до 1261 года, когда был потерян Константинополь, после чего оставшиеся на Балканах западноевропейские правители больше не претендовали на императорский статус.

Наконец, третьим претендентом на имперское наследство стала Трапезундская империя, созданная на востоке Малой Азии, в районе проживания понтийских греков. В этом регионе смогли обосноваться представители свергнутой в 1185 году династии Комнинов. Заручившись поддержкой Грузии, Давид Комнин захватил Трапезунд и 25 апреля 1204 года короновался там как император ромеев. От этого титула в 1282 году отказался Иоанн II Комнин, признавший императорский статус за утвердившейся в Константинополе династией Палеологов, и взявший себе титул «императора Востока, Иверии и Заморья». Несмотря на этот пышный титул, Трапезундская империя в реальности находилась в тени своих сильных соседей, сохраняя небольшие владения на южном побережье Черного моря и в Крыму.

В XIV веке новым претендентом на византийское наследство на Балканах стала Сербия. В IX-XII веках сербские княжества находились под влиянием Болгарии, Византии и Запада, не высказывая претензий на политическое лидерство на Балканах. Становление единого сербского государства пришлось на время правления династии Неманичей. В 1217 году великий жупан Рашки Стефан Неманич получил от Папы Римского королевскую корону. В 1219 году Стефану и его брату Савве удалось добиться провозглашения автокефальной Сербской церкви. Политические претензии на византийское наследство Сербия предъявила только в правление Стефана Душана (1331–1355). Военные успехи и присоединение части византийских земель позволили ему в 1345 году провозгласить себя «королем и самодержцем Сербии и Романии», βασιλεὺς καὶ αὐτοκράτωρ Σερβίας καὶ Ῥωμανίας. В 1346 году Стефан Душан был коронован в Скопье сербским патриархом Иоанникием II как «царь Сербов и Греков». На монетах, отчеканенных после коронации Стефана, он именуется I[m]p[erator] Ro[ma]io[ru]m, «римский император», что довольно прозрачно свидетельствует о его претензиях на наследие Восточной Римской империи. Его наследником стал царь Стефан Урош V, вступивший на престол в 1355 году. Его правление стало временем распада сербского царства, который завершился уже после его смерти в 1371 году.

Все претенденты на византийское наследство пали в результате османского вторжения уже в XIV столетии. В 1389 году в битве на Косовом поле объединенные войска сербских княжеств понесли катастрофические потери, после чего страна была вынуждена признать верховную власть турецкого султана. Тем не менее завоевание Сербии турками растянулось на длительный срок – окончательно оно было завершено только во второй половине XV века. В 1393 году турки захватили столицу болгарского царства Тырново, а в 1422 завершили завоевание всех болгарских земель. Остатки Византийской империи были полностью окружены османскими владениями, и судьба Константинополя была предрешена. Город пал 29 мая 1453 года, захваченный армией турецкого султана Мехмеда II. Восточная Римская империя прекратила свое существование. Последний осколок Византии, Трапезундская империя, была захвачена турками в 1461 году, уже после завоевания Константинополя. Тем не менее политическое наследие Римской империи оставалось весьма привлекательным. Мы можем назвать два государства, которые в определенной степени стали преемниками Восточной Римской империи – Османскую и Российскую империи.

Первые турецкие претензии на византийское наследство появляются еще до завоевания Константинополя. Государство турок-сельджуков в Малой Азии носило название Румийского султаната (1077–1307). Признание за собой титула султан-ар-Рум (римского султана) в 1395 году османский султан Баязид I безуспешно добивался от правителя Египта, в то время контролировавшего престол халифов. После взятия Константинополя султан Мехмед II провозгласил себя «Римским императором» – «Кайсер-и-Рум». В 1454 году он распорядился избрать константинопольского патриарха, которым стал Геннадий II Схоларий. Патриарх был со всеми традиционными церемониями утвержден Мехмедом, действовавшим в качестве римского императора. В ответ на это Геннадий признал Мехмеда правомочным обладателем императорского титула. Это мнение разделял Григорий Трапезундский, греческий философ, видевший в Мехмеде Завоевателе мессианскую фигуру, подобную последнему императору традиционной православной эсхатологии. В адресованном ему послании он писал: «Никто не сомневается, что ты по праву являешься императором римлян. Поскольку, в действительности, императором является тот, кто законным образом владеет престолом империи»[331]. Впоследствии титул «Кайсер-и-Рум» был частью официальной титулатуры султанов вплоть до падения Османской империи. «Второй Рим», Константинополь стал столицей Османской империи. Символом Османской империи постепенно (окончательно в XVIII-XX веках) стал полумесяц со звездой[332] – эмблема Константинополя, доставшаяся ему в наследство еще от языческого греческого города Византия.

Статус турецкого султана как правителя, в определенном смысле равнозначного древним римским императорам, долгое время был характерной чертой как европейского и русского, так и восточного сознания. Так, «турецкие чиновники и солдаты, посылаемые в Египет и Аравию в XVI-XVIII веках, постоянно именовались местными арабскими историками “римлянами”. В индийских мугальскиx хрониках османский султан также обозначался как “римский император” с помощью таких титулов как кxавандкар-и-Рум (Господин Рима), султан-и-Рум (султан Рима) или кайсер-и-рум. Последний термин – qaiser или kayser особенно примечателен, так как он происходит от имени Юлия Цезаря и использовался римскими и византийскими императорами»[333]. Жители коренных регионов Османской империи, Румелии и Анатолии, отделяли себя от населения арабских областей империи, определяя себя как ehl-i Rūm «римский народ»[334]. Аналогичные настроения мы видим и у христианских подданных султана: так, греческий «православный священник из Сере, обвиняет своих соотечественников в том, что в наказание за их грехи, имперская корона Константина оказалась в руках чужеземцев, но, тем не менее, применяет к султанам греческий царский титул βασιλέυς, таким образом сообщая им некоторую легитимность»[335].

Другой страной, претендующей на наследие Восточной Римской империи, стала Российская империя. Несмотря на то, что фактически Русь никогда не была частью Восточной Римской империи, принятие православия формально означало признание символического сюзеренитета Константинополя[336]. Этот факт достаточно очевиден исходя из универсалистских претензий Византийской империи и восприятия императора как верховного главы Церкви. Киевский князь получил титул императорского стольника[337], императоры поминались на проходивших на Руси церковных службах раньше русских князей, а русские включались в византийские списки подчиненных Константинополю народов. По мнению ряда историков, фактическое влияние Византии на русские дела распространялось даже дальше, чем подобный символический сюзеренитет. Так, русские митрополиты назначались Константинополем и были полномочными представителями императора на Руси, чье влияние зачастую выходило за пределы чисто церковных вопросов[338]. Примечательно, что Русь иногда рассматривалась в качестве вассала Византии и западными правителями и писателями; аналогичным образом, русские князья в конфликтных ситуациях иногда обращались к византийскому императору как к высшему авторитету[339]. Определенный авторитет византийских императоров признавался на Руси вплоть до самого падения Константинополя: в письме Василия II, отправленном Константину Палеологу в 1451 году, великий князь говорит, что «воспринял ты твой великий царский скипетр, свое отечество, во утверждение всему православному христианству, ваших держав и нашим владетельствам Руския земли, всему нашему благочестию в великую помощь»[340].

Как отмечает А.А. Васлильев, «неудивительно, что после того, как Константинополь был взят турками в 1453 году, а последний император и последний защитник греко-православного мира погиб, русский великий князь должен был занять позицию греко-православного суверена»[341]. Действительно, формальный сюзеренитет Константинополя над Русью позволяет говорить о Московской Руси в некотором смысле как о Rumpfstaat, последнем осколке православной Византийской империи. О Москве как о новом Константинополе писал уже митрополит Зосима в «Изложении пасхалии» 1492 года. Концепция Москвы как Третьего Рима появляется в посланиях старца Филофея, написанных в 1523–1524 годах. По его мысли Московское государство, как единственное независимое православное царство, имеет полное право именоваться Третьим Римом как наследница христианской Римской империи. Принципиальное значение Филофей придает сохранению в Москве православной веры – первый Рим отпал, совратившись в латинство (поэтому претензии Священной Римской империи не имеют никакого основания), Константинополь отпал после Флорентийского собора, когда Москва осталась единственной хранительницей истинного христианства, которой и должна остаться до конца времен. Мысли Филофея совершенно логичны в свете византийской церковной и политической традиции, не мыслящей возможности существования института Церкви без института Империи. Примерно в это же время было создано «Сказание о князьях Владимирских», сочинение, пытающееся выстроить линию правопреемственности между Римом, Константинополем и Москвой.

В XVII веке мысль о том, что Россия является наследницей Византийской империи, начинает играть все более важную роль в сознании и самопрезентации московской элиты. По мысли Б.А. Успенского и В.М. Живова «стремление возродить вселенскую православную империю реализовалось прежде всего в семиотическом плане. Русский царь стремится вести себя как византийский император, и в этих условиях византийские тексты <…> обретают новую жизнь. Можно сказать, что заимствуется текст императорского поведения, и это должно дать России новый политический статус. Исключительно показательно в этом плане стремление Алексея Михайловича (а также его преемника Федора Алексеевича) наделить себя символическими атрибутами константинопольского василевса Так, Алексей Михайлович выписывает из Константинополя яблоко и диадему, сделанные “против образца благочестивого Греческого царя Константина” <…> Во время венчания царя Федора Алексеевича <…> царь причащается на алтаре по священническому чину, как это делали и византийские императоры»[342]. Уже во времена Алексея Михайловича возникает идея об освобождении Россией Константинополя, которая продолжала оставаться своего рода идеей-фикс вплоть до падения династии Романовых.

Новый решительный шаг в установлении исторической преемственности между Римом и Россией был предпринят уже в XVIII веке. В 1721 году, после победы в Северной войне и заключения Ништадтского мира, Сенат и Синод преподнесли Петру I императорский титул. Признание этого титула западными державами некоторым образом поставило точку в вопросе о том, является ли русский титул «царь» аналогом королевского или императорского титула: теперь русский царь стал вторым в Европе христианским императором, наряду с императором Священной Римской империи. В результате Россия фактически официально стала наследницей древней Восточной Римской империи.

Таким образом, мы можем заключить, что Восточная Римская империя после своего крушения имела своим политическим продолжением Османскую и Российскую империи. Несколько более сложно выглядит ситуация с Западной Римской империей. Варварские нашествия на западную часть империи привели к распаду Западной Римской империи. По мнению большинства историков, империя как институт прекратила свое существование в 476 году, когда варварский командир Одоакр принудил к отречению императора Ромула Августала и отправил посольство в Константинополь с просьбой о признании себя правителем Италии, подчиненным восточному императору Зенону. Константинополь еще некоторое время настаивал на сохранении Западной Римской империи. В 480 году, когда последний законный император Запада Юлий Непот, к тому времени контролировавший только Далмацию, был убит, а захваченные после этого Одоакром императорские инсигнии были высланы в Константинополь, Флавий Зенон принял решение не назначать нового императора Западной Римской империи и оставаться единственным правителем империи. Более того, в 530–550-е годы императору Юстиниану удалось вновь завоевать Италию и Северную Африку, что в принципе позволяет говорить об успешном восстановлении Римской империи, когда важнейшие провинции бывшей державы вновь оказались объединены под властью единого императора. Значительная часть этих завоеваний вскоре была потеряна, и Запад вновь погрузился в состоянии политической анархии.

Ситуация изменилась только после объединения ядра территорий бывшей Западной Римской империи под властью Карла Великого. В 800 году он был коронован папой Львом III в Риме как римский император. В 802 году Карл принял титул Karolus serenissimus augustus a Deo coronatus magnus pacificus imperator Romanum imperium gubernans qui et per misericordiam dei rex Francorum atque Langobardorum («Карл милостивейший августейший, коронованный Богом, великий властитель-миротворец, правитель Римской империи, милостью Божьей король франков и лангобардов»). Его императорский статус был признан Константинополем в 812 году, таким образом санкционировавшим возрождение Западной Римской империи. Однако империя Каролингов просуществовала недолго – в 840–843 она была разделена между сыновьями Карла Великого, а уже в конце IX века империя окончательно распадается.

Институт империи на Западе был восстановлен германским королем Оттоном I Великим, окончательно захватившим северную часть Италии в 961 году и в 962 году коронованным в Риме папой Иоанном XII как imperator Romanorum et Francorum, «император римлян и франков». Оттон II уже использовал титул imperator augustus Romanorum «римский император», а в 1034 году появляется наименование его державы как Римской империи. Апогея своего влияния институты империи достигли в XI столетии, при Генрихе III. Вскоре после этого начинается длительный процесс борьбы пап и императоров, включавший в себя как борьбу за инвеституру (право назначения епископов и аббатов), так и борьбу за господство в Италии. Результатом этой борьбы стали как компромиссные решения о двойной инвеституре, принятые в 1122 году Вормсским конкордатом, так и постепенное ослабление иперской власти в Италии и потеря империей большей части итальянских земель, включая Рим, утраченный в конце XII века. Тем не менее коронация императоров продолжала происходить в Риме вплоть до начала XVI века, когда в 1508 году императоры получили от Пап право приобретать императорский титул просто на основании их избрания курфюстами. В этот период происходит «имперская реформа» (1495), инициировавший которую император Максимилиан I ставил целью укрепление имперских институтов и превращение Империи в подобие централизованного государства. Это государство начинает все более осмысляться как национальное немецкое: так, в 1512 году Максимилиан I в обращении к Рейхстагу назвал империю Heiliges Römisches Reich Deutscher Nation «Священной Римской империей германской нации». Характерной чертой этого периода также стал рост влияния Австрии внутри Империи. Столицей Священной Римской империи фактически стала Вена, все избранные императоры начиная с 1439 года происходили из правивившей в Австриии и соседних с ней славянских и венгерских землях династии Габсбургов.

Периодом острого кризиса, предпоределившего дальнейший упадок имперского проекта, стал XVII век, когда религиозные противоречия между католиками и протестантами, до этого сдерживавшиеся в рамках Аугсбургского мира (1555), выплеснулись в открытое вооруженное противостояние. Тридцатилетняя война разорила земли Священной Римской империи, а условия заключенного в 1648 году Вестфальского мира привели к потере части территорий Империи и общему ослаблению императорской власти. В XVIII веке единство Империи стало рассыпаться из-за соперничества сильнейших королевств и княжеств, входящих в ее состав, в первую очередь Австрии и Пруссии, консолидировавших под своей властью значительную часть восточноевропейских земель, не входящих в состав Империи. Окончательный удар Империи нанесло вторжение Наполеона в 1801–1805 годах – оккупация значительной части германских земель французами и военный разгром Австрии фактически свели политическое влияние императора на немецкие дела к нулю. В 1806 году был образован Рейнский союз, участники которого заявили о выходе из состава Империи. 6 августа 1806 года Франц II отказася от короны императора Священной Римской империи и освободил имперские княжества, сословия, чины и должностных лиц имперских учреждений от обязанностей, наложенных на них имперской конституцией. Таким образом, Священная Римская империя перестала существовать.

Можно ли говорить о каких-либо наследниках, сохранивших определенную преемственность со Священной Римской империей? Вне всякого сомнения таким наследником, в первую очередь, стала Австрийская империя. В составе империи Австрия имела статус эрцгерцогства, однако правившая ей династия Габсбургов начиная с XV века прочно утвердилась на престоле императоров Священной Римской империи. Франц II был провозглашен императором Австрии в 1804 году, в дни крушения Священной Римской империи, прекратившей свое существование через два года после этого события. Австрией правила династия Габсбругов, до того три века управлявшая империей, ядром австрийских земель стало бывшее эрцгерцогство Австрия, ранее бывшее имперским владением Габсбургов. Император и его двор, как и в предыдущие века, продолжали находиться в Вене, столице новой Австрийской империи. Тем не менее сложно говорить о преемственности между Священной Римской и Австрийской империями в буквальном смысле или о притязаниях Габсбургов на римское наследство.

Более реальным претендентом на наследие Западной Римской империи стал французский император Наполеон Бонопарт. 18 мая 1804 года французский Сенат принял новую конституцию, провозгласив Наполеона императором всех французов. В ноябре это решение было подтверждено результатами общефранцузского плебисцита. 2 декабря 1804 года Наполеон был коронован как французский император в соборе Парижской Богоматери. В коронации принял участие папа Пий VII, чье присутствие должно было легитимизировать возникновение новой империи. Наполеон видел в себе преемника и продолжателя миссии Карла Великого, императора Запада, а в своей Французской империи – возрождение империи Каролингов. В 1805 году в Милане Наполеон короновался железной короной лангобардов как король Италии – церемония, традиционно проводившаяся императорами Священной Римской империи. Однако несмотря на блестящие политические и военные успеxи Первая Французкая империя просуществовала недолго – она прекратила свое существование в 1814 году, после разгрома наполеоновской Франции. Французская империя возродилась в 1852 году, когда императором стал племянник Наполеона Наполеон Луи Бонапарт, президент республики, совершивший государственный переворот и добившийся провозглашения себя императором Наполеоном III.

Вторая Французская империя прекратила свое существование в сентябре 1870 года, в дни разгрома французской армии под Седаном и немецкого наступления на Париж.

Третьим претендентом на наследие Священной Римской империи стала Германская империя. Она была провозглашена 18 января 1871 года в Зеркальном зале Версальского дворца во время Франко-Прусской войны. Империя получила название Deutsches Reich «Германская империя», а прусский король Вильгельм I – Deutscher Kaiser «Германский император». Эти формулировки были выбраны Бисмарком в том числе по той причине, что они прямо отсылали к Священной Римской империи, прекратившей свое существование в начале XIX века. Тем не менее германские императоры никогда не называли себя римскими императорами и, будучи протестантами, разумеется не привлекали римских пап к своей коронации. Германская империя прекратила свое существование после падения Гогенцоллернов в ноябре 1918 года, хотя термин Reich продолжал использоваться и в Веймарской республике, и в гитлеровской Германии, воспринимаясь просто как обозначение германского государства.

Таким образом, XIX век можно назвать эпохой постепенной девальвации имперской идеи и разрушения принципа преемственности европейских монархий с Римской империей. Символическая преемственность от Рима, ставшая достаточно эфемерной уже в позднее Средневековье, становится все более условной в случае с Австрийской, Французской и Германской империями. В XX веке тема Римской империи окончательно лишается своего юридического содержания, превращаясь в метафору, служащую орудием пропаганды для двух тоталитарных режимов. Возрождение Римской империи заняло важное место в идеях Бенито Муссолини. Итальянские фашисты видели в своем режиме наследника Римской империи и говорили о необходимости строительства Terza Roma «Третьего Рима» (первым Римом они называли древний Рим, а вторым Римом – Италию Ренессанса), с которым они идентифицировали фашистскую Италию. Символом, давшим название фашистскому движению, стали фасции – ликторские связки. Сам Муссолини в фашистской пропаганде представал как новый Юлий Цезарь[343], а итальянская колониальная империя – как реинкарнация Римской империи. Муссолини считал одним из принципиальных источников фашистской доктрины «римскую традицию» в ее имперской форме. Однако, несмотря на апелляции к римскому наследию, никаких шагов для формально-юридического восстановления Римской империи сделано не было. Весь период своей диктатуры (1922–1943) Бенито Муссолини оставался премьер-министром в итальянском королевстве, возглавляемом Виктором Эммануилом III, формально продолжавшем быть конституционной монархией. Таким образом, о каком-либо возрождении Римской империи в данном случае говорить не приходится. Сами апелляции к древнему Риму и Италии Возрождения, минуя таких наследников Западной Римской империи как Каролинги и Гогенштауфены, открывает еще одну особенность идеологии итальянского фашизма – трактовку римской истории как национальной истории Италии и связь идеи Итальянской империи скорее с империализмом и колониализмом XX века, нежели чем с римским имперским наследием.

Еще меньше оснований говорить о возрождении Римской империи применительно к Третьему рейху Адольфа Гитлера. Сама концепция Третьего рейха была предложена в работах консервативного философа А. Меллера ван ден Брука, который видел будущее немецкое государство как идеальный синтез традиций Священной Римской империи и империи Гогенцоллернов. Эта теория была взята на вооружение нацистами, идентифицировавшими Третью империю Меллера ван ден Брука с нацистской Германией. Как видно, собственно о римском наследии здесь, в отличие от Третьего Рима старца Филофея или Terza Roma итальянских фашистов, речи не идет: мысль Меллера ван ден Брука и его последователей была сосредоточена только на истории трех германских империй. Кроме того, следует отметить, что Германия в 1933–1945 годах никогда официально не именовалась Третьим рейхом, продолжая называться Deutsches Reich, так же, как империя Гогенцоллернов и Веймарская республика. Излишне говорить о том, что Гитлер не получил императорского достоинства, оставаясь де-факто диктатором Германии, носившим титул Führer und Reichskanzler, «фюрер и рейхсканцлер».

Если обобщить нарисованную нами картину в целом, то в исторической перспективе мы видим, как определенный пиетет по отношению к римским титулам, так и постепенный отказ от них, по мере того, как память о Римской империи все более уходила в прошлое. В настоящее время не существует современного государства, возводящего свою родословную к древней Римской империи. Уже поэтому попытки комментаторов-футуристов связать Римскую империю с государствами Европейского союза выглядят совершенно неубедительно. Невозможно отрицать тот факт, что в настоящее время Римская империя пала окончательно и бесповоротно – ни одно современное государство не именует себя империей и не претендует на преемственность с древним Римом. Однако этот факт не дает нам ответа на другой, более сложный вопрос – когда же произошло окончательное падение всех наследников Римской империи?

Первой бесспорной датой, которую мы можем привести в этой связи, является 1453 год, когда разрушилась Византийская империя, являвшаяся прямым и непосредственным продолжением Восточной Римской империи. Второй такой датой является 1806 год, когда была упразднена Священная Римская империя. Ее связь с Западной Римской империей была уже не настолько бесспорна, как имевшая место в случае Византии, однако в любом случае можно говорить о фактически всеобщем признании германских императоров как наследников Западной Римской империи. Наиболее поздней датой, к которой можно отнести падение наследников Римской империи, следует считать 1917–1922 годы, когда пало сразу четыре мировые империи, в той или иной мере претендовавших на римское наследство – Российская, Австрийская, Германская и Османская.

Следует отметить, что три приведенных нами исторических события имеют совершенно различный характер. В 1453 году речь шла о символичном и судьбоносном событии, падении реального прямого наследника древней Римской империи под ударами мусульман. Тем не менее политически это событие имело довольно локальное значение – Византия давно пришла в упадок, а Османская империя активно расширялась за счет своих западных и южных соседей. Равным образом, падение Священной Римской империи в 1806 году ознаменовало ликвидацию института, долгие века воспринимавшегося как продолжение Западной Римской империи. Однако фактически Священная Римская империя пришла в упадок и лишилась политического значения уже задолго до этого события. Напротив, события 1917–1918 годов были реальным политическим и социальным потрясением огромного масштаба, падением четырех мировых империй, до того в значительной мере определявших европейскую и мировую политику. В это время произошло крушение двух империй, претендовавших на преемственность со Священной Римской империей (Австрийской и Германской империи), и двух империй, претендовавших на наследие Восточной Римской империи (Российской и Османской империи). Примечательно, что падение Османской империи означало низложение последнего государя, носившего титул римского императора («Кайсер-и-Рум»). Таким образом, в 1917–1922 году монархии, наследовавшие Римской империи, прекратили свое существование окончательно и бесповоротно.

Как мы уже отмечали, под десятью пальцами истукана или десятью рогами четвертого зверя наиболее разумно понимать десять царств – преемников распавшейся Римской империи. Разумеется, не следует думать, что эти царства должны существовать в одно время – ведь пальцы истукана и рога четвертого зверя обозначают царей из династий Селевкидов и Птолемеев, правивших в разные периоды существования эллинистических государств. Следует ли в данном случае пытаться назвать десять государств, которых можно рассматривать как наследников Римской империи? Разумеется, число десять может иметь здесь чисто символический характер[344]. Тем не менее можно было бы усмотреть в этом пассаже определенную пророческую интуицию, увидев здесь указание на приблизительное число государств, являющихся наследниками распавшейся Римской империи. Мы, разумеется, не можем назвать здесь их точное число – подобные попытки не были бы оправданы даже потому, что вопрос о преемственности между тем или иным государством и Римской империей, как правило, имеет дискуссионный характер. Мы можем только назвать государства, которые могут быть представлены в качестве преемников Римской империи с той или иной степенью вероятности. Скорее всего, к ним можно отнести такие государства как Византийская империя, империя Каролингов, Священная Римская империя, Болгарское царство, Латинская империя, Трапезундская империя, Османская империя, Российская империя, Австрийская империя, Французская империя. С несколько меньшей степенью вероятности к ним можно добавить Западную Римскую империю, Сербское царство и Германскую империю. Как видно, число приведенных нами государств очень близко к указанному в книге Даниила числу рогов четвертого зверя, что снова говорит нам о выдающейся пророческой интуиции ее автора.

В сне Навуходоносора сразу же после описания «разделенного царства» говорится о воцарении царства Божьего. В видении Даниила, однако, появляется образ «малого рога», исторгшего трое из десяти рогов. Этот рог, с одной стороны, также является одним из рогов четвертого зверя, но при этом он имеет ряд особенностей, отличающих его от всех остальных рогов. Первоначально он не учитывается в числе десяти рогов, появляясь на глазах тайновидца в качестве еще одного, одиннадцатого рога; кроме того, он обладает рядом антропоморфных черт: «в этом роге были глаза, как глаза человеческие, и уста, говорящие высокомерно» (Дан 7, 8). Наконец, этот рог с корнем исторгает три другие рога четвертого зверя (Дан 7, 8).

Исходя из логики нашего толкования, мы можем предположить, что речь здесь идет о царстве, также наследующем Римской империи, но царстве необычном, как по своим характеристикам, так и по своему отношению к Римской империи. Протестантские комментаторы-историцисты давно нашли толкование этому необычному рогу – по их мнению это папство. По нашему мнению, более разумно будет придерживаться другого популярного в литературе Средневековья и раннего Нового Времени толкования и соотнести «малый рог» с Халифатом и Османской империей. Мы попытаемся оценить убедительность аргументов тех исследователей, которые идентифицируют «малый рог» с папством, и затем предложим аргументы в пользу нашего толкования, связывающего его с Халифатом.

Сторонники идентификации «малого рога» с римскими папами приводят целый ряд аргументов, подтверждающих эту точку зрения. Авторитет пап восходит к авторитету епископов столицы Римской империи, папы находятся в Риме, языком Католической церкви является латынь, а претензии пап на всемирную духовную и мирскую власть хорошо соответствуют высокомерным словам «малого рога». Тем не менее по нашему мнению Халифат куда лучше вписывается в картину изображения «малого рога», чем папство. В первую очередь следует обратить внимание на то, что «малый рог», подобно прочим десяти рогам, должен представлять собой политический субъект, а не церковный институт, каким в первую очередь является папство. Именно этот факт заставляет протестантских комментаторов связывать период господства «малого рога» со временем существования светской власти пап в Италии. Но слабая власть над небольшими итальянскими владениями не была главным основанием власти римских пап – ее основной была и остается власть над Католической церковью, статус пап как преемников святого Петра, на котором папы настаивают еще со времен языческой Римской империи. Так, ликвидация Папской области, фактически произошедшая в 1860 году, нисколько не помешала папе Пию IX в 1870 году на Первом Ватиканском соборе принять догмат о непогрешимости римского папы в вопросах веры. Напротив, статус халифа на протяжении большей части истории мусульманского мира был непосредственно связан с вопросами политического господства и политического могущества. Халиф в первую очередь мыслился не как духовный руководитель всех мусульман мира, а как их политический правитель.

Следующим эпизодом видения Даниила, играющим принципиально важную роль для правильной идентификации «малого рога», является исторжение трех рогов: «Я смотрел на эти рога, и вот, вышел между ними еще небольшой рог, и три из прежних рогов с корнем исторгнуты были перед ним» (Дан 7, 8). Как уже было сказано выше, адвенистские комментаторы понимают под десятью рогами десять варварских королевств, возникших на территории бывшей Западной Римской империи. Разумеется, исключение из числа наследников Римской империи Византии делает все указанное построение крайне сомнительным. Однако еще больше проблем возникает при попытке найти историческое соответствие картине исторжения малым рогом трех других рогов. Флорин Лайу полагает, что его можно истолковать как уничтожение королевства Одоакра, осуществленное Теодерихом как вассалом византийского императора, и последовавшее за этим завоевание Византией королевств вандалов и вестготов[345]. По мнению Ж. Дукана здесь говорится о победе Хлодвига над вестготами и завоевании королевств вандалов и остготов византийцами. Как видно, в данном случае адвентистские комментаторы очевидным образом стремятся связать исторжение трех рогов с войнами Юстиниана, направленными на восстановление Римской империи, однако складывающаяся картина не вполне согласуется с символизмом Дан 7 – как известно, Юстиниану удалось покорить только два варварских королевства – вандалов и остготов. Попытки найти третье уничтоженное варварское королевство выглядят совершенно неубедительно – его разгром приходится приписывать другим варварским королевствам (остготам, франкам), что противоречит картине исторжения трех из десяти рогов «малым рогом».

Далее адвентистские комментаторы отмечают, что разгром указанных арианских королевств имел своим результатом доминирование ортодоксального католического христианства в Средиземноморье и предоставил возможность для дальнейшего усиления влияния Римских пап на территории бывшей Западной Римской империи. Как бы то ни было, очевидно, что эти косвенные аргументы не дают никаких оснований для идентификации папы с «малым рогом» – очевидно, что вовсе не папа покорил арианские королевства. Таким образом, в VI веке было уничтожено не три, а два варварских арианских королевства, и разгромлены они были не римскими папами, а византийским императором Юстинианом, чьи походы имели своей целью восстановление Римской империи, а вовсе не обеспечение господства римских пап. Сами папы не вели никаких войн с германскими племенами, а являлись лишь пассивными свидетелями происходящих событий. Исходя из этого можно заключить, что все исторические построения адвенистских комментаторов относительно событий V-VI веков не имеют под собой серьезного основания.

Наконец, постулируемая адвентистскими комментаторами продолжительность господства римских пап также вызывает серьезные сомнения. Очевидно, что историцистский подход к толкованию книги Даниила подразумевает, что оно должно составлять 1260 лет, соответствующих указанию книги Даниила на «время, времена и полувремя» (Дан 7, 25). Среди современных сторонников историцистского комментирования книги Даниила, отождествляющих «малый рог» с папством, наиболее популярной является датировка 1260 лет правления антихристов-пап 538–1798 годами[346]. Их началом обычно называют состоявшиеся в 538 году победы византийского полководца Велизария над остготами, позволившие ему снять осаду с Рима и завоевать Италию. С этим событием современные адвентистские авторы связывают освобождение папства из-под власти арианских готских королей и начало его становления как общеевропейской силы. 1260 лет после этого события заканчиваются в 1798 году, когда произошло взятие Рима силами революционной Франции, после которого папа был выслан из Рима, а в городе была провозглашена Римская республика, просуществовавшая около полутора лет. В это время папство, по мысли адвентистских комментаторов, было «смертельно ранено»[347]. Очевидно, в этом сравнении можно увидеть аналогию со зверем Апокалипсиса, также получившим рану, которая затем исцелилась (Откр 13, 3).

Так ли важны были события 538 года, чтобы считать их судьбоносным моментом в истории папства? Война Юстиниана с готами началась в 535 году. Рим был взят Велизарием в декабре 536 года. В 537 году готский король Витигес попытался отбить Рим у византийцев, осадив город. Однако осада затянулась, а продвижение византийских войск в сторону Равенны вынудило готов в марте 538 года снять осаду, отступив на север. В 540 году Велизарию сдалась Равенна, а готский король Витигес был пленен византийцами. Однако уже очень скоро готы начали контрнаступление – в декабре 546 года армия готского короля Тоттилы заняла Рим. Город был снова отбит Велизарием в апреле 547 года и вновь взят готами в январе 550 года. Византийско-готская война закончилась в 552 году, когда король Тоттила погиб в сражении с ромеями, а Рим был снова взят византийским полководцем Наресом.

Как видно, даже в контексте завоевания Италии Юстинианом события 538 года представляют только один исторический эпизод, выбранный совершенно произвольно. Еще более интересно обратить внимание на ту роль, которую византийское завоевание Италии сыграло в истории папства. Историк Е. Гергей в своей «Истории Папства» отмечает: «Почти 20 лет длившаяся готская война привела к уничтожению правления остготов в Италии и к реставрации византийской монархии. Но если при готском короле Теодорихе папы пользовались относительной свободой, то абсолютная имперская власть полностью подчинила их. Юстиниан в многогранном церковном законодательстве отрегулировал положение церкви <…> В своем дополнительном законе от 18 марта 545 года он вновь подтвердил решения первых четырех вселенских соборов. Этот же закон провозгласил, что “папа более старшего Рима является самым первым среди всех священнослужителей, а святейший епископ Нового Рима, то есть Константинополя, занимает второе место после апостольского престола старшего Рима, но в то же время впереди престолов всех остальных иерархов”. Однако наряду с укреплением почетного первенства римских пап Юстиниан своей реставрационной политикой достиг того, что папа вновь оказался не более чем в роли патриарха Запада в одной из частей имперской церкви. Имперская верховная власть признавала верховенство папы, реализуемое лишь в догматах внутри имперской церкви, но не в управлении церковью. Юстиниан успешно ограничил властные устремления пап, нанеся удар по их экономическим основам. Он передал под непосредственную власть Византии Южную Италию и Сицилию, таким образом наложив руку и на доход от тамошних богатых папских владений. Фактически власть римского папы сохранилась лишь в римском герцогстве. В Риме пап сменял и предлагал к избранию Велизарий <…> На папский престол попадали безусловно послушные Византии священники, которые до того, как правило, служили в столице апокрисариями. Эти папы полностью находились во власти цезарепапизма; император даже по вопросу догматов умудрялся навязывать им свою волю»[348]. Таким образом, мы видим, что византийское завоевание Италии невозможно считать началом периода религиозного и политического господства римских пап.

Взятие Рима французской армией в 1798 году также довольно сложно назвать временем падения папства. В феврале 1798 года город был занят войсками генерала Бертье, а 15 февраля была провозглашена Римская республика, включившая в себя территории бывшей Папской области, папа Пий VI был выслан во Францию. Однако уже в сентябре 1799 года войска Неаполитанского королевства овладели Римом, восстановив Папскую область под властью папы Пия VII. Папская область вновь была упразднена Наполеоном в 1808 году и восстановлена в 1814 году после победы союзников над наполеоновской Францией. Ликвидация Папской области произошла лишь во время объединения Италии. В 1860 году все территории Папской области кроме Рима и его ближайших окрестностей были присоединены к Итальянскому королевству, а в сентябре 1870 году итальянские войска вошли в Рим, который после этого стал столицей Италии. Именно это событие следует считать окончанием периода светской власти пап.

Очевидно, что события 1798 года действительно можно считать прелюдией падения власти пап в Италии. Тем не менее даже если мы будем считать 1260 лет периодом светской власти пап, нельзя сказать, что она закончилась в 1798 году – в реальности это произошло только в 1870 году. Таким образом, ни начальная, ни конечная дата расчета 1260 лет, избранные адвенистскими комментаторами, не играют сколько-нибудь важной роли в истории папства. Многие протестантские экзегеты XVIII-XIX веков предлагали другую, более исторически корректную дату начала господства пап – 756 год, дату создания франкским королем Пиппином Коротким Папской области. По мнению сторонников этой датировки, господство пап должно было завершиться в 2016 году[349]. После того, как в 2016 году не произошло ничего знаменательного, эта версия была оставлена как несостоятельная. Разумеется, можно предложить другие версии расчета сроков господства папской власти, которые могли бы быть сопоставлены со сроками, указанными в книге Даниила. Это может быть время существования Папской области в 756–1870 годах, которое составляет 1114 лет, или период от событий IV века (Миланский эдикт – 313, объявление христианства официальной религией – 380) до начала Реформации в 1517 году (1204 или 1124 года соответственно). Все полученные сроки очевидным образом оказываются меньше 1260 лет. Неудивительно, что протестантские комментаторы до сих пор не нашли ничего более убедительного, чем обсуждаемые нами выше периоды. Наконец, соотнесение «малого рога» с папством в данном случае сразу ставит перед нами серьезную проблему, делающую аргументацию сторонников этой версии крайне уязвимой: как известно, папство вполне благополучно существует до настоящего времени, и говорить о его падении представляется преждевременным.

Гораздо более убедительным представляется соотнесение «малого рога» с Халифатом. Первоначально Халифат начал складываться вне территорий, входивших в состав Римской империи, и не претендовал на преемственность с ней. Изначально его предшественником была религиозная община, возглавлявшаяся пророком Мухаммедом. После его смерти появляется должность халифа (буквально «наместника», «заместителя»). Первоначально халифы избирались советом (шурой) из числа ближайших сподвижников пророка. Первыми четырьмя правителями Халифата были Абу Бакр, Умар, Усман и Али, именуемые суннитской традицией «праведными халифами». Коренной перелом в истории Халифата произошел после первой гражданской войны в Халифате (Фитны) в 656–661 годах. Победителем в ней стал Муавия ибн Абу Сафьян, наместник Сирии, провозгласивший себя халифом и основавший династию Омейядов. С его правления начинается период наследственной монархии – Халифата Омейядов. Муавия пользовался симпатиями населения Сирии и местной знати; он перенес столицу в Дамаск. Будучи выходцем из мекканской аристократии, Муавия не принадлежал к числу мухаджиров и ансаров – мединских сподвижников пророка. Отец Муавии Абу Сафьян долго был злейшим врагом пророка Мухаммеда. Муавия принял ислам после взятия Мекки Мухаммедом, став затем секретарем пророка. После завоевания Сирии в 639 году Муавия получил там должность губернатора; он быстро завоевал авторитет у сирийцев и одним из первых среди арабов стал активно перенимать византийские обычаи. В 676 году, уже будучи главой Халифата, Муавия обязал мекканцев принести присягу его сыну Язиду как будущему халифу. Этот факт был нарушением традиционного исламского принципа, согласно которому избрание халифа должно получить санкцию авторитетных представителей исламской общины. Передача власти в соответствии с династическим принципом сделала Халифат монархическим государством, аналогично Византии и Ирану. В целом, мусульманская традиция склонна характеризировать Омейядов достаточно отрицательно. Широко известный хадис отказывает Омейядам в статусе законных халифов: «Cафина упоминал, что пророк говорил: “Халифат в моей Умме будет 30 лет. После этого будет султанат”. А затем добавил: “Халифами будут Абу Бакр, Омар, Осман и Али. Все это будет продолжаться 30 лет”. И потом еще добавил: “Омейяды будут считать свое правление халифатом. Но они короли, и, при том плохие короли”». Абу Дауд, Суннат 9, (4648, 4647); Тирмизи, Фитан 48, (2227). Согласно другому хадису пророк называл Халифат, начавшийся со времен Омейядов, «темным царством», противопоставленным истинному «Халифату по пути пророка»: «Будет среди вас пророчество столько, сколько захочет Аллах; затем оно уйдет. И будет Халифат по пути пророка столько, сколько захочет Аллах; затем он тоже уйдет. Потом будет темное царство столько, сколько захочет Аллах; затем и оно уйдет. И будет царство насилия столько, сколько захочет Аллах; затем оно уйдет. И будет Халифат по пути пророка» (Муснад имама Ахмада хадис № 17680). По словам Г. Хотинга «традиция в наибольшей степени выражает свою враждебность династии настаивая на том, что они были просто царями и отказываясь признать их, за одним исключением, халифами <…> Традиция проводит серьезное разграничение между идеей халифа и царя, халифата (khalifa) и царства (mulk). В отличие от халифа царь это деспотический, светский правитель, чья власть целиком опирается на силу. Символический тип царя для исламской традиции – это византийский император (Qaysar, т.е. “Цезарь”) и сасанидский шах (Kisra, т.е. “Хосров”). Когда традиция осуждает омейядское правление как монархию, она, следовательно, относит их к той же категории, что и других царей, и противопоставляет их идеальному исламскому правительству»[350]. Если подобное отрицательное отношение к Омейядам характерно для суннитской традиции, то излишне говорить, что шиитская историография рисует их правление еще более черными красками – в ней Муавия и Язид представлены в качестве архизлодеев, тиранов, исказителей ислама, ненавистников семейства пророка и убийц имамов Хасана и Хусейна. Подобное отрицательное отношение шииты переносят и на последующие Халифаты Аббасидов и Османов, предстающие как историческое продолжение Халифата Омейядов.

Таким образом, мы видим, что до Муавии мусульманское государство не вполне можно считать государством – скорее, мы имеем дело с религиозной общиной, возглавляемой избираемыми лидерами. И только с начала государства Омейядов начинается эпоха исламской монархии и исламской государственности. Соответственно, с этого времени мы можем говорить о Халифате как о «роге», то есть одном из царств, возникших на территории бывшей Римской империи. Совершенно неслучайным в данном случае выглядит и то, что в отличие от ислама, зародившегося в Аравии, вдали от региона римского господства, исламская государственность возникла в Сирии, одной из бывших римских провинций Ближнего Востока, впитав в себя местные политические и культурные традиции.

Отличительной чертой изображения «малого рога» является подчеркивание его гордыни. Автор книги Даниила говорит, что «в этом роге были глаза, как глаза человеческие, и уста, говорящие высокомерно» (Дан 7, 8). По мнению К. Ньюсом «в израильской традиции Премудрости части тела, включая уста и глаза, используются как показатели характера и элементы, которые должны надлежащим образом направляться и контролироваться. Уста нечестивых или глупцов часто ассоциируются с двоедушием, конфликтом, насилием и разрушением (Притч 10, 6; 11, 32; 11, 11; 15, 28; 19, 28; Овад 12). Хотя глаза рога специально не охарактеризованы, гордый взгляд является образом высокомерия (Притч 6, 17; 21, 4; Ис 2, 11; 5, 15). Более того, фигура гордого царя имеет своим прототипом изображение Синнахериба в Ис 37, 23, где его громкий голос и горделивый взор изображаются как квинтэссенция его гордыни»[351]. Обвинение в гордыне является одним из главных упреков исламской традиции в адрес Омейядов. В своих монетах и надписях Омейяды использовали титул «Халиф Аллаха» вместо требуемого исламской традицией «Халиф пророка Аллаха». «Халиф Аллаха» «почти определенно обозначает, что они рассматривали себя как представителей Бога, а не просто преемников пророка <…> Другими словами, этот титул подразумевает, что они рассматривали себя как представителей Бога во главе общины и не видели необходимости, чтобы делить свою власть или делегировать ее религиозным ученым»[352]. Политическую и религиозную концепцию Халифата, характерную для Омейядов, можно найти в письме халифа Аль-Валида II ибн Язида (706–744). По его словам, история человечества может быть разделена на две эпохи: эпоху пророков и эпоху халифов. Бог посылал пророков со времен Адама, но все их миссии были относительно безуспешны до времен Мухаммеда, который завершил пророческий этап истории в качестве «печати пророков». Затем наступает эпоха халифов, которые теперь являются представителями Бога на земле; «тот, кто подчиняется им, будет процветать, а тот, кто не подчиняется, будет наказан и в этом мире, и в будущем»[353]. По мнению омейядского губернатора Хиджаза Аль-Хаджжаджа ибн Юсуфа халифы занимают более высокое место, чем ангелы и пророки[354]. Омейядские халифы оставляли за собой право выносить решения по спорным юридическим вопросам – то, что согласно более поздней исламской традиции является прерогативой ученых-богословов, руководствующихся Кораном и Сунной.

Высокомерие и гордыня «малого рога», безусловно, могут быть отнесены не только к Омейядам, но и к их преемникам – Аббасидам и Османам. Здесь, в первую очередь, следует обратить внимание на особый статус халифа в исламской традиции. В идеале халиф мыслится как единственный руководитель всех мусульман мира. Мысль о том, что «мусульманам запрещено иметь во всем мире в одно и то же время двух руководителей, будь они в согласии или раздоре» многократно повторялась многими исламскими учеными (Аль-Маварди, Ибн Хазм, Аль-Ша’рани, Аль-Калкашанди, Мухйиддин ан-Навави и др.). Таким образом, «высокомерные речи» малого рога могут быть соотнесены с претензиями халифов на высшую духовную и светскую власть. При этом следует отметить, что данные претензии зачастую относились не только к власти над всеми мусульманами мира, но ко всему человечеству вообще. Так, основателю династии Омейядов, Муавии, принадлежит многозначительная фраза: «Земля принадлежит Богу, а я наместник Божий»[355].

Подобные претензии неизбежно влекут за собой стремление к воинственной экспансии, являющейся одной из черт изображения «малого рога» и символизируемого им нечестивого царя в книге Даниила. По мнению ряда исследователей, именно во времена Омейядов в исламе возникает и развивается идея джихада как непрерывной священной войны против неверных, ведущейся с целью расширения территории Халифата: «Первая исламская династия, Омейяды (660–750), ввели идею джихада как завоевания с целью расширения земли ислама. Представляющая из себя конгломерат племенных групп, организованных для ведения войны под властью постепенно централизирующегося государства, Омейядская держава может быть названа государством в состоянии постоянной войны против внутренних и внешних врагов. Требование Писания подчиняться власти Бога, в конечном счете понятое как приверженность Божьим законам, было осмыслено как географическое разделение мира на два враждебных лагеря: земля ислама (dar-al-islam) под властью исламской империи и земля войны (dar-al-harb), не входящая в ее пределы. Понимание исламского мира в территориальных и политических, а не религиозных терминах, таким образом было имперским конструктом. В Коране нет оснований для подобного деления. Джихад, таким образом, был подчинен соображениям государственной необходимости, расширения власти и контроля Омейядов»[356].

Очевидно, что подобное имперское толкование джихада коренным образом отличается от других известных в традиции пониманий этого понятия, включающих в себя как «великий джихад» – духовную борьбу со своим нафсом (страстями), так и войну против врагов религии, которая может мыслиться и как форма идеального самоотречения и самопожертвования, и как поддержание государственного порядка, являющееся условием существования любого цивилизованного общества. Характерное для Омейядов имперское понимание джихада идеально соответствует картине омейядского Халифата как последовательного воплощения римской имперской идеи и хорошо согласуется с предложенной нами трактовкой «малого рога». Эта связь Халифата Омейядов с римским наследием была в определенной мере очевидна и для современников. О ней говорят как высказывания представителей политической оппозиции, сравнивавших омейядских халифов с византийскими императорами и иранскими шахами, так и настойчивые попытки самих Омейядов установить контроль над территориями бывшей Римской империи, сделав приоритетным именно это направление своей экспансии. В 674–678 годах арабские войска, посланные Муавией, ведут военные действия вблизи византийской столицы, по-видимому, пытаясь организовать осаду Константинополя. Более серьезным предприятием были действия другого омейядского халифа Абд-аль-Малика, чья армия неудачно осаждала Константинополь в 717–718 годах.

Мечту омейядских халифов о взятии Константинополя удалось исполнить лишь Османам, захватившим город в 1453 году. Именно с этого момента можно говорить о том, что халифы стали юридическими наследниками римских императоров. Однако фактически это произошло намного раньше, уже во времена Омейядов. После потери своих восточных и африканских владений Восточная Римская империя фактически превратилась в Rumpfstaat, кардинально изменив свой характер. Потеря Сирии, Палестины и Египта и последовавшая в конце VII века потеря Африканского экзархата лишили Византию ее южных и восточных владений. В это же время Балканы становятся объектом экспансии славян, аваров и болгар. К VIII веку под контролем Византии остаются только Малая Азия, Греция и часть южной Италии, в результате чего она из Римской империи фактически превращается в греческое царство. Разумеется, Византия до конца своего существования продолжала считать себя Восточной Римской империей, а ее народ назывался «римлянами», однако после возникновения Халифата, а затем и империи Каролингов, она фактически потеряла всякую возможность выдвигать какие-либо реальные претензии на всемирное господство. Напротив, Халифат довольно долго оставался государством, основанным на активной территориальной экспансии, подкрепленной представлением о халифе как «наместнике Бога на земле». Таким образом, уже начиная с VII века реальным наследником римской роли универсальной мировой империи являлся Халифат, в книге Даниила символизируемый «малым рогом».

Как известно, омейядский Халифат прекратил свое существование после аббасидской революции, произошедшей в 747–750 годах. В результате нее возник Аббасидский Халифат со столицей в Багдаде. Он просуществовал до 1258 года, когда Багдад был захвачен монгольскими войсками хана Хулагу, а последний халиф Аль-Мустасим был казнен монголами после взятия города. В результате Аббасидский Халифат прекратил свое существование. Однако институт Халифата сразу же был возрожден в Египте. В июне 1261 года в Каир прибыл беженец из Багдада по имени Ахмед, по утверждению его сторонников сын аббасидского халифа аз-Захира. Он тут же был провозглашен халифом, после чего он «пожаловал» египетскому султану Бейбарсу власть над большей частью исламского мира. Разумеется, что новый халиф был марионеткой в руках Бейбарса и исполнял только церемониальные функции. После его гибели в битве с монголами этот титул получил другой аббасид, Ахмед ибн Хасан, в 1262 году провозглашенный в Каире халифом Аль-Хакимом I. В последующее время аббасидские халифы продолжали оставаться в Каире, однако их роль ограничивалась исключительно религиозными и церемониальными вопросами – реальная власть в Египте находилась в руках мамлюкских султанов. Эта ситуация закончилась в 1517 году, когда Каир был взят войсками османского султана Селима I, а последний аббасидский халиф аль-Мутаваккиль III был отвезен в Константинополь. Согласно легенде, позднее ставшей одним из оснований легитимности османского Халифата, он передал полномочия халифа и их символы – меч и мантию пророка Мухаммеда – султану Селиму. Таким образом, начиная с XVI века халифами стали османские султаны, а Халифатом – Османская империя.

Политические и религиозные претензии династии Омейядов зачастую блекнут по сравнению с претензиями династии Османов. Халифат в понимании османской политической идеологии основывался не на юридической преемственности от пророка, право на которую Османы, не происходившие из племени Курайш, не имели. Примечательно, что египетские султаны, также имевшие тюркское происхождение, не провозглашали себя халифами, предпочитая иметь аббасидских халифов в качестве своих марионеток в Каире. Высокое достоинство османских султанов обосновывалось не с помощью традиционного мусульманского права, а на основе философских идей суфизма, приписывающих роли султана высочайший метафизический статус. Согласно им, султан есть тень Бога zill Allāh на земле, своего рода идеальная икона Всевышнего. Подобно тому, как есть только один Бог, в государстве должен быть только один правитель: «Определяя правителя (sultān) как тень Бога (sāya-i -Haq), Бидлиси[357], как и другие современные ему писатели, делает вывод, что тень Бога должна быть одна, как сам Бог»[358]. Османская политическая философия таким образом доходит до придания правителю своего рода богоподобия; по словам Турсун Бека[359] «пером писцов государь превращает благородных в ничтожных и ничтожных в благородных… мечом палачей он забирает жизни. Как таковой он представляет атрибуты Необходимого Существа, как будто он разделяет с Ним власть, кроме того, что земной правитель смертен»[360]. Подобная аргументация на практике превращалась в идеальное оправдание тирании и деспотизма[361]. По мнению того же Бидлиси «один деспотичный правитель лучше, чем сто праведных правителей в государстве»[362]. Другая «наиболее часто цитируемая традиция на эту тему, циркулирующая в разных вариантах, изображает правителя как тень Бога и советует всем верующим отвечать ему безусловной лояльностью, независимо от качеств его правления. Эта традиция была основной посылкой в аргументе, согласно которому любой султан по определению является zill Allāh и в силу этого статуса заслуживает верности своих подданных»[363].

Примечательно и то, что в османское время обозначение султана как «халифа Аллаха» снова становится общепринятым. Как мы писали выше, использование этого термина было распространенным упреком в адрес Омейядов. Ранние Аббасиды предпочитали именовать себя «халифы (преемники) посланника Аллаха», однако в Средние века титул «халиф Аллаха» снова получает значительное распространение. В результате османские султаны видели себя не столько преемниками пророка Мухаммеда, сколько наместниками Бога на земле, подобными Адаму, согласно Корану поставленному Богом своим халифом на земле (Сура «Корова», аят 30).

Еще одной любопытной чертой, роднящей Халифаты Омейядов и Османов, является их сосредоточенность на внешней экспансии, порождающей постоянные войны. Имперское понимание джихада, став доминирующим в омейядскую эпоху, было унаследовано Аббасидами. Несмотря на то, что «аббасидская революция» в значительной мере опиралась на близкие к шиитам круги, государственные соображения предопределили преемственность идеологии и политической практики между омейядским и аббасидским Халифатами. Концепция «земли ислама» и «земли войны», находящихся в состоянии непрерывной войны, была окончательно сформулирована уже в аббасидскую эпоху в трудах Мухаммеда аш-Шафии (767–820), основателя шафиитского мазхаба. Соображения аш-Шафии, которые в эпоху, когда Аббасилы отказались от территориальной экспансии, в значительной мере носили теоретический характер, стали для Османов непосредственным руководством к действию и основанием их политической легитимности. Вопрос о роли джихада в формировании Османского государства стал центральным для исторических исследований начиная с работ австрийского историка Пауля Виттека, в 1938 году выдвинувшего так называемую «концепцию гази». По его мнению, османское государство возникло как «государство гази», иррегулярных воинов-наездников, ведущих непрерывную священную войну против христиан на границе исламского и византийского мира. Позднее османское государство превратилось в могущественную империю, однако религиозный пыл гази и их стремление к непрерывной территориальной экспансии продолжали оставаться движущей силой османской государственности. В настоящее время данная концепция в целом отвергнута исторической наукой – изображение Османов XIV столетия как идеальных гази сейчас рассматривается как продукт более поздней османской историографии[364]. Тем не менее подобная идеология действительно получила распространение в XV-XVI веках, в эпоху максимальных политических и военных успехов Османов. Одним из важнейших оснований своей избранности среди прочих исламских династий Османы считали ведение постоянных войн против неверных и еретиков – христиан и шиитов. Тот факт, что Османы основали свое государство на землях, захваченных у христиан, и в течение двух столетий неуклонно продвигались вглубь христианских земель, был важнейшим основанием для их претензий на главенство в мусульманском мире[365].

Описание исторжения «малым рогом» трех других рогов также может быть связано с историей Османского государства. Мы уже перечислили государства, претендовавшие на роль преемников Римской империи. Если мы идентифицируем Османскую империю с одиннадцатым рогом четвертого зверя, то она должна выступать в качестве силы, уничтожившей три из десяти упомянутых государств. По всей видимости, эти три государства можно идентифицировать с Болгарским царством, Византийской империей и Трапезундской империей, завоеванными турками в XIV-XV веках[366]. Это толкование выглядит достаточно убедительно: все три указанных государства претендовали на преемственность с Римской империей, и все они были уничтожены Османами. Можно сказать, что именно эта идентификация позволяет внести конкретно-исторический смысл в образ «десяти рогов», которые сами по себе могут представляться некоторым идеальным округленным числом.

Принципиальным вопросом для правильного толкования книги Даниила, выполненного в историцистском ключе, является соответствие указанных в ней временных сроков продолжительности соответствующих исторических периодов. Как мы уже показали выше, попытки протестантских комментаторов связать 1260 лет с историей папства представляются откровенно неубедительными. Гораздо более правдоподобно этот срок будет выглядеть в том случае, если мы применим его к истории Халифата. Вся история Халифата, от начала правления праведных халифов в 632 году до упразднения Халифата в 1924 году составляет 1292 года. Это число превышает продолжительность «времени, времен и полувремени», определенную нами как 1260 лет, приблизительно на тридцать лет. Очевидно, что эти тридцать лет могут быть соотнесены с периодом правления четырех праведных халифов, который следует вычесть из времени господства «малого рога». Действительно, традиция деспотической исламской государственности, преследующей империалистические цели и, в конце концов, в Османском Халифате слившейся с римской политической традицией, начинается именно в Халифате Омейядов. Как известно, Халифат Омейядов негативно освещается в историографии всех направлений мусульманской религии – суннитов, шиитов и хариджитов. Различие между ними состоит в том, что шииты и хариджиты распространяют это негативное отношение и на Аббасидов и Османов, в то время как сунниты, признавая законным их правление, тем не менее отказывают им в статусе «праведных халифов», закрепленным за первыми четырьмя правителями Халифата. Ряд хадисов вообще ставит под сомнение возможность существования законного Халифата после четырех праведных халифов. Ср.: «Будет среди вас пророчество столько, сколько захочет Аллах; затем оно уйдет. И будет Халифат по пути пророка столько, сколько захочет Аллах; затем он тоже уйдет. Потом будет темное царство столько, сколько захочет Аллах; за-как часть византийского мира.

тем и оно уйдет. И будет царство насилия столько, сколько захочет Аллах; затем оно уйдет. И будет Халифат по пути пророка» (Муснад имама Ахмада хадис № 17680). В этом случае претензии Омейядов и последующих халифов на верховную власть над всеми мусульманами мира оказываются аналогичны претензиям римских пап на верховную религиозную и политическую власть в христианском мире – претензиям, которые позволили критикам папства отождествить этот институт с «малым рогом» книги Даниила и, в конечном счете, с антихристом. Отождествление омейядских халифов с эсхатологическим злом характерно для шиитской традиции, рисующей фигуру «Суфьяни», являющегося аналогом антихриста христианской традиции. Согласно хадису от имама Садика: «Мы и род Абу Суфьяна – два семейства, враждующих друг с другом ради Аллаха. Мы говорим: „Аллах сказал истину “, а они говорят: „Аллах сказал ложь “. Абу Суфьян сражался с Посланником Аллаха (С), Муавия сражался с Али ибн Аби Талибом (А), Язид ибн Муавия сражался с Хусейном ибн Али (А), а Суфьяни будет сражаться с Каимом[367]» (Бихар, том 52, С. 190).

Присяга Муавии после окончания гражданской войны и отречения от власти сына Али Хасана была принесена в Куфе в июле 661 года. Именно с этой даты следует отсчитывать период правления династии Омейядов. 1260 лет после нее истекают летом 1921 года. Эта дата находится в непосредственной близости с целым рядом принципиально важных исторических событий. После поражения в Первой мировой войне большая часть территорий Османский империи была оккупирована силами Антанты, в страну вторглась греческая армия, последовательно продвигавшаяся на восток. 23 апреля 1920 в Анкере было созвано Великое национальное собрание Турции во главе с генералом Мустафой Кемалем. Султанское правительство продолжало оставаться в оккупированном Антантой Стамбуле. 10 августа 1920 года им был подписан Севрский мирный договор, условия которого предполагали раздел бывших османских территорий между державами Антанты и их союзниками. Этот договор не был ратифицирован Великим национальным собранием Турции, продолжившим борьбу за независимость страны. В октябре 1922 года, после победы над греками, войска кемалистов заняли Стамбул. 1 ноября 1922 года султанат был упразднен, а 16 ноября Великое национальное собрание лишило уже бывшего султана Мехмеда VI титула халифа. Новым халифом, уже не имевшим никаких полномочий кроме религиозных, стал Абдул-Меджид II. Однако Мустафа Кемаль не видел необходимости в сохранении Халифата даже в качестве декоративной структуры наподобие той, какой он был в средневековом Египте. 29 октября 1923 года Турция была провозглашена республикой, а 3 марта 1924 года упразднен сам институт Халифата. Как видно, продолжительность существования Халифата от провозглашения Муавии халифом до ликвидации Османской империи составляет 1261 год, а до окончательной ликвидации Халифата – 1263 года.

Примечательно, что еще более точные хронологические соответствия могут быть получены в том случае, если мы будем рассматривать не историю Халифата как такового, а судьбы Святой Земли.

Расчет простой продолжительности существования Халифата, точно так же, как приводящийся протестантскими комментаторами расчет продолжительности господства римских пап, игнорирует довольно важную особенность книги Даниила – ее сосредоточенность на судьбах еврейского народа и земли Израиля. Автор книги Даниила, перечисляя четыре мировые империи, заменяет Ассирию Вавилоном именно потому, что ставит в центр происходящего судьбы иудейского государства и еврейского народа. Сама книга Даниила начинается с повествования о вавилонском завоевании Иудеи и заканчивается предсказанием гибели Антиоха Епифана и освобождения Иудеи от его власти. Западная традиция толкования определяет четвертое царство как Рим – во многом по той причине, что Рим стал последним государством, получившим господство над землей Израиля.

Исходя из приведенной выше аргументации, мы попытаемся соотнести 1260 лет с периодом власти Халифата на территории Иудеи. Мусульмане владели Иерусалимом в 638–1099, 1187–1229, 1244–1917, 1948–1967. Суммирование этих сроков, очевидно, мало что может дать для толкования пророчеств книги Даниила, поэтому необходимо выделить из них единый период стабильного мусульманского господства над Святой Землей. Очевидно, что это 638– 1917 годы, время от взятия Иерусалима арабами до его взятия англичанами, когда закончилась власть Халифата над Иерусалимом.

Он составляет 1279 лет, что почти на двадцать лет больше срока «времени, времен и полувремени». Однако обратившись к приведенному нами выше толкованию, отождествляющему «малый рог» с династией Омейядов, мы можем получить гораздо более точные результаты. Наместник Сирии Муавия ибн Абу Сафьян начал открытое восстание против халифа Али в августе 656 года. Его причиной стало несогласие Муавии с избранием Али, произошедшим после убийства мятежниками предыдущего халифа Усмана в июне 656 года. Несогласие Муавии с избранием Али было, по всей видимости, продиктовано его собственными претензиями на верховную власть. Результатом противостояния стала гражданская война, кульминацией которой была произошедшая летом 657 года битва при Сиффине. Сражение закончилось вничью – в момент, когда победа уже клонилась на сторону Али, Муавия предложил решить дело с помощью третейского суда, на что благородный Али сразу же согласился, вызвав неудовольствие многих своих сторонников. Разумеется, организация третейского суда была ловким маневром со стороны Муавии с целью потянуть время. По сообщению Ат-Табари в апреле-мае 658 года Муавия добился от сирийцев принесения себе присяги как xалифу[368]. В 659 или 660 году Муавия провозгласил себя халифом уже в Иерусалиме. Эта вторая присяга была довольно торжественно обставлена – Муавия посетил не только Аль Аксу, но и христианские святыни. Впрочем, из арабских историков ее упоминает только Ат-Табари; по мнению О.Г. Большакова эта присяга все-таки рассматривалась только «как локальный верноподданнический акт»[369]. В 661 году после убийства Али хариджитами (его бывшими сторонниками, разочаровавшимися в своем лидере после перемирия с Муавией) Муавия овладел всем Халифатом, став первым монархом из династии Омейядов.

Отсчитывая 1260 лет от провозглашения Муавии халифом в мае 658 года[370], мы приходим к весне 1918 года – времени падения Османской империи. В ноябре 1917 года английские войска вошли в Палестину; 11 декабря 1917 года они заняли Иерусалим, взяв под свой контроль южную часть области. Наступление англичан возобновилось в сентябре 1918 года и завершилось 1 октября 1918 года, когда пала древняя столица Халифата – Дамаск, а турецкая армия была полностью разгромлена. 30 октября 1918 года Османская империя подписала Мудросское перемирие, фактически равнозначное капитуляции, а 12 ноября войска союзников заняли Константинополь. Таким образом, и власть мусульман над Святой Землей, и само существование Османской империи, последнего наследника имперского Халифата Омейядов, закончились через 1260 лет после воцарения Муавии в Дамаске.

Окончание периода «времени, времен и полувремени» – срока угнетения «святых Всевышнего» малым рогом совпадает с окончанием срока господства четвертого зверя вообще. Эта идея совершенно очевидно является одной из центральных во всей книге Даниила – правление Антиоха Епифана представляет собой кульминацию тиранического господства Греческого царства и с его гибелью наступает новая эпоха мировой истории, когда власть «во всей поднебесной» будет передана святым Всевышнего. В толковании видения Даниила говорится, что по истечении времени, времен и полувремени «воссядут судьи и отнимут у него власть губить и истреблять до конца» – картина, соответствующая заседанию небесного суда в Дан 7, 10, выносящего смертный приговор четвертому зверю. Исходя из этого мы можем предположить, что окончание существования Халифата также будет концом существования Римской империи. И исторические события действительно складывались именно таким образом: 1917–1922 годы стали не только окончанием периода существования Османской империи, но временем, когда одновременно перестали существовать все государства, претендовавшие на преемственность по отношению к Римской империи и ее наследникам. В 1917 году пала Российская империя – 2 (15) марта после восстания гарнизона Петрограда в пользу своего брата Михаила отрекся от престола Николай II, а на следующий день Михаил отказался принять престол, передав все властные полномочия Временному правительству и будущему Учредительному собранию. 1 (14) сентября 1917 года постановлением Временного правительства Россия была провозглашена республикой, что ознаменовало собой окончательное завершение истории Российской империи. В 1918 году произошло падение наследников Священной Римской империи – Германии и Австро-Венгрии. 9 ноября 1918 года после поражения в войне и начала ноябрьской революции в Германии отрекся от прусского и германского престола император Вильгельм, после чего социал-демократ Филипп Шейдеман провозгласил Германию республикой, став ее первым канцлером. В это же время произошло крушение Габсбургской монархии. 17 октября парламент Венгрии разорвал унию с Австрией и провозгласил независимость. 11 ноября последний австрийский император Карл I отрекся от престола, а 12 ноября Рейхсрат упразднил монархию и провозгласил Австрию республикой. Последним наследником Рима, на тот момент продолжавшим свое существование уже формально, оставалась оккупированная союзниками Османская империя. Как уже было сказано выше, она окончательно прекратила свое существование 1 ноября 1922 года.

Как видно, отождествление «малого рога» с Халифатом представляется наиболее убедительной трактовкой этого образа книги Даниила. Оно хорошо соответствует как символике книги Даниила, так и приведенным в ней хронологическим срокам. Срок существования Халифата действительно оказывается равным 1260 годам, сам Халифат в последние столетия своего существования был одним из наследников Римской империи, при этом по своему характеру отличающимся от других наследников Рима, падение Халифата завершило многовековую историю империй Европы и Ближнего Востока. При этом хочется подчеркнуть, что данное толкование основано на древней экзегетической традиции: отождествление «малого рога» с Халифатом (нередко с исламом вообще) в истории христианской и иудейской экзегетики является вторым по популярности толкованием после его идентификации с папством. Мы находим его у таких авторов как Альваро Кордовский, Йефет бен Эли, Моисей Маймонид, Павел Бургосский, Мартин Лютер, Филипп Меланхтон. Тем не менее отождествление «малого рога» с исламом как таковым, характерное для этих авторов, обычно подразумевало принятие антиисламской точки зрения, основанной на узкоконфессиональной христианской или иудейской позиции. Отождествление «малого рога» с Халифатом, начавшим свое существование со времен династии Омейядов, выглядит намного более обоснованным и приемлемым как с научной, так и с религиозной точки зрения[371].

Изображение «малого рога» не ограничивается описанием его появления в Дан 7, 8. Редактор, которому принадлежит образ «малого рога», добавляет к его изображению еще один штрих: «Я видел, как этот рог вел войну со святыми и превозмогал их» (Дан 7, 21). Далее в толковании он приводит подробное описание фигуры, которую он подразумевает под «малым рогом»: «А десять рогов значат, что из этого царства восстанут десять царей, и после них восстанет иной, отличный от прежних, и уничижит трех царей. И против Всевышнего будет произносить слова и угнетать святых Всевышнего; даже возмечтает отменить у них праздничные времена и закон, и они преданы будут в руку его до времени, и времен и полувремени» (Дан 7, 24–25). Очевидно, что автор книги Даниила подразумевал под этим царем Антиоха Епифана. Гораздо более сложно определить, как в данных стихах следует понимать «святых Всевышнего» – как ангелов или как человеческие существа. В свете Дан 8 ангельская интерпретация кажется здесь очень вероятной, хотя и идентификация с иудейским народом в данном случае также не исключена. Вполне возможно, что этот пассаж следует понимать сразу в обоих смыслах – гонения Антиоха Епифана и запрет им иудейской религии в представлении автора затрагивают и небесные сферы, внося в них хаос и вызывая недовольство небесных сонмов.

В свете предложенного нами отождествления «малого рога» с Халифатом наибольший интерес представляют интерпретации «святых Всевышнего» так или иначе связывающие их с человеческими существами. Очевидно, что речь здесь идет о гонениях, причем в первую очередь о религиозных преследованиях. Содержащееся в Дан 7, 21 указание на успешную войну «малого рога» против «святых Всевышнего» добавляет к этой картине войны, которые Халифат должен вести против «святых Всевышнего». В свете этих указаний «святые Всевышнего» могут быть отождествлены с христианами, шиитами, иудеями и другими религиозными общинами, бывшими объектом военных акций, религиозных гонений и насильственных обращений со стороны омеяйдского и аббасидского Халифатов и Османской империи. Попытки идентифицировать «святых Всевышнего» с одной конкретной конфессиональной группой, встречающиеся у многих христианских и иудейских авторов, представляются нам не совсем правильными – в значительной мере они продиктованы желанием связать истинную религию с определенной конфессией. Скорее всего, здесь стоит говорить об общей деспотической системе Халифата, нетерпимой к любым проявлениям инакомыслия. Особое внимание здесь можно обратить еще и на тот факт, что конец существования Османской империи был ознаменован ужасающим по своему масштабу гонением против религиозных и национальных меньшинств, равных которому, возможно, не было в предшествующей истории. Поражение турецкой армии под Сарыкамышем в 1914 году, вызвавшее у турецких властей рост опасений в нелояльности христианских подданных, стало спусковым крючком для организации депортации и массового уничтожения армянского населения Османской империи. В ходе геноцида, основной пик которого пришелся на 1915 год, погибло более миллиона армян, несколько сот тысяч было насильственно обращено в ислам. В это же время было уничтожено еще несколько сот тысяч христиан империи, принадлежащих к другим национальным группам – ассирийцев и понтийских греков. В этих событиях в наибольшей степени проявилась сущность действий «малого рога» как наиболее яркого проявления тирании и восстания против Всевышнего.

Сложно не обратить внимание на то, что все описанное выше легко может быть применено к любой клерикальной деспотической системе, опирающейся на политическую власть и приписывающей себе божественные прерогативы. Антиох Епифан, которого первоначально обозначал «малый рог» Дан 7, получил известность именно благодаря тому, что пытался осуществлять политическую власть в религиозных делах, предписывая своим подданным во что верить и кому поклоняться. Причиной особого акцента видения Дан 7 на истории Халифата может быть интерес автора книги Даниила к событиям, связанным с ближневосточной историей. Очевидно, что иудейского провидца события европейской истории должны были интересовать в меньшей степени, чем европейских комментаторов. Следует также обратить внимание на то, что образ «малого рога», судя по всему, появился только в еврейской части книги Даниила. Этот факт очевидно связан с большим интересом ее автора к событиям еврейской и палестинской истории, в отличие от автора арамейских разделов книги Даниила, сконцентрировавшего свое внимание на событиях мировой истории. Для автора арамейского апокалипсиса не было никакого смысла выделять господство «малого рога» из общего времени существования Римской империи и ее наследников, представлявшего собой эпоху многовековой деспотии и угнетения. Именно ему принадлежит описание явления Сына Человеческого, к толкованию которого мы и обратимся далее.

Воцарение Сына Человеческого. Толкование

Сон Навуходоносора заканчивается разбиением истукана чудесным камнем, символизирующим мессианское царство. Аналогичным образом видение Даниила завершается убийством четвертого зверя и воцарением Сына Человеческого, символизирующим передачу царства «народу святых Всевышнего». О камне, разбившем истукана, также говорится «во дни тех царств Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно» (Дан 2, 44). Очевидно, что оба этих образа в структуре книги Даниила имеют одинаковый смысл и призваны символизировать одни и те же исторические события.

Как мы показали выше, при обращении к имеющимся в книге Даниила хронологическим указаниям становится очевидно, что говорить о крушении наследников Рима можно не ранее падения Османской империи, произошедшего в 1918 году. Именно в это время произошло крушение всех наследников Рима – Российской империи, прекратившей свое существование в 1917 году, и Османской и Австрийской империи, рухнувших в 1918 году. Сложно сомневаться в том, что в это время действительно исполнилось предсказание книги Даниила о падении четвертого, Римского царства. Но в каком смысле можно говорить о воцарении Царства святых, произошедшем в 1917–1918 годах? Ответить на этот вопрос нам может помочь последовательный анализ, опирающийся на корректное прочтение символического языка книги Даниила и на более внимательное рассмотрение событий, произошедших в 1917–1918 годах.

В первую очередь, следует обратиться к символическим образам, лежащим в основе повествования седьмой главы. В ней четыре животных противопоставляются человеку, таким образом выстраивая антитезу между животным характером четырех языческих царств и человеческим характером царства «святых Всевышнего». Эта антитеза, скорее всего, восходит к повествованию четвертой главы книги Даниила, где возгордившийся Навуходоносор впадает в безумие и обращается в животное, а вновь обретя разум и признав верховный суверенитет Бога возвращается в человеческое состояние и снова получает царское достоинство. Символика седьмой главы указывает на то, что власть мировых империй, основанных на войне и организованном ограблении покоренных стран и народов, должна смениться гуманной и рациональной властью, имеющей разумную, человеческую природу. Началом реализации этого предсказания действительно стали события, произошедшие в 1917– 1918 годах. Крушение Российской, Австрийской, Германской и Османской империй стало концом многовековой истории агрессивной и завоевательной политики, осуществлявшейся Романовыми, Габсбургами, Гогенцоллернами и Османами. Империи, возводившие свое происхождение к римской имперской традиции и строившие свою легитимность на основе православной, католической или мусульманской религии, прекратили свое существование, сменившись светскими республиканскими государствами. Революции, произошедшие в 1917–1918 годах, поставили вопрос о построении демократического и социально справедливого общества, став началом процесса глобальной социальной трансформации, который продолжается до настоящего времени.

Те же самые события изображаются во второй главе книги Даниила, причем несколько иным образом, который может пролить новый свет на исторические события, происходившие в начале XX века. Если в Дан 7 четвертый зверь убивается по решению божественного суда, после чего происходит воцарение Сына Человеческого, то в Дан 2 языческие царства разрушаются чудесным камнем, ударившим «в железные и глиняные ноги» истукана. Этот камень в приведенном толковании оказывается символом мессианского царства: «И во дни тех царств Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно» (Дан 2, 44). Таким образом, уничтожение языческих царств в данном случае приписывается не божественному суду, а самому мессианскому царству, которое будет установлено после падения языческих империй, – оно разрушит все мировые империи, чтобы после этого занять их место. Обратившись к истории XX века, мы можем заключить, что уничтожение великих держав, исторических преемников Римской империи, произошло благодаря подъему освободительного движения, произошедшему во время Первой мировой войны. Революции, возглавленные левыми политиками, разрушили Российскую, Австрийскую и Германскую империи, уничтожив последние политические институты, восходящие к римской политической традиции. Исходя из этого, камень, символизирующий мессианское царство, может быть отождествлен с освободительными идеями и принципами социальной справедливости, заложенными еще в проповеди библейских пророков и раннем христианстве, и затем по-новому осмысленными и рационализированными демократическими движениями, ниспровергнувшими европейские монархии.

С кем в данном контексте может быть связана фигура Сына Человеческого? По нашему мнению, этот образ может быть отождествлен с массами обездоленных, впервые оказавшихся на исторической арене во время революционных событий 1917–1918 годов. Подобное толкование фигуры Сына Человеческого подсказывает сама книга Даниила. В Дан 4 говорится, что «Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет, и поставляет над ним уничиженного между людьми» (Дан 4, 14). Очевидно, что это указание в дальнейшем предвосхищает то, что произойдет в Дан 7 – дарование царства Сыну Человеческому. В книге Даниила оно символизирует тотальное переворачивание социальной иерархии, дарование царства тем, кто страдал под гнетом эллинистических монархий и преследовался нечестивым царем. Изображение гибели четвертого зверя и воцарения Сына Человеческого является смысловой кульминацией арамейской части книги Даниила, окончательно раскрывающей заявленные в ней темы наказания неправедной власти (Дан 4, Дан 5) и чудесного спасения преследуемых ей праведников (Дан 3, Дан 6).

Кроме обращения к материалам самой книги Даниила, следует еще раз обратить внимание на значение выражения «Сын Человеческий» в библейском языке. Зачастую оно используется для того, чтобы указать на хрупкость и слабость человеческой природы (Пс 8, Иов 25). Нередко мы можем увидеть здесь не только указание на онтологические характеристики человеческой природы, но и описание реальных социально-экономических условий человеческого существования. Так, в 79 псалме Сыном Человеческим называется народ Израиля, оказавшийся в бедственном и угнетенном положении после вавилонского завоевания (Пс 79, 18). Интересный пример подобного рода мы находим и в Новом Завете. В Евангелиях мы читаем, что «лисицы имеют норы и птицы небесные – гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову» (Мф 8, 20 // Лк 9, 58). Этот афоризм уже давно сопоставляется исследователями с известной речью Тиберия Гракха, описывающего судьбу безземельных италийских крестьян: «И дикие звери в Италии имеют логова и норы, куда они могут прятаться, а люди, которые сражаются и умирают за Италию, не владеют в ней ничем, кроме воздуха и света, и, лишенные крова, как кочевники, бродят повсюду с женами и детьми» (Плутарх. Cравнительные жизнеописания. Тиберий Гракх. IX).

Таким образом, противопоставление четырех чудовищных животных и Сына Человеческого является также противопоставлением силы и слабости, власти могущественных мировых империй и положения угнетаемых этими империями. Радикальные перемены, произошедшие после крушения мировых империй, принципиально изменили жизнь миллионов людей, позволив народным массам принять участие в своей собственной судьбе. Несмотря на то, что демократические республики в России, Германии и Австрии просуществовали недолго, сменившись авторитарными, а затем и тоталитарными режимами, социальный и экономический подъем огромных масс мирового населения, крушение традиционных элит, глобальная демократизация и гуманизация продолжали оставаться основным трендом на всем протяжении XX века.

Рассмотрев значение образа Сына Человеческого в седьмой главе книги Даниила, мы обратимся к приведенному в ней толкованию этого видения, открывающему нам новую грань смысла, заключенного в этом образе. Автор книги Даниила говорит, что «царство же, и власть, и величие царственное во всей поднебесной дано будет народу святых Всевышнего, которого царство – царство вечное, и все властители будут служить и повиноваться ему» (Дан 7, 27). Как мы уже показали выше, в данном случае «народ святых Всевышнего», то есть еврейский народ, отождествляется с Сыном Человеческим.

В этом контексте наиболее правдоподобным исполнением предсказания о воцарении Сына Человеческого является принятие декларации Бальфура. Она была утверждена 31 октября 1917 года и 2 ноября 1917 года направлена военным министром Великобритании Артуром Джеймсом Бальфуром на имя лорда Лайонеля Уолтера Ротшильда. В Декларации утверждалось, что «Правительство Его Величества относится благосклонно к восстановлению национального очага для еврейского народа в Палестине и приложит все усилия к облегчению достижения этой цели. Вполне понятно, что не должно быть предпринято ничего, что может повредить интересам, как гражданским, так и религиозным, нееврейских общин в Палестине или правам и политическому статусу евреев в какой-либо другой стране». Принятие Декларации Бальфура фактически было согласием Великобритании с целями сионистского движения, тем самым стремившейся заручиться поддержкой еврейских общин в Первой мировой войне и ослабить позиции Франции, согласно принятому в 1916 году соглашению Сайкса-Пико претендовавшей на участие в управлении Палестиной. 24 апреля 1920 года Декларация Бальфура была утверждена на конференции союзников в Сан-Ремо, а 24 июля 1922 года включена в текст Мандата Великобритании на Палестину, утвержденного Лигой Наций. Согласно статье второй Мандата «Мандаторий несет ответственность за установление в стране таких политических, административных и экономических условий, которые обеспечат установление еврейского национального дома, как это указано в преамбуле». Несмотря на то, что Декларация Бальфура в дальнейшем реализовывалась Великобританией достаточно непоследовательно, ее принятие было одним из важных факторов, предопределивших успех сионистского проекта и дальнейшее создание еврейского государства в Палестине.

Переход Палестины под власть Великобритании закономерно закончил цикл чужеземного владычества над Землей Израиля, который начался со времени вавилонского завоевания, ставшего началом эпохи господства четырех мировых держав. Британская империя получила от Лиги наций только временный мандат на управление Палестиной, для создания там «еврейского национального очага», таким образом, не обладая полной и безусловной властью над этой территорией. Принятая в 1917 году Декларация Бальфура в итоге привела к созданию государства Израиль, получившего независимость в 1948 году. Подобное толкование пророчества, содержащегося в Дан 2 и Дан 7, вполне укладывается в общий смысл видений и хорошо гармонирует с их маккавейской интерпретацией, характерной для сирийской традиции.

Таким образом, мы выделили сразу несколько возможных смыслов, относящихся к фигуре Сына Человеческого. Она может быть представлена как символ гуманности и рациональности, как коллективный символ обездоленных и угнетенных, как символическое изображение еврейского народа. Все эти прочтения образа Сына Человеческого находят свое подтверждение в событиях 1917–1918 годов. Тем не менее содержание седьмой главы книги Даниила не ограничивается изображением воцарения Сына Человеческого. Как мы уже отмечали выше, автор книги Даниила мыслил дарование земной власти «народу святых Всевышнего» как происходящее одновременно с небесным воцарением «святых Всевышнего», то есть ангелов и, возможно, пребывающих на небесах душ праведников[372]. По мнению целого ряда исследователей, Сын Человеческий также может быть истолкован как коллективный символ «святых Всевышнего» или изображение их руководителя – архангела Михаила. Указанная интерпретация не представляется нам убедительной с историко-филологической точки зрения, однако она вполне возможна в качестве одной из граней sensus plenior, заключенного в фигуре Сына Человеческого.

Исходя из сказанного выше, мы можем предположить, что события, предсказанные в Дан 7, не могут ограничиваться изменениями в земном мире; после падения наследников Римской империи в 1917–1918 годах в трансцендентной, духовной сфере должно произойти воцарение некоторых высших, ангельских сущностей. На первый взгляд подобный тезис выглядит едва ли не фантастическим и не поддающимся проверке утверждением, которое неизбежно должно увести нас в мифологию: из истории экзегетики книги Даниила сразу же вспоминается печально известный адвентистский тезис о том, что в 1844 году, по истечении 2300 лет после указа Артаксеркса Эзре, Иисус Христос вошел в Святая Святых небесного Храма. Однако эта адвентистская концепция была лишь попыткой оправдать отсутствие реальных земных событий в 1844 году, на который Чарльзом Расселом была назначена дата второго пришествия. В случае событий, происходивших в 1917 году, дело обстоит совершенно иным образом. Мы можем уверенно утверждать, что в нашем земном плане произошло по крайней мере два уникальных символических события, раздвигающих горизонты нашего обычного чувственного восприятия. Оба этих события содержат в себе прямые аналогии с видением Дан 7 о воцарении святых Всевышнего и Сына Человеческого, проливающие свет на правильное толкование образности этого видения и обогащающие его новыми дополнительными смыслами. И, что еще более важно, эти чудесные события были напрямую связаны с происходившими в это время социальными и политическими потрясениями, коренным образом изменившими всю историю мира. Речь в данном случае идет о двух тесно связанных между собою чудесах: явлении Державной иконы в России и Фатимскими явлениями в Португалии.

Первым историческим эпизодом, который может быть символической аналогией воцарения Сына Человеческого, стало явление иконы Богородицы «Державная», произошедшее 2 марта 1917 года, в день отречения последнего русского императора. Вкратце напомним читателю историю ее обретения. В феврале 1917 года крестьянке подмосковной деревни Починок Евдокии Андриановой приснился сон: голос торжественно объявил ей, что «есть в Коломенском большая черная икона, ее нужно сделать красной и пусть молятся»[373].

Через две недели она вновь увидела сновидение с близкими образами: «Вижу – белая церковь, где должен быть спор со старообрядцами, вижу – в храме народ стоит в беспорядке, прохожу на середину, народ вмиг пропал и только осталась одна женщина, которая села среди храма»[374]. Затем сновидица узнает в этой женщине «Царицу Небесную». Несмотря на то, что второй сон был не столь ясным (в нем было много достаточно случайных деталей, характерных для сновидений), именно он окончательно побудил женщину пойти в Коломенское. В Вознесенской церкви села Коломенское она сразу же узнала церковь из своего сна и обратилась к ее настоятелю, протоиерею Николаю Лиxачеву, с просьбой отыскать икону, о которой ей было сказано во сне. После долгих поисков отец Николай обнаружил в подвале большую почерневшую икону. После того, как ее отмыли, все увидели изображение «Царицы Небесной, восседающей на Царском Троне, в руках имея скипетр и державу в красной мантии, на голове корона, на коленах Божией Матери – Благословляющий Спаситель»[375] – образ, соответствующий сонным видениям Евдокии Андриановой. Это событие произошло 2 марта 1917 года, в день отречения Николая II. Икона сразу же стала объектом широкого почитания со стороны верующих, увидевших в ее обретении знак того, что Дева Мария стала хранительницей русского государства после падения монархии.

В этой истории примечательно все – и сам образ, и время, и место его явления. «Державная» относится к типу богородичных икон – «Панахранта» («Всенепорочная»), на которых Дева Мария изображена сидящей на троне с Младенцем на коленях. В Византии этот образ получил название «Богородицы Кипрской»[376]. Этот иконографический тип широко распространился уже в VI-VII веках. По мнению исследователей изображения Богородицы, сидящей на троне, сложились не без влияния портретов византийских императриц той эпохи[377]. Позднее этот иконописный тип получил распространение на Руси и в других славянских странах. Тем не менее на перечисленных иконах отсутствует важная деталь, характерная для «Державной», – корона, венчающая Деву Марию. Первые подобные изображения мы находим на римских фресках VII-VIII веках н.э. – на них Богородица изображалась в венце византийских или каролингских императриц[378]. Позднее, начиная с XIII века, образы, изображающие Деву Марию в короне, получили широкую популярность на Западе. Эти изображения были основаны на двух источниках – католическом учении о небесном короновании Девы Марии после ее Успения и ее идентификации с «Женой, облеченной в Солнце» из Откровения Иоанна Богослова. Наиболее ранний русский пример близкого к «Державной» иконописного типа мы находим в иконе «Богородицы Кипрской», написанной в 1680 году Семеном Спиридоновым[379]. На ней изображена Дева Мария, сидящая на троне с Младенцем на коленях, на ее голове – корона, а в руках – скипетр. Этот иконописный тип, судя по всему, стал результатом развития традиционной «Кипрской» и «Печерской» Богородицы под влиянием западной иконописной традиции. Именно к этому типу икон, получившему большое распространение в XVIII столетии, принадлежит «Державная».

Весьма примечательно не только изображение, которое мы видим на «Державной» иконе Богородицы, но и место явления этой иконы. Село Коломенское издревле, со времен Ивана Калиты, было вотчиной московских князей, а затем – русских царей. Они часто пользовались Коломенским как своей дачей или загородной резиденцией. Иван Грозный имел обыкновение праздновать здесь свои именины[380]; Алексей Михайлович, особенно любивший Коломенское, построил здесь себе отдельный дворец. Петр I в юности также подолгу жил в Коломенском. Еще больший интерес представляет собой история церкви Вознесения, в которой была обретена «Державная». Она была построена в 1528–1532 годах великим князем Василием III. С архитектурной точки зрения храм представляет собой шатровую церковь – первую в истории русского церковного строительства. Шатер храма напоминает киворий – сооружение, традиционно воздвигавшееся над алтарями или христианскими святыми местами. Большой интерес вызывает трон, стоящий в церкви Вознесения спиной к алтарной стене. По мнению некоторых исследователей, шатер церкви был призван символизировать Вознесение Спасителя, а трон являлся этимасией, символическим царским местом, предназначенным для Христа, который явится как Судия[381]. Как бы то ни было, сложно сомневаться в том, что трон реально использовался как царское место на протяжении истории церкви Вознесения. Так, известно, что на этом троне восседали цари Алексей Михайлович и Федор Алексеевич, часто посещавшие Коломенское. Рассмотрев историко-культурный контекст явления «Державной», мы можем перейти к объяснению его символического смысла. Большинство его свидетелей и комментаторов, начиная со времен Революции вплоть до нашего времени, понимали его похожим образом: Дева Мария взяла себе царскую власть, теперь став царицей России. Тем не менее этот знаменательный факт понимается многими авторами в монархическом ключе. По их мнению, Дева Мария стала кем-то вроде регента, хранительницы царских регалий, и должна в будущем передать их русскому царю[382]. Сама по себе эта идея может представляться несколько странной – ни в одном каноническом тексте мы не видим описания того, чтобы небесный Царь отказывался от своих полномочий и передавал их земному царю. Следует отдельно отметить, что монархическая точка зрения противоречит не только общим богословским соображениям, но и конкретным символическим деталям сна Евдокии Андриановой и изображения на явившейся в Коломенской иконе – в обоих случаях мы видим Богородицу восседающей на троне русских государей. Очевидно, что этот символизм говорит о воцарении Девы Марии, а не о хранении ею царских регалий. Полемике с монархической трактовкой явления «Державной» была посвящена наша статья «Явление Державной иконы Божией Матери как пророчество восстановления патриаршества в России». В настоящей работе мы бы хотели более подробно рассмотреть другой момент – аналогию между явлением Державной и повествованием Дан 7.

Согласно книге Даниила, святые Всевышнего и Сын Человеческий получают царство после гибели четвертого зверя, падения Римской империи. Дева Мария в описанных событиях занимает трон русских государей сразу же после падения Российской империи – Третьего Рима, наследника Византийской и Римской империи. Еще более интересной эта аналогия становится в случае, если мы согласимся с концепцией архитектора Д.О. Швидковского, считавшего трон в церкви Вознесения этимасией – троном, приготовленным для Христа Второго пришествия, грядущего судить живых и мертвых. Традиционно христианская экзегеза считала явление Сына Человеческого в книге Даниила описанием явления Иисуса Христа во Втором пришествии – и на троне, предназначенном для буквального осуществления этого пророчества, действительно воссела Дева Мария – причем это произошло после падения Римской империи, четвертого зверя книги Даниила. Символическая аналогия выглядит здесь настолько полной и красивой, что вряд ли может быть случайной.

Вторым чудесным событием, как нам кажется связанным с исполнением предсказания о пришествии Сына Человеческого, стало куда более известное в мире католическое чудо – Фатимские явления, имевшие место в Португалии в том же 1917 году. Эти явления стоят в одному ряду со многими другими явлениями девы Марии, происходившими в католических странах. Тем не менее ни одно из них не получило столь широкой известности, как явления в Фатиме. Вкратце напомним читателю общий ход событий, произошедших в 1917 году в небольшой португальской деревне Алжуштрел. Их главным свидетелем стала местная девочка Лусия душ Сантуш. Вместе со своими двоюродными братом и сестрой Франсишку и Жасинтой Марту в 1916–1917 годах она пасла овец около своей деревни, в местечке Кова да Ирия. В 1916 году дети начали видеть удивительные явления. Сначала им трижды являлся ангел, называвший себя «Ангелом мира» и «Ангелом Португалии»[383], побуждавший их молиться за грешников и причастивший их во время последнего явления. В 1917 году за ними последовали явления «Сеньоры». 13 мая на поле Кова да Ирия Лусия и ее товарищи увидели над дубом «Сеньору», «одетую в белое и сиявшую ярче солнца»[384] Она попросила их приходить на то же место в течение шести месяцев 13 числа, читать Розарий для того, чтобы положить конец войне и приносить жертвы за грешников. После этого чудесная собеседница детей поднялась ввысь, исчезнув в небе. Во время следующего явления Сеньора сказала детям, что Иисусу «угодно основать на земле почитание Моего Непорочного Сердца»[385]. 13 июля Лусия и ее друзья получили «три тайны», которые были сообщены Лусией только через много лет. Первая из них была видением ада. Вторая содержала указание на цель явлений и пространное пророчество о будущем. Дева Мария сказала пастушкам, что они «видели ад, куда отправляются души бедных грешников. Чтобы спасти их, Бог хочет установить в мире почитание Моего Пренепорочного Сердца». Согласно приведенному далее пророчеству, «война окончится, но если не прекратится оскорбление Господа, то в Понтификат Пия XI начнется другая, еще более ужасная». Еще одно важное указание видения касалось посвящения России Непорочному Сердцу Девы Марии: «Чтобы избежать этого, приду Я просить посвящения России Моему Непорочному Сердцу и покаянного Причащения в первые субботы. Если просьбы Мои будут услышаны, Россия обратится, и люди познают покой; а нет, то заблуждения ее распространятся по миру, будут войны и гонения на Церковь <…> Но, в конце концов, Мое Непорочное Сердце восторжествует. Святейший Отец посвятит Мне Россию, которая обратится, и миру на некоторое время будет дарован мир»[386].

Явления, происходившие в августе и сентябре, сопровождались большим стечением людей, приходивших со всех концов Португалии. Во время этих видений Дева Мария вновь говорила детям о том, чтобы они читали Розарий и обещала показать чудо во время последнего явления в октябре, «чтобы все уверовали». В назначенный день в Кова да Ирия собралась толпа численностью от 70 до 100 тысяч человек. Лусии и ее товарищам вновь явилась Дева Мария. Она сказала, что на месте явления нужно построить часовню и снова напомнила о необходимости ежедневно читать Розарий, назвав себя «Царицей Розария».

Этим закончилось явление, после которого произошло знаменитое «чудо с солнцем». На глазах тысяч свидетелей Солнце внезапно как будто померкло, так что на него стало возможно смотреть невооруженным глазом, как во время затмения. Лусия в это время последовательно увидела на небе несколько видений – святое семейство, благословляющее народ, Деву Марию и Иисуса Христа, и Деву Марию в образе Царицы Кармеля. Затем Солнце стало вращаться, окрашивая все вокруг разноцветными лучами – фиолетовым, желтым, голубым, красным и зеленым. В какой-то момент присутствующим даже показалось, что Солнце падает на землю, вызвав у них ужас, – многие были уверены, что наступает светопреставление. Поразительно, что «чудо с Солнцем» было засвидетельствовано не только присутствовавшими на Кова да Ирия, но и многими людьми в радиусе 20 километров от места событий.

События, произошедшие в Фатиме, разумеется, очень комплексны, сложны и необычны для того, чтобы привести их исчерпывающий анализ в рамках нашего исследования, посвященного книге Даниила. Нам бы хотелось в первую очередь рассмотреть те аспекты этих явлений, которые могут быть поставлены в один ряд с отмеченной нами параллелью между явлением Державной и пророчеством книги Даниила о воцарении Сына Человеческого.

Первая черта, которая роднит образ Фатимской Девы Марии с Сыном Человеческим из книги Даниила – это ее связь с небесной сферой. Дева Мария каждый раз появлялась парящей над вершиной дуба в Кова да Ирия, а затем исчезала в небесах. В конце последнего явления 13 октября она явилась детям прямо на небесах, около Солнца. Особенно примечательными в данном случае являются некоторые детали, сообщенные не детьми, а посторонними свидетелями, наблюдавшими видения. Согласно их рассказам, во время явлений Девы Марии постоянно являлось небольшое облачко, которое опускалось на вершину дуба в начале каждого явления и удалялось после его окончания[387]. Во время последнего явления это облако или столп дыма трижды покрывало детей, беседовавших с Девой Марией. Эта черта Фатимских явления заставляет вспомнить самый удивительный пассаж описания Сына Человеческого – указание на то, что он шел «с облаками небесными». Как правило, именно эта фраза приводится в качестве аргумента сторонниками концепции, согласно которой Сын Человеческий представляет собой одну из Божественных ипостасей – ассоциация с облаками в Библии является прерогативой Бога Израиля.

Вторую параллель Фатимских явлений с книгой Даниила и с явлением Державной мы можем увидеть в последнем видении Лусии, когда она увидела на небесах Деву Марию в образе «Царицы Кармеля». По словам Лусии ее видение было похоже на картину в Фатимской церкви, изображающую Кармельскую Богоматерь. Примечательно, что Кармельская Богоматерь по своему иконописному типу очень близка к Державной – на ней мы видим Деву Марию в короне, восседающую на троне с Младенцем на коленях. Видение Кармельской Богоматери было последним видением Лусии, завершившим цикл явлений 1917 года. Исходя из этого мы можем предположить, что явление этого образа в финале Фатимских явлений так же, как и явление Державной, намекает на таинственное воцарение Девы Марии.

Наконец, важнейшей темой Фатимских явлений стало установление всемирного почитания Непорочного Сердца Девы Марии и посвящение России Непорочному Сердцу Святой Девы. Практика посвящения стран и городов Деве Марии традиционно была распространена в католической традиции. Впервые она возникает в IX веке, получая со временем все большее распространение. В XVII веке Людовик XIII посвятил Францию Деве Марии; позднее ей была посвящена Португалия. В Европе в XVIII-XIX веках получил широкое распространение культ Непорочного Сердца Девы Марии. В 1910 году бельгийская провидица Берта Пети получила откровение о необходимости посвящения всего мира Непорочному Сердцу Девы Марии. В ответ на этот призыв в 1915 году католический архиепископ Вестминстерский кардинал Бурне посвятил Англию Непорочному Сердцу Девы Марии[388]. Произошедшее в 1942 году посвящение мира Непорочному Сердцу Девы Марии папой Пием XII было беспрецедентным событием в христианской истории – так, крупнейший католический богослов-мариолог XX столетия Габриэль Роскини назвал его «высочайшим проявлением культа Марии» и «началом эры Церкви»[389]. Этот акт посвящения был повторен в 1984 году Иоанном Павлом II, а в 2013 – Папой Франциском. Тема посвящения России Непорочному Сердцу Девы Марии очевидным образом соответствует теме явления Державной – воцарению Девы Марии как царицы России. Равным образом, слова Девы Марии об установлении почитания ее Непорочного Сердца во всем мире и последующее посвящение всего мира Непорочному Сердцу Девы Марии, осуществленное целым рядом Римских пап, может быть символическим исполнением предсказания видения Даниила о всемирном владычестве Сына Человеческого.

Таким образом, мы можем констатировать тот факт, что исполнением предсказания книги Даниила о воцарении святых Всевышнего и Сына Человеческого стало символическое воцарение Девы Марии, ярким образом изображенное в российских и португальских событиях. Как известно, многие православные и католические авторы прямо связывают эти события с личностью реальной Марии из Назарета, пребывающей на небесах душой или даже душой и телом. Тем не менее подобный взгляд возможен только в контексте православного и католического богословия, будучи неприемлемым для протестантов и иудеев. Обилие указаний на католические культовые практики, характерное для Фатимских явлений, также может свидетельствовать о том, что значительная часть содержащейся в них информации культурно обусловлена и не должна восприниматься некритически. Попытки каким-либо образом охарактеризовать духовную сущность указанных событий были бы слишком самонадеянными и увели бы нас далеко от основного предмета нашей работы. Можно предположить, что воцарение Девы Марии в контексте чудесных явлений 1917 года в первую очередь выступало в качестве символа, призванного охарактеризовать принципиальные черты нового периода мировой истории. И если в книге Даниила символом событий 1917–1918 годов стало воцарение Сына Человеческого, то в православной и католической культуре символическим обозначением их внутреннего смысла стало воцарение Девы Марии.

Мы попытаемся рассмотреть возможные аналогии между фигурами Сына Человеческого и Девы Марии, которые могут подтвердить предложенные нами толкования Дан 7 и добавить к ним дополнительные смыслы. Первым моментом, обращающим на себя внимание, является то, что осуществлением предсказания о даровании царства Сыну Человеческому стало произошедшее в 1917 году явление восседающей на троне женской фигуры (Богородицы Державной в России и Кармельской Богоматери в Португалии). Каким образом оно может быть соотнесено с мужским характером фигуры Сына Человеческого? Казалось бы, перед нами предстает некоторое противоречие между видением и событиями, которые, по нашему мнению, стали чем-то вроде его символической реализации. Тем не менее более подробное рассмотрение этого вопроса указывает на то, что здесь мы сталкиваемся исключительно с проблемой перевода. В библейском языке выражения םדא ןב или שנא רב «сын человеческий» имеют однозначную ассоциацию с видовым понятием «человек», безотносительно к его полу. Выражение «сын человеческий» обычно встречается в паре со словом «человек», указывая на смертность и хрупкость человеческой природы[390]. Ср.: «Тем не менее, человек, который есть червь, и сын человеческий, который есть моль» (Иов 25, 6); «Господи! Что есть человек, что Ты знаешь о нем, и сын человеческий, что обращаешь на него внимание?» (Пс 143, 3). Очевидно, что эти максимы относятся к любому человеческому существу, вне зависимости от его пола. Равным образом, в книге Даниила, как мы уже показали выше, Сын Человеческий является символом человека par exellence, без всякого акцента на гендерном аспекте. Такое понимание этого текста хорошо передано в современных английских переводах, где «Сын Человеческий» в Дан 7, 13 переводится как «one like a human being». Таким образом, хотя явление женской фигуры в качестве «Сына Человеческого» выглядит несколько неожиданным, оно вполне возможно с точки зрения семантики этого выражения.

Какой дополнительный смысл этот образ может внести в толкование обсуждаемого видения? По нашему мнению, символизм воцарения Девы Марии, проявившийся в явлении Державной и в Фа-тимских явлениях 1917 года, может получить разностороннюю интерпретацию. В своем анализе мы, в первую очередь, обратимся к темам, которые имеют непосредственное основание в новозаветной литературе. Это символизм Девы Марии как изображения Израиля; символизм Девы Марии как изображения социально слабых и угнетенных слоев населения мира; символизм Девы Марии как символа женского начала. Соответственно, каждый раз указанный символизм может получать разную интерпретацию и связываться с различными историческими событиями.

Наиболее близким к оригинальному толкованию фигуры Сына Человеческого является пласт смыслов, связывающих фигуру Девы Марии с еврейским народом. Народ Израиля очень часто символизировался именно женским персонажем. Так, мы находим подобную образность уже у одного из первых пророков Израиля – Осии. В его книге народ Израиля изображается как супруга Всевышнего. Пророк делает символический «пророческий жест» – он, по повелению Господа, женится на блуднице Гомери, признав ее детей своими, «ибо сильно блудодействует земля сия, отступив от Господа» (Ос 1, 2). Далее образ неверной жены сливается с образом Израиля, отступившего от Господа. Бог обещает Израилю и наказание, и будущее прощение: «Посему вот и Я увлеку ее, приведу ее в пустыню и буду говорить к сердцу ее. И дам ей оттуда виноградники ее и долину Аxор, в преддверие надежды; и она будет петь там, как во дни юности своей и как в день выхода своего из земли Египетской» (Ос 1, 14–15). Позднее этот образ развивается в других пророческих книгах. Иеремия и Иезекииль повествуют о двух сестрах – Израиле и Иудее, северном и южном еврейском царствах, одинаково отступивших от Господа. Помимо негативного образа Израиля как жены-блудницы мы находим у пророков и положительный образ дщери Сиона, олицетворения Иерусалима и народа Израиля в его святости и чистоте. Мы видим его уже в знаменитом мессианском пророчестве Заxарии: «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной» (Заx 9, 9). Еще более ярок этот образ у пророка Софонии: «Ликуй, дщерь Сиона! Торжествуй, Израиль! Веселись и радуйся от все сердца, дщерь Иерусалима! Отменил Господь приговор над тобою, прогнал врага твоего! Господь, царь Израилев, посреди тебя: уже более не увидишь зла» (Соф 3, 14–16).

Отождествление ветхозаветной дщери Сиона с Девой Марией является характерной чертой католической мариологии. Оно восходит непосредственно к библейской традиции – подобное отождествление мы находим уже в Евангелии от Луки, где обращение ангела к Марии во время Благовещения (Лк 1, 28) отчетливо отсылает к пророческому обращению к дщери Сиона (Соф 3, 14; Зах 9, 9). Символизм образа святой Девы как олицетворения народа Израиля в XX веке получил широкое признание в католической традиции. Папа Иоанн Павел II назвал Деву Марию «дщерью Сиона», уравнивая ее с пророческим символом торжествующего Израиля. Современный католический автор Иосиф Кудасевич отмечает, что «если Мария как отдельная личность представляет Собой и как бы содержит в Себе весь ветхозаветный народ Божий, святой остаток Израиля, ожидающий и окончательно принимающий спасение от своего Господа, то в таком случае к Марии можно отнести все, что в Ветхом Завете говорится об Израиле. Имена, относящиеся к Богу, Новый Завет перенес на Христа (напр. Лк 1, 35), имена и характеристики народа – на новый народ Божий – Церковь и на олицетворение этого народа, Марию»[391].

Другой библейский пассаж, связывающий Деву Марию с символикой Израиля и, одновременно, с символикой книги Даниила, мы находим в 12 главе Апокалипсиса. Это знаменитый образ «Жены, облеченной в Солнце», ставший одним из центральных для католической мариологии. Тайновидец описывает следующее видение – на небе является «Жена, облеченная в Солнце», в короне из 12 звезд. Ее преследует дракон, стремящийся умертвить рождаемого ею Младенца. Затем жена рождает Младенца, который тотчас же возносится на небо к «Богу и престолу Его» (Откр 12, 5). Преследуемая драконом Жена спасается, чудесным образом («на крыльях орла») улетая в пустыню, чтобы пребывать там в течение 1260 дней – «времени, времен и полувремени».

Вся описанная картина фактически является развернутым изображением Дан 7, 25: «И против Всевышнего будет произносить слова и угнетать святых Всевышнего; даже возмечтает отменить времена и закон, и они будут преданы в руку его до времени, времен и полувремени». Дракон в данном случае изображает нечестивого царя[392], а жена – «святых Всевышнего», которые будут подвергаться преследованиям на протяжении трех с половиной лет. В данном случае опять-таки достаточно сложно однозначно определить, кто здесь понимается под «святыми Всевышнего» – народ Израиля или ангельские, небесные существа. Как известно, автор книги Даниила, скорее всего, говорил здесь об ангелах, но указанные выражения могли быть очень рано соотнесены с человеческими существами. Бегство Жены в пустыню указывает на земной контекст происходящих событий. По мнению, высказанному еще в XIX столетии Ю. Велльгаузеном, текст, легший в основу Откр 12, был создан во время иудейской войны членами группы фарисеев, бежавших из осажденного Иерусалима в пустыню, чтобы ожидать там пришествия Мессии и Божественного Избавления[393]. Очевидно, что автор гипотетического иудейского источника, легшего в основу Откр 12, идентифицировал Жену с Израилем или с собственной религиозной общиной, преследуемой римлянами. По мнению некоторых авторов, идентификация Жены с Израилем сохраняется и в Откровении[394]; тем не менее большинство исследователей полагает, что более убедительным толкованием образа Жены является ее отождествление одновременно с ветхозаветной и новозаветной Церковью[395].

В более поздней христианской экзегетике были предложены разные толкования образа Жены, облеченной в Солнце. Восточные экзегеты обычно отождествляли Жену с Церковью. При всей логичности этого толкования большую сложность у них вызывал образ рождения Христа Церковью. Мефодий Патарский, Ипполит Римский и Андрей Кесарийский склонны понимать его аллегорически – как проповедь Христа Церковью или как рождение Христа в душах верующих. Латинские авторы, начиная со св. Епифания и Тихония, зачастую идентифицировали Жену, облеченную в Солнце, с Девой Марией. Позднее эта трактовка закрепилась в католической традиции, оказав сильнейшее влияние на традицию изображения Девы Марии. В новейшее время эта традиция была продолжена рядом Римских пап – так, Пий XII рассматривал Откр 12 в качестве одного из указаний на телесное вознесение Девы Марии в небесную славу.

Обсуждаемые нами тексты интересным образом переплетаются как между собой, так и с рассматриваемыми нами событиями. Жена, облеченная в Солнце, фактически является новым изображением Сына Человеческого, сделанным автором еврейского апокалиптического сочинения, строившим свое повествование на основе книги Даниила. Так же, как и Сын Человеческий, эта фигура яляется символическим изображением народа Израиля, одновременно в своей царственной и страдающей и преследуемой ипостаси. В христианской традиции Жена, облеченная в Солнце, зачастую осмыслялась как изображение Девы Марии. В 1917 году мы видим явления Девы Марии в короне и с царскими регалиями – Богородицы Державной и Девы Марии Кармельской. Оба этих образа в конечном счете восходят к образу Жены, облеченной в Солнце, и опираются на ее отождествление с Девой Марией, принятое в католической традиции. Наконец, оба чудесных события приходятся на 1917 год, дату, когда по нашим расчетам должно было произойти воцарение Сына Человеческого, предсказанное книгой Даниила. В результате, в явлениях 1917 года актуализируется то, что объединяет образы Сына Человеческого, Жены, облеченной в Солнце, и Девы Марии – их значение как символов еврейского народа.

Таким образом, в данном контексте Дева Мария выступает в качестве символического изображения народа Израиля. Ее воцарение, изображенное в чудесных событиях 1917 года, в таком случае может быть указанием на принятие декларации Бальфура, положившей начало возрождению еврейского государства в Палестине. Как видно, это толкование фактически повторяет интерпретацию, данную нами повествованию Дан 7, где дарование Царства народу святых Всевышнего также было истолковано аналогичным образом.

Еще одним значением фигуры Сына Человеческого, о котором мы говорили выше, является его соотнесенность с угнетенными и лишенными политической власти и влияния. Образ Девы Марии также может быть связан с судьбой угнетенных и обездоленных. Эта тема очень ярко звучит в приведенной в Евангелии от Луки песни Марии (Magnificat):

И сказала Мария: величит душа Моя Господа,

и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем,

что призрел Он на смирение Рабы Своей, ибо отныне

будут ублажать Меня все роды;

что сотворил Мне величие Сильный, и свято имя Его;

и милость Его в роды родов к боящимся Его;

явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их;

низложил сильных с престолов, и вознес смиренных;

алчущих исполнил благ, и богатящихся отпустил ни с чем;

воспринял Израиля, отрока Своего, воспомянув милость, как говорил отцам нашим, к Аврааму и семени его до века (Лк 1, 46–55).

В этой, казалось бы, мирной песне рефреном звучит тема низложения сильных и надменных, коренящаяся в мессианской традиции. Божья милость для Марии – простой крестьянской девушки из галилейской провинции, которая станет матерью Мессии и которую «ублажат все роды», соответствует Божьей милости для народа Израиля, находящегося под игом имперского господства, но предназначенного Богом для победной миссии в мире[396]. Анализ текста песни Марии позволяет сделать вывод о ее тесной тематической связи с повествованием книги Даниила о Сыне Человеческом. Фактически все темы, заявленные в Дан 7, повторяются в песни Марии: падение мировых империй, вознесение слабых и смиренных, исполнение обещаний, адресованных народу Израиля, всемирное почитание его символического представителя (Сына Человеческого и Девы Марии). Очевидно, что в данном тексте Дева Мария выступает в роли, полностью соответствующей роли Сына Человеческого. Всемирное почитание дается здесь «уничиженному между людьми» (Дан 4), не просто еврейке, но и женщине и галилеянке, провинциальной крестьянке, представительнице группы, не имеющей никакого веса не только в обществе Римской империи, но и в иудейском обществе. Подобное переворачивание существующей социальной иерархии несомненно может быть связано с революционными изменениями, произошедшими в мире в XX столетии. Обратившись к богородичным явлениям, мы также можем увидеть в них яркое преобладание женщин-получательниц откровений, при этом женщин низкого социального статуса – провансальская крестьянка Бернадетта, подмосковная крестьянка Евдокия Андрианова, португальские девочки-пастушки. Во всех этих бедных провинциальных девушках и женщинах есть нечто общее с Девой Марией, бедной галилейской крестьянкой, представительницей народа, подчиненного власти Рима, и социальной группы, не имевшей власти и авторитета в собственно еврейской среде. Коронация Девы Марии, таким образом, может быть истолкована как символ социального подъема наиболее бесправных и угнетенных слоев населения мира, ставшего результатом глобальных социально-политических трансформаций, произошедших в XX веке.

Воцарение Девы Марии может быть осмыслено еще с одной принципиально важной стороны. Мы видим коронацию женской фигуры, которая как бы замещает собой мужскую фигуру Сына Человеческого. Дева Мария в христианской теологии есть идеальный образ женщины, реальная женщина, получившая высший и уникальный онтологический статус. Для раннехристианских апологетов и святых отцов Дева Мария – это «новая Ева», искупительница греха праматери человеческого рода, женщина par exellence, femina maxima. Именно женская фигура в символических событиях 1917 года неожиданным оказывается изображением Сына Человеческого, то есть носителя универсальной человеческой природы. Исходя из этого коронация Девы Марии может быть интерпретирована как знак происходящего в мире возвышения женского начала и, в первую очередь, женской половины человечества.

Патриархат доминировал в подавляющем большинстве обществ на всем протяжении всемирной истории уже начиная с IV–III тысячелетия до н.э. Власть грубой силы, господствовавшая в древних обществах, обрекала женщину на подчиненное положение. По мнению британского исследователя С. Тейлора «как и война, патриархат впервые появляется в истории около 4000 года до н.э. В значительной части мира статус женщины после этого был лишь немного выше, чем у рабов. Почти во всех обществах Европы, Ближнего Востока и Азии женщины не имели никакого влияния на политическую, культурную и религиозную жизнь своих обществ <…> Женщины часто не могли иметь собственность и наследовать землю и имущество и часто сами рассматривались в качестве собственности. В некоторых странах они могли быть конфискованы ростовщиками или сборщиками податей в счет уплаты долга (такова, например, была общая практика в Японии начиная с VII века)»[397]. Мнение о превосходстве мужчин нашло отражение и в творчестве философов древности. Аристотель писал: «Душа властвует над телом, как господин, а разум над вашими стремлениями – как государственный муж. Отсюда ясно, сколь естественно и полезно для тела быть в подчинении у души <…> Так же и мужчина по отношению к женщине: первый по своей природе выше, вторая – ниже, и вот первый властвует, вторая находится в подчинении» (Политика. Книга I. О домохозяйстве и рабстве. 11–12). В древнегреческом обществе женщина не участвовала в общественной и политической жизни, равно как в подавляющем большинстве случаев не получала образования, сравнимого с образованием мужчин ее статуса. Аналогичным образом дело обстояло в большинстве древних и средневековых обществ. Конкретное положение и статус женщины в разных обществах и в разные эпохи могли весьма заметно разниться, однако отстранение подавляющего большинства женщин от образования и политической жизни на протяжении веков продолжало оставаться неотъемлемым принципом всех патриархальных обществ. Женщина не получила равных с мужчинами прав и с распространением монотеистических религий, несмотря на то, что христианство и ислам первоначально сделали многое для улучшения социального и религиозного статуса женщины; напротив, традиционные патриархальные структуры переносились в религиозные институты и, таким образом, дополнительно освящались авторитетом религиозной традиции.

Решительные шаги по эмансипации женщины начались только в Новое время. Радикальные преобразования, происходившие во время Французской революции, в том числе привели к росту женского движения. В 1791 году французской писательницей, жирондисткой Олимпией де Гуж, была написана «Декларация прав женщины и гражданки», которая требовала распространить принципы равенства, заявленные Французской революцией, и на женщин. Этот призыв не нашел широкой общественной поддержки и женское равноправие в итоге осталось вне сферы интересов революционных лидеров. Серьезная и последовательная борьба за права женщин началась только во второй половине XIX века. Ее началом стала публикация работы английского философа, сторонника леволиберальных взглядов Джона Стюарта Милля «Подчиненность женщины» (1861), в которой он писал о настоятельной необходимости предоставления женщинам равных прав с мужчинами в наше время, когда уже «не осталось законных рабов, кроме хозяйки каждого дома». В эти годы по всей Европе происходит постепенное улучшение имущественных и образовательных прав женщин. Однако очень быстро в центре внимания оказались политические права – тот самый вопрос о власти, который стоит в центре самой системы патриархального общества. Инициатором движения за получение женщинами избирательных прав был тот же Дж. Милль, в 1867 году предложивший соответствующий законопроект в английском парламенте. Его инициатива не получила поддержки большинства членов парламента, однако начало движению было положено: в 1867 году в Манчестере был создан Женский суфражистский комитет, поставивший своей целью борьбу за получение женщинами избирательных прав.

Ширившееся в Европе женское движение на протяжении второй половины XIX века смогло добиться целого ряда значительных успехов. В 1882 году британский парламент принимает Закон о собственности замужних женщин, предоставляя им право самим распоряжаться своим имуществом; для женщин постепенно становится доступно высшее образование. Однако центральным пунктом женского движения продолжала оставаться борьба за получение женщинами избирательных прав. Наиболее радикальным суфражистским движением стал основанный в 1903 году британской общественной деятельницей Э. Панкхёрст «Женский социально-политический союз», который нередко прибегал к насильственным акциям, таким как битье витрин и поджоги. Несмотря на активную деятельность суфражистских организаций их успехи до Первой мировой войны были весьма ограниченными. В 1894 году женщины получили право избирать и быть избранными в Новой Зеландии, в 1906 году – в Финляндии, в 1913 – в Дании, Норвегии и Австралии.

Решительные изменения в вопросе политических прав женщин произошли только после начала революционного подъема, вызванного кризисом, порожденным Первой мировой войной. Его началом стала Февральская революция в России, сразу же поставившая вопрос о широких демократических реформах, в том числе о предоставлении женщинам избирательных прав. Уже весной 1917 года женщины были избраны в городские Думы Санкт-Петербурга и Москвы, а 20 июля 1917 года Временное правительство предоставило избирательные права всем женщинам, достигшим возраста 21 года[398]. Это решение привело к решительному прорыву в получении женщинами избирательных прав по всему миру: в 1918 году женщины получают избирательные права в Германии, Польше и Великобритании, в 1919 – в Нидерландах и Аргентине, в 1920 – в Соединенных Штатах и Чехословакии.

Явление Державной иконы произошло непосредственно перед этими событиями – буквально за считаные месяцы. Связь между явлением воцарившейся женской фигуры и получением женщинами равных политических прав в данном случае является наиболее прямой и наглядной, куда более наглядной, чем версии о том, что явление Державной предсказывает будущую реставрацию монархии или является символом произошедшего в 1917 году восстановления патриаршества. Действительно, подобное толкование наилучшим образом соответствует прямому смыслу изображения на иконе и не предполагает сложного аллегоризирования или предсказания еще не произошедших исторических событий.

Какова историческая роль предоставления женщинам гражданских и политических прав? Безусловно, мы в первую очередь должны говорить об эмансипации половины человечества, теперь получившей доступ к возможностям, ранее открытым только для мужчин, являвшихся представителями господствующих классов. Получение женщинами политических прав должно стать началом перехода от власти символизируемых животными мировых империй, основанных на господстве грубой силы, к гуманной, человеческой власти, символизируемой явлением Сына Человеческого. В связи с этим нельзя не вспомнить о тех направлениях в суфражистском и феминистском движении, сторонники которых, признавая существование различий между женщинами и мужчинами, выступали за активное участие женщин в политической и общественной жизни. В XIX веке подобная точка зрения была фактически преобладающей: «Феминистки XIX столетия, и в Америке, и в Англии, считали женщин более альтруистичными, чем мужчины, из-за их материнского инстинкта и роли, и более добродетельными, из-за предположительно более слабых сексуальных импульсов. Они полагали, что эти черты <…> предоставляют женщинам особую миссию: спасти общество от разрушительности, конкуренции и насилия, создаваемых мужчинами, имеющими неоспоримое господство»[399]. Аналогичные идеи мы находим и у феминисток 1980-х годов, писавших о непосредственной связи между пацифизмом и феминизмом. Они говорили об «универсальной связи между патриархатом, войной и насилием»; по их мнению, «намерение преодолеть патриархат подразумевало намерение преодолеть войну и насилие и наоборот»[400].

Определенные практические подтверждения приведенных выше размышлений мы находим в современной электоральной политике. Начиная с 1980-х годов женщины стали электоральной базой для левых и либеральных партий, в своих программах обычно придающих большее значение социальной, экологической и правозащитной тематике. Особенно четко эта тенденция очевидна на примере США, где в последние десятилетия симпатии женщин в большей степени склонялись в сторону Демократической, а мужчин – Республиканской партии (т.н. modern gender gap «современный гендерный разрыв»[401]). Большой интерес также представляет пример стран, для которых характерна большая представленность женщин в политике. В настоящее время это, в первую очередь, скандинавские страны, а также ряд стран Южного полушария (Новая Зеландия, Южная Африка, Чили). Следует отметить, что большая часть этих стран характеризуется очень низким уровнем милитаризации и воздерживается от участия в военных конфликтах. По мнению исследователей, «в самых развитых демократических государствах, таких как Канада, Финляндия, Исландия, Швеция, Норвегия, Дания в последние 30 лет завершается “тихая женская революция”. Женщины этих стран добились почти половины мест во всех структурах власти и изменили содержание политики. Ее главные приоритеты – повседневная жизнь людей: здравоохранение, пенсионное обеспечение, образование и т.д. Сюда идет большая часть бюджетных средств. Женщины не просто заполняют пространство политики, а заявляют, что намерены в корне изменить ее правила и содержание, что призваны морально совершенствовать, гуманизировать отношения в ней. Под воздействием женщин, пришедшим к власти, эти страны стали самыми спокойными и пригодными для проживания рядового человек»[402]. Таким образом, мы можем предположить, что влияние женщин во многих странах уже начинает позитивно сказываться на политической и общественной жизни – главное, чтобы оно достигало определенного уровня, необходимого для того, чтобы реально определять государственную политику.

Таким образом, мы видим, что значение фигуры Девы Марии во многом эквивалентно значению фигуры Сына Человеческого. Она, так же, как и Сын Человеческий, оказывается символом еврейского народа и коллективным символом угнетенных и обездоленных. Кроме того, образ Девы Марии также имеет дополнительный гендерный аспект, дополняющий приведенные выше символические значения. Революционные потрясения XX века, предсказанные в книге Даниила, действительно стали началом крушения всех традиционных иерархий, основанных на национальном, социально-экономическом и гендерном угнетении. В 1917 году происходит революция в России, положившая начало решительной демократизации общества бывшей Российской империи. Довольно скоро демократический импульс заглох в политической сфере, когда демократия, сначала парламентская, а затем прямая демократия советов, сменилась однопартийной диктатурой. Однако процесс социальной демократизации и социального подъема продолжался и нарастал на протяжении десятилетий, служа источником внутренней легитимности и международного авторитета советского государства. Равным образом сохранялся и ширился импульс национального освобождения, начавшийся с крушения Российской и Австро-Венгерской империй. Победа над фашизмом и становление в качестве главных мировых держав США и СССР предопределили как крушение колониальной системы, так и установление в большинстве стран мира режимов, гарантирующих те или иные социальные и/или политические права и свободы. Процесс борьбы с гендерным неравенством начался с предоставления женщинам избирательных прав и продолжился всесторонней эмансипацией женщин, получивших доступ к образованию, рабочим местам и участию в политической жизни. В результате, мировая элита была отчасти вынуждена поделиться властью и ресурсами с народными массами. Разумеется, этот процесс длился и длится весьма неравномерно, с успехами и отступления и в наше время еще далек от завершения. Однако в целом можно говорить, что запрос на глобальную демократизацию и социализацию, поставленный в 1917 году, продолжает стоять на повестке дня и будет одной из принципиальных задач мирового сообщества в XXI веке.

Сон Навуxодоносора о мировом древе (Дан 4)

5Наконец вошел ко мне Даниил, которому имя было Валтасар, по имени бога моего, и в котором дух святаго Бога; ему рассказал я сон.

6Валтасар, глава мудрецов! я знаю, что в тебе дух святаго Бога, и никакая тайна не затрудняет тебя; объясни мне видения сна моего, который я видел, и значение его.

7Видения же головы моей на ложе моем были такие: я видел, вот, среди земли дерево весьма высокое.

8Большое было это дерево и крепкое, и высота его достигала до неба, и оно видимо было до краев всей земли.

9Листья его прекрасные, и плодов на нем множество, и пища на нем для всех; под ним находили тень полевые звери, и в ветвях его гнездились птицы небесные, и от него питалась всякая плоть.

10И видел я в видениях головы моей на ложе моем, и вот, нисшел с небес Бодрствующий и Святый.

11Воскликнув громко, Он сказал: «срубите это дерево, обрубите ветви его, стрясите листья с него и разбросайте плоды его; пусть удалятся звери из-под него и птицы с ветвей его; 12но главный корень его оставьте в земле, и пусть он в узах железных и медных среди полевой травы орошается небесною росою, и с животными пусть будет часть его в траве земной.

13Сердце человеческое отнимется от него и дастся ему сердце звериное, и пройдут над ним семь времен.

14Повелением Бодрствующих это определено, и по приговору Святых назначено, дабы знали живущие, что Всевышний владычествует над царством человеческим, и дает его, кому хочет, и поставляет над ним уничиженного между людьми».

15Такой сон видел я, царь Навуходоносор; а ты, Валтасар, скажи значение его, так как никто из мудрецов в моем царстве не мог объяснить его значения, а ты можешь, потому что дух святаго Бога в тебе.

16Тогда Даниил, которому имя Валтасар, около часа пробыл в изумлении, и мысли его смущали его. Царь начал говорить и сказал: Валтасар! да не смущает тебя этот сон и значение его. Валтасар отвечал и сказал: господин мой! твоим бы ненавистникам этот сон, и врагам твоим значение его!

17Дерево, которое ты видел, которое было большое и крепкое, высотою своею достигало до небес и видимо было по всей земле, 18на котором листья были прекрасные и множество плодов, и пропитание для всех, под которым обитали звери полевые и в ветвях которого гнездились птицы небесные, 19это ты, царь, возвеличившийся и укрепившийся, и величие твое возросло и достигло до небес, и власть твоя – до краев земли.

20А что царь видел Бодрствующего и Святаго, сходящего с небес, Который сказал: «срубите дерево и истребите его, только главный корень его оставьте в земле, и пусть он в узах железных и медных, среди полевой травы, орошается росою небесною, и с полевыми зверями пусть будет часть его, доколе не пройдут над ним семь времен»,– 21 то вот значение этого, царь, и вот определение Всевышнего, которое постигнет господина моего, царя: 22 тебя отлучат от людей, и обитание твое будет с полевыми зверями; травою будут кормить тебя, как вола, росою небесною ты будешь орошаем, и семь времен пройдут над тобою, доколе познаешь, что Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет.

23А что повелено было оставить главный корень дерева, это значит, что царство твое останется при тебе, когда ты познаешь власть небесную.

24Посему, царь, да будет благоугоден тебе совет мой: искупи грехи твои правдою и беззакония твои милосердием к бедным; вот чем может продлиться мир твой.

25Все это сбылось над царем Навуходоносором.

26По прошествии двенадцати месяцев, расхаживая по царским чертогам в Вавилоне, 27царь сказал: это ли не величественный Вавилон, который построил я в дом царства силою моего могущества и в славу моего величия!

28Еще речь сия была в устах царя, как был с неба голос: «тебе говорят, царь Навуходоносор: царство отошло от тебя!

29И отлучат тебя от людей, и будет обитание твое с полевыми зверями; травою будут кормить тебя, как вола, и семь времен пройдут над тобою, доколе познаешь, что Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет!»

30Тотчас и исполнилось это слово над Навуходоносором, и отлучен он был от людей, ел траву, как вол, и орошалось тело его росою небесною, так что волосы у него выросли как у льва, и ногти у него – как у птицы.

31По окончании же дней тех, я, Навуходоносор, возвел глаза мои к небу, и разум мой возвратился ко мне; и благословил я Всевышнего, восхвалил и прославил Присносущего, Которого владычество – владычество вечное, и Которого царство – в роды и роды.

32И все, живущие на земле, ничего не значат; по воле Своей Он действует как в небесном воинстве, так и у живущих на земле; и нет никого, кто мог бы противиться руке Его и сказать Ему: «что Ты сделал?»

33В то время возвратился ко мне разум мой, и к славе царства моего возвратились ко мне сановитость и прежний вид мой; тогда взыскали меня советники мои и вельможи мои, и я восстановлен на царство мое, и величие мое еще более возвысилось.

34Ныне я, Навуходоносор, славлю, превозношу и величаю Царя Небесного, Которого все дела истинны и пути праведны, и Который силен смирить ходящих гордо.

Историко-филологический комментарий

В четвертой главе книги Даниила описывается пророческий сон царя Навуходоносора и его исполнение – безумие царя, его обращение в животное и последующее возвращение в человеческое состояние. Начало повествования по своему построению приближается к рассказу о толковании Даниилом первого сна Навуходоносора – царь обращается к пророку после того, как другие вавилонские мудрецы оказываются не в состоянии разгадать сон царя. Тем не менее художественные отличия Дан 4 от других частей книги сразу бросаются в глаза. Главное из них состоит в том, что повествование ведется от первого лица, от имени самого царя Навуxодносора, в то время как в остальных арамейских разделах книги Даниила автор придерживается повествовательной манеры изложения, рассказывая о своих героях в третьем лице. Примечательно и то, что фигура пророка Даниила исчезает уже в середине рассказа, и все внимание повествователя сосредотачивается на истории вавилонского царя.

Подозрения в изначально независимом характере рассказа о безумии Навуходоносора укрепляются после знакомства с греческой версией 4 главы, дошедшей до нас в переводе Септуагинты. Вопрос о ее отношении к масоретскому тексту 4 главы, по-видимому, является одной из ключевых проблем, решение которой способно пролить свет на историю этого раздела книги Даниила. Скорее всего, 4–6 главы перевода Септуагинты восходят к другому арамейскому Vorlage, чем масортеская версия книги Даниила. Текстуальные совпадения между переводом Септуагинты и сделанным с масоретского текста переводом Феодотиона в данных разделах составляют только 19% текста, при этом они зачастую могут быть результатом более позднего влияния перевода Феодотиона на перевод Септуагинты[403]. Вопрос о том, стоит ли отдавать приоритет масоретскому тексту или переводу Септуагинты, уже давно является предметом оживленной дискуссии. Версия о приоритетности текста Септуагинты была поддержана такими исследователями как Л. Виллс[404] и Р. Альбертц[405], масоретского текста – П. Грело[406] и Д. Сатран[407]. В настоящее время все большее число исследователей склоняется к мнению, что Дан 4 в версии масоретского текста и перевода Септуагинты представляют собой различные варианты эволюции единой письменной или даже устной традиции[408].

Как уже было сказано, повествование Дан 4 изложено в виде послания Навуходоносора, обращенного ко «всем народам, племенам и языкам» (Дан 3, 31). Вступлением к нему являются стихи Дан 3, 31–34, с которых начинается послание Навуходоносора с изложением произошедших с ним чудесных событий. Далее повествование развивается аналогично предыдущей истории, изложенной в Дан 2, – Навуходоносор снова видит чудесный и устрашающий сон и призывает Даниила с просьбой истолковать его. Содержание сна открывается картиной чудесного мирового древа. Как мы затем узнаем из толкования, это мировое древо символизирует самого царя Навуходоносора. Далее с небес спускает שידקו ריע «святой страж», очевидно ангельское существо. Он оглашает приговор «стражей» и «святых»: «Срубите это дерево, обрубите ветви его, стрясите листья с него и разбросайте плоды его; пусть удалятся звери из-под него и птицы с ветвей его; но главный корень его оставьте в земле, и пусть он в узах железных и медных среди полевой травы орошается небесною росою, и с животными пусть будет часть его в траве земной» (Дан 4, 12).

Скорее всего, появляющийся здесь образ мирового древа, символизирующего возгордившегося царя, восходит к книге Иезекииля[409]. В 31 главе книги Иезекииля мы находим аналогичный образ мирового древа, символизирующего Ассирию, падение которой в 612 году до н.э. должно служить иллюстрацией недолговечности имперского могущества. Величие Ассирии уподобляется мировому древу, распространявшемуся над всеми остальными деревьями и дававшему приют всем животным и птицам. Однако в результате «сердце его возгордилось величием своим» (Иез 31, 10) и за это Бог покарал его: кедр «срубили чужеземцы, лютейшие из народов» (Иез 31, 12). Он нисходит в шеол, где вместе с ним оказываются другие деревья Эдема. Моральный урок истории говорит о наказании гордыни имперских правителей: «Это для того, чтобы никакие дерева при водах не величались высоким ростом своим и не поднимали вершины своей из среды толстых сучьев, и чтобы не прилеплялись к ним из-за высоты их дерева, пьющие воду; ибо все они будут преданы смерти» (Иез 31, 14). Далее пророк применяет эту образность к египетскому фараону, предрекая ему аналогичную участь (Иез 31, 18).

Автор рассказа о сне Навуходоносора использовал образ мирового древа, который в данном случае символизирует самого царя и говорит о его будущем низвержении. Однако в отличие от финала повествования книги Иезекииля, где говорится о нисхождении поверженного Ассура в шеол, мировому древу из сна Навуходоносора предрекается более благополучная судьба – его корень останется в земле и имеет возможность будущего возрождения. Далее автор постепенно переходит от образа дерева к предсказанию будущей судьбы реального царя Навуходоносора: «Сердце человеческое отнимется от него и дастся ему сердце звериное, и пройдут над ним семь времен. Повелением Бодрствующих это определено, и по приговору Святых назначено, дабы знали живущие, что Всевышний владычествует над царством человеческим, и дает его, кому хочет, и поставляет над ним уничиженного между людьми» (Дан 4, 13–14). Затем в Дан 4 описывается исполнение этого предсказания: Навуходоносор действительно «отлучен он был от людей, ел траву, как вол, и орошалось тело его росою небесною, так что волосы у него выросли как у льва, и ногти у него – как у птицы» (Дан 4, 30). Лишь по истечении семи лет к Навуходоносору возвратился его разум: он признал всемогущество Бога, после чего был восстановлен в своем царском достоинстве.

Какое происхождение имеет рассказ о семилетнем безумии Навуходоносора и его последующем возвращении к своему царскому статусу? Мало кто из современных исследователей сомневается в том, что исходным материалом для этого рассказа послужили реальные исторические события, отразившиеся в вавилонском фольклоре в сказочном и гиперболизированном виде. Их главным героем был не Навуходоносор, а Набонид, последний царь Вавилона. Судя по всему, все повествования арамейской части книги Даниила в главах 2–4 изначально относились именно к этому царю, а не Навуходоносору. По всей видимости, образ Набонида был заменен Навуходоносором на более поздней стадии обработки историй пророка Даниила в силу широкой известности имени этого царя в еврейской традиции и связи истории пророка Даниила с завоеванием Иерусалима Вавилоном.

Вкратце изложим читателю историю правления Набонида и основные связанные с ним исторические вехи. Набонид взошел на трон в 556 году до н.э., победив во фракционной борьбе со ставленником халдеев Лабаши-Мардуком. Сам Набонид происходил из старовавилонской знаки, а его мать была жрицей бога Луны Сина. Однако вскоре между Набонидом и вавилонской олигархией возник конфликт. Когда после победы над мидянами в Харране в 553 году до н.э. Набонид принял решение восстановить существовавший там до ассирийского нашествия храм Сина, он столкнулся с недовольством вавилонян, опасавшихся возвышения святилища в провинциальном Харране по сравнению с храмами Вавилона. Почувствовав отсутствие поддержки в столице, Набонид принял решение перенести свою резиденцию подальше от Вавилона. В 553 году до н.э. он отправился со своим войском в Аравию, завоевав северо-западную часть полуострова. Местом своего пребывания Набонид выбрал аравийский оазис Тейму, который он заселил выходцами из Месопотамии и Сирии, построив там роскошный дворец по образцу вавилонского.

Набонид находился в своей резиденции в Тейме десять лет; все это время функции правителя в Вавилоне исполнял его сын Валтасар. В Вавилоне не проходило празднование Нового года и, соответственно, было невозможно избрать нового царя. Несмотря на свое пребывание вдали от столицы, Набонид зорко следил за ситуацией в Вавилонии, постоянно пытаясь укрепить там свое влияние. Набонид стремился оттеснить от власти традиционное жречество, выдвигая на первый план древние культы и ставя во главе храмов связанных с ним людей. Из-за подобных религиозных реформ Набонид снискал у вавилонских жрецов репутацию нечестивца и даже сумасшедшего. Сам Набонид это мнение, разумеется, не разделял – скорее он считал себя провидцем, в своих надписях постоянно ссылаясь на собственные сны, в которых он беседовал с богами[410]. Набонид был почитателем лунного бога Сина, он рассматривал его как своего покровителя и законного главу вавилонского пантеона. Его конфликт с вавилонским жречеством во многом был продиктован именно этой позицией царя – Набонид упрекал вавилонских жрецов и народ в непочитании истинного верховного бога и искажении древнего облика храмов. Вопрос о том, была ли подобная политика продиктована преимущественно религиозными или политическими интересами царя, до сих пор не разрешен в исторической науке.

Странности последнего вавилонского царя породили достаточно обширную литературу. Наиболее древним произведением, посвященным загадочному добровольному изгнания Набонида, является его надпись на стелле, в 1958 году обнаруженной в Харране. В ней он повествует о том, что покинул Вавилон по указанию Сина, «царя богов», которому нечестивые вавилоняне не воздавали должного почитания. Возвращение в Вавилон Набонид связывает с завершением предначертанного Сином десятилетнего срока его пребывания в Аравии. В других дошедших до нас надписях Набонид ссылается на свои сны, в которых он общался с богами, дававшими ему указания о перестройке храмов и других мероприятиях. Критикам Набонида принадлежит другое произведение – «Вавилонский памфлет о Набониде», написанный вскоре после персидского завоевания и обвиняющий Набонида в нечестии и необоснованных претензиях на обладание божественной мудростью. Большинство исследователей полагают, что 2–5 главы книги Даниила стоят в конце древней традиции, повествовавшей о последнем вавилонском царе. Возведение огромной статуи, поклоняться которой принуждаются вавилоняне, конфликт с вавилонскими мудрецами, пророческие сны, присутствие царского сына Валтасара – все эти черты явно указывают именно на Набонида. Наиболее ярким примером отражения традиции вавилонских рассказов о Набониде в книге Даниила является повествование о сумасшествии Навуходоносора. В этом рассказе мы видим фольклорное отражение реальных событий – странности царя превращены в настоящее безумие, многолетнее пребывание в глухой и отдаленной Аравии – в жизнь вместе с дикими зверьми и фактическое превращение в животное. Очевидно, что эта традиция была известна вавилонским евреям, составлявшим значительную часть населения Вавилонии во времена Набонида, уже в период ее возникновения. Многие исследователи проводили эту связь еще в первой половине прошлого века[411]. Она стала общепризнанной после обнаружения в Кумране т.н. «Молитвы Набонида» – текста, где фигурировало реальное имя последнего вавилонского царя и рассказывалась история, очень близкая к изложению книги Даниила (4Q242):

Слова молитвы, которую произнес Набонид, царь зе[мли Вави] лонской, царь [великий, когда он был поражен] злой проказой по велению Бо[га Всевышне] го в Тейме.

[Злой проказой] я был поражен в течение семи лет и грехи мои отпустил ясновидец. Он был муж иудейский из [сынов изгнания, и он сказал мне]: Поведай и напиши об этом, чтобы воздать славу, вели[чие и почесть] имени Бо[га Всевышнего. И я написал так:

[Когда] поражен был я [злой] проказой в Тейме [по велению Бога Всевышнего], семь лет [я] молился богам из серебра и золота, [меди и железа], дерева, камня и глины, потому что [я думал], что боги они…[412]

Многие элементы этого текста – семилетнее изгнание вавилонского царя в отдаленную местность, его болезнь, присутствие иудейского мужа-ясновидца, обращение царя к монотеизму имеют явные параллели с историей безумия Навуходоносора, изложенной в книге Даниила. В то же время мы находим в этом рассказе подлинное имя последнего вавилонского царя и указание на историческое место его добровольного изгнания – Тейму. Сложно сомневаться в том, что рассказ о безумии Навуходоносора является еще одним вариантом этого сюжета. Тем не менее прямая литературная связь между кумранской Молитвой Набонида и книгой Даниила представляется маловероятной – несмотря на перечисленные параллели сюжет обоих повествований достаточно сильно отличается (в книге Даниила в отличие от Молитвы Набонида Даниил не играет никакой роли в возвращении царя в нормальное состояние; Молитва Набонида говорит о болезни царя, а не о его обращении в животное и т.п.). По мнению М. Хенце харранская надпись Набонида, Молитва Набонида и книга Даниила разделяют общую линию повествования – царь по Божественному указанию оставляет столицу на определенный срок из-за грехов (чужих или своих), пребывает в пустынной местности, а затем благополучно возвращается на трон[413]. Он полагает, что подобная связь между текстами могла возникнуть в том случае, если они были порождены фольклорной традицией, бытовавшей в Вавилоне еще во времена Набонида. Несколько иначе историю указанной традиции рассматривает К. Нью-сом – по ее мнению, еврейские повествования о Набониде могут непосредственно восходить к его харранской надписи, сделанной после возвращения из Аравии[414]. Надпись Набонида также представляет собой обращение, сделанное от первого лица, и вполне вероятно, что она была доведена до вавилонской аудитории путем публичного прочтения, что обусловило знакомство с ней еврейской общины Вавилонии. Структура харранской надписи действительно имеет ряд общих черт с повествованием Дан 4, однако серьезное переосмысление повествования, герой которого оказывается не только провидцем, но и грешником, обреченным на изгнание в пустыню, предполагает влияние на него не только харранской надписи, но и традиций, направленных против Набонида и культивировавшихся вавилонским жречеством.

Если связь рассказа о безумии Навуходоносора и цикла повествований о Набониде представляется достаточно очевидной, то другой текст, демонстрирующий явную мотивную близость к Дан 4, до сих пор не занял определенного места в научных реконструкциях. Это рассказ, встречающийся у Евсевия Кесарийского, который он дает со ссылкой на историка Мегасфена:

Далее Мегасфен говорит, что Навуходоносор стал сильнее Геракла, вторгся в Ливию и Иберию и, наложив на них дань, завоевал также побережье моря. После того, говорят халдеи, он поднялся на крышу своего дворца и, одержимый неким богом, воскликнул: «О, вавилоняне, я предсказываю вам будущее бедствие, которое не смогут отвратить ни Бэл, мой предок, ни царица Бэлтис. Придет персидский мул, взяв в союзники ваших собственных богов, и принесет вам рабство. Его пособником будет сын мидийской женщины, гордость Ассирии. О если бы, до того, как мои сограждане будут преданы, некая Харибда или море поглотили бы и уничтожили его; или он был бы увлечен в пустыню, где нет ни городов, ни следа человека, но лишь дикие звери имеют свои пастбища и парят птицы, где он бы блуждал один, среди камней и ущелий; а я, прежде, чем он составил бы подобный замысел, нашел бы более счастливый конец». Произнеся это пророчество, он тотчас же исчез[415].

Этот рассказ имеет несколько общих черт с повествованием Дан 4. Пророческий дух здесь охватывает самого Навуходоносора, это происходит на крыше его дворца, что выглядит аналогично ситуации, описанной в Дан 4, 26; Навуходоносор, проклиная предателя, отсылает его в пустыню, для того, чтобы он пребывал там один, с дикими зверями и птицами. Наконец, после произнесения этого пророчества сам царь таинственным образом исчезает – аналогично ситуации в Дан 4. Количество общих мотивов здесь слишком велико, чтобы подобное сходство было случайным. По всей видимости, первоначально главной идеей этого рассказа было предсказание Навуходоносором падения Вавилона, которое произойдет по вине «персидского мула» (Кира) и «сына мидийской женщины», под которым, скорее всего, подразумевается Набонид[416]. Вина за падение Вавилона здесь возлагается на Набонида, что отчасти справедливо в связи с его военно-политическими просчетами, но не учитывает роли вавилонского жречества, возложившего свои надежды на Кира. Возможно, что эта легенда сложилась в близкой к жреческим кругам среде, которые после жестких репрессий против Вавилона, предпринятых Дарием, постарались замолчать свою роль в персидском завоевании города, возложив всю ответственность на Набонида. Содержание проклятия Набонида Навуходоносором очевидным образом связано с его реальным пребыванием в Аравии и отсылает к уже упомянутой выше вавилонской традиции о Набониде. В книге Даниила образ Набонида ассимилирован с образом Навуходоносора, что привело и к включению сюжета о таинственном пророчестве, произнесенном Навуходоносором на крыше дворца, в повествование книги Даниила, и к изменению его содержания – царь говорит здесь не о будущем Вавилона, а получает предсказание о своей собственной судьбе.

Как видно, легенда о безумии Навуходоносора получает достаточно убедительное объяснение при обращении к легендарному циклу, сложившемуся вокруг имени Набонида во время его загадочного пребывания в Тейме. Тем не менее ассоциация указанных мотивов с определенной исторической личностью не дает нам никакой информации о происхождении этих мотивов. Жизненные перипетии конкретной личности могут оказаться катализатором для того, чтобы связать с ней определенные фольклорные мотивы, известные традиции задолго до этого момента. Можно предположить, что в истории Набонида-Навуходоносора, нарисованной еврейскими источниками, соединились сразу несколько традиций месопотамского и еврейского происхождения.

По мнению М. Хенце традицией, лежащей в основе рассказов о Набониде, являются месопотамские мифы о диких людях, которые вели животный образ жизни до возникновения человеческой цивилизации. Он отмечает, что «описания первых человеческих существ вращаются вокруг ограниченного числа снова и снова возникающих стереотипов: дикие люди живут вдали от цивилизации, бродя в пустыне. Они не едят хлеба и не носят одежды. Напротив, она едят траву как животные и пьют воду из источников»[417]. Таким образом, можно предположить, что многолетнее пребывание Набонида в Тейме позволило его вавилонским противникам интерпретировать ситуацию как превращение царя в «дикого человека». Эта традиция получила широкую известность среди жителей Вавилонии, в том числе переселенцев из Иудеи. В их фольклоре она соединилась с версией событий, изложенной самим Набонидом в его харранской надписи. Однако легенда не приняла бы известный нам вид без влияния ряда мотивов собственно еврейского происхождения. Это идея божественного воздаяния гордым, в первую очередь относящаяся к могущественным языческим царям (Ис 14, Иез 28), и мотив обращения иноземного царя к монотеизму, характерный для многих древнееврейских произведений[418]. В результате повествование Набонида о своем добровольном изгнании превратилось в рассказ о гордыне и прозрении Навуходоносора, появление которого здесь особенно примечательно в связи с его принципиальной ролью в еврейской истории.

История экзегетики

На протяжении истории иудейская и христианская экзегеза интерпретировали сон Навуходоносора исходя из толкования, приведенного в книге Даниила, то есть рассматривали этот сон как реальный исторический факт. Большинство комментаторов считало основополагающим моральный смысл, заключенный в истории гордыни Навуходоносора, его наказания и последующего возвращения в человеческий облик и восстановления в царском достоинстве. Среди подобных толкований выделяется интерпретация Ори-гена, который сопоставлял Навуходоносора с падшим ангелом[419]. C первого взгляда она может показаться несколько неожиданной, однако ее корни очевидно лежат в еврейской экзегезе пророческих книг. Как известно, еврейская традиция идентифицировала гордого вавилонского царя из Ис 14 с Навуходоносором; его гордыня, изображенная в этом тексте, понималась как причина его последующего наказания, описанного в Дан 4. Учитывая, что христианская традиция обычно связывает Ис 14 с падшим ангелом, Ориген распространил указанное сопоставление на Дан 4, посчитав историю Навуходоносора аллегорическим повествованием о падении Люцифера. Примечательно, что в Дан 4 говорится также о покаянии Навуходоносора, и для Оригена, с симпатией относившегося к концепции апокатастасиса (всеобщего спасения), вероятно, было возможно применить и эту черту повествования о вавилонском царе к истории падшего ангела.

Попытки перетолкования сна Навуходоносора как предсказания будущих событий мировой истории появляются только в экзегезе XIX столетия. Первым автором, предложившим подобное толкование, был Джон Аквила Браун, в 1823 году опубликовавший в Лондоне свое сочинение под названием «Вечерняя заря» («Even-tide»)[420]. Дж. Браун не был профессиональным богословом или духовным лицом – по своему роду занятий он был серебряных дел мастером, обратившимся к толкованию пророческих книг. Тем не менее его толкование оказалось более проницательным, чем труды последующих комментаторов, скорее испортивших, а не развивших его. По мнению Дж. Брауна после завоевания теократического иудейского царства Вавилоном Божественного правления на земле не будет до Второго пришествия, когда Иисус Христос, как потомок Давида, вновь воцарится в Иерусалиме. Вычислить дату его воцарения Дж. Браун попытался, обратившись к четвертой главе книги Даниила. Он считает Навуходоносора образом человечества – сначала «благоденствующего в чертоге своем» как символ иудейской теократии, затем унизившегося до животного состояния как символ эпохи господства языческих империй и затем вновь вернувшегося к прежнему состоянию как символ мессианского царства Иисуса Христа. Обозначив время падения иудейской монархии как 604 год до н.э. и, отсчитав от этой даты «семь времен», принятые в соответствии с традиционными экзегетическими принципами за 2520 лет (360 х 7), Браун определил 1917 год как дату Второго пришествия Иисуса Христа.

Идеи Брауна были развиты адвентистским проповедником Н.Х. Барбуром, в 1877 году опубликовавшим свое сочинение «Три мира и урожай этого мира» (Three worlds and the harvest of this world)[421]. Он полагал, что Второе пришествие произойдет в 1878 году, а к 1914 году Иисус Христос распространит свою власть над всем миром. Чтобы получить эту дату Барбур использовал те же самые 2520 лет – «7 времен» из Дан 4, что и Браун, изменив начальную точку расчетов – 606 год до н.э. вместо 604 года до н.э. Этот временной период Барбур отождествил с «временами язычников», о которых говорится в Лк 21, 24. Идеи Барбура активно поддерживал работавший вместе с ним адвентист Чарльз Рассел. В 1876 году он опубликовал статью «Времена язычников: когда они закончатся?» с изложением приведенных выше вычислений. Когда Второе пришествие в 1878 году не состоялось, Рассел в характерном для адвентистов духе истолковал это событие как указание на небесное воскресение «спящих святых» – праведных христиан, живших со времен Иисуса Христа. После разрыва с Барбуром, произошедшего в 1879 году, Рассел стал издавать собственный журнал «Сионская сторожевая башня и вестник присутствия Христа» и стал учредителем «Общества Сторожевой Башни», позднее ставшего руководящим органом «Свидетелей Иеговы» (название, в 1931 году принятое основанной Расселом организацией «Исследователи Библии»). Начало Первой мировой войны было воспринято Расселом как исполнение его пророчества – он идентифицировал ее с Армагеддоном и полагал, что она закончится в 1918 году крушением языческих империй и вознесением 144000 избранных на небеса; в качестве даты начала царства Божьего на земле ожидался 1931 год. В 1920-е годы, уже после смерти Рассела, 1914 год стал рассматриваться как год начала последних времен и небесного воцарения Иисуса Христа (к подобным спиритуализациям своих пророчеств уже не раз прибегали адвентисты). В последующие десятилетия «Свидетели Иеговы» печально прославились своим догматизмом и неумелой апологетикой[422], продолжая упорно настаивать на своей концепции, определяющей «времена язычников» как период с 607 года до н.э. до 1914 года, и постоянно перенося дату Второго пришествия на более поздние сроки.

По нашему мнению, первоначальная идея Дж. Брауна была гораздо более проницательной и интересной, чем более поздние попытки развить ее со стороны американских комментаторов. То, что ему удалось путем сделанных на основе Библии вычислений получить такую знаменательную дату как 1917 год, выглядит довольно примечательным и может быть, наряду с предсказанием английских протестантских комментаторов XVIII-XIX веков о восстановлении еврейского контроля над Иерусалимом в 1967 году (см. ниже), отнесено к одному из немногих успехов в предсказании будущего на основании библейских пророчеств. К обсуждению и развитию этого толкования мы и обратимся в следующей главе.

Толкование

История превращения Навуходоносора в животное стоит в тесной связи как с эсхатологическими видениями арамейского апокалипсиса, так и с темами, позднее внесенными в книгу Даниила автором еврейского раздела. Мы можем привести очень большое количество общих мотивов, объединяющих эти тексты. Рассказ о гордыне Навуходоносора напоминает гордость Антиоха Епифана, являющуюся центральным мотивом 8 и 11 глав книги Даниила. Обращение Навуходоносора в животное, его пребывание с дикими зверьми и последующее возвращение в человеческий облик напоминает нам динамику 7 главы книги Даниила, рисующей шествие чудовищных животных, сменяющееся явлением человеческой фигуры. Приговор небесного суда, вынесенный четвертому зверю, аналогичен приговору стражей и святых, лишающих царства Навуходоносора. Пространные доксологии в начале послания Навуходоносора, прославляющие Бога как обладателя вечного царства, очевидным образом имеют параллели с характеристиками царства, данного Богом Сыну Человеческому и святым Всевышнего. Даже срок безумия Навуходоносора, охарактеризованный как семь времен, может быть каким-то образом связан с периодом господства «малого рога», определенном как «время, времена и полувремя». Наконец, общая мораль четвертой главы книги Даниила, утверждающая верховный суверенитет Бога над временной властью языческих империй, может быть названа главной темой всей книги Даниила.

Все эти указания являются не только чисто литературными наблюдениями, но имеют прямое отношение к тому, каким образом мы должны толковать четвертую главу книги Даниила. Если мы видим во второй, седьмой, восьмой и одиннадцатой главах не просто истории о гордыне, падении языческих царей и возвышении слабых и смиренных, но и пророческие указания на эпохальные исторические события, то почему мы должны делать исключение для четвертой главы, понимая ее только как своего рода притчу? И если древние комментаторы еще могли говорить об этом рассказе как о пересказе реальной истории, произошедшей с царем Навуходоносором, то в настоящее время легендарный характер этого повествования вполне очевиден. По этой причине мы попробуем увидеть в четвертой главе книги Даниила предвидение фундаментальных событий мировой истории, проверив эту версию хронологическими расчетами.

Прежде, чем перейти к толкованию четвертой главы книги Даниила, мы должны обратить внимание на ее структуру. Она включает в себя изложение сна царя и последующий рассказ о его исполнении. Очевидно, что мы можем толковать в качестве изложения будущих событий мировой истории как сон царя Навуходоносора, так и саму историю, произошедшую с царем. Браун и вслед за ним Барбур и Рассел сосредоточили свое внимание на второй альтернативе, истолковав рассказ о безумии Навуходоносора как своего рода притчу об истории человечества. Не отвергая этого подхода, мы предлагаем другой вариант – последовательно рассмотреть сначала сон Навуходоносора, а затем историю царя, описанную в четвертой главе книги Даниила, дав им историцистское толкование.

Как мы уже писали выше, в своем сне Навуходоносор увидел удивительное дерево, распространявшееся по всей земле. Затем оно было срублено, но его корень сохранен для того, чтобы вновь воскреснуть к жизни по истечении семи времен. В толковании эта образность применяется к самому Навуходоносору, но это приурочивание вполне может быть поздним переосмыслением указанной образности. Образ мирового древа отсутствует во всей литературе, порожденной пребыванием Набонида в Тейме, – его нет ни в надписях самого Набонида, ни в Вавилонском памфлете о Набониде, ни в кумранской молитве Набонида, ни в рассказе Мега-сфена о пророчестве Навуходоносора. Образность, возникающая в сне царя, некоторым образом уникальна для этой традиции: несмотря на то, что Набонид считал себя провидцем и получателем вещих снов, он ничего не упоминает о видении им мирового древа. Примечательно и то, что образ величественного дерева, скорее всего восходящий к книге Иезекииля, в данном случае также кардинально переосмыслен – если Иезекииль говорит о нисхождении символизирующего Ассирию дерева в шеол, то автор книги Даниила предрекает сохранение корня дерева, который должен вернуться к жизни по истечении семи времен. Эта оптимистическая направленность пророчества позволяет нам предположить, что его смысл может относиться не только к языческому вавилонскому царю.

Вполне возможно, что изначально мировое древо символизировало иудейское царство и династию Давида. Великое древо традиционно было символом царской власти в ближневосточной мифопоэтической традиции[423]. Соотнесение дерева и царства в древнееврейской литературе является еще более распространенным приемом, чем соотнесение дерева и царя. В 31 главе книги Иезекииля величественному дереву уподобляется Ассирия; в 17 и 31 главах этого сочинения прочие страны также уподобляются деревьям.

В видении, фрагменты которого сохранились в Кумране, четыре дерева символизируют четыре мировые империи[424]. Еще более интересны примеры, где Израиль уподобляется дереву. В 17 главе книги Иезекииля приводится пространная аллегория. Налетевший на Ливан орел «схватил вершину кедра, верхушку кроны его сорвал. И отнес ее в страну торгашей, в городе купцов оставил»[425] (Иез 17, 3–4).

Здесь пророк говорит об иудейской элите, в 597 году до н.э. депортированной в Вавилон (Иез 17, 12). Затем Господь обещает возвращение пленникам из Вавилона и восстановление иудейского государства: «Так говорит Господь Бог: и возьму я с вершины высокого кедра, и посажу; с верхних побегов его оторву нежную отрасль и посажу на высокой и величественной горе. На высокой горе Израиле-вой посажу его, и пустит ветви, и принесет плод, и сделается величественным кедром, и будут обитать под ним всякие птицы, всякие пернатые будут обитать в тени его ветвей» (Иез 17, 22–23).

Еще более близкие образы мы находим в книге Исаии. Так, пророк уподобляет остаток Израиля после ассирийского нашествия срубленному дереву: «И удалит Господь людей и великое запустение будет на этой земле. И если еще останется десятая часть на ней и возвратится, и она опять будет разорена; но как от теревинфа и как от дуба, когда они и срублены, остается корень их, так святое семя будет корнем ее» (Ис 6, 12–13). Эта картина повторяется в 10 главе книги Исаии, где ассирийское нашествие сравнивается с вырубкой леса: «Вот, Господь, Господь Саваоф, страшною силою сорвет ветви дерев, и величающиеся ростом будут срублены, высокие повержены на землю. И посечет чащу леса железом, и Ливан падет от Всемогущего» (Ис 10, 33–34). Однако пророк снова говорит о том, что корень, символизирующий Израиль, уцелеет, и именно из него произойдет Мессия: «И произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произрастет от корня ее» (Ис 11, 1). Вся эта символика очень напоминает образность Дан 4, где корень величественного дерева также оказывается хранителем его жизни, способным к дальнейшему росту и расцвету. Применение этой образности к легендарной истории языческого царя (Набонида или Навуходоносора) в данном случае может быть вторичным – вполне вероятно, что весь сюжет изначально был притчей, напоминающей аллегорические притчи пророка Иезекииля, и первоначально относился к Израилю, который должен быть наказан за свое отступление от Бога, чтобы после своего покаяния возродиться к новой жизни. Эта версия любопытным образом соотносится со сходством обозначения сроков, фигурирующих в Дан 4 и Дан 7: «семь времен» корень дерева будет находиться «в узах железных и медных» и на «время, времена и полувремя» Израиль будет отдан под власть «малого рога».

Разумеется, указанное предположение является лишь гипотезой, однако оно хорошо соответствует как библейской образности, так и предсказаниям судьбы Израиля в Дан 2 и Дан 7. Можно сказать, что трактовка сна Навуходоносора как указания на историю народа Израиля является хорошим примером предложенного Б. Чайлдсом «канонического смысла», который тот или иной текст приобретает в более широком библейском контексте. Слова ангела о судьбе корня великого дерева как нельзя лучше передают положение евреев в странах диаспоры: «Пусть он в узах железных и медных среди полевой травы орошается небесною росою, и с животными пусть будет часть его в траве земной» (Дан 4, 12). «Животные» в данном случае по аналогии с Дан 7 могут обозначать языческие империи, которые будут господствовать над еврейским народом. Продолжительность их владычества над Израилем определяется как семь времен. Как мы уже отмечали выше, традиционная христианская экзегеза книги Даниила определяла ןדע «время» как 360 дней. В соответствии с принятым нами принципом подсчета сроков, указанных в книге Даниила, «семь времен» составляет 2520 лет, половину из которых должно занять время господства «малого рога». Этот период выше уже был определен нами как время господства Халифата, продолжавшееся 1260 лет, – с 658 до 1918 года. Соответственно, первые 1260 лет должны начинаться с покорения Израиля Вавилоном и прийтись на время господства четырех мировых империй – Вавилона, Персии, Греции и Рима. Нехитрый расчет показывает, что этот период должен начаться в 603 году до н.э. И эта дата действительно является одной из принципиальных вех в древнееврейской истории.

Как известно, первый сторонник идеи о пророческом смысле «семи времен», Дж. Браун, начинал их отсчет с 604 года до н.э., которым он датировал завоевание Иудеи Вавилоном. Скорее всего, он вывел свою датировку из книги Даниила, которая начинается с описания похода Навуходоносора на Иерусалим, датированного третьим годом царствования Иоакима, царя Иудейского (Дан 1, 1). Барбур, а вслед за ним Рассел, изменили эту датировку, отнеся эти события к 607 году до н.э. Очевидно, что все указанные авторы не были знакомы с академической исторической литературой, рассматривающей историю древнего Израиля, и считали единственным достоверным источником информации на эту тему Библию. Разумеется, стремление вывести исходную дату расчета «семи времен» из самой книги Даниила, возможно, может иметь некоторые основания, однако более подробный анализ первой главы книги Даниила убеждает нас, что описанные там события едва ли в принципе могут быть датированы сколько-нибудь удовлетворительным образом. Упоминания об осаде Иерусалима, депортации в Вавилон пленных иудеев и переносе туда храмовых сосудов отчетливо отсылают нас к событиям 597 года до н.э. Вероятно, автор ориентировался здесь на пассаж книги Хроник, рассказывающий о походе Навуходоносора на Иерусалим и пленении Иоакима (2 Паралип 36, 6–7). Тем не менее приведенные им хронологические указания отсылают нас к более раннему периоду. Автор книги Даниила датирует описываемые им события «третьим годом Иоакима, царя иудейского» (Дан 1, 1), то есть 606 годом до н.э. Эта дата выглядит совершенно невозможной с учетом информации всех остальных источников. Многие комментаторы полагают, что автор книги Даниила вывел «третий год» из указания книги Царств на то, что Иоаким был подвластным Навуходоносору в течение трех лет (4 Царств 24, 1). Тем не менее предположение о том, что автору книги Даниила было известно повествование книги Царств ставит перед нами новые сложности – этот текст прямо сообщает, что Иоаким «одиннадцать лет царствовал в Иерусалиме» (4 Царств 23, 36), что делает датировку взятия Иерусалима вавилонянами и пленения царя Иоакима третьим годом его правления совершенно невозможной. Кроме того, сама судьба царя Иоакима вызывает вопросы – книга Царств, книга Хроник и книга Иеремии приводят относительно нее разные сведения, которые довольно трудно согласовать. Учитывая все эти сложности К. Ньюсом предполагает, что автор книги Даниила не анализировал приведенные источники самостоятельно, а использовал какую-то известную ему историографическую традицию, датировавшую пленение Иоакима третьим годом его правления[426].

В настоящее время нам доступен гораздо более достоверный источник, повествующий о покорении Вавилоном Сирии и Палестины, – опубликованная в 1956 году «Вавилонская хроника». Согласно ей, подчинение Иудеи и окрестных государств вавилонскому владычеству произошло во время походов Навуходоносора в Заречье в 605–603 годах до н.э. Советский историк Белявский датировал подчинение Иудеи Вавилону маем 603 года до н.э.[427], но, вероятно, это произошло даже несколько раньше, скорее всего, в январе 603 года до н.э. В четвертой книге Царств говорится, что во дни Иоакима «выступил Навуходоносор, царь Вавилонский, и сделался Иоаким подвластным ему на три года, но потом отложился от него» (4 царств 24, 1). Никто из исследователей не сомневается, что отпадение Иудеи от Вавилона может быть вызвано только одним событием – неудачной для вавилонян битвой с египтянами, произошедшей в ноябре-декабре 601 года до н.э. Отсчет трех лет от этой даты приводит нас к концу 604 года до н.э., когда, согласно «Вавилонской хронике», Навуходоносор захватил и разрушил филистимлянский город Ашкелон. Вероятно, именно это событие привело к подчинению Иудеи Вавилону. Согласно книге Иеремии «в пятый год Иоакима, сына Осии, царя Иудейского, в девятом месяце» (Иер 36, 9), то есть в 604 году, в Иерусалиме был объявлен пост, вероятно, связанный с новым походом вавилонян. Точная датировка в данном случае зависит то того, отсчитывает ли автор книги Иеремии месяцы от нисана или от тишрея и является ли девятый месяц кислевом (ноябрь-декабрь) или сиваном (май-июнь). Очевидно, что в данном случае отсчет ведется от нисана, т. к. автор указывает, что события происходили в девятом месяце и царь сидел в своем зимнем доме перед жаровней (Иер 36, 22). Таким образом, указанные события имели место в месяце кислев, а пост был связан с осадой и взятием вавилонянами Ашкелона. Согласно «Вавилонской хронике» Ашкелон был взят в месяце кислев, а в месяце шват (январь-февраль) Навуходоносор уже возвратился в Вавилон. Вероятно, подчинение Иерусалима произошло в тевете, т. е. в декабре 604 – январе 603 года до н.э[428].

Таким образом, отсчет времени господства языческих империй над Израилем скорее всего надо начинать именно с января 603 года до н.э., когда Иоаким подчинился Навуходоносору. В качестве альтернативных дат в принципе могли бы подойти 597 и 587 годы до н.э. – дата начала «вавилонского плена» и дата разрушения Иерусалима и Храма. Январь 603 года до н.э., выбранный нами здесь, имеет два существенных достоинства. Во-первых, именно с него начинается власть Вавилона над Иудеей – последующие нашествия, вызванные восстаниями Иоакима и Седекии, эту власть лишь укрепляли. Во-вторых, вполне возможно, что именно эта дата является отправной точкой для повествования книги Даниила о завоевании Иудеи Навуходоносором (Дан 1, 1). Первый сон Навуходоносора датируется там вторым годом его правления (Дан 2, 1). Это вторая дата, появляющаяся в книге Даниила, – первая относится к осаде Иерусалима Навуходоносором в третий год правления Иоакима. Поскольку Навуходоносор в этом пассаже фигурирует в качестве вавилонского царя, то можно заключить, что эта осада, по мнению автора книги Даниила, происходила в первый год его правления. Его синхронизация с третьим годом правления Иоакима может происходить из Иер 25, где пророк произносит грозное предостережение в адрес жителей Иерусалима, предрекая Иудее вавилонское завоевание и опустошение на срок 70 лет. Это пророчество датируется «четвертым годом Иоакима, царя Иудейского» и «первым годом Навуходоносора, царя Вавилонского» (Иер 25, 1). Возможно, именно эту дату автор книги Даниила связывал со взятием Иерусалима, описанным в Дан 1, 1, полагая, что пророчество Иеремии было дано непосредственно в год взятия Иерусалима. Несмотря на то, что в реальности взятие Иерусалима вавилонянами произошло только в 597 году до н.э., приведенная в книге Даниила датировка также имеет некоторые исторические основания – Навуходоносор захватил Ашкелон и вынудил Иоакима подчиниться Вавилону именно в первый год своего правления. Возможно, что более поздняя историографическая традиция сохранила некоторую память об этих событиях, однако в ней они смешались с событиями 597 года до н.э., породив противоречивую картину, которую мы и наблюдаем в датировке и описании событий в Дан 1,1.

Отсчет «семи пророческих лет» (2520 лет) от января 603 года до н.э. приводит нас к началу 1918 года. Именно к этому времени относятся события, решающим образом изменившие историю Палестины. 2 ноября 1917 года была принята Декларация Бальфура, санкционировавшая создание в Палестине еврейского государства, а 11 декабря 1917 года английские войска заняли Иерусалим. Таким образом, можно говорить о том, что «времена язычников» действительно завершились после семи пророческих лет, предсказанных книгой Даниила. Указанный расчет подтверждает нашу первоначальную датировку времени господства «малого рога» 658–1918 годами – временем от воцарения Муавии ибн Абу Суфьяна до падения Османской империи. Действительно, первая половина огромного срока в 2520 лет (603 год до н.э. – 658 год н.э.) пришлась на время господства четырех империй (Вавилона, Персии, Греции, Рима), а вторая (658 – 1918 годы) – на период господства «малого рога», символизирующего Халифат.

Примечательно, что связь между окончанием 2520 лет и воссозданием еврейского государства в Палестине была осознана Бар-буром и Расселом еще в конце XIX века. В 1878 году Барбур писал, что в ближайшие 37 лет он, в том числе, ожидает возвращения евреев в Палестину. Это мнение было поддержано Расселом, который в 1890-е годы активно выступал перед еврейской аудиторией в США и Великобритании на темы «Zionism in Prophecy», «Zionism, the Hope of the World» – названия, которые говорят сами за себя[429].

После окончания Первой мировой войны сионистское движение продолжало пользоваться симпатиями «Исследователей Библии» – следующий руководитель этой организации Дж. Рутерфорд в 1920 году выступил в Иерусалиме с речью, в которой говорил об избранности еврейского народа и сионизме как одном из шагов в реализации божественного плана[430]. Этот подход соответствовал общей линии «христианского сионизма», характерного для многих англоязычных протестантских церквей. Ситуация резко изменилась в 1930-е годы, когда «Исследователи Библии» стали именовать себя «Свидетелями Иеговы» и относить все библейские пророчества не к Израилю, а к своей собственной организации. Соответственно, сионизм стал характеризоваться как действие сатаны, что стало радикальным разрывом с христианским сионизмом[431].

Таким образом, приведенное нами толкование, связывающее описанное в четвертой главе книги Даниила мировое древо с Израилем, хорошо отвечает историческим фактам и соответствует событиям, реально произошедшим через 2520 лет после покорения Иудеи Вавилоном. Однако события, произошедшие в 1917–1918 годах, были судьбоносными не только для истории еврейского народа, но и для всей мировой истории. Весь мир был сотрясен событиями, имевшими гораздо более принципиальное значение, чем принятие Декларации Бальфура и завоевание Иерусалима. И указание на эти события мы, вероятно, также можем найти в четвертой главе книги Даниила.

Понимание истории Навуходоносора как притчи, повествующей о судьбе человечества, впервые было предложено Дж. Брауном:

«Браун увидел человечество в истории Навуходоносора. До своего безумия он представляет иудейскую теократию; во время безумия он символизирует “звериные” языческие нации; после своего восстановления он становится образом мессианского царства Иисуса Христа»[432]. Подобный подход превращает Навуходоносора в некоторый символ человеческого рода, своего рода «универсального человека»[433]. Соответственно, происходящие с ним события предстают как образы событий человеческой истории. Подобное толкование есть классический пример типологического истолкования Священного Писания, соединенного с аллегорией (ср. Гал 4, 21– 31). История безумия Навуходоносора есть образ истории человечества и все происходящие с ним события соответствуют различным событиям человеческой истории – это типология. В то же время сам Навуходоносор является символом коллективного человечества – это аллегория. С первого взгляда такое толкование может показаться надуманным, однако более пристальное рассмотрение библейских источников убеждает нас в полной обоснованности подобного подхода – все основания для построения подобного типологического и аллегорического толкования содержатся в библейских текстах и непосредственно в самой книге Даниила.

По мнению Дж. Брауна Навуходоносор фактически представляет собой символ человечества, которым в библейской традиции является Адам, архетип всего человеческого рода. Параллель между первочеловеком, Адамом и образом Навуходоносора, представленным в книге Даниила, заслуживает отдельного рассмотрения. Указание на нее появляется уже во второй главе книги Даниила. В ней пророк говорит царю: «Ты, царь, царь царей, которому Бог небесный даровал царство, власть, силу и славу, и всех сынов человеческих, где бы они ни жили, зверей земных и птиц небесных Он отдал в твои руки и поставил тебя владыкою над всеми ими» (Дан 2, 37–38). Тема владычества над животными, не имеющая смысла в описании реальной царской власти, в данном случае является довольно прозрачной аллюзией к истории первочеловека, которому Бог даровал господство над всем животным миром (Быт 1, 26)[434]. Этот факт еще более очевиден в тексте перевода Септуагинты, который добавляет к описанию сферы владычества Навуходоносора даже морских рыб, еще раз усиливая его отождествление с Адамом.

Рассказ о наказании Навуходоносора и его превращении в животное в этом контексте является аналогом истории Адама, также возгордившегося и изгнанного из Рая. В этой связи интересны наблюдения К. Ньюсом, которая отмечает, что антитеза человеческого и животного, на которой построена история Навуходоносора, связывает ее с мифами о первочеловеке, характерными для разных ближневосточных мифологических систем: «В древней ближневосточной мысли мир содержит три основных типа существ: боги, люди и животные. Каждый из них отличается своим отношением к знанию и рациональности. Повествование Бытия 2–3 в действительности есть мифологический рассказ о том, как первоначально два типа существ (божественные и небожественные существа) стали тремя. Когда первоначально подобные животным женщина и мужчина вкусили от древа познания, они стали “как боги”, но не были полностью обожествлены. То есть они стали типом существ, посредствующим между богами и животными. Согласно шумерской традиции, в предвечное время, до появления цивилизации, люди жили подобно животным – не носили одежду, не ели приготовленную пишу, а питались травой. В эпосе о Гильгамеше Энкиду как раз предстает в качестве подобного “предчеловека” <…> Уподобившийся животным человек обычно воспринимался с отвращением, как в оскорбительных замечаниях, адресованных амореям, описывающих их как живущих подобно животным, а не цивилизованным людям <…> Наказание Навуходоносора еще более устрашающе, так как цари имели особый и возвышенный статус. Они были посредниками между божественной и человеческой сферой, о них даже говорили как об образе бога»[435]. Как отмечает А. Лакок, «Навуходоносор, считавший, что он способен достигнуть статуса сверхчеловека, унижается до статуса животного»[436]. Автор дает читателю понять, что в своем безумии Навуходоносор как будто возвращается в мир, существовавший еще до сотворения человека: он «ел траву, как вол, и орошалось тело его росою небесной» (Дан 4, 30). Именно как трава, орошаемая росой, рисуется мир до создания Адама в книге Бытия (Быт 2, 5–6). Другой метафорой состояния обезумевшего царя является ситуация Адама после грехопадения: Бог говорит Адаму, что «проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; терние и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевой травою» (Быт 3, 17–18). О Навуходоносоре говорится, что «травою будут кормить тебя, как вола» (Дан 4, 29), что снова представляет собой довольно близкую аналогию.

Аналогия между Навуходоносором и Адамом не была изобретена автором книги Даниила самостоятельно: сопоставление могущественного языческого царя и его судьбы с историей первочеловека является распространенной метафорой в древнееврейской литературе. Его наиболее ярким примером является знаменитое предсказание судьбы тирского царя в книге Иезекииля:

Сын человеческий! плачь о царе Тирском и скажи ему: так говорит Господь Бог: ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты. Ты находился в Едеме, в саду Божием; твои одежды были украшены всякими драгоценными камнями <…> Ты был [вместе с] помазанным херувимом, чтобы осенять, и Я поставил тебя на то; ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней. Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония. От обширности торговли твоей внутреннее твое исполнилось неправды, и ты согрешил; и Я низвергнул тебя, как нечистого, с горы Божией, изгнал тебя [херувим осеняющий] из среды огнистых камней. От красоты твоей возгордилось сердце твое, от тщеславия твоего ты погубил мудрость твою; за то Я повергну тебя на землю, перед царями отдам тебя на позор. Множеством беззаконий твоих в неправедной торговле твоей ты осквернил святилища твои; и Я извлеку из среды тебя огонь, который и пожрет тебя: и Я превращу тебя в пепел на земле перед глазами всех, видящих тебя. (Иез 28, 13–18).

Проблема толкования этого пассажа состоит в понимании двух фраз, содержащихся в Иез 28, 14 и Иез 28, 16. Читать ли תא, открывающее этот стих, как ‘at ‘ты’ или ‘et ‘вместе с’? Равным образом неясно, толковать ли ךכסה בורכ «херувим осеняющий» как обращение или как подлежащее. В зависимости от ответов на эти вопросы мы получаем две совершенно разные картины мифа, изложенного в повествовании Иезекииля: либо это миф об изгнанном из Эдемского сада херувиме, либо миф об изгнанном из Эдема первочеловеке. Первая интерпретация характерна для масоретского текста, вторая – для Септуагинты и Пешитты. Комментаторы не пришли к единому мнению относительно оригинального толкования этого пассажа: в науке широко представлены обе указанные версии. Подробный анализ этого вопроса не относится к предмету нашей работы; тем не менее хотелось бы отметить, что более убедительными нам представляются аргументы тех авторов, которые связывают этот пассаж с мифом о первочеловеке. Как отмечает Дж. Дэй, «параллели между Иез 28, 12–19 и Быт 2–3 таковы, что естественно предположить, что они представляют нам варианты одного и того же мифа и что, следовательно, Иезекииль говорит о падении первочеловека. И в Иез 28, 12–19 и в Быт 2–3 мы читаем о создании первоначально совершенной фигуры в саду Эдема, изгнанной оттуда из-за своего греха; в обоих рассказах также упоминается херувим <…> В то время, как о падении первого человека говорится в Быт 2–3, нигде более в Ветхом Завете или еврейской мысли не упоминается об изгнании херувима из Эдема. Также необходимо заметить, что мудрость фигуры из Иез 28, 12, 17 соответствует мудрости первого человека в Иов 15, 7–8»[437].

Таким образом, судьба тирского царя сравнивается с судьбой Адама – так же, как Адам, он впадает в гордыню и стремится к богоподобию, результатом чего является его будущее падение. Аналогичную идею мы находим в изображении судьбы другого языческого царя – Навуходоносора. Сначала он находится в состоянии покоя и благоденствия, подобно Адаму до своего изгнания из Рая (Дан 4, 1), затем он впадает в грех гордыни (Дан 4, 27), за что лишается своего царского достоинства и низвергается до животного состояния, чтобы только после покаяния вернуться к своему первоначальному статусу.

Соотнесение истории Адама с повествованием о Навуходоносоре становится еще более прозрачным при обращении к ряду библейских и апокрифических традиций, связанных с историей первочеловека. Так, в целом ряде источников Адам изображается как царь, поставленный Богом в качестве главы универсума. Эта традиция появляется уже в книге Бытия, где говорится о том, что Адам будет «владычествовать» над «рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле» (Быт 1, 26). Весьма определенно об Адаме как о царе говорит Филон Александрийский в своем сочинении «О сотворении мира согласно Моисею». Впоследствии мотив царского достоинства Адама получил развитие в христианской и в особенности в сирийской традиции. Как отмечает А. Тёпель, «авторы Антиохийской школы – Федор Мопсуетский, Иоанн Златоуст, Феодорит Кирский – как и Василий Кесарийский, Григорий Нисский, Ефрем Сирин и Нарсай – особенно акцентировали царское достоинство Адама. В соответствии со своим царским достоинством Адам изображен в одеждах, сидящим на троне в окружении животных на мозаичном полу в церкви в Западной Сирии конца IV века»[438]. Таким образом, изображение Адама как царя первоначального универсума делает логичным его символическое соотнесение с реальным вавилонским царем Навуходоносором.

Аналогия между Навуходоносором и Адамом была давно осознана экзегетической традицией. В наибольшей степени это сопоставление было очевидно для сирийских авторов. Ефрем Сирин в своей «Мадраше о Рае» приводит пространное сопоставление Навуходоносора и Адама. Ефрем пишет, что «Царь Вавилонский похож // На Адама, царя мира // Оба восстали против одного Господа // И были унижены <…> Давид оплакивал Адама // Как он пал // Из царской обители // В обитель диких зверей // Поскольку он был сбит с пути зверем // Он стал как звери; // Он ел вместе с ними // Из-за своего проклятия // Траву и корни // И он умер, став равным им <…> В этом царе [Навуходоносоре] // Бог изобразил Адама: // Поскольку он разгневал Бога своим царствованием // Бог лишил его царства // Праведный разгневался и изгнал его // В область диких зверей; // Он обитал с ними // В пустыне // И только раскаявшись он возвратился // В прежнюю обитель царства // Благословен Он, кто научил нас покаянию // Чтобы мы также могли вернуться к Раю»[439]. Таким образом, Навуходоносор действительно рисуется здесь как образ Адама, но не только библейского Адама, изгнанного из Рая, но и «нового Адама», который должен быть восстановлен в человеке с помощью покаяния и аскетической практики. Обращение Навуходоносора в животное в этом контексте превращается уже не в наказание, а в положительный пример покаяния. Подобная точка зрения довольно быстро закрепилась в сирийской традиции. Радикальные сирийские аскеты IV-V веках отчасти вдохновлялись примером библейского Навуходоносора, странствуя в горах, отказавшись от одежды и питаясь травой и корнями. Автор обращенного к ним «Послания к обитателям гор» также приводит им пример Навуходоносора, которого он снова сопоставляет с Адамом[440]. По его мнению, люди, находящиеся в животном состоянии из-за греха Адама, могут вернуться к изначальному состоянию только путем следования жесткой аскетической дисциплине, пример которой можно найти в описании истории Навуходоносора.

Таким образом, мы можем заключить, что история Навуходоносора, изложенная в книге Даниила, является параллелью описанной в книге Бытия истории Адама. Ее оптимистический финал позволяет предположить, что восстановление Навуходоносора может быть осмыслено как намек на будущее восстановление Адама, то есть коллективного человечества, в своем исконном царском достоинстве. В этой связи внимание на себя также обращают прямые параллели между Дан 4 и Дан 7. Как мы уже предположили выше, оба текста повествуют об одних и тех же событиях – истории человечества начиная с 603 года до н.э. до 1918 года. На их связь указывает целый ряд деталей, присутствующих в повествовании. Так, изображение Навуходоносора, обращенного в животное, имеет близкие аналогии в описании первого зверя, явившегося Даниилу, а описание его метаморфозы (Дан 7, 4) соответствует изложенной в книге Даниила истории царя. При более панорамном сравнении содержания 7 и 4 глав книги Даниила мы можем заключить, что их сюжеты в целом параллельны друг другу. Пребывание Навуходоносора в пустыне, где он был отлучен от людей и уподобился животному, соответствует периоду господства мировых империй, символизируемых животными гротескного и устрашающего вида. Покаяние царя, возвращение к нему разума и его царского достоинства соответствуют явлению Сына Человеческого и его воцарению. При этом воцарение Навуходоносора одновременно рисуется как утверждение царства Бога, прославляемого царем в выражениях, очень близких к описанию царства «святых Всевышнего» в Дан 7 (Дан 3, 33; 4, 31). Таким образом, одна и та же картина мировой истории дана в Дан 4 и Дан 7 с помощью разных символических образов. В обоих случаях их основной идеей является падение человечества до уровня животных и его последующее восстановление.

Таким образом, семь лет безумия Навуходоносора в нашем толковании оказываются связаны с периодом 603 года до н.э. – 1918 года. То, что со сроком 2520 лет оказывается непосредственно связана традиция, в центре которой стоит образ нееврейского царя, уподобленного Адаму, играет принципиально важную роль. Вавилонский царь оказывается главным и сочувственно изображенным героем одной из глав книги Даниила; мало того, повествование в ней ведется от его имени. При этом Навуходоносор – не просто один из иноземных царей, а языческий царь par excellence, фигура, с которой начинается изгнание еврейского народа из земли Израиля. Равным образом, Адам является предком всего человеческого рода и универсальным образом человека как такового. Все эти факты совершенно очевидно показывают нам, что в центре предсказанных здесь событий стоит уже не история Израиля, а судьба человечества, лишившегося своего богоподобия и ниспавшего до животного состояния.

С какими конкретными фактами мировой истории может быть связана подобная картина? Автор книги Даниила, ставя в центр своего повествования символическое противопоставление животных и человека, наделяет эти понятия целым рядом специфических черт. С животным началом он, в первую очередь, связывает гордыню, агрессивность и разрушительность – все упомянутые в Дан 7 животные являются хищниками. Напротив, человеческое начало связывается им со смирением и милосердием. Картина противопоставления иррациональности и рациональности в данном случае стоит на втором плане. Тем не менее она отчетливо выражена в вавилонском бэкграунде повествования книги Даниила. Навуходоносор, бывший царем, то есть «сверхчеловеком», символическим средоточием вавилонской цивилизации, унижается до статуса «дикого человека», пребывающего в пустыне, вдали от всякой человеческого цивилизации и человеческого общества. Четыре животных, символизирующие мировые империи, выходят из моря, которое в семитской традиции также является символическим изображением иррационального начала, порождающего гротескных и угрожающих существ. Исходя из этого можно заключить, что период обращения Навуходоносора в животное соответствует периоду мировой истории, во время которого в человеческом обществе будут доминировать социальные структуры, характеризующиеся указанными выше чертами. В первую очередь это мировые империи, господство которых предсказывается в Дан 2 и Дан 7.

В чем же причина радикального осуждения империй со стороны автора книги Даниила? История сменявших друг друга мировых империй насчитывает много веков, в ней было множество различных событий и явлений, которые могут рассматриваться с разных сторон и могут быть оценены как положительно, так и отрицательно. Вынести однозначно отрицательную оценку всем мировым империям в принципе было бы неоправданным обобщением и увело бы нас далеко от объективного рассмотрения исторических фактов. По этой причине, мы сосредоточимся на тех упреках, которые сам автор книги Даниила бросает мировым империям. Осуждая древние и современные ей мировые империи, книга Даниила в первую очередь говорит об их гордыне и об их агрессивности. Попробуем рассмотреть эти обвинения более подробно.

Наиболее распространенным в Библии обвинением в адрес языческих царей является их гордыня. Так, вся история Навуходоносора, описанная в четвертой главе, вращается вокруг охватившей его гордыни, которая и привела царя к впадению в животное состояние. Можно сказать, что Навуходоносор «лишился разума», впав в гордыню и приписывая свое царское достоинство и свои успехи самому себе, а не Богу (Дан 4, 27). Гордыня царей непосредственно связана с целым рядом идеологем, присущих психологии и идеологии всех мировых империй начиная с эпохи Древности вплоть до Нового времени. Во-первых, это приписывание себе особого божественного покровительства, божественного права на власть, дарованного свыше, и, в наиболее радикальной форме, – собственной божественности. Во-вторых, эта идея универсальной власти, в идеале охватывающей всю Ойкумену. Обе указанных концепции были в той или иной мере распространены практически во всех регионах мира. Тем не менее характер последовательной идеологии они приобрели именно на Древнем Востоке. В дальнейшем эти концепции стали неотъемлемой частью христианской и мусульманской политической мысли, сыграв принципиальную роль в последующей мировой истории. Таким образом, приведенная в книге Даниила картина последовательной смены мировых империй действительно соответствует известной нам исторической реальности – имперская идея зародилась на Древнем Востоке, откуда она в дальнейшем была заимствована европейскими народами. И уже в это время имперская идея встретила последовательную и острую полемику со стороны древнееврейских пророков.

Идеей, вызывавшей наибольшее неприятие авторов библейских книг, была концепция сакрального характера царской власти. Полемику с ней мы находим уже в книгах Исаии и Иезекииля. В книге Исаии она появляется в 14 главе, где царю Вавилонскому приписываются следующие претензии: «Взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему» (Ис 14, 12– 14). Большинство исследователей считают, что в данном пассаже получил отражение ханаанский миф о восстании божества утренней звезды против богов (см. ниже). Однако вполне возможно, что он имеет более прямые связи с царской идеологией Ближнего Востока. По мнению К. Спронка и М. Альбани речь здесь идет о реальном желании вавилонского царя после своей смерти оказаться в сонме богов[441]. Эта идея может быть связана с египетским и ханаанским представлением о посмертной деификации царей, которые восходят на небо, идентифицируясь со звездами. По предположению Альбани гордыня изображенного в Ис 14 вавилонского царя состояла в том, что он полагал, что сохранит свое место величайшего царя и в загробном мире, заняв место «выше звезд Божиих», на троне Всевышнего – из-за чего он низвергается в шеол, лишившись своего места на небесах. Таким образом, весь текст рассматривается как полемика с египетским и ханаанским представлением об «астральном бессмертии» царей и их посмертной деификации: «Падение Хелеля с небес в подземный мир символизирует не только Божий суд над вавилонским тираном, но также тесно связано с традиционными царскими претензиями на божественный статус, которые достигли своего апогея в концепции посмертной астральной деификации царей среди “звезд Эля”. В рамках возникающего в эпоху вавилонского плена израильского монотеизма политеистическая концепция других богов и божественных существ кроме Господа была всерьез поставлена под вопрос (см. Второисайю). Этот революционный религиозный прорыв аналогичным образом относился и к царской идеологии <…> В сравнении с истинным вечным Богом все земные правители очевидно являются не божественными существами, а смертными, подобными растениям, которые “вихрь уносит как солому” (Ис 40, 24) <…> Таким образом, одним из последствий монотеизма изгнания стало то, что политеистическая идея божественного статуса царей – когда-то принятая и в монархическом Израиле – теперь была определена как гордыня (hubris). Новоассирийское и Нововавилонское имперское господство, рассматривавшееся израильтянами как варварская тирания (Ис 14, 6, 16), также позволило интерпретировать идею сакральной царской власти и божественного сыновства в качестве примера гордыни (hubris)»[442]. Таким образом, «победная песнь» из Ис 14 может быть рассмотрена как пример пророческой критики характерной для Ближнего Востока идеологии сакрализации царской власти[443].

Слабым местом предложенного Спронком и Альбани толкования Ис 14 является то, что в месопотамской традиции как раз-таки отсутствовала концепция астрального бессмертия почивших царей. По этой причине Альбани предполагает, что автор этого пассажа, говоря о вавилонском царе, применяет к нему представления о царях, характерные для Египта, Ханаана и, вероятно, древнего Израиля. Другой пример полемики с царской идеологией Ближнего Востока, более тесно связанный с ханаанским культурным кругом, мы находим в книге Иезекииля. В ней приводится следующая инвектива в адрес тирского царя: «И было ко мне слово Господне: сын человеческий! скажи начальствующему в Тире: так говорит Господь Бог: за то, что вознеслось сердце твое и ты говоришь: “я бог, восседаю на седалище божием, в сердце морей”, и будучи человеком, а не Богом, ставишь ум твой наравне с умом Божиим <…> вот, Я приведу на тебя иноземцев, лютейших из народов» (Иез 26, 1–2, 7). В следующем далее «плаче о Тире» Иезекииль развивает тему гордыни тирского царя: он сравнивает его с Адамом, впавшим в гордыню и пожелавшим уподобиться Богу, и за это изгнанным из Эдема (Иез 28, 17). Указанный пассаж книги Иезекииля сам по себе является свидетельством существования в Тире царской идеологии, предполагающей приписывание царю божественного статуса. Исследователи, рассматривающие вопрос о статусе царя в ханаанской традиции, также обнаруживают в этом регионе целый ряд свидетельств, предполагающих существование представлений о сакральном характере царской власти. Так, по мнению Н. Уайетта указанный комплекс представлений присутствовал уже в Угарите. По его предположению царь Угарита во время коронации отождествлялся с Аттаром, угаритским божеством, сначала воссевшим на престол Баала, а затем сошедшим с него, чтобы стать царем на земле[444]. По мнению Д. Блока обвинение тирского царя в самообожествлении «может быть намеренной отсылкой к имени правившего в это время царя Этбаала III, чье имя означает «Баал со мной» (‘etba’al по крайней мере согласно еврейской вокализации) или его преемника, известного из Иосифа Флавия как Баал»[445]. Косвенные обвинения в самообожествлении Иезекииль выдвигает и против египетского фараона, которому приписываются слова, также являющиеся примером горделивого самообольщения: «Сын человеческий! обрати лице твое к фараону, царю Египетскому, и изреки пророчество на него и на весь Египет. Говори и скажи: так говорит Господь Бог: вот, Я – на тебя, фараон, царь Египетский, большой крокодил, который, лежа среди рек своих, говоришь: “моя река, и я создал ее для себя”» (Иез 29, 2–3). Как отмечает Т. Кларк, акцент книги Иезекииля на пророчествах, предсказывающих падение тирского царя и египетского фараона, «имеет не только политические, но и теологические причины, поскольку оба народа имели царей, которые после своего воцарения рассматривались как получившие некоторую степень божественности»[446].

Претензии имперской власти на божественность были известны уже в первых мировых империях – Ассирии и Вавилоне. Однако на протяжении большей части истории этих государств они носили более-менее умеренный характер, не доходя до характерного для Египта обожествления правящих царей. Гораздо более радикальные формы сакрализация царской власти принимает в эллинистическое время, когда складывается царский культ, выражающийся в буквальном религиозном почитании царствующих особ с воздвижением им храмов, принесением жертв и прочими почестями, подобающими божествам. Своим происхождением он, по всей видимости, был обязан египетскому культу фараонов и характерному для Греции культу героев. В Греции уже после Пелопонесской войны божественные почести в ряде полисов иногда воздавались полководцам и царям, например, спартанскому генералу Лисандру и Филиппу Македонскому. Однако начало всеобщему распространению царского культа в завоеванной греками Персидской державе положил только Александр Македонский. Его провозглашение в Египте сыном Амона-Ра как правящего фараона и посещение им греко-египетского оракула Сива убедили Александра в том, что он является сыном Зевса. В 324 году до н.э., после завершения своего похода, Александр потребовал от греческих городов признания себя «непобедимым богом». Во многих греческих городах Александр был признан богом, ему воздвигались статуи и алтари.

В Греции этот культ продержался недолго: «После смерти царя и во время Ламийской войны статуты, официально признававшие божественность Александра, были или аннулированы, или просто забыты. Антипатр, победитель в этой войне, рассматривал почитание смертного как бога как богохульство и был единственным из диадохов, не почитавших Александра таким образом»[447]. Напротив, в азиатских государствах диадохов культ Александра, а затем и и прочих эллинистических царей, получил широкое распространение. В 283 году до н.э. родители египетского царя Птолемея II были обожествлены как θεοί σωτηρες (боги спасители). В 272–271 годах до н.э. Птолемей II и его сестра и жена Арсиноя еще при жизни также стали почитаться в культе Александра Македонского как θεοί ἀδελφοί[448]. В государстве Птолемеев главным царским культом оставался культ Александра Македонского; члены династии Птолемеев почитались в культе Александра. Первые надежные свидетельства о существовании государственного царского культа в державе Селевкидов относятся к правлению Антиоха III (241–187 годы до н.э.), когда правящий монарх и его супруга почитались как боги во многих городах империи[449]. Целый ряд пассажей книги Даниила, по-видимому, непосредственно связан с полемикой против подобных религиозных практик. Наиболее однозначные свидетельства полемики с царским культом мы находим в 11 главе книги Даниила. В ней об Антиохе Епифане говорится, что он «вознесется, и возвеличится выше всякого божества» (Дан 11, 36), «и о богах отцов своих не помыслит, и ни желания жен, ни даже божества никакого не уважит; ибо возвеличит себя выше всех» (Дан 11, 37).

Претензии эллинистических царей на божественность получили не только религиозное, но и философское обоснование. Наибольший интерес в этом отношении представляют произведения философов-неопифагорейцев Диотогена, Стенида и (Псевдо)Экфанта. В их трактатах, дошедших до нас в составе антологии византийского писателя Иоанна Стобея, царь рисуется как «одушевленный закон», образ бога, фигура, занимающая промежуточное положение между богом и миром и в некотором смысле являющаяся богом для своих подданных[450]. Впоследствии эти идеи были поддержаны и развиты Плутархом, чтобы в будущем стать основанием для идеологии многих христианских и мусульманских монархий.

Вслед за эллинистическими государствами царский культ получил широкое распространение и в Древнем Риме. Вероятно, первоначальным импульсом, способствовавшим его возникновению, стало влияние эллинистических государств, завоеванных римлянами в I веке до н.э. Первым и, как ни странно, единственным из римских правителей последовательно пытавшимся установить в Риме царский культ, подобный эллинистическим образцам, стал Юлий Цезарь[451]. После окончательной победы над республиканцами в битве при Мунде в 45 году до н.э. в Риме были предприняты решительные шаги по его учреждению. Профиль Цезаря начинает чеканиться на монетах, на которые до того наносились только изображения богов и древних царей, в храме Квирина Цезарю была воздвигнута статуя с надписью Deo invicto («непобедимому богу»). Вскоре Юлий Цезарь получил декретом Сената государственного жреца своего культа (фламина), государственный храм, колесницу для размещения его изображения, все храмы в Риме и Италии обязаны были установить его статуи. Эти почести ставили Цезаря в один ряд с главными римскими богами (Юпитером, Марсом и Квирином) и означали фактическое введение царского культа, подобного тому, который существовал в эллинистических монархиях. Этот факт во многом спровоцировал заговор против Юлия Цезаря, приведший к его убийству заговорщиками 15 марта 44 года до н.э. Это примечательное совпадение впоследствии предостерегало последующих римских императоров от учреждения царского культа по греческому образцу. После своей смерти Юлий Цезарь был официально обожествлен Сенатом как Divus Julius.

С утверждением принципата начинается развитие и становление императорского культа, впоследствии утвердившегося в Римской империи, впрочем, в более умеренных формах, чем в эллинистических монархиях. Культ императора не получил государственного характера, зато, начиная со времен Августа, активно процветал и поддерживался властями как частный, муниципальный и провинциальный культ. Во времена Августа в провинциях храмы императорского культа посвящались dea Roma et Augustus – «богине Роме и Августу», то есть фактически самой Римской империи, персонифицированной в лице богини Ромы, и правящему императору[452]. Впоследствии императорский культ продолжал пользоваться популярностью в Римской империи, отчасти получив государственный характер. Так, государственным культом постепенно стало поклонение гению императора – мифологическому существу, носителю жизненной силы каждого человека, отчасти близкому к христианскому понятию ангела-хранителя. Эта форма культа воспринималась римской аристократией как особенно унизительная – гению своего хозяина и патрона в Риме традиционно поклонялись рабы и клиенты[453]. Тем не менее этот культ получил широкое распространение уже при Домициане, по ряду свидетельств бывшим одним из немногих римских императоров, претендовавших на прижизненное обожествление как dominus et deus, «господь и бог». Расцвет императорского культа при Домициане вызвал интенсивную христианскую полемику, ярко проявившуюся в Апокалипсисе и Евангелии от Иоанна. Официальным и общепринятым культ гения императора становится уже к концу II века н.э.

При Диоклетиане императорский культ в Риме получает новое развитие, во многом предвосхищающее его будущее в Византии. Диоклетиан, ставший императором в 284 году, смог на некоторое время остановить распад Римской империи, преодолев кризис III века н.э. Для упрощения управления империей он назначил своим соправителем Максимиана, дав ему титул августа. В 293 году к двум августами были добавлены два цезаря, в результате чего система управления империей разрослась до «тетрархии». С эпохой Диоклетиана связывается окончательное установление в Римской империи абсолютной монархии, когда император перестал быть первым среди сенаторов (princeps) и окончательно превратился в государя (dominus). Упрочению империи способствовало и новое развитие императорского культа. Домициан и Максимиан восхвалялись как сыновья Юпитера и Геракла, пользующиеся их особым покровительством. По мнению С. Уильямса, «хотя теология Юпитера и Геракла была римской по происхождению, новый имперский стиль больше напоминал восточную эллинистическую или даже фараонову концепцию монархии <…> В огромном дворце в Никомедии трон и личность Диоклетиана тщательно скрывались от обычного публичного пространства – и с помощью архитектуры, и с помощью установленного порядка ритуала – единственного способа, которым профанный мир мог связываться с сакральным. Делегации, например, церемониально проводились через длинные, пространные мраморные залы последовательным рядом служителей жрецов <…> до внутренней «святая святых». Там на троне восседал безучастный источник всей земной власти, Господин Мира в короне из солнечных лучей, облаченный в пурпур и золото <…> Для такой квази-божественной личности подобающим жестом было уже не приветствие (салют), а adoratio, проскинесис <…> Быть одним из круга admissionales, которые регулярно появляются в этом сакральном присутствии, само по себе было почестью и своего рода высоким служением. Исполняя его, эти люди преклоняли колени и целовали край мантии императора <…> Таким же образом, когда великий император показывал себя народу или обращался к войску, это автоматически становилось праздником, епифанией, в которой божественный монарх сообщал благодать просто своим присутствием»[454].

Начиная со времен первого христианского императора Константина начинается постепенное падение императорского культа. Нам известна надпись Константина, в которой он, в ответ на просьбу жителей италийского города Гиспеллума посвятить храм Константину и его сыновьям, дал такое разрешением, запретив, однако, приносить им жертвы. Конец императорского культа произошел только после окончательного запрета всех языческих культов при императоре Феодосии I, хотя римские императоры продолжали после смерти провозглашаться «божественными» (divus) вплоть до конца V – начала VI века.

Стоит ли считать следствием исчезновения языческого императорского культа некоторую десакрализацию политической власти, уменьшение меры божественности, приписываемой личности императора? Думается, что такой подход был бы не совсем оправданным. Почитание императоров в языческую эпоху осуществлялось политеистами, для которых грань между людьми и богами была не столь принципиальна, как для монотеистов: существование множества богов и обожествленных героев фундаментально размывало эту грань. Почитание императоров было почестью, которая означала лояльность подданных, восхищение их могуществом или благодарность за услуги, оказанные тем или иным людям или сообществам. Для монотеиста признание императора Богом и его религиозное почитание было, разумеется, невозможным. Однако монотеистические системы предлагали другую, более привлекательную опцию – император становился не просто одним из многих богов в языческом смысле, а наместником Бога на земле, единственным земным представителем единственного Бога. Таким образом, сакральность императора становилась не относительной сакральностью одного из многих, а абсолютной сакральностью, по своей природе и идеологии подобной сакральности древних ассирийских и персидских царей.

Создателем идеологии новой христианской империи стал церковный историк Евсевий Кесарийский (263–340). Его «Жизнь Константина» представляет собой панегирик императору, который рисуется как «внешний епископ» Церкви. В своей речи, посвященной тридцатилетию воцарения Константина, Евсевий «проводит параллель между Божественным Словом – Логосом – как архетипом и Константином как образом Логоса: так, на одном уровне Логос приготовил Царство Небесное для Отца, и на более низком уровне Константин ведет всех людей на земле к Логосу. Христианский император, в отличие от его языческих предшественников, не может сам быть богом, но он может быть определен как вице-регент Бога на земле, его друг и образ Логоса как посредника между Богом и творением. Так, правление истинного императора является отражением небесного Царства Божьего»[455]. Как видно, в данном случае Евсевий прямо воспроизводит идеи эллинистических философов-неопифагорейцев, первоначально служившие обоснованием господства эллинистических царей, а теперь оказавшиеся еще более уместными для создания идеологии христианской Империи[456].

Аналогичным образом, многие формы почитания императора, установившиеся при Диоклетиане, продолжали существовать и в христианской Римской империи. Как отмечает М.Л. Варминд, «продолжение императорского культа в христианском римском государстве может быть засвидетельствовано тем фактом, что изображения императора сохранили свою святость и продолжали оставаться объектом почитания и поклонения. Знамения, происходившие с императорскими статуями, описания которых мы в большом количестве находим у дохристианских писателей, например, Светония, теперь рассматриваются как выражение божественной воли. Более того, оппоненты Юлиана Отступника жаловались, что Юлиан повелел размещать его изображение среди нехристианских богов, так что люди, почтительно почитавшие изображение императора, ненамеренно воздавали честь богам. К этому времени то, что образ императора необходимо чтить, больше не ставилось под сомнение»[457]. Во времена императора Юстиниана (483–565) происходит окончательное формирование христианской имперской идеологии. По мнению Юстиниана, создателя получившего общеевропейскую известность «Кодекса Юстиниана», «Бог подчинил императору самые законы, посылая его людям как одушевленный закон» (Новеллы Юстиниана 105, 2, 4). Юстиниан еще более усложнил дворцовый церемониал, стремясь дополнительно возвысить статус императора. С Митчелл отмечает, что «Прокопий едко критикует Юстиниана и Феодору за то, что они требовали от членов Сената исполнять крайние и унизительные формы проскинесиса, соответствующие поведению рабов перед своими хозяевами. Идеология подобного деспотизма, отражающая аналогичные практики современного Сасанидского двора, состояла в том, что все человечество должно унизиться перед всемогущей и практически божественной властью императора»[458].

Со времен Юстина II (520–578) византийский император начинает именоваться imperator ex Deo («император от Бога»); «реальным воплощением этого принципа становится двухместный византийский императорский трон, одно из мест которого предназначено для осязаемого в проскинезе Царя земного, другое – для умозрительного Царя Небесного»[459]. Византийское искусство и придворный церемониал отчетливо указывают на то, что постепенно сформировалось устойчивое соотнесение императора с Иисусом Христом. Так, «иконография Иисуса Христа как Пантократора в Византии была первообразом для императорской системы изображений»[460] – практически все связанные с Христом Пантократором иконописные сюжеты имели параллели в изображениях византийских императоров. В богослужениях Страстной недели император служил живым изображением Христа – в канун Вербного воскресенья он изображал въезд Христа в Иерусалим, а в страстной четверг омывал ноги беднякам в воспоминание об омовении ног апостолам[461]. Д. Ангелов резюмирует сущность византийской имперской идеи таким образом: «Центральным идеологическим принципом всех имперских речей была божественность императора. Прилагательное “божественный” и добродетель “божественности” постоянно приписываются императору <…> Император описывался как подражатель Бога и Христа – не только в придворных речах, но в преамбулах к канцелярским документам, которые представляли щедрость императора как подражание бесконечных божественных благодеяний человечеству. Риторы стремились цитировать и повторять старые образы особых отношений между правителем и Богом <…> Хотя представление о священной власти было повсеместным в византийской имперской пропаганде, степень божественности разнилась от речи к речи. После 1261 года панегиристы Палеологов делают особенно сильные утверждения о божественности императора, даже в преувеличенных выражениях утверждая, что он участвует в божественной сущности»[462].

Византийские императоры наследовали и религиозные полномочия римских императоров. Как известно, римский император был одновременно pontifex maximus, верховным жрецом римской государственной религии. Соответствующим образом император в некотором смысле стал главой Церкви. Уже Евсевий Кесарийский характеризует императора Константина как внешнего епископа Церкви. Власть императора над Церковью в некотором отношении превышала власть патриарха, который получал свою власть от императора[463]. Со времен Константина церковные соборы созывались по решению императора, императоры председательствовали на соборах и, в конечном счете, определяли их решения. Как отмечает Дж. Б. Бьюри «канонические постановления, прошедшие на Соборах, не становились обязательными, пока они не были утверждены императором; императоры издавали эдикты и законы относительно чисто церковных дел совершенно независимо от Соборов»[464].

Римско-византийская модель сакрализации императорской власти в конечном счете стала образцом для многих последующих государств – Халифата, Священной Римской империи, Османской империи, Российской империи и многих других государственных образований. В этом смысле мы можем сказать, что сакрализация власти, являющаяся ярчайшим проявлением гордыни земных царей, претендующих на божественные полномочия, продолжала жить в преемниках Рима вплоть до их исторического падения. Сначала эпоха Просвещения и последовавшая за ней Французская революция, а затем всемирные революционные потрясения XX столетия означали десакрализацию власти, разрушение институтов, в той или иной степени воспринимавшихся как священные. Пользуясь терминологией Макса Вебера можно говорить о том, что в XVIII-XX веках происходил глобальный процесс смены структур традиционного господства структурами легального господства, переходным периодом между которыми зачастую становились неустойчивые структуры харизматического господства революционных или контрреволюционных диктаторов. Таким образом, традиционные структуры власти, основанные на сакральности и авторитете, но по сути глубоко авторитарные и иррациональные, в исторической перспективе постепенно сменяются более рациональным и гуманным легальным господством, основанным на разумной природе человека. Воцарение Сына Человеческого вместо символизируемых чудовищными животными мировых империй может служить прекрасной символической иллюстрацией этого процесса. Примечательно, что идеология сакрализации власти, характерная для большинства когда-либо существовавших мировых империй, была последовательно осуждена уже авторами библейских книг. Правители, претендовавшие на божественное происхождение своей власти, в Библии последовательно уподобляются мифологическим фигурам мятежников и чудовищ, пытавшихся узурпировать полномочия богов. В книге Исаии вавилонский царь уподобляется мятежной утренней звезде, Хелелю бен Шахару (Ис 14), в книге Иезекииля царь Тира сравнивается с Адамом, возжелавшим уподобиться Богу (Иез 28), в книге Даниила мировые империи сопоставляются с чудовищной армией Тиамат, пытающейся свергнуть владычество богов (Дан 7). Таким образом, претензии авторитарных, тиранических и иррациональных систем на сакральность не только не имеют основания, но и являются примером гордыни, «хюбрис», попыткой узурпации полномочий, принадлежащих одному Богу.

Из имперских претензий на божественное происхождение или, по крайней мере, божественную санкцию на свою власть, следует другое проявление гордыни мировых империй – их стремление к абсолютному господству, возможному лишь для Бога, то есть узурпация божественных полномочий. Оно предполагает все большее расширение владений империи вплоть до абсолютного мирового господства. Идея всемирного господства действительно традиционно была важнейшей частью идеологии практически всех имперских государств. Из этой черты идеологии мировых империй непосредственно вытекает еще одно их качество, отмеченное в книге Даниила, – стремление к непрерывной военной экспансии с целью расширить свое владычество до конечных пределов Ойкумены.

Идея универсальной власти монарха была характерна уже для первых монархий Древнего Востока. Так, правивший в XXI веке до н.э. шумерский царь Шульги называл себя «царем четырех стран света» и «богом всех стран». Однако наиболее последовательное и практическое воплощение перечисленные принципы нашли в идеологии и политической практике первой мировой державы Ближнего Востока – Ассирии. Их основными принципами стало всемирное господство бога Ашшура и его представителя на земле в лице ассирийского царя. При этом примечательно, что сам бог Ашшур, не имеющий никаких параллелей в мифологии других семитских народов, на самом деле является обожествленным городом Ашшур, древней столицей Ассирийской державы. Таким образом, Ашшур есть, в некотором смысле, сама обожествленная ассирийская империя. Ш.З. Астер описывает имперскую идеологию Ассирии следующим образом: «Когда во втором тысячелетии Ассирия стала империей, атрибуты Энлиля, традиционного верховного бога шумеро-аккадского пантеона, ассимилировались с образом Ашшура <…> Ашшур стал верховным богом всего пантеона, как Ашшур стал столицей империи. Таким образом, теология Ашшура стала неотделимой от имперской идеологии, обосновывающей ассирийское владычество. На протяжении веков положение Ашшура как главы пантеона использовалось для обоснования имперских претензий на всемирное владычество. Власть Ашшура как главы пантеона не имела географических пределов. Поскольку его владычество идентифицировалось с владычеством Ассирийской империи и ее царя (представителя Ашшура), не существовало страны, над которой не должна была властвовать империя. Практическое применение этой идеологии требовало непрерывного расширения империи, в идеале до тех пор, пока она не станет всемирной. Универсальные претензии империи таким образом являются результатом связи между богом Ашшуром и его представителем (царем). Ашшур почти никогда не упоминается без его представителя, ассирийского царя, и связь между ними является центральной для имперской идеологии <…> Империя описывается как tamšilu (аналог) царства небес или божественной сферы, управляемой Ашшуром <…> Эта параллель между властью царя и Ашшура очевидно произошла из необходимости обоснования имперского господства. Но, будучи однажды сформулирована, эта идеологическая параллель сама по себе создавала идеологический импульс для расширения империи <…> Этот идеологический импульс проявлялся в ритуале коронации, который со времен Среднеассирийского периода (конец второго тысячелетия) и в течение Новоассирийского периода содержал завет расширять землю Ашшура»[465].

Критику этой идеологии мы находим уже в книге пророка Исаии, жившего во времена ассирийского завоевания Израильского царства и осады Иерусалима, столицы Иудейского царства. Так, по мнению Астера, в 10 главе книги Исаии содержится полемика с «письмом Саргона к богам» – агитационным текстом, повествующим о походе ассирийского царя Саргона II против Русы, царя Урарту. Наибольшей остроты критика ассирийской империи достигает в 14 главе книги Исаии. Вопрос об идентичности упомянутого там царя Вавилонского давно вызывает споры исследователей; нам кажется наиболее убедительной его идентификация с ассирийским царем Саргоном II. Как известно, в 710 году до н.э. Саргон завоевал Вавилон, представив это событие как освобождение города от власти халдеев, и короновался в качестве «царя Вавилона». В 705 году до н.э. Саргон погиб во время очередного военного похода в Малую Азию; тело его не было найдено. Этот факт непосредственно отражен в повествовании книги Исаии (Ис 14, 18–19). В победной песни книги Исаии Саргон, в агитационной литературе изображавший себя как могущественного, мудрого и справедливого царя, рисуется как нечестивец и разрушитель, чья смерть привела в ликование все страны Ближнего Востока: «Ты произнесешь победную песнь на царя Вавилонского и скажешь: как не стало мучительства, пресеклось грабительство! Сокрушил Господь жезл нечестивых, скипетр владык, поражавший народы в ярости ударами неотвратимыми, во гневе господствовавший над племенами с неудержимым преследованием. Вся земля отдыхает, покоится, восклицает от радости. И кипарисы радуются о тебе, и кедры ливанские» (Ис 14, 4–8).

По мнению многих исследователей, в стихах Ис 14, 12–14 Сар-гон уподобляется мифологической фигуре мятежника, претендовавшего на верховную власть в мире богов – Хелелю бен Шахару «Сияющему сыну Зари», очевидно обожествленной планете Венера. Желание Хелеля сесть «на горе в сонме богов, на краю севера» и уподобиться Всевышнему имеет параллели в угаритском мифе об Аттаре, который пытался занять престол Баала во время его пребывания в царстве мертвых[466]. Аналогии библейского повествования с данным мифом представляются недостаточно полными: Аттар в нем не рисуется в качестве мятежника, он пытается воцариться с разрешения остальных богов, затем он сам отказывается от власти в божественной сфере и становится царем на земле. По этой причине многие исследователи полагают, что текст Исаии отсылает к другому варианту этого ханаанского мифа, главный герой которого, отождествляемый с планетой Венера Хелель бен Шахар, пытался узурпировать трон верховного божества, однако потерпел поражение[467]. Подобная аналогия могла возникнуть у пророка по причине претензий ассирийских царей, считавших себя представителями Ашшура на земле, на всемирное господство.

Несмотря на то, что Ассирия пала в 612 году до н.э., ее имперское наследие сохранилось и, более того, было увековечено в идеологиях последующих мировых империй. По мнению канадского историка П.-А. Буле «долговременным ассирийским вкладом было создать неотменимый факт империи и так глубоко укоренить его в политической культуре Ближнего Востока, что ни одна альтернативная модель не могла бросить ему успешный вызов фактически до эпохи Современности»[468]. Примечательно и то, что ассирийские претензии на универсальную власть были основаны на религиозных представлениях о необходимости расширения области господства Ашшура и его земного представителя – ассирийского царя. Аналогия с имперским джихадом, характерным для периодов экспансии Халифата и Османской империи, в данном случае просто бросается в глаза и позволяет разглядеть за исламскими обоснованиями военно-политической экспансии старую ассирийскую политическую парадигму, дожившую до эпохи Нового времени.

Идея универсальной империи получила дальнейшее развитие в эпоху Персидской империи, впервые сделавшей умозрительный идеал всемирной империи близким к осязаемой реальности. Наскальная надпись Дария из Накши-Рустама гласит: «Я Дарий, царь великий, царь царей, царь многоплеменных стран, царь в этой земле великой далеко [простирающейся], сын Виштаспы, Ахеменид»[469]. После македонского завоевания Персидской империи титулы и ха-ern. 8 (1949). P. 72–83; Oldenburg Ulf. Above the Stars ofEl: El in Ancient South Arabic Religion // Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft 82 (1970). P. 187–208.

рактеристики, ранее характерные для вавилонских и персидских царей, автоматически переносятся на Александра Македонского. Так, в вавилонских источниках Александр именуется «царь мира и царь стран»[470]. Впоследствии указанные претензии и титулы были унаследованы Селевкидами, считавшими себя наследниками власти вавилонских и персидских царей. Универсальный характер власти эллинистических царей находит яркое выражение и в имперской иконографии, в первую очередь в последовательной ассоциации царя с Солнцем и в его изображении в окружении звезд и в короне из солнечных лучей[471]. В Риме идея универсальной империи получила распространение начиная со II века до н.э. Ее первым пропагандистом был греческий историк Полибий, полагавший, что всемирное владычество должно стать логическим завершением римской экспансии. Уже в это время наименование римлян «господами мира» κύριοι της οικομένις становится общим местом греческой риторики. Упоминания о предназначенном римлянам богами всемирном владычестве встречаются у таких авторов как Вергилий, Плиний Старший, Тит Ливий. В качестве обоснования всемирного владычества Рима приводились такие аргументы как моральные добродетели римлян, совершенство римских законов и государственного устройства и, что представлялось большинству авторов наиболее важным, – необходимость установления всеобщего мира и спокойствия, которые станут возможны только после объединения всей Ойкумены под властью Рима (Pax Romana).

Имперская идеология, активно развивавшаяся еще в языческое время, получает новые аргументы в свою пользу с распространением монотеистических религий. Первым автором подобного синтеза стал Евсевий Кесарийский, по мысли которого Римская империя была избрана Богом для всемирного господства, целью которого является достижение всеобщего мира и распространение христианской веры. Как отмечает голландский историк Р. Струтман, «идеал объединенного мира стал особенно притягательным, когда соединились империализм и монотеизм. После Константина римский император, византийский басилевс и арабский халиф могли претендовать на то, чтобы быть уникальными земными представителями единственного универсального божества»[472]. В Византии «император мыслился только как Вселенский, как глава Ойкумены, отец “семьи государств и народов”. Уже в IV веке н.э. обычным стало такое обращение к христианскому императору: “Господь земли и моря, и людей всякого народа и рода” <…> Краеугольным камнем византийской политической мысли было учение о единой христианской империи и вселенском императоре – Наместнике Христа на земле. Василевс должен был восприниматься как наместник Христа, единственный в мире получивший власть непосредственно от Христа»[473]. Об аналогичных претензиях омейядских халифов и османских султанов мы уже говорили в предыдущей главе. На Западе с ними могут быть соотнесены претензии императоров Священной Римской империи и Римских пап, долгое время боровшихся между собой за роль «универсального монарха» христианского мира.

Претензии мировых империй на универсальность были неразрывно связаны еще с одним характерным для них качеством – военным характером империй, заявленным уже на идеологическом уровне. Потенциальная универсальная империя должна непрерывно расширяться военным путем, пока что она не достигнет пределов обитаемого мира. Впервые мы находим последовательное идеологическое выражение этой идеи в Ассирии, где царь во время коронации обязывался расширять владения Ашшура. Великий поход Александра Македонского сделал образ великого завоевателя своего рода парадигмой эллинистической культуры. Царства диадохов, основанные генералами Александра, были крайне воинственными государствами, в идеале ставившими своей целью непрерывную военную экспансию. Воинственность диадохов и их претензии на божественное происхождение побудили еврейских авторов эпохи эллинизма отождествить их с исполинами – чудовищными порождениями земных женщин и падших ангелов[474]. В книге Даниила четвертый зверь, обозначающий Греческое царство, также описывается как агрессивная и всеразрушающая сила: «Вот зверь четвертый, страшный и ужасный, и весьма сильный; у него большие железные зубы; он пожирает и сокрушает, остатки же попирает ногами» (Дан 7, 7). Как отмечает Струтман, «эллинистические империи были печально известны своей воинственностью. По сути они были собирающими дань военными организациями, чьи правители были связаны обязательством постоянно стремиться к территориальной экспансии и военной славе»[475]. По мнению А. Портир-Янг завоевание было универсальным принципом, на котором покоилась легитимность эллинистических монархов: «Цари эпохи эллинизма были в первую очередь военными лидерами; они непрерывно воевали <…> Воинский образ царя как храброго и могущественного воителя был центральным компонентом идеологии Селевкидов»[476].

Впоследствии принцип непрерывных завоеваний был положен в основу идеологии целого ряд христианских и мусульманских мировых империй. Так, имперская экспансия была важнейшей частью идеологии и практики христианского Рима во времена Юстиниана, ставшего инициатором целой серии завоевательных войн в Западном Средиземноморье, конечной целью которых было восстановление власти императора над отколовшимися западными провинциями и обеспечение господства православия на всей исторической территории Империи. Прокопий Кесарийский, описывая завоевательную политику императора Юстиниана, вкладывает в уста армянских послов к Хосрову следующие слова: «Всей земли мало этому человеку. Ему недостаточно властвовать над всеми людьми. Он помышляет о небе и рыщет в глубинах океана, желая подчинить себе какой-то иной мир»[477]. Разумеется, враждебно относившийся к Юстиниану Прокопий здесь прибегает к гиперболе, однако она хорошо отражает реальное восприятие империалистической политики Юстиниана многими современниками. Еще более последовательное выражение идеи непрерывной военной экспансии мы находим в концепции имперского джихада. В ней расширение «мира ислама», как в официальной ассирийской идеологии, трактуется как религиозная обязанность, причем у некоторых авторов эта обязанность распространяется не только на халифа, но и на каждого мусульманина. Непрерывные войны с целью все большего расширения империи были характерной чертой омейядского и османского Халифата. Как и в случае Ассирии и эллинистических царств, военная экспансия была настолько встроена в структуру этих государств, что ее прекращение сразу порождало внутренние проблемы и вело к ослаблению и постепенному распаду государства.

Как видно, идея универсальной империи в течение многих столетий была составной частью идеологии сначала языческих, а затем христианских и мусульманских монархов. Многие православные христиане или мусульмане-сунниты до сих пор ностальгируют по временам Византийской и Российской империи или арабского Халифата и мечтают об их возрождении. Они будут сильно удивлены если узнают, что идеология этих государств в конечном счете восходит к идеологии Ассирийской державы. Представление, согласно которому «один Бог на небе» соответствует одному властителю на земле, в течение многих веков было типичной имперской идеологией. Ашшур ассирийских царей, Ахура-Мазда Ахеменидов, Sol Invictus императора Аврелиана были характерными примерами главного небесного бога – покровителя всемирного царя уже в языческую эпоху. Более поздняя идеология Византийской империи, Сасанидской державы, Халифата, а в некоторые исторические периоды – Священной Римской империи и Папства в точности повторяет эту логику. Даже в нашу эпоху мы встречаем политиков, апеллирующих к этому принципу, в том числе таких одиозных деятелей, как Абу Бакр аль-Багдади, лидер организации, присвоившей себе название «Исламского государства». В книге Даниила подобные претензии подвергаются последовательной критике, разоблачаясь как пример гордыни, являющейся неотъемлемой чертой имперской идеологии.

Следует отметить, что наше современное понятие «гордыни» не вполне точно описывает то качество мировых империй и их царей, о котором говорил автор книги Даниила. Ход его мысли может стать понятнее при обращении к античным аналогиям указанных идей. Описываемая им гордыня мировых правителей находит близкую параллель в древнегреческом понятии ὕβρις, «хюбрис», которое на русский язык можно перевести как «гордыня», «наглость», «дерзость»[478]. В афинском законодательстве понятие «хюбрис» было тесно связано не просто с нравственной характеристикой личности, но и с реальными действиями: к этой категории причислялись многие случаи физического и сексуального насилия. Аристотель в «Никомаховой этике» связывает «хюбрис» с непреодолимым желанием, побуждающим действовать без учета прав и интересов других людей, законодательных норм и принятых нравственных устоев. Традиционно образом такого качества как «хюбрис» считалось поведение тиранов, притеснявших граждан и попиравших все существующие законы. В «Истории» Геродота в качестве образца этого качества выступает Камбис, изображенный им как тиран, терроризирующий покоренных им египтян и нарушающий религиозные законы как египтян, так и персов. Другим примером «хюбрис» оказывается Ксеркс. Его стремление покорить Европу и, воздвигнув мост через Геллеспонт, объединить Азию и Европу под своим господством, рассматривается Геродотом как пример гордыни, ведущей царя к неизбежному поражению. Важную роль играет и религиозная сторона этого понятия: «хюбрис» подразумевает игнорирование воли богов и неподчинение установленным им законам. Именно по этой причине в греческой мысли за ὕβρις всегда следует νέμεσις «немесис» – божественное возмездие, призванное поставить поведение человека в рамки установленных богами пределов.

Совершенно аналогичный ход мысли мы находим и в книге Даниила. Она изображает царей как лиц наиболее подверженных такому пороку как «хюбрис». Навуходоносор теряет разум в наказание за свою гордыню, выразившуюся в похвальбе построенным им Вавилоном (Дан 4, 27). По мысли П. Нисканена в данном случае мы имеем очень близкую параллель с приведенной Геродотом историей Креза, наказанного богами за то, что он возомнил себя счастливейшим из смертных[479]. Валтасар, приказавший принести на пир священные сосуды из иерусалимского Храма и пивший из них вместе со своими женами и наложницами, также совершает «хюбрис» по отношению к Богу Израиля, в результате чего мгновенно следует «немесис» – «в ту же самую ночь Валтасар, царь халдейский, был убит» (Дан 5, 30). Характеристика Антиоха Епифана в 11 главе книги Даниила – стремление «поступать по своему произволу» (Дан 11, 36), непочитание «отеческих богов» и оскорбление Бога Израиля (Дан 11, 36–37), агрессивность и расточительство (Дан 11, 24) идеально укладываются в традиционную парадигму описания такого качества как «хюбрис» в его наиболее крайней степени. Соответственно, автор книги Даниила ожидает «немесис», божественной кары, которой Антиох не может избегнуть (Дан 11, 45).

Мы можем заключить, что многовековая политика мировых империй является ярким проявлением такого качества как «хюбрис». Самопревозношение себя как сакральных правителей, претензии на всемирное господство, введение одних религий в качестве обязательных и запрещение других, ведение крупномасштабных войн, массовые перемещения населения, превращение свободных людей в рабов царя и имперской аристократии – все это может быть охарактеризовано как «хюбрис», сочетание гордыни с нарушением естественных прав человека и законов Бога. Соответственно, в конце концов за «хюбрис» следует «немесис», возмездие, выразившееся в крушении всех мировых империй и уничтожении самодержавной, имперской формы господства в человеческом обществе.

Книга Даниила противопоставляет всемирный суверенитет Бога всемирной власти мировых империй. Но, как видно, именно мировые империи зачастую апеллировали к себе как к легитимным представителям Бога на земле. Так в чем же принципиальная разница между властью Бога и властью мировых монархов, заявляющих о своих божественных прерогативах? Дело состоит в том, что в древнееврейской религии царство Бога в определенный момент получило осмысление, принципиально отличающееся от того, которое было характерно для идеологии мировых империй. С одной стороны, оно получило характер невидимой небесной – и поэтому абсолютной – реальности, нисколько не зависящей от течения человеческих дел и падения и возвышения империй. Как отмечает Ш. Астер, Исаия, полемизируя с ассирийской имперской идеологией, «определяет власть Господа как превосходящую человеческую и земную власть, что таким образом позволяет ему разделять власть Бога и относительную политическую и военную слабость народа Божьего. В отличие от власти Ашшура, власть Бога не выражается в физической военной силе. У царства Ашшура есть tamšilu, земной аналог в качестве земной империи. Царство Господа не имеет подобного аналога. Это разделение позволяет Исаие развить следующую критическую идею – о том, что Господь есть универсальный правитель»[480].

Бог, по мысли авторов библейских книг, всегда является универсальным сувереном, и следование Его законам и послушание Его воле является безоговорочным этическим требованием, адресованным всем людям. В этом смысле суверенная власть Бога, следование данным Им морально-этическим императивам, освобождает человека от власти земных правителей и тиранов. Позднее Иосиф Флавий охарактеризует этот взгляд как позицию зелотов, последователей Иуды Галилеянина, в учении которых он приобрел радикальный и воинственный характер: «Родоначальником четвертой философской школы стал галилеянин Иуда. Приверженцы этой секты во всем прочем примыкают к учению фарисеев. Зато у них замечается ничем не сдерживаемая любовь к свободе. Единственным руководителем и владыкою своим они считают Господа Бога.

Идти на смерть они считают за ничто, равно как презирают смерть друзей и родственников, лишь бы не признавать над собою главенства человека»[481]. Наконец, уже в эпоху раннего христианства автор Апокалипсиса бросает вызов римскому императорскому культу, понимая в качестве единственного императора христианской общины Иисуса Христа[482], который есть истинный dominus et deus (Ин 20, 28), в отличие от присвоившего себе этот титул императора Домициана.

Примечательно, что данный комплекс идей снова сближает древнееврейскую мысль с античной традицией. Так, тему божественных законов, следование которым требуется от человека даже в том случае, если государственный закон угрожает ему за это смертью, мы находим в «Антигоне» Софокла. Антигона, дочь фиванского царя Эдипа и Иокасты, несмотря на запрет царя Креонта, предает земле тело своего брата Полиника, погибшего в междоусобной войне.

Приведенная к Креонту, в ответ на упреки царя в том, что она нарушила его повеление, она отвечает: «Не Зевс его мне объявил, не Правда, // Живущая с подземными богами // И людям предписавшая законы. // Не знала я, что твой приказ всесилен // И что посмеет человек нарушить // Закон богов, не писанный, но прочный // Ведь не вчера был создан тот закон // Когда явился он, никто не знает. // И, устрашившись гнева человека, // Потом ответ держать перед богами // Я не хотела. Знала, что умру // И без приказа твоего, не так ли?» (Антигона, 454–465).

С другой стороны, Царство Божие как актуальная и осязаемая реальность будет явлено только после эсхатологических событий, которых и ожидал автор книги Даниила. Характерно, что в книге Даниила оно не связывается с фигурой, облеченной царскими полномочиями, – ее место занимает Сын Человеческий, олицетворяющий «народ святых Всевышнего». Можно предположить, что главной причиной подобного отрицания представления о личном Мессии со стороны автора книги Даниила было его отрицательное отношение к монархической власти. Он настолько резко и последовательно критикует мировые империи, что возникновение аналогичной еврейской мировой империи не было бы для него установлением предсказанного пророками Царства Божьего. Пятое царство является не одной из частей огромной статуи, а разбивающим ее камнем; оно символизируется не зверем, более могущественным, чем все предыдущие, а человеком, превосходящим зверей разумом и духовностью, а не физической силой. По этой причине вместо традиционной для Древнего Востока картины власти Бога и царя как Его представителя на земле, он рисует картину Бога как всемирного монарха, Его небесного царства как собрания «святых Всевышнего» – ангелов и Его земного царства как «народа святых Всевышнего», к которому и перейдет всемирное доминирование после падения языческих империй.

Как мы уже показали выше, царь Навуходоносор, история которого в книге Даниила стоит в центре учения автора о всемирном суверенитете Бога, является символом человечества. Его впадение в гордыню, повлекшее за собой потерю разума и падение до животного состояния, является метафорой истории человечества, начиная со времен Древнего Востока, находившегося под властью мировых империй. По окончании семи времен «я, Навуходоносор, возвел глаза мои к небу, и разум мой возвратился ко мне; и благословил я Всевышнего, восхвалил и прославил Присносущего, Которого владычество – владычество вечное, и Которого царство – в роды и роды» (Дан 4, 31). Исходя из предложенной нами метафоры, мы можем заключить, что временем падения имперской власти, символизируемой животным состоянием царя, и возвращения разума к человечеству стали 1917–1918 годы. И эта датировка действительно блестяще соответствует внутреннему смыслу происходивших тогда исторических событий.

Власть мировых империй, основывавших свою легитимность на традиционных религиозных институтах, действительно рухнула в 1917–1918 годах. С уничтожением синодального управления Русской Церковью и ликвидацией института Халифата прекратила свое существование происходящая из римской традиции связь религиозной и политической власти императора. Падение Российской, Австро-Венгерской и Османской империй стало началом исторического процесса крушения всех остальных имперских структур в общемировом масштабе. Попытки Германии, Италии и Японии построить свои собственные колониальные империи столкнулись с объединенным сопротивлением народов мира и потерпели полный крах после поражения стран Оси во Второй мировой войне. Процессы, запущенные революцией в России и победой союзников во Второй мировой войне, вскоре привели к крушению всех колониальных империй в общемировом масштабе. Таким образом, имперские системы, существовавшие на протяжении тысячелетий, в XX веке прекратили свое существование.

Примечательно и то, что события 1917–1918 года оказываются аналогом описанного в книге Даниила возвращения Навуходоносора в человеческое состояние и возвращения к нему разума. Возможно, что происходившее в это время с первого взгляда может, напротив, показаться массовым помутнением разума. Однако нам следует обратиться не к описаниям эксцессов революционных лет (каких в истории человечества было огромное количество), а к сути происходивших тогда событий. Революционные события, произошедшие в XX веке, поставили под вопрос фундаментальные иерархические структуры господства, существовавшие в течение тысячелетий. Господство империй над провинциями и колониями, богатых над бедными, аристократии над народными массами, мужчин над женщинами оставалось само собой разумеющимся для большинства классовых обществ на протяжении мировой истории. В XX веке оно впервые было всерьез поколеблено, открыв человечеству путь к более демократическому и эгалитарному обществу. Точно так же в это время произошли первые попытки создания всемирных организаций, призванных регулировать международные отношения с целью предотвращения вооруженных конфликтов: Лиги наций (1919–1920) и сменившей ее Организации Объединенных Наций (1945). Таким образом, именно в начале XX века были сделаны первые шаги к глобальному изменению существующего миропорядка, созданию общества, основанного на нравственных законах, предписанных Богом, а не на господстве грубой силы.

События 1917–1918 годов удивительным образом напоминают еще одну идею книги Даниила – мысль о том, что «Всевышний владычествует над царством человеческим и поставляет над ним уничиженного между людьми» (Дан 4, 14). После революций в России, Германии и Австро-Венгрии монархические режимы в этих странах сменились радикально-демократическими правительствами, начавшими обширные социальные преобразования. Разумеется, нельзя не обратить внимание на то, что демократическая Российская республика просуществовала меньше года, а демократические режимы в Германии и Австрии были уничтожены фашизмом. Тем не менее произошедшие в 1917–1918 годах радикальные социальные преобразования оказали фундаментальное влияние на все происходившие после этого события истории XX века, включая распространение демократии во всемирном масштабе, подъем социальных движений, крушение авторитарных религиозных систем, опиравшихся на государственную систему власти. Происходивший в течение всего XX столетия социальный подъем, сопровождавшийся беспрецедентным в мировой истории ростом уровня жизни, образования и политических свобод, позволяет надеяться на то, что в будущем, несмотря на противодействие социальных и политических сил, мечтающих о возрождении имперских структур или об увековечивании социального неравенства, это поступательное движение будет продолжаться. Нам представляется, что именно на это указывают предсказания книги Даниила, описывающие судьбу человечества в форме рассказа о гордыне, наказании и покаянии вавилонского царя.

Даниил 8

1 В третий год царствования Валтасара царя явилось мне, Даниилу, видение после того, которое явилось мне прежде.

2 И видел я в видении, и когда видел, я был в Сузах, престольном городе в области Еламской, и видел я в видении, – как бы я был у реки Улая.

3 Поднял я глаза мои и увидел: вот, один овен стоит у реки; у него два рога, и рога высокие, но один выше другого, и высший поднялся после.

4 Видел я, как этот овен бодал к западу и к северу и к югу, и никакой зверь не мог устоять против него, и никто не мог спасти от него; он делал, что хотел, и величался.

5 Я внимательно смотрел на это, и вот, с запада шел козел по лицу всей земли, не касаясь земли; у этого козла был видный рог между его глазами.

6 Он пошел на того овна, имеющего рога, которого я видел стоящим у реки, и бросился на него в сильной ярости своей.

7 И я видел, как он, приблизившись к овну, рассвирепел на него и поразил овна, и сломил у него оба рога; и недостало силы у овна устоять против него, и он поверг его на землю и растоптал его, и не было никого, кто мог бы спасти овна от него.

8 Тогда козел чрезвычайно возвеличился; но когда он усилился, то сломился большой рог, и на место его вышли четыре, обращенные на четыре ветра небесных.

9 От одного из них вышел небольшой рог, который чрезвычайно разросся к югу и к востоку и к прекрасной стране,

10 и вознесся до воинства небесного, и низринул на землю часть сего воинства и звезд, и попрал их,

11 и даже вознесся на Вождя воинства сего, и отнята была у Него ежедневная жертва, и поругано было место святыни Его.

12 И воинство предано вместе с ежедневною жертвою за нечестие, и он, повергая истину на землю, действовал и успевал.

13 И услышал я одного святого говорящего, и сказал этот святой кому-то, вопрошавшему: «на сколько времени простирается это видение о ежедневной жертве и об опустошительном нечестии, когда святыня и воинство будут попираемы?»

14 И сказал мне: «на две тысячи триста вечеров и утр; и тогда святилище очистится».

15 И было: когда я, Даниил, увидел это видение и искал значения его, вот, стал предо мною как облик мужа.

16 И услышал я от средины Улая голос человеческий, который воззвал и сказал: «Гавриил! объясни ему это видение!»

17 И он подошел к тому месту, где я стоял, и когда он пришел, я ужаснулся и пал на лице мое; и сказал он мне: «знай, сын человеческий, что видение относится к концу времени!»

18 И когда он говорил со мною, я без чувств лежал лицем моим на земле; но он прикоснулся ко мне и поставил меня на место мое,

19 и сказал: «вот, я открываю тебе, что будет в последние дни гнева; ибо это относится к концу определенного времени.

20 Овен, которого ты видел с двумя рогами, это цари Мидийский и Персидский.

21 А козел косматый – царь Греции, а большой рог, который между глазами его, это первый ее царь;

22 он сломился, и вместо него вышли другие четыре: это – четыре царства восстанут из этого народа, но не с его силою.

23 Под конец же царства их, когда отступники исполнят меру беззаконий своих, восстанет царь наглый и искусный в коварстве;

24 и укрепится сила его, хотя и не его силою, и он будет производить удивительные опустошения и успевать и действовать и губить сильных и народ святых,

25 и при уме его и коварство будет иметь успех в руке его, и сердцем своим он превознесется, и среди мира погубит многих, и против Владыки владык восстанет, но будет сокрушен – не рукою.

26 Видение же о вечере и утре, о котором сказано, истинно; но ты сокрой это видение, ибо оно относится к отдаленным временам».

27 И я, Даниил, изнемог, и болел несколько дней; потом встал и начал заниматься царскими делами; я изумлен был видением сим и не понимал его.

Историко-филологический комментарий

Восьмая глава открывает вторую часть книги Даниила, написанную на иврите во время гонений Антиоха Епифана. С маккавейской датировкой 8 главы в настоящее время согласно подавляющее большинство ученых. Несколько больше разногласий вызывает вопрос об авторстве и единстве 8 главы книги Даниила. Так, по мнению ряда исследователей еврейский раздел книги принадлежит нескольким различным авторам, и 8 глава, таким образом, была создана раньше 9–12 глав[483]. Тем не менее предлагаемые ими реконструкции выглядят далеко не самоочевидными, а само предположение об участии нескольких живших в одно время авторов в написании псевдоэпиграфического произведения скорее не проясняет историю создания книги Даниила, а, напротив, делает ее более запутанной. Тесная связь всех повествований еврейской части книги Даниила с личностью Антиоха Епифана предполагает, что они были созданы после превращения Храма в языческое святилище и до его очищения Иудой Маккавеем – достаточно короткой исторический период, не позволяющий нам предположить длительную литературную эволюцию 8–12 глав книги Даниила с участием нескольких авторов и редакторов.

В начале видения Даниил переносится в Сузы, столицу будущей Персидской империи (Дан 8, 2). Дж. Коллинз проводит здесь параллель с книгой Иезекииля, где также есть примеры подобных визионерских перемещений (Иез 8, 3; 11, 24; 40, 2). Далее следует описание самого видения, включающее в себя появление барана, который «бодал к западу, и к северу, и к югу» (Дан 8, 4), и следующее за этой картиной появление козла, побеждающего барана.

Затем описываются последовательные изменения в облике козла – сначала «сломился большой рог, и на его место вышли четыре, обращенные на четыре ветра небесных» (Дан 8, 8), потом «от одного из них вышел небольшой рог, который чрезвычайно разросся к югу, и к востоку, и к прекрасной стране, и вознесся до воинства небесного, и низринул на землю часть сего воинства и звезд, и попрал их, и даже вознесся на Вождя воинства сего, и отнята была у Него ежедневная жертва, и поругано было место святыни Его» (Дан 8, 9–11).

Затем Даниил слышит разговор «двух святых», из которого узнает, что видение простирается «на 2300 вечеров и утр; и тогда святилище очистится» (Дан 8, 14). Далее следует толкование, достаточно прозрачное как для читателей книги Даниила, так и древних и современных комментаторов. Под бараном подразумеваются Мидийское и Персидское царства; козел обозначает Македонскую империю, победившую Персию. Под большим рогом понимается Александр Македонский, под четырьмя рогами – диадохи, под небольшим рогом – Антиох Епифан. В следующих фрагментах говорится об осквернении Храма Антиохом и предсказывается его будущая гибель. Под 2300 вечерами и утрами автор книги Даниила, по всей видимости, понимал время осквернения Храма.

Как видно, в отличие от захватывающей мифологической образности, характерной для 7 главы книги Даниила, здесь мы видим достаточно простую и прозрачную аллегорию. Эта черта очевидным образом отличает манеру повествования автора еврейского раздела книги Даниила от манеры автора арамейского апокалипсиса. Если первый автор прибегал с историзации мифологических образов, то второй скорее просто пересказывает исторические события в слегка завуалированной форме. Эта черта становится очевидна уже в 8 главе и находит еще более яркое выражение в 11 главе, где мы находим практически прямое повествование об исторических событиях III-II веков до н.э. Манера повествования, представляющая мировые империи в качестве животных, вероятно, унаследована от 7 главы книги Даниила, однако полного соответствия мы, в данном случае, не находим – Персия и Мидия предстают не как два различных хищных животных, а обозначаются бараном с двумя рогами, в то время как Греция вместо устрашающего четвертого зверя изображается в виде козла. Ряд исследователей предполагает, что автор книги Даниила опирался здесь на эллинистическую астрологическую символику, связывавшую Персию с Овном, а Сирию (соответственно, державу Селевкидов) – с Козерогом[484]. Картина последовательного появления рогов, символизирующих Александра Македонского (Дан 8, 5), диадохов (Дан 8, 8) и Антиоха Епифана (Дан 8, 9), снова отсылает нас к символизму рогов как образа имперской мощи. «Небольшой рог» (Дан 8, 9) очевидным образом непосредственно связан с «малым рогом» (Дан 7, 8) видения Дан 7 и, по нашему мнению, принадлежит тому же автору.

Центральным эпизодом видения является нападение «малого рога» на «воинство небесное» и звезды: «И вознесся до воинства небесного, и низринул на землю часть сего воинства и звезд, и попрал их, и даже вознесся на Вождя воинства сего, и отнята была у Него ежедневная жертва, и поругано было место святыни Его» (Дан 8, 10–11). Большинство комментаторов сопоставляет это образ с пассажем Ис 14, 12–14, в котором пророк идентифицирует вавилонского царя с неким Хелелем бен Шахаром, мифологическим мятежником, пытавшимся взойти «выше звезд Божиих», но низверженным в шеол (см. комментарий к главе 4). Тем не менее аналогия в данном случае представляется откровенно неполной: в 8 главе книги Даниил мы не находим изображения поражения мятежника, а в мифологической образности, связанной с Аттаром (аналог Хелеля в угаритском мифе), – описания его войны со звездами и их падения на землю. По мнению Дж. Коллинза на повествование Дан 8 мог оказать влияние другой мифологический сюжет, переданный египетским писателем V века н.э. Нонном Панополитанским, согласно которому Тифон, пытаясь занять трон Зевса, устремился на небеса, нападая на созвездия и сбрасывая их с неба[485]. Этот мифологический сюжет мог в той или иной форме быть известен автору книги Даниила. Под звездами в книге Даниила скорее всего, понимаются ангельские воинства, которым и противостоит антагонист[486]. Равным образом, мы видим здесь мятеж против самого Бога («вождя воинства сего»), который получает наиболее яркое выражение в осквернении Храма (Дан 8, 11).

Примечательна тесная связь видения Дан 8 со вставками, сделанными автором еврейского раздела в Дан 7 и описывающими активность «малого рога». Скорее всего, они были составлены уже после написания Дан 8 и отражают непосредственное влияние этого видения. Так, тема рогов, уместных в изображении барана и козла, добавляется к описанию неопределенного четвертого зверя; война «небольшого рога» с ангельскими воинствами, изображенная в Дан 8, также вкратце упоминается в Дан 7, где говорится, что пророк видел, как рог «вел брань со святыми и превозмогал их» (Дан 7, 21).

В Дан 8, 23–25 приводится толкование образа «небольшого рога» – описанной в видении Даниила картине его апофеоза и нападения на звезды соответствует воцарение Антиоха Епифана и его восстание против Бога (Дан 8, 25), выразившееся в осквернении Храма и запрете иудейской религии. Здесь снова возникает вопрос относительно природы аналогии между образами видения и реалиями, описанными в толковании. Является ли образность Дан 8 исключительно аллегорическим изображением исторических событий или она, по мысли автора книги Даниила, изображает некоторые небесные реалии, такие как война архангела Михаила с демоническим князем Греции (Дан 10, 20)[487]? Являются ли объектом нападения Антиоха благочестивые иудеи, символизируемые звездами, как полагали многие классические комментаторы, или Антиох Епифан, по мнению автора книги Даниила, отменой иудейского культа и, возможно, изменением календаря, смог нанести некоторый ущерб ангелам, которые согласно «Астрономической книге Еноха» управляют календарными датами[488]?

По нашему мнению, наиболее убедительным ответом на этот вопрос является соотнесение «небольшого рога» с Антиохом Епифаном, а звезд – с ангельскими воинствами, в то же время непосредственно связанными с избранным еврейским народом. Приписывание нападения на «воинство небесное» Антиоху в значительной мере проистекает из библейской традиции, сопоставляющей нечестивых царей с образами мифологических мятежников, пытающихся узурпировать божественные полномочия: классический пример подобного соотнесения мы находим уже в Ис 14. Во II веке до н.э. еврейская мысль находит актуальный пример возгордившегося царя в лице Антиоха Епифана, применяя к нему традиционную образность. Изображение попытки Антиоха взойти «выше звезд Божиих» появляется не только в Дан 8, но во Второй книге Маккавейской, автор которой говорит, что Антиох «мечтал касаться звезд небесных» (2 Макк 9, 10), очевидно имея в виду его гордыню. Напротив, ассоциация «небольшого рога» с «князем Греции» выглядит маловероятной – в книге Даниила мы не находим ни его ассоциации с Антиохом, ни картины его восстания против Бога (он противостоит только Михаилу как ангелу еврейского народа). Вероятно, демонический князь Греции может быть соотнесен с одним из «пастырей» книги Стражей – злых ангелов, во власть которых на время был отдан еврейский народ (Ен 89), но не с фигурой антагониста, которая в книге Даниила остается конкретно-исторической.

«Воинство небесное» и звезды, изображенные в Дан 8 как объект нападения Антиоха Епифана, безусловно являются обозначением ангелов – это очевидно уже на основании параллели с Дан 7, 21. Вероятно, автор книги Даниила действительно полагал, что преследования иудейской религии и ее последователей вызывают возмущение не только на земле, но и в управляемых ангелами небесных сферах. Этот факт особенно очевиден в связи с тесной связью между еврейским народом и ангелами, характерной для книги Даниила. Уже в арамейской части еврейский народ именуется «народом святых Всевышнего» (Дан 7, 27), а в 12 главе праведники отождествляются со звездами, фактически идентифицируясь с ангельским сонмом (Дан 12, 3).

Далее Даниил слышит разговор «двух святых» – очевидно, ангельских существ. В нем называется срок окончания осквернения Храма – 2300 вечеров и утр. По мнению большинства исследователей, в данном случае речь идет об общем числе жертвоприношений, пропущенных во время осквернения Храма[489]. Поскольку жертва приносилась дважды в день, автор книги Даниила суммирует число вечеров и утр, таким образом указывая на срок 1150 дней, приблизительно соответствующий «времени, временам и полувремени» (Дан 7, 25) или «половине седмины» (Дан 9, 27) – по-разному определенному периоду господства Антиоха Епифана.

В Дан 8, 20–25 Гавриил разъясняет Даниилу смысл видения. Большая часть этого текста посвящена фигуре антагониста народа Божьего – Антиоха Епифана, который рисуется здесь не только как םינפ זע ךלמ «наглый царь», но и как תודיח ןיבמ, буквально «понимающий загадки», что, по-видимому, указывает на его мудрость, подобную мудрости возгордившегося тирского царя (Иез 28, 3–4). Толкование видения завершается пророчеством о будущей гибели Антиоха Епифана – он «будет сокрушен – не рукою» (Дан 8, 26). Здесь мы, разумеется, видим очевидную параллель с Дан 2, 34, где говорится о камне, который оторвался от горы «без содействия рук». В данном пассаже, вероятно, можно усмотреть полемику с движением Маккавеев, стремившихся к военной победе над Антиохом. Автор книги Даниила, напротив, возлагал надежды только на прямое божественное вмешательство. С одной стороны, подобную позицию можно считать нереалистичной и в данной конкретной ситуации не оправдавшей себя; с другой, если вспомнить последующую историю царства Хасмонеев, их негативная оценка уже не выглядит столь необоснованной.

История экзегетики

8 глава стоит особняком в традиционной экзегезе книги Даниила. В отличие от большинства разделов этого сочинения, чье аутентичное толкование довольно рано было забыто и заменено новыми интерпретациями, 8 глава продолжала соотноситься с событиями, произошедшими во времена Антиоха Епифана. Это, разумеется, вполне ожидаемо в случае сирийской традиции, однако аналогичные толкования приводит и целый ряд авторов, относящихся к западной экзегетической традиции. Так, Ипполит Римский, бл. Феодорит Кирский, бл. Иероним единодушно связывают это видение с Антиохом Епифаном и ссылаются на повествование Маккавейских книг как на основной источник, описывающий события, предсказанные в 8 главе книги Даниила[490]. Возможно, что корректное толкование этого видения было известно им из «Иудейских древностей» Иосифа Флавия. Повествуя о видении, описанном в Дан 8, Иосиф Флавий пишет, что оно предсказывает, что «восстанет некий царь, который покорит себе народ войною, уничтожит его законы и его государственное устройство, разрушит храм и на три года приостановит [все] жертвоприношения. Все это действительно пришлось испытать нашему народу при Антиохе Эпифане, как то предвидел и письменно предвещал Даниил за много лет вперед»[491].

Подобное единодушие древних христианских комментаторов сделало указанное толкование наиболее популярным и в последующие исторические периоды. Отождествление небольшого рога Дан 8 с Антиохом IV в Средние века оставалась общим для христианских комментаторов книги Даниила. Оно сохранилось и у большинства авторов эпохи Реформации. Так, Мартин Лютер и Жан Кальвин также полагали, что в Дан 8 речь идет об Антиохе Епифане, хотя и указывали, что этот пассаж может быть типологически соотнесен с антихристом и идентифицируемым с ним папством или исламом. Впоследствии этот взгляд был унаследован более поздними протестантскими комментаторами – так мы находим его у Генри Мэтью (1662–1714), Уильяма Лоуфа (1660–1732), Ричарда Амнера (1736–1803) и многих других исследователей[492]. Отождествление небольшого рога Дан 8 с Антиохом в Новое время продолжало оставаться характерным и для католических авторов, причем как для претеристов, так и для футуристов. Православная экзегетика также единодушно связывает повествование восьмой главы с Антиохом Епифаном.

Несколько по-другому складывалась история толкования Дан 8 в иудейской традиции. После иудейских войн первоначальная связь книги Даниила с событиями времен Антиоха Епифана была основательно забыта, и все приведенные в ней предсказания были связаны с разрушением Храма римлянами. Как отмечает Б. Брид «раввинистические экзегетические замечания на Дан 7, 7–8 и 8, 9–14 обычно включают обсуждение Веспасиана и Тита, которые показали свою гордыню, осквернив Храм»[493]. В дальнейшем указанное толкование подвергалось постоянному переосмыслению в соответствии с меняющимся историческим контекстом. В результате у иудейских авторов можно обнаружить целый ряд самых разных предположений о значении «небольшого рога» 8 главы. Йефет бен Эли и Псевдо-Саадия усматривают в нем указание на мусульман; Раши понимал под ним Рим («царство Тита»); Ибн Эзра придерживался маккавейской интерпретации, соотнося его с Антиохом Епифаном; Абраванель и Мальбим полагали, что под «небольшим рогом» следует понимать папский Рим и христианскую Церковь. Как видно, в указанных комментариях «небольшой рог» Дан 8 очень часто идентифицируется с «небольшим рогом» Дан 7 – эти символы наделяются одинаковым значением всеми упомянутыми нами авторами кроме Ибн Эзры. В результате, предположения о значении указанного символа в большинстве случаев повторяют мнения комментаторов относительно «малого рога» седьмой главы книги Даниила.

Аналогичным образом ситуация обстояла с таинственным сроком 2300 вечеров и утр, указанным в Дан 8 как срок до очищения Храма (Дан 8, 14). Христианская экзегеза традиционно полагала, что под ними следует понимать 2300 буквальных астрономических дней и соотносила их с событиями времен Антиоха. Иудейские авторы довольно рано начинают отождествлять 2300 вечеров и утр с 2300 или 1150 годами. Впервые мы находим эту идею у караимского комментатора Беньямина Нахавенди; в комментарии Йефета бен Эли приводится обзор мнений многих иудейских авторов, которые понимали приведенные в книге Даниила сроки как указания на годы[494]. Близкие рассуждения мы обнаруживаем у Саадии Гаона, который также рассматривал 2300 вечеров и утр как 1150 лет, срок, который должен пройти до времени мессианского Избавления[495]. Исаак Абраванель также считал Дан 8, 14 указанием на приход Мессии, которого он ожидал в 1503 году, отсчитывая 2300 лет от традиционной иудейской даты распада единого израильского царства[496].

Процесс аналогичного переосмысления Дан 8 в христианской экзегезе начался гораздо позднее и затронул меньшее число экзегетов. Восьмая глава книги Даниила впервые получает футурологическое толкование в трудах испанского врача, алхимика и экзегета Арнольда из Виллановы, который полагал, что 2300 вечеров и утр обозначают 2300 лет, которые пройдут начиная от видения Даниила до конца мира (Дан 8, 17). Другим автором, применившим принцип «день за год» к видению Дан 8, стал Николай Кузанский. Он отсчитывал этот период непосредственно от самого видения Даниила, данного ему «в третий год Валтасара царя», который Николай Кузанский одновременно считал годом падения Вавилонской державы. Он датировал это событие 559 годом до н.э., полагая, что через 2300 лет после него произойдет «очищение Церкви» (Дан 8, 14)[497]. Более интенсивный процесс переосмысления значения 8 главы книги Даниила начался только в эпоху Реформации. В центре интерпретаций этого сочинения в XVI-XVII веках безусловно находился «малый рог» Дан 7, который традиционная христианская экзегеза связывала с антихристом. Однако очевидная близость между образностью Дан 7 и Дан 8, равно как и интерес к историцистскому толкованию библейских книг, побудил некоторых протестантских комментаторов отказаться от традиционного исторического прочтения восьмой главы и попытаться увидеть в ней предсказания современных и будущих событий. Впервые подобное толкование было предложено швейцарским экзегетом Генрихом Буллингером (1504–1575), идентифицировавшим папу с «небольшим рогом». В начале XVII столетия эту концепцию поддержал англиканский епископ Джордж Даунхэм (1560–1634). Он идентифицировал папство с небольшим рогом Дан 8, а 2300 вечеров и утр – с 1150 пророческими днями, которые должны пройти от утверждения Папства до начала Реформации[498].

В XVIII-XIX веках историцистское толкование небольшого рога Дан 8 получает широкое распространение в английской экзегетике. Так, по мнению И. Ньютона идентичность небольшого рога после римского завоевания Македонии была унаследована Римом. Восстание небольшого рога против Бога, прекращение жертвы и осквернение святилища он связывает с иудейскими войнами, разрушением Храма и строительством на месте Иерусалима Элии Капитолины после подавления восстания Бар Кохбы при Адриане. В дальнейшем идентичность небольшого рога была, по мнению Ньютона, унаследована Византийской и Османской империей. Подобное соотнесение небольшого рога Дан 8 с наследниками Восточной Римской империи в противоположность малому рогу Дан 7, отождествляемому с Папством как наследником Западной Римской империи, было характерно для целого ряда английских комментаторов. Тем не менее традиционное отождествление небольшого рога с Папством также продолжало оставаться актуальным. Так, английский епископ Томас Ньютон (1704–1782) отождествляет небольшой рог Дан 8 с Римом, также связывая его восстание против Бога с разрушением Храма.

Еще одним возможным кандидатом на роль небольшого рога Дан 8 стал ислам или исламские империи. Мы находим такое толкование у Генри Кетта (1761–1825), затем оно было развито Дж. С. Фабером (1773–1854), который отождествлял небольшой рог с мусульманской религией. Впоследствии это толкование было поддержано Дж. Кларком и Э. Элиоттом, которые связывали небольшой рог с Османской империей[499]. В начале XIX веке отождествление небольшого рога Дан 8 с исламом становится чрезвычайно популярным среди протестантских комментаторов. Оно было основано на «предполагаемой аналогии между Дан 7 и Дан 8. Поскольку первое видение описывает западную апостасию, второе должно описывать восточную апостасию»[500]. Таким образом, если малый рог Дан 7 связывался с папством, то небольшой рог Дан 8 соотносился с исламом и Османской империей.

Английские комментаторы-историцисты также выдвинули целый ряд предположений относительно будущего события, которое станет исполнением пророчества об очищении святилища. В целом, можно выделить несколько возможных толкований «очищения святилища», предлагавшихся комментаторами. Ряд авторов относил это указание непосредственно к Иерусалиму, полагая, что по истечении 2300 лет евреи вернутся в свою страну[501], будет восстановлен Храм[502], произойдет освобождение иудеев и Cвятой земли от власти мусульман[503]. Другие комментаторы понимали под святилищем христианскую Церковь, понимая 2300 вечеров и утр как указание на дату окончательного очищения Церкви от заблуждений, привнесенных в нее папством[504]. Наконец, некоторые авторы, связывавшие Дан 8 с историей Восточной Римской империи, считали, что данное видение указывает на очищение или освобождение Восточной христианской Церкви от ее заблуждений[505] или ее освобождение от власти мусульман[506].

Вышеуказанные авторы предлагали самые разные способы расчета 2300 пророческих дней. Можно даже сказать, что ими было предложено такое количество различных способов подсчета, что они с трудом поддаются систематизации. Однако в истории библейской экзегетики XIX столетия наибольшее значение получила одна конкретная дата, связанные с которой ожидания стали причиной последующего возникновения церкви Адвентистов седьмого дня – религиозного сообщества, для которого книга Даниила стала одним из центральных текстов, а ее толкование – одной из важнейших основ учения.

В 1818 году американский баптистский проповедник из Вермонта У. Миллер после интенсивного двухлетнего изучения Библии пришел к выводу, что Второго пришествия Христа и конца мира следует ожидать в 1843 году. Эта дата была основана на предложенном им толковании книги Даниила. У. Миллер предположил, что в Дан 8 говорится о 2300 пророческих днях (то есть 2300 годах), а «очищение святилища» истолковал как очищение Земли во время второго пришествия Иисуса Христа. В качестве точки отсчета этого срока он избрал 457 год до н.э. – дату указа Артаксеркса Эзре, полагая вслед за рядом английских комментаторов XVIII-XIX веков, что видение Дан 8 и Дан 9 имеют своим предметом одни и те же события и, соответственно, должны совпадать и начальные точки отсчета временных сроков, связанных с обоими видениями. Несмотря на явную натянутость этого толкования, У. Миллер был глубоко убежден в своих расчетах и в 1830-е годы начал активную проповедническую деятельность, выступая с проповедями и публикуя статьи в христианских изданиях. Первоначально дата второго пришествия была определена Миллером как 21 марта 1843 или 1844 года; после того, как конца света в эти даты не произошло, один из последователей Миллера, Сэмюэл Сноу, назначил дату второго пришествия на 22 октября 1844 года, идентифицированную им с Йом Кипуром, Днем очищения. В результате, эта дата стала для миллеритов днем «Великого Разочарования» (Great Disappointment), положившим конец попыткам определить точный срок Второго пришествия.

Миллериты, оставшиеся верными ожиданиям скорого пришествия Иисуса Христа, во второй половине 1840-х годов продолжили свою деятельность, расколовшись на целый ряд групп, придерживавшихся разных богословских мнений. Одним из главных вопросов для них стало осмысление опыта «Великого Разочарования». Наиболее примечательным из предложенных ими объяснений этого события стала концепция, основанная на видении миллерита Хирама Эдсона, явившемся ему 23 октября 1844 года. В этот день он увидел, как Иисус Христос на небесах вошел в Святая Святых небесного Храма, который должен быть очищен в соответствии с предсказаниями У. Миллера. В 1846 году Х. Эдсон и Ф.Б. Хаан опубликовали статью «Закон Моисея», в которой было изложено их толкование события 22 октября 1844 года. Они утверждали, что в этот день произошло не земное, а небесное событие – Иисус Христос вошел в Святая Святых небесного Храма для того, чтобы своей кровью совершить искупление человеческих грехов. Из этой идеи вскоре выросла эсхатологическая концепция, легшая в основу учения церкви Адвентистов седьмого дня.

Его основой стала типологическая связь между Скинией Завета, иерусалимским Храмом и небесным Храмом или небесной Скинией, упоминающейся в Послании к Евреям (Евр 8, 1–2). По мнению автора Послания к Евреям, Иисус Христос после своего Вознесения стал первосвященником небесного Храма, «со Своею кровью однажды вошел в святилище и приобрел вечное искупление» (Евр 9, 12). Согласно адвентистскому толкованию служение Иисуса Христа в небесном Храме разделяется на два временных периода. До 1844 года он пребывал в первой части небесного Святилища, осуществляя там свое заступническое служение. В течение этого периода кровь Христа ходатайствовала за кающегося грешника, примиряя его с Отцом, однако эти грехи по-прежнему оставались записанными в небесных книгах. 22 октября 1844 года Иисус Христос в соответствии с пророчеством Дан 8, 12 вошел в Святая Святых небесного Храма, чтобы начать там «следственный суд» (Investigative Judgement) – рассмотрение деяний всех поколений христиан на небесном суде, описанном в Дан 7, 9–10. При этом грехи истинно верующих христиан будут изглажены из небесных книг, в соответствии с которыми будет происходить Страшный Суд (Откр 20, 12). Именно этот процесс искупления грехов христиан является типологическим соответствием очищения Святая Святых, которое проводилось иудейским первосвященником в день Очищения (Лев 16, 16). После завершения следственного суда путь для покаяния будет уже закрыт, наступят эсхатологические бедствия и второе пришествие.

Таким образом, в основу доктрины Адвентистов седьмого дня фактически легло толкование книги Даниила, восходящее к У. Миллеру, Х. Эдсону и адвентистской пророчице и визионерке Е. Уайт. По сей день адвентисты остаются сторонниками историцистского толкования книги Даниила; большая часть современных историцистских комментариев пишется именно с адвентистских позиций. К сожалению, догматический характер этих работ значительно снижает их ценность – мы уже заранее знаем, какие выводы сделает автор относительно толкования тех или иных пассажей книги Даниила, а сам историцистский метод в работах адвентистов фактически превращается в исторический реликт англо-американской протестантской экзегетики середины XIX века.

В XX веке историцистский подход к толкованию книги Даниила начинает последовательно вытесняться претеристским и футуристским подходами. Это процесс мы можем наблюдать и на примере комментирования восьмой главы книги Даниила. Так, уже С. Скофилд в своих построчных библейских комментариях (Scofield Reference Bible) соотносит «небольшой рог» и «наглого царя» Дан 8 только с Антиохом Епифаном. Это примечательно, учитывая преимущественно футуристский и диспенсационалистский характер комментариев С. Скофилда. Аналогичный подход мы находим и у большинства протестантских экзегетов XX столетия. Видение Дан 8 с Антиохом Епифаном связывали не только комментаторы-претеристы, но и большинство футуристов (Леупольд, Волвурд, Миллер и др.). Таким образом, мы можем заключить, что в экзегетике XX столетия восторжествовало традиционное святоотеческое толкование Дан 8.

Казалось бы, в этой ситуации историцистские толкования Дан 8 должны были сохраниться только в адвентистской традиции. Тем не менее одна из традиционных историцистских интерпретаций восьмой главы неожиданным образом вновь обрела популярность во второй половине XX века. Целый ряд комментаторов XVIII-XIX веков называл в качестве одной из возможных дат «очищения святилища» (Дан 8, 14) 1967 год, в который должно пройти 2300 лет от начала похода Александра Македонского против Персии, изображенного в Дан 8, 7. Как мы писали выше, одним из толкований «очищения святилища», популярных в протестантской экзегетике XIX столетия, было восстановление еврейского государства в Палестине. В реальной истории 1967 год стал датой Шестидневной войны, когда израильтяне одержали блестящую победу, отбив у арабов Иерусалим и взяв под свой контроль все исторические территории Земли Израиля. Эти события были восприняты многими иудеями и христианами как исполнение библейских пророчеств, в том числе пророчества книги Даниила, историцистское толкование которого теперь казалось подтвержденным самой историей. Это толкование мы находим у ряда англоязычных комментаторов, впрочем, как правило, не принадлежащих богословскому и, тем более, академическому мейнстриму[507]. В русской экзегетике оно было поддержано Д.В. Щедровицким, который в своей работе о пророчествах книги Даниила приводит его в качестве основного толкования видения Дан 8.

Толкование

При всей своей видимой прозрачности восьмая глава в реальности является текстом достаточно неоднозначным для толкования. За кажущейся ясностью текста и бедностью экзегетической традиции (по сравнению с Дан 2, Дан 7 или Дан 9) скрывается комплексная проблематика, связанная как с установлением точного исторического контекста 8 главы, так с теоретическими вопросами толкования пророчеств Священного Писания.

8 глава книги Даниила резко отличается от других глав этого произведения в том отношении, что мы не находим в ее интерпретации каких-либо серьезных разногласий между традиционным церковным толкованием и критическими исследователями. Большинство традиционных христианских экзегетов издавна полагало, что все содержащиеся в ней предсказания исполнились во времена Антиоха Епифана. Опираясь на свидетельство Иосифа Флавия и сирийской традиции, мы можем заключить, что подобный взгляд был характерен и для древнейшей иудейской экзегезы. Указанная трактовка проходит через всю историю христианского и отчасти иудейского толкования книги Даниила, до сих пор оставаясь позицией, разделяемой большинством комментаторов, независимо от того, датируют ли они книгу Даниила II или VI веком до н.э.

Эта точка зрения представляется достаточно убедительной, и мы можем в целом солидаризоваться с ней. Тем не менее необходимо пояснить некоторые нюансы, связанные с датировкой 8 главы книги Даниила и пророческими способностями ее автора. Консервативные комментаторы полагают, что вся 8 главе является подлинным пророчеством, исполнившимся во времена Антиоха Епифана. По мнению сторонников маккавейской датировки большая часть видения представляет собой пересказ уже произошедших исторических событий, vaticanum ex eventu. Тем не менее их позиция относительно наиболее важной части видения – предсказания очищения святилища по истечении 2300 вечеров и утр – оказывается принципиально иной. Большинство исследователей полагает, что в данном случае мы имеем дело с подлинным предсказанием будущего. Главным основанием для такого вывода служит то, что указанный в книге Даниила срок осквернения Храма не вполне совпадает с его реальной продолжительностью. Согласно первой книге Маккавейской «мерзость запустения» на жертвеннике была установлена 15 кислева 167 года до н.э. (1 Макк 1, 54), а очищение жертвенника состоялось 25 кислева 164 года до н.э. (1 Макк 4, 52). Таким образом, продолжительность времени осквернения Храма составила приблизительно 1100 дней, не достигая 1150 дней, которые идеально соответствовали бы предсказанию книги Даниила. Именно это обстоятельство побуждает большинство комментаторов заключить, что здесь перед нами предстает не vaticanum ex eventu, а подлинное пророчество[508].

Таким образом, сторонники консервативной точки зрения полагают, что пророк Даниил предсказал все исторические события, которые произойдут начиная от возникновения Персидской империи вплоть до времени Антиоха Епифана. Соглашаясь с академической датировкой книги Даниила, мы приходим к гораздо более скромным выводам относительно пророческого дарования ее автора – в Дан 8 он смог точно предсказать только срок освобождения Храма от власти язычников. Однако это предсказание, точность которого поддерживается выводами академической исторической науки, имеет гораздо больший вес, чем многочисленные чудеса и пророчества, подтвержденные только верой консервативных богословов. Ведь предсказание о сроке будущего очищения Храма было, судя по всему, сделано еще в то время, когда войска Антиоха контролировали Иерусалим, а успехи Маккавеев были весьма незначительны (Дан 11, 34), так что автор книги Даниила даже не мог надеяться на успех вооруженной борьбы, уповая только на прямое божественное вмешательство (Дан 8, 25). В такой ситуации невозможно было сделать никаких точных прогнозов о возможной продолжительности осквернения Храма – в принципе, оно могло бы продолжаться в течение многих лет. Столь точное предсказание подтверждает, что автор книги Даниила действительно был пророком, послание которого было обращено не только к потомкам, но и к его непосредственным современникам. Вполне возможно, что точность предсказания о сроке осквернения Храма стала одной из причин столь быстрого и единодушного признания авторитета книги Даниила[509].

Тем не менее некоторые авторы, отмечая значительную близость приведенных в книге Даниила и в книгах Маккавейских сроков, полагают, что в данном случае мы имеем не подлинное пророчество, а опять-таки предсказание, сделанное задним числом, или предвидение ситуации, не выходящее за рамки успешного политического прогноза. Первую точку зрения мы можем найти у Дж. У. Бьюкенена и Г. Боккачини[510], по мнению которых замечательная точность предсказания в Дан 8 может быть объяснена только тем, что срок очищения Храма уже был известен автору, составившему свое сочинение вскоре после этого события. Подобное предположение не выдерживает критики по двум причинам. Во-первых, в Дан 11, где мы находим подробное повествование об истории войн между Селевкидами и Птолемеями и гонении Антиоха Епифана, нет никаких указаний на очищение Храма Маккавеями. Во-вторых, сама жанровая и литературная форма видения Дан 8 однозначно указывает на то, что предсказанное в нем очищение Храма на момент написания этого текста еще не произошло. Стандартное построение псевдоэпиграфического пророчества или видения, использующего прием vaticanum ex eventu, выглядит следующим образом. Сначала автор под видом предсказаний пересказывает уже известные ему прошлые события; как правило, их изложение занимает большую часть текста. Ближе к концу повествования автор переходит от vaticana ex eventu к изложению подлинных пророчеств, ради которых и создавался весь текст; одновременно с этим повествование достигает своей кульминации и описанный в нем конфликт разрешается благополучным образом. Очевидно, что в видении Дан 8 текст, содержащий vaticana ex eventu, мы находим в Дан 8, 3–12, а подлинное пророчество – в Дан 8, 14. Предположение о том, что весь текст видения описывает только прошлые события, противоречит описанной канонической форме – очевидно, что, если бы автор Дан 8 составлял это видение уже после очищения Храма, он сделал бы его кульминацией будущую гибель Антиоха или воскресение мертвых.

Более умеренную точку зрения мы находим в работах Плёгера и Лакока[511], которые полагают, что восьмая глава книги Даниила или, по крайней мере, стих Дан 8, 14 были написаны после битвы при Бет-Хороне в 166 году до н.э., когда селевкидские войска потерпели поражение от повстанцев Иуды Маккавея и освобождение Иерусалима уже стояло на повестке дня. Это предположение, однако, плохо согласуется с реальными ожиданиями автора книги Даниила: он предполагал не победу Маккавеев, а возобновление войны между Селевкидами и Птолемеями (Дан 11 40), новое гонение Антиоха против иудеев (Дан 11, 44) и наступление чудесных эсхатологических событий (Дан 11, 45 – 12, 2). Очевидно, что у нас нет оснований представлять автора книги Даниила просто в качестве успешного политического и военного аналитика.

Таким образом, предсказание книги Даниила об очищении Храма через 2300 вечеров и утр после его осквернения блестящим образом исполнилось в 164 году до н.э. Указанное толкование, совпадающее с авторским намерением и пониманием текста, может быть отнесено к прямому смыслу, sensus literalis. Но можем ли мы говорить о том, что смысл видения Дан 8 не исчерпывается указанным смыслом и содержит также некоторый неясный автору дополнительный смысл, sensus plenior? В большинстве случаев мы пытаемся увидеть sensus plenior в тех видениях книги Даниила, авторское понимание которых было, по всей вероятности, неясным или даже некорректным, то есть, проще говоря, в тех случаях, когда эсхатологические ожидания автора книги Даниила не реализовались. Наш анализ показывает, что божественный смысл этих видений оказался намного более глубоким, относящимся к историческим событиям, отстоящим от времени написания книги Даниила на многие века. Однако в Дан 8 предсказание автора исполнилось и, таким образом, смысл, подразумевавшийся человеческим и Божественным автором, в данном случае совпадают. Приведенное рассуждение означает, что мы может ограничиться изложением буквального смысла описанного видения, не предполагая наличия в нем sensus plenior. Тем не менее это обстоятельство само по себе не означает, что подобного смысла в нем нет; если в остальных видениях книги Даниила есть sensus plenior, то он может быть и в восьмой главе, несмотря на корректность ее буквального смысла. Далее мы обратимся к обсуждению этого вопроса и рассмотрению возможных вариантов толкования восьмой главы, соотносящих ее содержание с историческими событиями, выходящими за пределы маккавейской эпохи.

Традиционно большинство сторонников концепции sensus plenior полагало, что едва ли не основным критерием его выделения в библейском тексте является свидетельство Священного Писания и традиционной экзегезы. Видение Дан 8 плохо соответствует этому критерию – все классические христианские экзегеты полагали, что оно повествует о событиях, произошедших во времена Антиоха Епифана. Тем не менее уже в древних христианских источниках мы встречаем указания на возможность типологического толкования этого видения. Так, бл. Иероним, комментируя стих Дан 8, 14, указывает, что «это место многие из наших относят к антихристу, говоря, что при нем в действительности исполнится то, что прообразовательно совершилось при Антиохе»[512]. Тем не менее, подробного развития этого сопоставления в классических христианских текстах мы не находим. Иначе дело обстоит в иудейской экзегезе. Несмотря на то, что еще Иосиф Флавий знал о том, что в видении Дан 8 говорится об Антиохе Епифане, более поздние источники обычно связывают описанные в нем события с разрушением Храма римлянами; последующие иудейские авторы предлагают новые интерпретации, зачастую давая «небольшим рогам» Дан 7 и Дан 8 идентичные толкования. Таким образом, еврейская традиция толкования может служить косвенным аргументом в пользу мнения о том, что видение Дан 8 также может иметь sensus plenior.

Какие варианты толкования восьмой главы книги Даниила кроме ее маккавейской интерпретации пользуются популярностью в современной экзегетике? Вероятно, наиболее известным историцистским толкованием восьмой главы книги Даниила в настоящее время является уже описанное нами выше адвентистское толкование, связывающее 2300 вечеров и утр с периодом начиная от 457 года до н.э до 1844 года. Вероятно, нет никакой необходимости специально критиковать его – для всякого непредубежденного читателя очевидно, что предсказание У. Миллера, в 1844 году ожидавшего второго пришествия, не исполнилось, и его последующее перетолкование было для миллеритов способом оправдать собственную ошибку, не признавая очевидной реальности. Подобное явление широко распространено в истории религии: не исполнившиеся эсхатологические пророчества о конце света часто переосмысляются как указания на какие-либо реальные исторические события. Так, предсказание книги Даниила о воскресении мертвых было осмыслено современниками в соответствии с символическим языком Библии в качестве предсказания восстановления независимости Иудеи. В случае с предсказанием Миллера все обстоит куда хуже – в 1844 году не произошло никаких достойных внимания исторических событий, поэтому его исполнение было перенесено адвентистами в область невидимых небесных событий, информация о которых была, по их мнению, получена из видений Хирама Эдсона и Елены Уайт. В дальнейшем из их идей выросла уже описанная нами концепция «следственного суда», не разделяемая ни одной христианской деноминацией и являющаяся уникальным произведением адвентистской теологии, выросшим из «Великого Разочарования» 1844 года.

Однако современная историцистская экзегетика предлагает нам не только догматическое адвентистское толкование «2300 вечеров и утр». Целый ряд современных авторов полагает, что в Дан 8 предсказаны события Шестидневной войны, во время которой израильтяне захватили историческую часть Иерусалима и впервые после завоевания Иудеи римлянами установили еврейский контроль над городом. Это событие действительно выглядит весьма примечательным в свете указанного пассажа книги Даниила. Тем не менее против этого толкования также существуют серьезные возражения. Мы попытаемся взвесить аргументы за и против указанной интерпретации и сделать вывод относительно ее обоснованности – и, таким образом, относительно существования в восьмой главе книги Даниила sensus plenior, указывающего на события Шестидневной войны.

Примечательность ситуации состоит в том, что 1967 год и восстановление еврейского государства в Палестине появились в толкованиях восьмой главы книги Даниила задолго до Шестидневной войны и даже начала сионистского движения. Впервые мы находим указание на эту дату у Томаса Ньютона, который отсчитывал 2300 пророческих лет от 334 года до н.э. – начала войны Александра Македонского против Персии, изображенного в видении как нападение козла на барана (Дан 8, 6). Очевидно, что использование этой даты в качестве начальной точки отсчета 2300 лет приведет нас к 1967 году. Другим экзегетом XVIII столетия, назвавшим близкую дату, был американский богослов Самуэль Осгуд (1748–1813) – он начинает отсчет 2300 лет от битвы при Гавгамелах в 331 году до н.э., решившей исход войны между Александром и Дарием, и приходит к 1970 году[513]. Эта точка зрения появляется и у ряда богословов XIX века. Так, ее разделяли А. Кларк и Дж. Кларк, также отсчитывавшие 2300 лет от 334 года до н.э. и считавшие датой окончания этого срока 1966 год, очевидно, ошибочно используя в своих расчетах нулевой год[514]. Дж. С. Фабер также полагал, что 334 год до н.э. является корректной точкой отсчета 2300 лет, однако он использовал упоминавшийся бл. Иеронимом рукописный вариант, определяющий этот срок как 2200 лет и, в результате, получал 1866 год; впоследствии этот вариант был принят рядом экзегетов XVIII – первой половины XIX века, очевидно желавших перенести эсхатологические события на более ранние сроки[515].

Каких же событий ожидали в эти даты вышеупомянутые авторы? Наиболее блестящее предвидение мы находим у Томаса Ньютона, который полагал, что евреи «к концу 2300 лет будут восстановлены в своей стране»[516]. Его точка зрения была поддержана рядом комментаторов: В. Гейлс предполагал, что после 2300 лет произойдет «прекращение разорения иудеев» или «восстановление Храма»[517], а Дж. Таннер считал, что в этот момент произойдет окончательное освобождение Святой Земли и иудеев от власти мусульман[518]. Примечательно также, что Дж. Кларк, понимавший под небольшим рогом Дан 8 Османскую империю, указывал, что ее «восстание против вождя воинств вероятно означает ее оппозицию возвращению евреев в их страну, и что такая оппозицию приведет к тому, что эта империя падет “без содействия рук”, то есть в результате действия Бога»[519].

Как видно, указанные толкования зачастую соединяют в себе темы 1967 года, возвращения евреев в их страну, восстановления Храма и падения мусульманской власти в Святой Земле. Естественно, что после освобождения Иерусалима израильтянами эти толкования вновь получили определенную популярность. Как отмечает профессор К. Мариоттини, «нетрудно посмотреть на Шестидневную войну и взятие Храмовой горы и затем посмотреть назад и связать эти события с книгой Даниила и битвой при Гранике, но необходим действительно проницательный ум, чтобы в 1825 году посмотреть на событие в 334 году до н.э. и связать его с событием, которое произойдет через 141 год в 1966 (или 1967) году»[520].

Как видно, предсказания английских и американских комментаторов, построенные на анализе 8 главы книги Даниила, могут считаться одним из немногих успешных примеров использования пророческих библейских текстов для предсказания будущих событий всемирной истории. Однако мы не можем закончить наше повествование подобным панегириком протестантской экзегетике XVIIIXIX веков – очевидно, что указанное толкование имеет целый ряд слабых стороны, которые в результате могут поставить его под сомнение.

Истолкование упомянутых в книге Даниила дней как годов является особенностью всех историцистских комментариев книги Даниила. Однако в восьмой главе мы не находим упоминания «дней» – вместо этого автор использует загадочную фразу שךק דצנו תואמ שולשו םיפלא רקב ברע דע, буквально – до «вечер-утро 2300 и оправдается святилище» (Дан 8, 14). Указанная фраза допускает две возможные трактовки – она может называть сумму вечеров и утр, которые пройдут до очищения святилища (1150 вечеров и 1150 утр), или указывать на период, насчитывающий 2300 вечеров и 2300 утр, то есть 2300 дней. Сторонники первой версии полагают, что такое причудливое определение срока осквернения Храма понадобилось автору книги Даниила по той причине, что в центре его внимания было число пропущенных жертвоприношений. Жертва всесожжения («тамид», то есть постоянная) приносилась дважды в день, первая утром, а вторая – во второй половине дня (буквально םיברעה ןיב «между двумя вечерами», согласно традиционному еврейскому толкованию – между полуднем, когда Солнце начинает клониться вниз, и закатом) (Исх 12, 6; Числ 28, 4). Таким образом, автор говорит здесь о 2300 пропущенных жертвоприношения, что соответствует 1150 дням, по своей продолжительности близким «половине седмины», в которую должна прекратиться жертва и быть поставлена «мерзость запустения» (Дан 9, 27). Подобная трактовка в настоящее время характерна для большинства академических исследователей книги Даниила.

Тем не менее существует и другое толкование, согласно которому 2300 вечеров и утр обозначают 2300 дней. В этом случае этот срок связывается с периодом последней седмины, начиная с убийства Онии III и перехода должности первосвященника в руки эллинизаторов. Это толкование было широко распространено в библеистике XVIII-XIX веков, однако и в настоящее время оно поддерживается некоторыми комментаторами[521]. Так, по мнению В. Фогеля фраза רקב ברע «вечер-утро» является аллюзией на книгу Бытия «и был вечер, и было утро» (Быт 1). Основным аргументом в пользу этой версии является то, что порядок в данном случае является аналогичным – вечер-утро, в отличие от последовательности жертвоприношений, которые в библейских текстах даются в порядке утро-вечер. Кроме того, нельзя не признать, что с формальной стороны выражение «вечер-утро» безусловно стоит ближе к словоупотреблению книги Бытия («вечер-утро»), чем к тексту книги Исхода и Чисел («утро-между двумя вечерами»). Тем не менее сложно понять, зачем автору книги Даниила в данном случае могла бы понадобиться аллюзия на текст книги Бытия, связанный с творением мира. Напротив, упоминание «вечеров и утр» как указание на два ежедневных жертвоприношения, которые будут пропущены из-за осквернения Храма, весьма логично вписывается в основное содержание и посыл видения Дан 8.

Традиционная экзегеза также не дает нам однозначного ответа на этот вопрос – в то время как Септуагинта, перевод Феодотиона и Вульгата, комментарии бл. Иеронима и бл. Феодорита Кирского определяют указанный срок как 2300 дней, сирийские комментаторы, в большинстве случаев сохранившие аутентичное понимание книги Даниила, понимают его как 1150 дней. Еще одну проблему представляет несоответствие продолжительности седмины или половины седмины 2300 или 1150 дням – оба срока очевидным образом немного короче семи или трех с половиной лет. Косвенным аргументом в пользу толкования 2300 вечеров и утр как 1150 дней в данном случае может служить близость продолжительности этого периода к 1290 и 1335 дням (Дан 12, 11–12) – похоже, что автор книги Даниила пытался вычислить продолжительность эсхатологических событий, приводя несколько близких между собой сроков, имевших для него какое-то неясное для нас значение. Таким образом, хотя оба способа расчета 2300 вечеров и утр имеют право на существование, версия, определяющая рассматриваемый срок как 1150 дней, все-таки выглядит более предпочтительной.

Следующей проблемой толкования, связывающего «2300 вечеров и утр» с событиями 1967 года, является точка отсчета указанного срока. Указание на нее мы находим в диалоге двух ангельских сущностей, услышанном пророком Даниилом: ןוזחה יתמ דע (Дан 8, 13). Дословный перевод можно передать как «доколе видение ежедневной жертвы и опустошающего нечестия и святилище и воинство попираемо?». Текст является грамматически не вполне структурированным, однако его общий смысл вполне понятен – речь идет о продолжительности языческого контроля над Храмом, который был изображен как нападение небольшого рога на «воинство небесное» и звезды в Дан 8, 10–12. Тема и даже лексика (глагол סמר), которые мы находим в вопросе ангела, связаны именно с этим пассажем. По этой причине в рамках историцистского подхода к 8 главе наиболее логично было бы рассматривать 2300 вечеров и утр как период господства «небольшого рога» над Святой Землей. Принципиальным здесь является вопрос о том, с кем мы можем соотнести «небольшой рог». Экзегетическая традиция предлагает нам несколько возможных вариантов. Небольшой рог может быть связан с Римом (языческим, папским или обоими вместе), Македонией и ее наследниками (в качестве таковых могут выступать разные государства, начиная от Рима и заканчивая Османской империей), исламской религией или исламской государственностью. Очевидно, что прибавление 2300 лет к целому ряду возможных точек отсчета рассматриваемого периода (например, римскому завоеванию Земли Израиля, датам возникновения папства или ислама) даст нам указания на даты, лежащие в отдаленном будущем. Примечательно, что ряд классических комментаторов соглашались с такой точкой зрения, полагая, что в видении Даниила содержатся указания на будущие, еще не произошедшие события. Так, например, Исаак Ньютон приводил в качестве наиболее обоснованных дат начала отсчета 2300 пророческих лет 70 и 130 годы (разрушение Храма римлянами и основание Элии Капитолины) и, таким образом, относил предсказанные в восьмой главе события к XXIV или XXV веку[522]. Мы, разумеется, не можем отрицать возможности того, что события, предсказанные в 8 главе книги Даниила, произойдут в будущем – однако подобное предположение ничего не дает для получения корректного толкования указанных пассажей, скорее побуждая нас в принципе отказаться от попыток их интерпретации. Использование вместо 2300 лет 1150 лет представляется более корректным с историко-филологической точки зрения, однако попытки связать этот срок с теми или иными историческими событиями также не дают положительных результатов.

Другим способом толкования видения Дан 8, распространенным среди комментаторов XVIII-XIX веков, является соотнесение 2300 вечеров и утр с продолжительностью реализации всех исторических событий, изображенных в этом видении. В этом случае ןוזחה «видение» трактуется как указание на всё видение Даниила, а не только его часть, относящуюся к небольшому рогу; приведенное в Дан 8, 13 определение видения («видение ежедневной жертвы и опустошающего нечестия и святилище и воинство попираемо») в таком случае представляется указанием на его основное содержание. Сторонники этого мнения предлагали целый ряд возможных дат в качестве точки отсчета 2300 вечеров и утр. Одним из них был «третий год царствования Валтасара» – дата, в которую Даниил видел указанное видение[523]. Согласно другой популярной версии, принятой, в частности, У. Миллером, дата начала отсчета 2300 лет совпадает с датой начала отсчета 70 седмин[524]. Другие возможные даты связаны с историческими событиями, изображенными в видении Даниила. Первым из них является становление Персидской державы и ее экспансия: указaнную дату использовали для начала отсчета Р. Бир (511 год до н.э. – поход Дария на Грецию)[525], Дж. Байчено (481 г. до н.э. – поход Ксеркса на Грецию)[526]. Другим, более популярным способом расчета, стал отсчет 2300 лет от второго описанного в видении события – нападения Александра Македонского на Персидскую империю. Даты, связанные с походом Александра, получили большую популярность в экзегетической традиции – их использовали C. Ос-гуд (битва при Гавгамелах)[527], Дж. С. Фабер (334 год до н.э.), Т. Ньютон, Джеймс и Адам Кларк[528]. Примечательно, что Дж. Кларк также приводит определенную аргументацию в пользу этой даты. По его мнению, «в повествовании о баране с двумя рогами не говорится ничего относительно ежедневной жертвы или опустошающего нечестия; но в видении козла все это упоминается»[529]. С этим утверждением можно согласиться, однако, если исходить из этой логики, еще более уместным будет считать исходным пунктом для отсчета указанного в видении срока появление «небольшого рога» или его вознесение до «воинства небесного».

Как бы то ни было, отнесение всех событий, описанных в видении Даниила, к периоду «2300 вечеров и утр» может относиться только к sensus plenior – оно не противоречит буквальному вербальному смыслу текста, однако противоречит замыслу автора, связывавшего этот период с событиями времен гонений Антиоха. Однако даже при таком подходе использование в качестве точки отсчета событий, относящихся ко времени становления Персидской империи, выглядит более логичным, так как видение Даниила начинается с появления барана. Его связь с персидской историей усиливается и тем, что в начале видения Даниил переносится в Сузы, столицу будущей Персидской державы (Дан 8, 2). Тем не менее назвать конкретную дату, связанную с этим видением, достаточно сложно – становление Персидской империи и ее территориальная экспансия были продолжительным процессом, растянутым во времени. Возможные даты, связанные с видением козла, нападающего на барана, имеют гораздо более определенный характер – это либо 334 год до н.э., когда Александр начал свой поход против Персии, либо битва при Гавгамелах в 331 году до н.э., когда мощь Персидской империи была окончательно сокрушена. Именно первая дата позволяет прийти к 1967 году – началу Шестидневной войны.

Стих Дан 8, 14 говорит об «очищении святилища», которое произойдет после указанного периода. Дословно эта фраза звучит как שדק קדצנ «ницдак кодеш». Мы не встречаем в Библии других случаев употребления глагола «ницдак», поэтому определение его точного значения (в общем и целом понятного из значения корня и залога) представляет определенные сложности. Классические греческие, латинский, сирийский и коптский переводы интерпретируют эту фразу как «святилище очистится»; современные английские переводы, кроме того, предлагают такие варианты как «shall be vindicated» «святилище будет оправдано», «set right» «святилище будет восстановлено в своих правах». Более детальный семантический анализ показывает, что глагол «ницдак» имплицитно содержит в себе все указанные смыслы: он указывает на приведение святилища в соответствие с его истинной функцией, его культовое очищение и юридическое оправдание[530]. Исторически этот пассаж без сомнения связан с очищением Храма, которого ожидал автор книги Даниила. События 1967 года представляют замечательную параллель указанному предсказанию – пожалуй, более близкого соответствия пророчеству стиха Дан 8, 14 со времен очищения Храма Иудой Маккавеем не представляет ни одно историческое событие.

Вкратце напомним читателю историю Шестидневной войны. В 1965–1966 годах происходило постепенное обострение сирийско-израильских отношений. Причиной конфликта были как водные ресурсы приграничного Тивериадского озера, так и рейды палестинских боевиков на территорию Израиля и ответные удары израильтян. Сирийско-израильские пограничные столкновения вскоре повлекли за собой вмешательство Египта – Насер рассматривал себя в качестве лидера всего арабского мира и после получения новейшего советского оружия был уверен в успехе в случае столкновения с Израилем. В мае 1967 года Египет ввел войска на демилитаризованный Синайский полуостров и затем потребовал от ООН перегруппировать свои войска на израильско-египетской границе. В ответ на это ООН приняла решение о полном выводе своих войск с Синая. После этого Насер объявил о блокаде Тиранского пролива для израильских судов, что в точки зрения международного права представляет собой casus belli.

Сложно сказать, были ли указанные действия попыткой запугать Израиль и добиться от него существенных уступок или действительными приготовлениями к войне. Есть основания полагать, что первоначально Насер не планировал атаковать Израиль, однако балансирование на грани войны неизбежно вело к войне несмотря на желания участников процесса. Арабские страны и Израиль объявили о всеобщей мобилизации. 30 мая иорданский король Хусейн был вынужден подчинить свои войска египетскому командованию. В арабских странах было очевидно желание «переиграть» войну 1948–1949 года: пресса раздувала милитаристскую и антиизраильскую истерию, обещая «сбросить Израиль в море» и «уничтожить сионистское образование». Арабские армии имели превосходство над Израилем в живой силе и технике. Великие державы не торопились вмешиваться в конфликт – СССР пытался удержать своих арабских союзников от начала войны, в то же время поддерживая их провокационные действия и воинственные заявления, США полагали, что Египет «не собирается атаковать Израиль, а если бы и решился, то израильская армия, безусловно, нанесла бы ему поражение»[531]. При этом США и Великобритания в реальности не имели ничего против превентивной военной акции Израиля, которая решила бы проблему навигации в Тиранском проливе и избавила их от необходимости выступать посредниками в этом вопросе[532]. Наиболее остро происходящее переживалось в самом Израиле, где ситуация воспринималась как угроза национальной катастрофы: заявления и угрозы арабов рождали воспоминания о Холокосте, а небольшая глубина территории Израиля вызывала серьезные опасения относительно ситуации, которая сложится в случае первого удара арабских армий. В этой ситуации Израиль принял решение атаковать первым. 5 июня израильские самолеты атаковали Египет, в первые же часы уничтожив фактически всю египетскую авиацию. После этого военные действия начались одновременно на синайском, сирийском и иорданском фронте. Израиль пытался предостеречь короля Хусейна от вступления в войну, однако его армия начала бомбардировку и обстрел территории Израиля. В тот же день израильские войска начали наступление на Иерусалим, который был взят 7 июня, после чего король Хусейн отдал приказ об отступлении за Иордан. Все военные действия завершились 10 июня. Израиль одержал блестящую победу, в течение шести дней захватив территорию в три с половиной раза превышавшую его довоенную площадь.

Особый интерес представляют события, произошедшие в Иерусалиме. Как известно, до создания государства Израиль сионистское руководство ишува ставило своей целью создание еврейского государства со столицей в Иерусалиме, не претендуя, однако, на арабские районы в Восточном Иерусалиме и Старый город; предполагалось, что наилучшим вариантом было бы оставить этот полный святынь различных конфессий район под британским или международным контролем[533]. Декларация ООН о разделе Палестины, принятая в 1947 году, предполагала передачу всего Иерусалима под международный контроль; в отличие от арабов, еврейские лидеры, скрепя сердце, согласились с этим решением. Тем не менее военные действия в 1948 году привели к разделу Иерусалима между Израилем и Иорданией. Старый город оказался под иорданским контролем, еврейский квартал с его синагогами был разрушен в ходе боев, его население было изгнано в Западный Иерусалим, для иудеев был закрыт доступ к Стене Плача. Основные центры нового еврейского государства теперь концентрировались в Западном Иерусалиме. Израильское общество в целом не акцентировало тему оставшегося под властью Иордании Старого города, что, не в последнюю очередь, было связано со светским характером израильского государства и общества и нежеланием быть втянутым в межрелигиозные конфликты.

Взятие Иерусалима радикально изменило ситуацию. Сразу же после взятия города была проведена молитва у Стены Плача, во время которой главный военный раввин Цахал, Шломо Горен, протрубил в шофар. Через три дня израильтянами был снесен марокканский квартал, располагавшийся перед Стеной Плача и преграждавший к ней доступ для молящихся; в коллективной молитве на праздник Шавуот приняло участие 200 тысяч евреев, что стало первым массовым иудейским паломничеством в Иерусалим со времен разрушения Храма. Стена Плача фактически превратилась в главную религиозную святыню Израиля.

Примечательно, что после взятия Иерусалима израильтяне не предпринимали никаких попыток установить свой административный и религиозный контроль над Храмовой горой. Вывешенный над Храмовой горой израильский флаг был сразу же снят, 7 июня в Аль Аксе состоялась торжественная пятничная молитва, транслировавшаяся израильским радио; участие в молитве впервые после 1948 года приняли израильские арабы, которым правительство специально предоставило транспорт для посещения Иерусалима[534]. Подобная политика проистекала как из боязни превращать арабо-израильский конфликт в религиозную войну, так и из светского характера государства Израиль и негативного отношения его лидеров к религиозно-мессианским настроениям. Все религиозные церемонии были сосредоточены вокруг главной святыни средневекового еврейства, Стены Плача. Однако позиция главного военного раввина Израиля, религиозного сиониста Шломо Горена, была принципиально иной: он полагал, что главной святыней страны теперь должна стать не Стена Плача, а Храмовая гора. После взятия Иерусалима он постоянно поднимался на Храмовую гору для молитв. 9 ава вместе с Гореном туда проследовало 50 человек; Горен провел торжественную службу, протрубив в шофар. Эта акция вызывала противодействие управлявшего Храмовой горой иорданского Вакфа, который обратился с жалобой к израильскому правительству. После этого израильские власти запретили Горену совершать восхождение на Храмовую гору, передав Вакфу право управления всей ее территорией. Это решение было поддержано Верховным раввинатом Израиля, подтвердившим действительность традиционного иудейского запрета подниматься на Храмовую гору[535]. Шломо Горен считал это решение ошибкой, полагая, что проведение иудейских молитв и строительство синагоги на Храмовой горе должны стать прологом будущего восстановления Храма.

Итак, вернемся к основному стоящему перед нами вопросу – могут ли события Шестидневной войны быть исполнением предсказания об «очищении» или «оправдании» Святилища? С одной стороны, исторический Иерусалим и Храмовая гора действительно впервые со времен разрушения города римлянами перешли под власть евреев. Старый город и Восточный Иерусалим были уже в июне 1967 года аннексированы Израилем. Исторический Иерусалим снова стал столицей независимого еврейского государства. Эти события сопровождались большим религиозным подъемом и чувством экзальтации даже среди вполне светских евреев. В Иерусалиме был восстановлен еврейский квартал, иудеи получили возможность жить в Старом городе, а Стена Плача превратилась в одну из его основных святынь, привлекающую не только евреев, но и христиан, приезжающих в Иерусалим. Разумеется, если толковать Дан 8, 14 буквально, относя его к Храму, а не к Иерусалиму, то предсказание исполнилось не столь точно. Евреи получили возможность вновь молиться у Стены Плача, однако на самой Храмовой горе не произошло никаких существенных религиозных изменений. Там, как и в течение многих веков до того, продолжались мусульманские богослужения. Тем не менее нам сложно найти в мировой истории событие, более подходящее для того, чтобы быть исполнением пророчества Дан 8, 14, чем взятие Иерусалима израильской армией в 1967 году.

Что можно сказать об историческом значении Шестидневной войны в целом? В реальности оно оказалось достаточно противоречивым. С одной стороны, во время Шестидневной войны Израиль окончательно отстоял свое право на существование, ликвидировав реальную угрозу со стороны арабских соседей. Несмотря на принятое в 1967 году на саммите Лиги арабских государств в Хартуме решение о непризнании Израиля, арабские страны постепенно смирились с еврейским присутствием на Ближнем Востоке. В 1979 году был подписан мирный договор между Израилем и Египтом, означавший распад единого антиизраильского фронта и безопасность южных границ Израиля. Кроме того, нельзя не признать, что освобождение Иерусалима стало актом восстановления исторической справедливости: евреи получили доступ к Стене Плача, был восстановлен Еврейский квартал Старого города с его синагогами и ешивами, Храмовая гора, являющаяся главной исторической святыней еврейского народа, перешла под израильский контроль. Военный успех Израиля способствовал росту самосознания еврейского народа в странах диаспоры, вернув многим ассимилированным евреям интерес к еврейству и своей национальной и религиозной идентичности.

Однако помимо этих позитивных результатов успеха в Шестидневной войне, он имел и ряд негативных последствий, которых с самого начала опасались многие израильские политики. Под израильским контролем оказалось арабское население Западного берега и сектора Газа. Первоначально Израиль не планировал надолго сохранять эти территории под своим контролем, планируя отдать их арабам по принципу «мир в обмен на территории». Однако «мирный процесс» все более затягивался – в настоящее время ситуация, возникшая в 1967 году, продолжается уже более пятидесяти лет, породив целый клубок политических, экономических, юридических и гуманитарных проблем. Вопрос о территориальных уступках арабам расколол израильское общество и привел к росту влияния еврейских организаций экстремистского характера, исповедующих крайне националистическую идеологию, окрашенную в религиозно-мессианские тона. Сторонниками этих групп были совершены теракты как против палестинского населения, так и против еврейских политиков левой ориентации, самым значительным из которых было убийство премьер-министра Израиля Ицхака Рабина (1995). Таким образом, израильские завоевания 1967 года стали весьма неоднозначным приобретением. С одной стороны, они имели принципиальный и жизненно важный характер с военной, политической, экономической, религиозной и культурной точки зрения; с другой – в конечном счете поставили под вопрос демократический характер израильского государства, раскололи израильское общество, способствовали росту религиозного и политического экстремизма.

Можно ли исходя из проведенного нами анализа согласиться с теми комментаторами, которые полагают, что предсказание Дан 8, 14 исполнилось в 1967 году? Мы видим, что толкование, предложенное сторонниками этой точки зрения, очень далеко отходит от авторского понимания 8 главы книги Даниила. Классический sensus plenior родственен типологии, он предполагает последовательное переосмысление авторского понимания текста и его проекцию в будущее – не допуская при этом перетолкования и искажения авторского замысла. В нашем случае мы зачастую видим не переосмысление, а перетолкование текста. 2300 вечеров и утр превращаются в 2300 дней, период власти малого рога превращается в продолжительность всех событий видения Даниила, причем начиная с его второго, а не первого эпизода. Равным образом, мы не находим подтверждений существования sensus plenior в восьмой главе книги Даниила и в традиционной христианской экзегетике. Наконец, рассматриваемое предсказание уже блестящим образом исполнилось во времена Антиоха Епифана, что означает, что у нас нет настоятельной необходимости искать в Дан 8 sensus plenior. Таковы основные аргументы против наличия sensus plenior в восьмой главе книги Даниила.

Тем не менее можно также привести ряд аргументов в пользу существования sensus plenior в восьмой главе книги Даниила. Во-первых, на него указывает тот факт, что 1967 год был вычислен комментаторами XVIII-XIX веков на основании текста книги Даниила – и точно так же на основании этого текста был верно определен общий характер будущего события. Подобные успешные предсказания на основании древних пророчеств делаются крайне редко, и уже это может служить серьезным аргументом в пользу правильности приведенного толкования. Во-вторых, мы находим ряд указаний на возможную связь предсказаний восьмой главы с событиями отдаленного будущего непосредственно в самой книге Даниила. В стихе Дан 8, 17 ангел говорит Даниилу: «Знай, сын человеческий, что видение относится к концу времен» (ןוזחה ץק תעל). Здесь видение, которое простирается «на 2300 вечеров и утр», характеризуется как имеющее эсхатологический характер. В 19 стихе мы снова читаем, что описанное в видении произойдет «в последние дни гнева; ибо это относится к определенному времени конца»[536]. Под םעזה תירחא «последними днями гнева» автор книги Даниила, по мнению современных комментаторов, понимал окончание гнева Божьего на Израиль, выражающегося в иностранной власти над Иерусалимом и еврейским народом[537]. ץק תע «время конца» и ץק דעומ «определенное время конца» могут указывать как на конец языческой власти, так и на эсхатологические события вообще (ср. Дан 11, 13). Очевидно, что эти указания не могут быть применены ко времени Антиоха Епифана. Говорить о конце языческой власти тут можно только с натяжкой, так как Иерусалим был уже через сто лет после его освобождения завоеван римлянами; тем более невозможно соотнести II век до н.э. со временем эсхатологических событий. Напротив, отнесение этих указаний к XX веку в настоящее время не может вызывать бесспорных возражений: сейчас существует еврейское государство в Святой Земле, а мнение об эсхатологическом характере нашей эпохи разделяется многими иудейскими авторами, в соответствии с традицией относящими время Избавления к концу шестого тысячелетия по еврейскому календарю (2242 год). Третьим аргументом в пользу соотнесения содержания 8 главы книги Даниила с событиями XX века является то, что указание стиха Дан 8, 14 по крайней мере в средневековой экзегетике часто связывалось с будущими эсхатологическими событиями. Впервые мы находим такое толкование у Беньямина Нахавенди, полагавшего, что 2300 лет должны пройти от разрушения святилища в Шило до прихода Мессии[538]. Аналогичное толкование позднее появляется и у христианских авторов: Альберт из Виллановы полагал, что 2300 лет обозначают время от видения Даниила до второго пришествия, а Николай Кузанский считал, что 2300 лет пройдут от видения Даниила до очищения Церкви[539]. Таким образом, свидетельство средневековой иудейской и христианской экзегетики допускает наличие в Дан 8, 14 sensus plenior.

В целом мы можем заключить, что аргументы в пользу соотнесения предсказания Дан 8, 14 с событиями Шестидневной войны представляются достаточно сильными. Наше толкование демонстрирует, что многие предсказания еврейской части книги Даниила непосредственно связаны с историей Израиля, и наличие там пророчества о Шестидневной войне хорошо вписывается в общий контекст предсказанных событий. Дополнительным аргументом в пользу указанного толкования могло бы стать доказательство того, что 2300 вечеров и утр обозначали 2300 дней уже в оригинальном замысле автора книги Даниила. Еще более принципиальный характер в данном случае имело бы благополучное урегулирование арабо-израильского конфликта, которое подтвердило бы то, что успех Израиля в 1967 году в исторической перспективе действительно имел позитивные последствия для еврейского государства и Ближнего Востока. В настоящее время от событий 1967 года нас отделяет около пяти десятилетий – значительный срок, но еще совершенно недостаточный по историческим меркам. Читатель может обратить внимание на то, что началом становления «царства святых Всевышнего» в нашем толковании является 1917 год, – дата, не только ставшая началом глобального социального освобождения, но в краткосрочной и среднесрочной перспективе повлекшая за собой куда более трагические и кровопролитные события, чем весь арабо-израильский конфликт. Подобным образом, события Шестидневной войны могут быть частью исторического процесса, о смысле и конечных результатах которого в настоящее время можно только догадываться.

Пророчество о семидесяти седминаx (Дан 9)

1В первый год Дария, сына Ассуирова, из рода Мидийского, который поставлен был царем над царством Халдейским, 2в первый год царствования его я, Даниил, сообразил по книгам число лет, о котором было слово Господне к Иеремии пророку, что семьдесят лет исполнятся над опустошением Иерусалима.

3И обратил я лице мое к Господу Богу с молитвою и молением, в посте и вретище и пепле. 4И молился я Господу Богу моему, и исповедовался и сказал:

«Молю Тебя, Господи Боже великий и дивный, хранящий завет и милость любящим Тебя и соблюдающим повеления Твои! 5Согре-шили мы, поступали беззаконно, действовали нечестиво, упорствовали и отступили от заповедей Твоих и от постановлений Твоих; 6и не слушали рабов Твоих, пророков, которые Твоим именем говорили царям нашим, и вельможам нашим, и отцам нашим, и всему народу страны. 7У Тебя, Господи, правда, а у нас на лицах стыд, как день сей, у каждого Иудея, у жителей Иерусалима и у всего Израиля, у ближних и дальних, во всех странах, куда Ты изгнал их за отступление их, с каким они отступили от Тебя. 8Господи! у нас на лицах стыд, у царей наших, у князей наших и у отцов наших, потому что мы согрешили пред Тобою. 9А у Господа Бога нашего милосердие и прощение, ибо мы возмутились против Него 10и не слушали гласа Господа Бога нашего, чтобы поступать по законам Его, которые Он дал нам через рабов Своих, пророков. 11И весь Израиль преступил закон Твой и отвратился, чтобы не слушать гласа Твоего; и за то излились на нас проклятие и клятва, которые написаны в законе Моисея, раба Божия: ибо мы согрешили пред Ним. 12И Он исполнил слова Свои, которые изрек на нас и на судей наших, судивших нас, наведя на нас великое бедствие, какого не бывало под небесами и какое совершилось над Иерусалимом. 13Как написано в законе Моисея, так все это бедствие постигло нас; но мы не умоляли Господа Бога нашего, чтобы нам обратиться от беззаконий наших и уразуметь истину Твою.14Наблюдал Господь это бедствие и навел его на нас: ибо праведен Господь Бог наш во всех делах Своих, которые совершает, но мы не слушали гласа Его.

15И ныне, Господи Боже наш, изведший народ Твой из земли Египетской рукою сильною и явивший славу Твою, как день сей! согрешили мы, поступали нечестиво. 16Господи! по всей правде Твоей да отвратится гнев Твой и негодование Твое от града Твоего, Иерусалима, от святой горы Твоей; ибо за грехи наши и беззакония отцов наших Иерусалим и народ Твой в поругании у всех, окружающих нас. 17И ныне услыши, Боже наш, молитву раба Твоего и моление его и воззри светлым лицем Твоим на опустошенное святилище Твое, ради Тебя, Господи. 18Приклони, Боже мой, ухо Твое и услыши, открой очи Твои и воззри на опустошения наши и на город, на котором наречено имя Твое; ибо мы повергаем моления наши пред Тобою, уповая не на праведность нашу, но на Твое великое милосердие.19Господи! услыши; Господи! прости; Господи! внемли и соверши, не умедли ради Тебя Самого, Боже мой, ибо Твое имя наречено на городе Твоем и на народе Твоем».

20И когда я еще говорил и молился, и исповедовал грехи мои и грехи народа моего, Израиля, и повергал мольбу мою пред Господом Богом моим о святой горе Бога моего; 21когда я еще продолжал молитву, муж Гавриил, которого я видел прежде в видении, быстро прилетев, коснулся меня около времени вечерней жертвы 22и вразумлял меня, говорил со мною и сказал:

«Даниил! теперь я исшел, чтобы научить тебя разумению. 23 В начале моления твоего было дано повеление, и я пришел возвестить его тебе, ибо ты муж желаний; итак вникни в слово и уразумей видение. 24 Семьдесят седмин определены для народа твоего и святого города твоего, чтобы покрыто было преступление, исполнены были грехи[540] и заглажены беззакония, и чтобы приведена была правда вечная, и запечатаны были видение и пророк, и совершено было помазание Святыни Святынь.

25 Итак, знай и разумей: от повеления заново отстроить Иерусалим до Властителя-Помазанника пройдет семь седмин, а потом еще шестьдесят две седмины – в это время восстановят площадь и городской ров, но это будет година бедствий. 26 Когда минут шестьдесят две седмины, отторгнут будет Помазанник, и никого у него не останется. И город, и Святилище будут разорены народом грядущего властителя. Гибель же его будет как потоп, и до конца войны суждены бедствия. 27 Он заключит договор со многими на одну сед-мину. И на полседмины отменит он жертвы и приношения, а будет на этом месте мерзость разорения – до тех пор, пока разорителя не постигнет конец, уже предопределенный».[541]

Историко-филологический комментарий

Глава 9 занимает срединное место в еврейской части книги Даниила. В ней описывается второе видение пророка, в котором фигурирует архангел Гавриил, уже являвшийся Даниилу в видении, описанном в главе 8. По способу передачи описанного в ней откровения 9 глава знаменует собой переход от снов и видений, изложенных в главах 7–8, к прямому рассказу о будущих событиях, характерному для глав 10–12. Другой важной чертой, роднящей 9 главу с 10–11, является то, что откровения приходят к пророку Даниилу не спонтанно, а получаются им после усиленных молитв, в некотором смысле сознательно вызываются пророком. Возможно, что эта особенность 9–10 глав проливает свет на способы получения откровений, характерные для пророческой школы, внутри которой сложилась книга Даниила в ее современном виде.

Судя по всему, 9 глава книги Даниила изначально была единым сочинением, не подвергавшимся длительному редактированию. Единственным спорным вопросом является происхождение произносящейся пророком Даниилом покаянной молитвы, в которой он обращается к Богу от лица всего еврейского народа. Большинство исследователей сходятся на том, что второзаконническая теология молитвы не вполне согласуется с богословскими идеями книги Даниила, предполагающими предопределенность исторических событий, а ее великолепный поэтический язык намного превосходит язык и стиль автора еврейских разделов книги Даниила[542]. Тем не менее, как смысловые и текстуальные связи между молитвой пророка Даниила и другими разделами книги[543], так и тот факт, что молитва представляет собой большую часть текста 9 главы, заставляют нас отказаться от предположений о редакторской вставке – скорее всего, автор книги Даниила использовал известную ему молитву, сделав ее частью собственного сочинения.

Отправной точкой для начала молитвы Даниила, вызвавшей явление архангела Гавриила, является его размышление о пророчестве Иеремии о 70 годах изгнания. Никто из современных исследователей пророчества о 70 седминах не сомневается в том, что оно так или иначе получено путем переосмысления 70 лет вавилонского плена из пророчества Иеремии. Оно было дано Иеремии в «четвертый год Иоакима, сына Иосии, царя Иудейского» или в «первый год Навуходоносора, царя Вавилонского» (Иер 25, 1), т.е. в 605 году до н.э. Согласно предсказанию Иеремии «вся земля эта будет пустынею и ужасом; и народы сии будут служить царю Вавилонскому семьдесят лет. И будет: когда исполнится семьдесят лет, накажу царя Вавилонского и тот народ, говорит Господь, за их нечестие, и землю Халдейскую, и сделаю ее вечною пустынею» (Иер 25, 12–13). Историческим фоном для этого пророчества, предвещающего вавилонское завоевание Израиля и соседних стран, послужила битва при Карxемише, в которой вавилоняне одержали блестящую победу над египтянами, и последовавшие за этим походы Навуходоносора в Заречье, вплоть для взятия и разрушения Ашкелона в декабре 604 года до н.э. Пророк Иеремия вновь повторил свое предсказание в письме к изгнанникам, депортированным в Вавилон в 597 году до н.э.: «Ибо так говорит Господь: когда исполнится вам в Вавилоне семьдесят лет, тогда Я посещу вас и исполню доброе слово Мое о вас, чтобы возвратить вас на место сие» (Иер 29, 10).

Точность пророчеств Иеремии относительно судеб Израиля и соседних народов пробудила в изгнанниках веру в его предсказание о 70 годах плена. Когда в 539 году до н.э. Кир II, захватив Вавилон, разрешил им вернуться на родину, многие из них восприняли это как исполнение предсказания Иеремии. Именно такое толкование произошедшим тогда событиям мы находим в книге Хроник: «И переселил он оставшихся от меча в Вавилон, и были они рабами его и сыновей его, до воцарения царя Персидского. Доколе, во исполнение слова Господня, сказанного устами Иеремии, земля не отпраздновала суббот своих <…> А в первый год Кира, царя Персидского, во исполнение слова Господня, сказанного устами Иеремии пророка, и он велел объявить по всему царству своему, словесно и письменно, и сказать: Так говорит Кир, царь Персидский: все царства земли дал мне Господь, Бог небесный, и Он повелел мне построить Его дом в Иерусалиме, что в Иудее. Кто есть из вас – из всего народа Его, да будет Господь Бог его, с ним, и пусть он туда идет» (Паралип 36, 20–23). Таким образом, автор Хроник считал концом семидесятилетнего срока освобождение пленников из изгнания в 539 году до н.э. Такой же взгляд на исполнение пророчества Иеремии мы находим и в книге Эзры (Езд 1, 1). Тем не менее подобная точка, скорее всего, не была общепринятой. Так, в книге Захарии мы встречаем следующий пассаж: «И отвечал Ангел Господень, и сказал: Господи Вседержителю! Доколе Ты не умилосердишься над Иерусалимом и над городами Иуды, на которые Ты гневаешься вот уже семьдесят лет?» (Заx 1, 12). Это видение Заxария видел «во второй год Дария», то есть в 520 году до н.э. Многие исследователи усматривают в этом указании несомненную аллюзию на пророчество Иеремии[544]. Восстановление Храма, описанное в книге Захарии, действительно было завершено в 516 году до н.э., через 70 лет после его разрушения, и вполне вероятно, что многие современники посчитали его исполнением пророчества Иеремии.

Однако очевидно, что далеко не все евреи считали события 539 или 516 годах до н.э. окончательным исполнением пророчества Иеремии. Государственная независимость Иудеи так и не была восстановлена, народ оставался рабами, теперь уже не вавилонских, а персидских, а затем греческих царей. Не исполнились не только великолепные мессианские ожидания Второисайи, но даже более скромные надежды Иезекииля, пророчествовавшего о восстановлении единого еврейского царства после возвращения из плена (Иез 37, 22). Судя по всему, подобные настроения были особенно заметны в кругах, оппозиционных господствовавшему в Иерусалиме священству. Мы обнаруживаем их в литературе, созданной приверженцами «еноxианского иудаизма», религиозной школы, сторонники которой глубоко почитали месопотамские по происхождению традиции, связанные с именем Еноxа, седьмого допотопного патриарха[545]. К ней принадлежат «Апокалипсис недель» и «Апокалипсис животных», позднее вошедшие в состав эфиопской книги Еноха. Апокалипсис недель был написан на рубеже III-II веков до н.э.[546] Об эпохе, последовавшей после разрушения Храма, в нем говорится, что «после этого в седьмую седмину восстанет отпадший (или развращенный) род, и много будет деяний его, и все его деяния будут отпадением. И в конце ее будут награждены избранные и праведные от вечного растения правды, между тем как им будет дано седмикратное наставление обо всем Его творении» (1 Ен 93, 9–10). В написанном во время Маккавейских войн Апокалипсисе животных период после возвращения из плена описывается таким образом: «И они начали опять строить, как прежде, и возвели ту башню[547], и она была названа высокой башней; и они начали опять ставить стол пред башнею, но весь хлеб на нем был скверен и нечист. И по отношению ко всему глаза у тех овец[548] были ослеплены, так что они не видели, а также и у пастырей их, весьма многие из них были преданы пастырям на погибель, и они попирали овец своими ногами и пожирали их. И Господь овец оставался спокойным, пока все овцы не рассеялись по полю и не перемешались с ними (диким зверями), и они (пастыри) не спасли их от рук зверей» (1 Ен 89, 73–75). Сторонники подобной оценки Второго Храма, разумеется, не могли согласиться с автором книги Хроник и считать исполнением пророчества Иеремии возвращение евреев после указа Кира II.

По всей вероятности, истоки традиции, лежащей в основе пророчества книги Даниила о 70 седминах, следует искать именно в тех религиозных кругах, к которым принадлежали создатели произведений, вошедших в состав Книги Еноха. Использование различных семилетних циклов мы находим уже в самых ранних произведениях сторонников «енохианского иудаизма». Так, в Книге Стражей, древнейшей части книги Еноха, рассказывается о том, что Бог заключил Стражей (падших ангелов) в подземные темницы на срок 70 поколений (1 Ен 10, 12). В Апокалипсисе недель, сочинении, по всей видимости также составленном раньше книги Даниила, вся история подразделяется на «десять седмин». В отличие от книги Даниила эти седмины носят символический характер – вся мировая история умещается в десять седмин, и седьмая седмина объемлет всю эпоху Второго Храма, от вавилонского плена до Маккавейских войн. По мнению Дж. Коллинза, десять седмин представляют собой развитие образа Книги Стражей, где говорится о семидесяти человеческих поколениях, которые будут существовать от греха Стражей до конца мира – десять седмин – 10 x 7 – 70[549].

Как видно, в ранней, домаккавейской литературе, связанной с именем Еноxа, период времени, разделенный на 70 подпериодов, начинался от древней допотопной эпохи, простираясь до Эсxатона. В отличие от более поздней литературной традиции, отразившейся в книге Даниила, он никак не связывался с вавилонским пленом и пророчеством Иеремии о 70 годах изгнания из Земли Израиля. Применение счета времени по седминам к толкованию пророчества Иеремии впервые возникает в произведениях, созданных во время Маккавейских войн – книге Даниила и Апокалипсисе животных. По-видимому, именно во время гонения Антиоха Епифана эсхатологические ожидания, связанные с пророчеством о конце изгнания, вновь обрели актуальность и стали предметом спекуляций со стороны книжников и представителей священства. Именно в этот период в Иудее были созданы два литературных произведения, демонстрирующих черты апокалиптического жанра, – книга Даниила и Апокалипсис животных.

«Апокалипсис животных» был написан ок. 165–160 года до н.э., во время Маккавейского восстания[550]. Это сочинение представляет собой повествование об истории человечества и Израиля от Адама до Страшного Суда. Свое название Апокалипсис животных получил в силу того, что все его действующие лица символически обозначаются разными животными (допотопное человечество – тельцы, еврейский народ – овцы, вавилоняне – леопарды, македоняне – орлы и т. д.). Иуда Маккавей представлен в Апокалипсисе животных как «баран с большим рогом» – автор возлагал эсхатологические надежды на его движение, предсказывая скорое наступление последней битвы и Страшного Суда. Число 70 предстает в Апокалипсисе животных как число «пастырей», которые должны «пасти овец» каждый отведенное ему время (Ен 89, 59–64). «Пастыри» описываются как губители стада, не слушавшие Божьих повелений, и мало кто сомневается, что под ними понимаются ангелы, ответственные за определенные периоды времени в еврейской истории. Число 70 здесь служит в качестве связующего звена между пророчеством Иеремии о числе лет изгнания и традиционным представлением о 70 ангелах – хранителях 70 народов мира[551]. Период господства 70 пастырей простирается от эпохи разрушения первого Храма до времени эсхатологических событий и разделяется на четыре симметричных периода (12–23–23–12), соответствующих времени господства четырех мировых империй (Вавилонской, Персидской, Птолемеев, Селевкидов). Таким образом, период власти 70 пастырей начинается с Вавилонского плена и доходит до эпохи Маккавейских войн. В этом отношении он явно связан с пророчеством Иеремии о 70 годах запустения Иерусалима, и, вероятно, находится в некоторой связи с пророчеством книги Даниила относительно 70 седмин. Впрочем, вероятно не стоит преувеличивать это сходство. Автор книги Даниила и автор Апокалипсиса животных пытались найти правильное толкование пророчества Иеремии и соотнести его с современными событиями. Судя по всему, автор Апокалипсиса животных истолковал 70 лет как 70 периодов правления злых ангелов; продолжительность каждого из этих промежутков времени не уточняется, хотя вполне вероятно, что здесь, как и в книге Даниила, могли подразумеваться семилетия. Автор книги Даниила, также связывающий окончание семидесятеричного периода с наступлением Эсхатона, стоит гораздо ближе к традиционной теологии книги Левит, на которой он, как мы подробнее покажем ниже, основывал свое толкование пророчества Иеремии.

Книга Даниила была создана в 167–164 году до н.э., по-видимому несколько раньше Апокалипсиса животных. Между этими произведениями существуют достаточно серьезные литературные связи: в обоих мы встречаем использование седмин для счета исторического времени, интерес к теме ангельских патронов земных народов, осмысление настоящего в качестве «последних времен». Подобные сходства ставят вопрос о близости социальных групп, в которых были созданы эти тексты. Л. Стакенбрак, основываясь на анализе ряда кумранских текстов, даже выдвинул предположение о том, что интерес к личностям Еноха и Даниила возник в рамках одного религиозного сообщества, которое впоследствии могло расколоться в период Маккавейских войн из-за вопроса о целесообразности участия в вооруженном сопротивлении Антиоху[552]. Подобное мнение, предполагающее изначально единую среду почитателей Еноха и Даниила, вызывает некоторые сомнения, т. к. книга Даниила и произведения, вошедшие в состав книги Еноха, демонстрируют принципиально разное отношение ко Второму Храму и отправлявшемуся в нем культу. Можно предположить, что автор еврейской части книги Даниила, вероятно связанный со средой иерусалимского священства, одновременно был знаком с традициями, распространенными среди сторонников «енохианского иудаизма». В отличие от создателей Книги Еноха автор книги Даниила очевидно относился ко Второму Храму и сложившейся вокруг него общине положительно – иначе бы он не воспринимал события времен Антиоха и особенно прекращение жертвы столь драматично. Тем не менее он в определенной мере разделял мнение о том, что предсказанное Иеремией восстановление Иерусалима и Израиля еще не осуществилось – ведь не исполнились не только мессианские чаяния пророков, но даже государственная независимость Иудеи не была восстановлена. По этой причине автор книги Даниила обратился к знакомой ему традиции, характерной для представителей «енохианского иудаизма», и попытался перетолковать пророчество Иеремии, придав ему новый смысл. У Иеремии речь шла о семидесяти годах изгнания – автор книги Даниила превращает их в семьдесят седмин годов.

Библейская наука выдвинула два возможных объяснения происхождения этого срока. Первый из них опирается на указание книги Хроник, автор которой говорит, что иудеи, изгнанные из своей земли, были «рабами его [царя Вавилонского] и сыновей его, до воцарения царя Персидского. Доколе, во исполнение слова Господня, сказанного устами Иеремии, земля не отпраздновала суббот своих. Во все дни запустения она субботствовала до исполнения семидесяти лет» (2 Паралип 34, 21). Здесь мы видим отсылку к наказанию за нарушение Закона, о котором говорится в книге Левит: «А вас рассею между народами и обнажу вслед вас меч, и будет земля ваша пуста и города ваши разрушены. Тогда удовлетворит себя земля за субботы свои, во все запустения своего; когда вы будете в земле врагов ваших, тогда будет покоиться земля и удовлетворит себя за субботы свои» (Лев 26, 34–35). Речь здесь идет о наказании народа за несоблюдение закона о «субботах земли», согласно которому каждый седьмой год в земле Израиля должны полностью прекращаться все сельскохозяйственные работы. По мнению многих исследователей, автор книги Даниила истолковал семьдесят лет изгнания из пророчества Иеремии как семьдесят субботних лет, которые евреи не соблюдали во время своей жизни в Земле Израиля[553]. В таком случае, отсчет семидесяти седмин должен начинаться еще от времен Иеремии – от даты провозглашения им пророчества (605 год) или от даты первого (597 год) или второго (587 год) взятия Иерусалима вавилонянами. Таким образом, согласно данной интерпретации, пророчество Даниила о семидесяти седминаx есть только новое толкования пророчества Иеремии, своего рода «пророчество о пророчестве». В этом случае экзегетический метод автора книги Даниила оказывается близок более позднему кумранскому пешеру.

Согласно другому толкованию пророчества о семидесяти седминаx автор книги Даниила также опирался на богословие книги Левит, но не на концепцию «субботних лет», а на предостережения нарушителям Закона, согласно которым отказ покаяться в своих прегрешениях уже после постигшего Израиль божественного наказания повлечет семикратное наказание за грехи: «Обращу лицо Мое на вас, и падете пред врагами вашими, и будут господствовать над вами неприятели ваши, и побежите, когда никто не гонится за вами. Если и при этом не послушаете Меня, то Я всемеро увеличу наказание за грехи ваши» (Лев 26, 17–18). О семикратном наказании далее говорится многократно, и это предостережение становится лейтмотивом 26 главы Левит. Возможно, что автор книги Даниила предположил, что еврейский народ не принес истинного покаяния в годы плена и Господь всемеро увеличил причитающееся ему наказание за грехи[554]. Некоторые сторонники такой трактовки полагают, что начинать отсчет семидесяти седмин следует не от провозглашения пророчества Иеремии, а от пророчества Даниила, которое датировано «первым годом Дария Мидянина», то есть, в соответствии с хронологией книги Даниила, годом падения Вавилонской державы. В этом случае пророчество о семидесяти седминаx оказывается вовсе не новой интерпретацией пророчества Иеремии, а новым пророчеством, сделанным с оглядкой на пророчество Иеремии о семидесяти годах плена. Подобная точка зрения прослеживается в комментарии Дж. Коллинза – он начинает отсчет семидесяти седмин от дарования пророчества Даниилу и приводит версию о «семикратном наказании за грехи» в качестве одного из возможных объяснений происхождения этого срока[555]; также мы находим подобное толкование 70 седмин в работе Дж. Бергсма[556].

Пророчество о 70 седминах создает кроме вышеперечисленных проблем еще одну сложность, хорошо знакомую комментаторам Нового времени. Отсчет 70 седмин от пророчества Иеремии или от предполагаемого пророчества Даниила не позволяет нам прийти к каким-либо значимым историческим датам. Говоря об этом следует учесть два обстоятельства. Во-первых, как показывают енохианские сочинения, число 70 и понятие седмины закрепились в апокалиптической традиции еще до написания книги Даниила. Использование подобного традиционного материала само по себе предполагает, что автор, скорее всего, не полагался на точные хронологические расчеты, а стремился использовать символические сроки. С другой стороны, необходимо учесть, что древние хронологические расчеты как правило были очень неточными и, возможно, автор книги Даниила пользовался какой-то хронологией, которая позволяла ему прийти к важным для него событиям. Рассмотрению античных хронологий, использовавшихся для толкования книги Даниила, посвящена статья Беквиза[557], который, однако, не выявил ни одной хронологии, которая могла бы рассматриваться в качестве источника построений автора книги Даниила. В результате Бек-виз делает следующий весьма примечательный вывод: «Существует любопытный контраст между неточностью чисел в пророчестве о 70 седминах и чрезмерной точностью всех его старых толкователей – и иудейских, и христианских, начиная со второго века до нашей эры и далее. Интерпретировали они это пророчество в мессианском смысле или нет, они могли добиться соответствия цифр согласно с их представлениями о точности только с помощью предвзятого толкования пророчества или с помощью предвзятой манипуляции историей. Ситуация выглядит таким образом, как будто пророчество и его толкователи принадлежали разным эпохам или разному окружения»[558].

Хронологическая неточность 70 седмин книги Даниила, тем не менее, не дает нам никаких оснований сомневаться в том, что автор понимал под «седминой» семь реальных календарных лет. Об этом говорят его постоянные попытки рассчитать продолжительность «половины седмины», в которую будут прекращены жертвы в Храме (автор приводит цифры 1290 и 1335 дней и 2300 вечеров и утр). В этом плане книга Даниила принципиально отличается от Апокалипсиса недель и Апокалипсиса животных, где календарная продолжительность седмин выглядит достаточно неопределенной. Если согласиться с предположением Дж. Коллинза о том, что «седмина» в Апокалипсисе недель была обозначением 7 поколений, то следует заключить, что книга Даниила представляет собой пример переосмысления этого термина исходя из его буквальной языковой формы.

Перейдем к анализу текста самого пророчества, содержащегося в стихах 24–27. Большую сложность представляет не только адекватное толкования, но даже адекватный перевод этого текста. Русский перевод, наиболее близкий к современному научному консенсусу, дается Е.Б. Смагиной:

Семьдесят седмин определены для народа твоего и святого города твоего, чтобы покрыто было преступление, исполнены были грехи и заглажены беззакония, и чтобы приведена была правда вечная, и запечатаны были видение и пророк, и совершено было помазание Святыни Святынь. Итак, знай и разумей: от повеления заново отстроить Иерусалим до Властителя-Помазанника пройдет семь сед-мин, а потом еще шестьдесят две седмины – в это время восстановят площадь и городской ров, но это будет година бедствий. 26 Когда минут шестьдесят две седмины, отторгнут будет Помазанник, и никого у него не останется. И город, и Святилище будут разорены народом грядущего властителя. Гибель же его будет как потоп, и до конца войны суждены бедствия. 27 Он заключит договор со многими на одну седмину. И на полседмины отменит он жертвы и приношения, а будет на этом месте мерзость разорения – до тех пор, пока разорителя не постигнет конец, уже предопределенный.

Значение срока «70 седмин» уже было рассмотрено нами выше. Далее мы обратимся к следующему пассажу книги Даниила, в котором говорится о том, для каких целей определен срок в 70 сед-мин: «покрыть преступление, и исполнить грехи, и искупить беззакония и привести правду вечную, и запечатать видение и пророк, и помазать святая святых». Ряд комментаторов задавался вопросом, кто же является субъектом для перечисленных глаголов. По мнению Дж. Коллинза это Бог, а сам ряд «представляет собой эсхатологический идеал»[559]. Альтернативой могло бы быть предположение, что в качестве субъекта здесь выступает народ Израиля, который должен осуществить все описанное до конца 70 седмин. Основной слабостью подобной версии является пиетическая позиция автора книги Даниила, критически относившегося к движению Маккавеев и активным попыткам приблизить наступление мессианского века (Дан 11 14). С другой стороны, вполне вероятно, что автор книги Даниила в принципе не отрицал желательности человеческих усилий для достижения Царства Божия, однако он относил к ним проповедь, молитву и стойкое перенесение гонений, а не вооруженное сопротивление.

Таким образом, ангел определил пророку Даниилу цель, с которой Бог предначертал 70 седмин продолжающегося изгнания, – искупление грехов (три первые глагола) и достижение эсхатологического совершенства (три последующие фразы). Первую фразу пророчества עשַׁ פֶּהַ אלֵּכַלְ, в соответствии с приведенной выше покаянной молитвой, можно относить ко всему Израилю; многие комментаторы также применяют ее к Антиоху, сирийцам и евреям-эллинизаторам[560]. Дословно ее можно перевести как «прекратить преступление», что, скорее всего, включает в себя и осквернение Храма, осуществляемое Антиохом. Не менее загадочно выглядит следующая фраза תואטח םתֵהָלְוּ «завершить» или даже «привести к исполнению грехи». Похожее выражение мы находим в Дан 8, 23 – дословно «в конце царства их, когда исполнятся преступления» – очевидно, что здесь, скорее всего, говорится о преступлениях эллинистических монархий, которые должны превысить определенную меру, вызвав Божественное вмешательство. Вполне возможно, что в Дан 9, 23 речь также идет о грехах Антиоха и евреев-эллинизаторов, которые должны переполнить чашу гнева Божия. Последняя фраза ןוֹעָ רפֵּכַלְוּ «искупить беззакония», скорее всего, снова относится к Израилю, говоря об искуплении его грехов, которое свершится до конца 70 седмин.

Эсхатологическое совершенство, несомненно относящееся к периоду после завершения 70 седмин, также включает в себя три указания. Первая фраза обещает םימִלָֹע קדֶצֶ איבִהָלְוּ «привести правду вечную» или «вечное спасение» (ср. Ис 45, 17), которое, по мысли автора, должно быть даровано Израилю по окончании 70 сед-мин. Второе это איבִנָוְ ןוֹזחָ םֹתּחְלַ – «запечатать видение и пророк». По мнению Дж. Коллинза, «непосредственная ссылка относится к пророчеству Иеремии, но аллюзия, вероятно, включает все пророчество, представляемое как эсхатологическое»[561]. Вероятно, автор книги Даниила говорит здесь о том, что в конце 70 седмин должны исполниться эсхатологические пророчества Исаии, Иеремии и других пророков, предрекавших наступление мессианского века. Последняя фраза, говорящая о помазании «святая святых», относится к числу мест, вызывающих острые разногласия между сторонниками традиционных конфессиональных и современных академических комментариев. Христианская традиция почти единодушно толкует это пророчество в мессианском смысле, понимая его как предсказание помазания Мессии, о котором говорится в следующих стихах. Современные комментарии, как правило, связывают эту фразу с освящением Храма, служение в котором, по мысли автора книги Даниила, должно быть восстановлено после трех с половиной лет запустения при Антиохе Епифане[562]. Дж. Коллинз соотносит эту фразу с пассажем книги Исход, рассказывающем об освящении Скинии: «И сказал Господь Моисею, говоря: возьми себе самых лучших благовонных веществ <…> сделай из сего миро для священного помазания, масть составную, искусством составляющего масти: это будет миро для священного помазания; и помажь им скинию собрания и ковчег [скинии] откровения» (Исх 30, 22–26).

Далее начинается текст самого пророчества. Его первая фраза определяет начало отсчета срока 70 седмин םלִַשָׁ וּריְ תוֹנבְלִוְ בישִׁ הָלְ רבָדָ אצָֹמ־ןמִ – буквально «от исхода слова вернуть и построить Иерусалим»[563]. Большинство современных комментаторов, как мы уже отмечали выше, считают этим «словом» Божье слово о восстановлении Иерусалима, данное Иеремии или Даниилу, начиная отсчет седмин от дарования этих пророчеств. Традиционная точка зрения христианской экзегетики обычно считала «словом о восстановлении Иерусалима» один из указов персидских царей о восстановлении города. В настоящее время это мнение также разделяется некоторыми исследователями, идентифицирующими «слово» с указом Кира II, положившим конец вавилонскому плену (538 год до н.э.)[564]. Следующая фраза пророчества ַםיִּנַשְּ וּ םישִּ שִּ םיעִּבֻשוְּ העבְּשִּ םיעִּבֻש דיגִּנ חַישִּ מ ־דעַ в русских переводах передается по-разному – «до Властителя-Помазанника пройдет семь седмиц, а потом еще шестьдесят две седмицы» (перевод Смагиной), «до Христа Владыки семь сед-мин и шестьдесят две седмины» (Синодальный перевод). Эти два перевода восходят к разным традициям интерпретации Дан 9, 25, представленным масоретским текстом и греческим переводом Феодотиона. Масоретский текст ставит этнах[565] после фразы «7 седмин» и трактует 7 и 62 седмины как два различных срока. Напротив, греческий перевод Феодотиона читает 7 и 62 седмины как единый срок, таким образом утверждая, что Помазанник явится через 69 седмин. Именно толкование Феодотиона принимает большинство традиционных христианских переводов, начиная от Вульгаты вплоть до русского Синодального перевода. В настоящее время большинство комментаторов придерживается масоретской трактовки стиха, полагая, что речь тут идет о двух Помазанниках, один из которых явится через 7, а другой через 69 седмин. Так, Дж. Коллинз полагает, что «нет никаких сомнений, что масоретская пунктуация верна, иначе не было бы никаких причин разделять период на 7 и 62 седмины. Масоретское понимание пассажа хорошо засвидетельствовано в раннем христианстве до бл. Иеронима, как и в иудейской традиции»[566].

По нашему мнению, следует согласиться с господствующим среди современных исследователей мнением: оригинальная трактовка стиха действительно предполагала явление двух Помазанников. На это указывает не только древняя экзегетическая традиция и масоретская пунктуация, но и сама грамматическая структура древнееврейского текста. В библейском иврите однородные члены предложения, новые фразы и новые предложения всюду вводятся союзом «вэ» (‘и’). Учитывая этот факт, возможно только одно членение обсуждаемой фразы – העָבְשִׁ םיעִבֻשָׁ דיגִנָ חַישִׁ מָ־דעַ и ץוּרחָוְ בוֹחרְ התָנְבְנִוְ בוּשׁתָּ םיִנַשְׁ וּ םישִּׁשִׁ – «до помазанника-владыки седмин семь» и «за шестьдесят две седмины отстроятся площадь и городской ров». Если бы автор книги Даниила говорил об одном периоде в 69 седмин, он поставил бы союз вав перед глаголом בוּשׁתָּ, тем самым обозначив начало новой фразы. Первое вав в этом случае соединяло бы два числительных (семь седмин и шестьдесят две седмины»), а не две части сложносочиненного предложения как в имеющемся у нас тексте книги Даниила. Таким образом, современное масоретское чтение является единственно возможной трактовкой этого стиха[567].

Как видно, автор книги Даниила ожидал явления двух Помазанников. Кого же он понимал под первым Помазанником, который должен явиться через семь седмин? Несмотря на более позднее употребление термина «Мессия» как указания на эсхатологического избавителя и аналогичный перевод этой фразы Феодотионом как ἕως χριστοῦ ἡγουμένου «до Христа Владыки», большинство исследователей считают подобную точку зрения привнесением более поздней традиции. Как отмечает Дж. Монтгомери: «Мессия – эпитет царя, священника (2 Макк 1, 10) или пророка; в духовном смысле патриарха (Пс 105, 15) и даже Кира, который назван “Моим Помазанником” (Ис 45,1) <…> Если только мы не интерпретируем выражение “Мой Помазанник” в Пс 2 прямо в мессианском смысле, слово “Помазанник” никогда не выступает в качестве ветхозаветного наименования Мессии»[568]. Очевидно, что семь седмин до Властителя-Помазанника – это время, прошедшее от пророчества Иеремии или Даниила до явления одной из исторических личностей, связанных с восстановлением Второго Храма. Еврейская история позволяет нам рассматривать три кандидата на роль Властителя-Помазанника – Кира, Зоровавеля и Иисуса, сына Иоседекова. Поскольку пророчество о 70 седминах имеет основным предметом своего интереса судьбу Храма и его священства, большинство современных исследователей не сомневается, что под Помазанником здесь понимается именно первый первосвященник Второго Храма, Иисус сын Иоседеков.

Далее автор книги Даниила говорит о восстановлении Иерусалима: םיתִּעִהָ קוֹצבְוּ ץוּרחָוְ בוֹחרְ התָנְבְנִוְ בוּשׁתָּ дословно «и будет снова построена площадь и городской ров, но в трудные времена»; по мнению А. Лакока בוּשׁתָּ, аналогично указанию первой части стиха, снова представляет собой эллипсис, указывающий на возвращение народа из плена[569]. Как бы то ни было, основным содержанием пассажа является восстановление Иерусалима после начала возвращения изгнанников из Вавилонского плена. Любопытно, что мы не находим здесь упоминания о самом знаменательном событии, связанном с восстановлением Иерусалима, – построении городских стен, осуществленном Неемией. Фраза םיתִּעִהָ קוֹצבְוּ, буквально «в стеснении времен» указывает на сложные исторические обстоятельства, сопровождавшие восстановление Иерусалима и жизнь еврейской общины Земли Израиля в правление персидских и греческих царей. Видимо, именно эта фраза выражала отношение автора ко всей эпохе Второго Храма, признававшего его святость, но не считавшего его восстановление истинным исполнением пророчества Иеремии о конце вавилонского плена.

Далее автор снова пишет о Помазаннике – ול ןיאֵוְ חַישִׁ מָ תרֵכָּיִ םיִנַשְׁ וּ ֹםישִּׁשִׁ םיעִבֻשָּׁהַ ירֵחֲאַוְ– «после 62 седмин отторгнут будет Помазанник и нет у него». По общему мнению современных комментаторов, Помазанник, который будет отторгнут, – это Ония III, последний законный первосвященник Второго Храма в глазах автора еврейской части книги Даниила. Ония III выступал против греческого влияния и в 175 году до н.э. был отстранен Антиохом из-за происков его соперников. Именно после изгнания Онии, в правление нового первосвященника Ясона, началась постепенная эллинизация Иерусалима. В 171 году до н.э. Ония был убит в результате интриг нового первосвященника Менелая. Отстранение и гибель Онии в глазах противников эллинизации представало как катастрофа, за которой в конце концов последовало превращение Храма в языческое святилище. История Онии отразилась не только в книге Даниила, но в Апокалипсисе животных, где оно представлено в символической форме как событие, непосредственно ведущее к погрому Иерусалима Антиохом и Маккавейской войне: «И я видел в видении, как вороны налетели на тех агнцев и взяли одного из тех агнцев, овец же разорвали и пожрали» (1 Ен 90, 8).

Особые затруднения у комментаторов традиционно вызывала фраза, относящаяся к судьбе последнего Властителя-Помазанника – וֹל ןיאֵוְ, буквально «и нет у него». Язык здесь выглядит очень сжатым и допускает самые разные интерпретации. Дж. Коллинз полагает, что приведенная фраза призвана подчеркнуть трагическую судьбу Онии III, оказавшегося в политической изоляции[570], сопоставляя ее с аналогичным предсказанием о будущей гибели Антиоха ול רזוע ןיאו «и никто не поможет ему» (Дан 11, 45). Другим возможным толкованием этого пассажа является основанное на свидетельстве некоторых рукописей изменение синтаксического деления фразы – если считать, что в оригинале перед следующим за ним словом ריעה отсутствовал союз вав, то он будет читаться как ריעה ול ןיאו חַישִׁ מָ תרֵכָּיִ «отторгнут будет Помазанник и не будет у него города», указывая на отстранение Онии III от управления Иерусалимом[571].

Следующая фраза пророчества звучит как אבָּהַ דיגִנָ םעַ תיחִשְׁ י שׁדֶֹקּהַוְ «и город, и Святилище будут разорены народом грядущего властителя». Большинство комментаторов полагают, что речь здесь идет о военном гарнизоне, размещенном в иерусалимской цитадели Акра Антиохом, который и именуется «грядущим властителем». Сирийские солдаты не разрушили город и Храм в буквальном смысле, но разорили его, перебив множество народа, осквернив Храм и введя в нем языческий культ. Следующая фраза снова представляет целый ряд сложностей. Согласно ей תוֹממֵֹשׁ תצֶרֶחֱנֶ המָחָלְמִ ץקֵ דעַוְ ףטֶשֶּׁבַ וֹצּקִוְ «и конец его в потопе и до конца войны предопределены опустошения». «Конец его» и грамматически и синтаксически уместнее всего было бы отнести к «грядущему властителю», который и является последним существительным предыдущего предложения. Автор книги Даниила, скорее всего, говорит здесь об Антиохе, о конце которого снова упоминается в стихе 11, 45. Тем не менее переход повествования к очевидно более поздним событиям разрывает его логику, что заставляет переводчиков и исследователей предлагать другие интерпретации этого стиха. Перевод Септуагинты относит «конец его» к Помазаннику, передавая эту фразу как καὶ ἥξει ἡ συντέλεια αὐτοῦ μετ’ ὀργῆς «и придет конец его в гневе», понимая «потоп» как излияние божественного гнева (ср. Притч 27,4). Феодотион переводит ее как καὶ ἐκκοπήσονται ἐν κατακλυσμῷ «и уничтожатся в потопе», очевидно относя это указание к Иерусалиму и Храму, что подразумевает правку וצק «его конец» на םצק «их конец». Ряд комментаторов опять-таки предлагает изменить синтаксис фразы, прочитав ее как ףטשב ץקה אב «придет конец в потопе», усматривая здесь указание на будущие эсхатологические события[572].

Весь пассаж в целом, по-видимому, следует понимать как аллюзию на 10 главу книги Исаии[573]. Говоря о гибели, ожидающей разорителя Иерусалима, автор книги Даниила пишет ףטֶשֶּׁבַ וֹצּקִוְ «и конец его в потопе». Эта тема снова появляется в Дан 9, 27 «и предопределенное истребление выльется на опустошителя». Источником этого пассажа послужила фраза из книги Исаии «ибо предопределенное истребление Господь, Господь Саваоф, совершит во всей земле» (Ис 10, 23). В данном случае Исаия говорил об истреблении, которое Бог произведет над Израилем за его грехи, наслав на него ассирийскую армию. Однако логика Ис 10 гораздо сложнее. Пророк говорит, что Бог пошлет царя ассирийского для того, чтобы покарать Израиль; его войско «как потоп» наводнит иудейскую землю и станет наказанием для народа за его грехи. Однако гордость ассирийского царя, который припишет все свои успехи себе, а не Господу, вновь разожжет божественный гнев, который на этот раз обратится против Ассирии (Ис 10, 25). Здесь ассирийский царь косвенно уподобляется Фараону, а история ассирийского нашествия – событиям, описанным в книге Исхода (Ис 10, 24). На той же самой игре смыслами и словами построены стихи Дан 9, 25–26. «Потоп», которым автор в 11 главе обозначает военные акции Антиоха (Дан 11, 22; 11, 40), теперь становится причиной его конца; «предопределенные опустошения», которые Антиох осуществил против Иерусалима, превращаются в «предопределенное истребление», которое, подобно потопу, выливается на голову самого опустошителя. Все это также происходит из-за небывалой гордыни Антиоха, которая в книге Даниила вообще предстает в качестве одного из главных грехов, ведущих к гибели. Примечательно, что приведенные переклички между Дан 9 и Ис 10 не являются просто некоторыми литературными ассоциациями: скорее всего, автор книги Даниила действительно считал повествования об ассирийском царе пророчеством о сирийском царе Антиохе Епифане.

Следующий стих звучит как דחָאֶ עַוּבשָׁ םיבִּרַלָ תירִבְּ ריבִּגְהִוְ «он укрепит договор со многими на одну седмину». Подлежащим этого предложения, судя по всему, является тот же самый «грядущий властитель», о котором упоминалось в предыдущем стихе. Большинство современных комментаторов полагает, что в данном случае речь идет о союзе Антиоха с евреями-эллинизаторами. Действительно, эту ремарку можно связать с учреждением первосвященником Ясоном полиса в Иерусалиме и созданием им гимнасия. Эти меры по эллинизации иудеев получили поддержку Антиоха, и подобный союз царя с еврейскими эллинизаторами существовал, по крайней мере, до прямого запрета Антиохом иудейской религии в 167 году до н.э. Неясно другое – почему эллинизаторы характеризуются как םיבִּרַ – «многие». В 11 главе книги Даниила говорится םיברל וניבי םע יליכשמו «и разумные из народа вразумят многих» (Дан 11, 33). Таким образом, «многие» – это большинство простого народа, отличного от группы учителеймаскилим. Вероятно, указанная фраза позволяет сделать вывод о том, что первоначальные меры Ясона пользовались значительной поддержкой большинства жителей Иерусалима. Второй необычной чертой этого пассажа является употребление слова תירב «завет» в значении светского соглашения. Сторонники этой интерпретации приводят примеры аналогичного словоупотребления, среди которых особенно ярким является пассаж Первой книги Маккавейской: «В те дни вышли из Израиля сыны беззаконные и убеждали многих, говоря: пойдем и заключим союз с народами, окружающими нас, ибо с тех пор, как мы отделились от них, постигли нас многие бедствия. И добрым показалось это слово в глазах их» (1 Макк, 11–12). Вероятно, в данном случае принципиальную роль также играет выстраиваемая автором книги Даниила антитеза между Антиохом и первосвященником или даже Богом Израиля. Антиох называется «вождем» דיגנ, подобно первосвященнику (Дан 9, 25; Дан 11, 22), его войско называется םע «народ», противопоставляясь народу Израиля, а договор с эллинизаторами именуется תירב, словом, которым обычно именуется священный союз между Богом и Израилем. Все эти параллели, взятые в сопоставлении с видением Дан 8 и пассажами вроде Дан 11, 37, рисуют Антиоха в качестве полноценного предвосхищения фигуры антихриста.

Следующая фраза пророчества звучит как החָנְמִוּ חבֶַז תיבִּשְׁ י עַוּבשָּׁהַ יצִחֲוַ «и на полседмины отменит он жертвы и приношения». Очевидно, что автор книги Даниила говорил здесь об отмене жертвы, произошедшей вследствие установления в иерусалимском Храме языческого культа. Вопрос вызывает перевод выражения עוּבשָּׁהַ יצִחֲ – «половина седмины» или «середина седмины»? Оба варианта в принципе возможны как с точки зрения древнееврейского языка, так и с исторической точки зрения. Согласно расчетам автора книги Даниила, истинные жертвоприношения в Храме прекратились и на месте алтаря была установлена «мерзость запустения» в середине последней седмины, причем этот период должен был продолжаться до окончания семидесяти седмин, то есть в течение половины седмины. Вторая часть стиха звучит как םמֵֹשׁמְ םיצִוּקּשִׁ ףנַכְּ לעַוְ «и на крыле мерзость опустошающая». При толковании этого пассажа перед комментаторами встает целый ряд сложностей. Первая из них связана с интерпретацией слова ףנַכְּ ‘крыло’. Что имеется в виду под крылом и где должна быть локализована «мерзость запустения»? По мнению многих экзегетов под крылом следует понимать какую-то часть храмовых строений или деталей храмового убранства, где Антиохом была размещена языческая символика или воздвигнут языческий алтарь[574]. Другое распространенное толкование состоит в том, что текст в данном случае испорчен и его следует читать как םנכ לע «на месте их» – на том месте, где ранее приносились жертвы, будет «мерзость запустения», то есть языческий алтарь[575].

Что следует понимать под םמֵֹשׁמְ םיצִוּקּשִׁ , «мерзостями опустошающей»? Слово םיצִוּקּשִׁ всегда имеет в Библии негативный контекст, связанный с языческими божествами или языческими жертвоприношениями. Скорее всего, автор книги Даниила имел в виду языческий алтарь, воздвигнутый на месте алтаря иерусалимского Храма, или приносившиеся на нем языческие жертвы[576]. Теории, возводящие םמֵֹשׁמְ םיצִוּקּשִׁ к искаженному имени небесного финикийского божества «Баал-шомем»[577] или идентифицирующие с ней метеориты, которые были укреплены Антиохом на алтаре иерусалимского Храма в качестве объекта астрального культа,[578] представляются менее убедительными и требующими большего количества дополнительных предположений и построений, чем приведенное выше толкование. Другой проблемой, встающей здесь перед комментаторами, является толкование грамматического отношения между терминами в словосочетании – идет ли речь об «опустошающей мерзости» или «мерзости опустошителя». В данном случае мы солидаризируемся с мнением Дж. Ласта, считающего, что под «опустошителем» здесь подразумевается Антиох Епифан[579].

Последняя фраза пророчества о 70 седминах звучит как םמֵוֹשׁ לעַ ךְתַּתִּ הְ צָרָחֱנֶוְ הלָכָּ דעַוְ, что в Синодальном тексте передано как «окончательная предопределенная гибель постигнет опустошителя». Очевидно, что автор книги Даниила говорит здесь о гибели Антиоха, предсказание которой он в дальнейшем повторяет в 11 главе своего сочинения. Здесь мы снова видим аллюзию на Ис 10 – божественный гнев на этот раз обращается против Антиоха, и предсказанная в книге Исаии «предопределенная погибель» предрекается самому опустошителю Иерусалима. По мысли автора книги Даниила, гибелью Антиоха завершается период 70 седмин и наступает царство «святых Всевышнего», предсказанное еще в арамейской части книги Даниила. Именно после окончания 70 седмин должна реализоваться цель, для которой был предначертан этот срок, – должны воцариться «правда вечная», исполниться мессианские предсказания пророков и произойти очищение и новое освящение Храма (Дан 9, 24)[580].

История экзегетики

Пророчество о 70 седминах традиционно вызывало огромный интерес со стороны экзегетов. Известно такое количество его толкований, что Дж. Монтгомери справедливо назвал исследования этого пророчества «Мрачным Болотом ветхозаветной критики»[581]. Большинство христианских комментаторов посвятило значительную часть своих усилий попыткам найти в этом предсказании хронологические указания на дату пришествия Иисуса Христа. Тем не менее, как мы увидим далее, толкование 70 седмин развивалось в течение длительного периода, и христологическая интерпретация получила признание комментаторов только с течением времени. Уже в древности сложилось несколько основных способов интерпретации 70 седмин[582].

Древнейшее понимание связывало 70 седмин с событиями Маккавейских войн. Оригинальный замысел автора был хорошо понятен его первым читателям и последовавшие вскоре за написанием книги Даниила смерть Антиоха и очищение Храма были восприняты как исполнение его предсказаний. Память об этом оригинальном толковании книги Даниила удерживалась по крайней мере в течение II-I веков до н.э. Так, в Первой книге Маккавейской мы читаем, что после запрета Антиохом иудейской религии «в пятнадцатый день Кислева, сто сорок пятого года, устроили на жертвеннике мерзость запустения, и в городах Иудейских вокруг построили жертвенники» (1 Макк 1, 54). Как видно, выражение «мерзость запустения» употребляется здесь в том же смысле, что и в книге Даниила. Косвенные указания на оригинальное понимание 70 седмин мы находим и в переводе Септуагинты, выполненном в Александрии в конце II– начале I века до н.э. В нем стих Дан 9, 26 передается как καὶ μετὰ ἑπτὰ καὶ ἑβδομήκοντα καὶ ἑξήκοντα δύο ἀποσταθήσεται χρῖσμα καὶ οὐκ ἔσται – «и после 7, 70 и 62 истребится помазание и нет его». В данном случае переводчик говорит о годах, а не о седминах. Подобная переделка текста могла произойти вследствие ошибки, но, скорее всего, она была намеренной – сумма этих чисел дает 139, что, вероятно, указывает на 139 год эры Селевкидов – 173–172 годы до н.э., что очень близко к дате убийства Онии III в 171 году до н.э.[583] Тем не менее в целом можно констатировать, что оригинальное толкование пророчества о 70 седминах было забыто комментаторами удивительно рано – судя по всему, его не сохранила даже сирийская традиция, донесшая до нас оригинальное понимание большинства пассажей книги Даниила. Такой вывод мы можем сделать, принимая во внимание тот факт, что Ефрем Сирин дает стандартную христологическую интерпретацию 70 седмин, а точка зрения Порфирия остается неизвестной – бл. Иероним в своем комментарии не упомянул ее, вероятно потому, что Порфирий не смог дать убедительного исторического толкования 70 седминам. Единственным автором эпохи античности, писавшим о связи пророчества о 70 сед-минах с Маккавейскими войнами, был Юлий Хилариан, латинский автор IV века н.э. Его толкование в основном соответствует современному научному консенсусу: он полагал, что через семь седмин явился Зоровавель, первый помазанник, а 70 седмин истекли во времена Антиоха, когда в Храме была поставлена «мерзость запустения».

По-видимому, первым толкованием 70 седмин, не связанным с событиями Маккавейских войн, стала их эсхатологическая интерпретация. Наиболее ранний пример подобного понимания книги Даниила мы, вероятно, находим во Втором послании апостола Павла к Фессалоникийцам: «Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога» (2 Фес 2, 3). Здесь очевидно можно говорить о нескольких аллюзиях на книгу Даниила – нечестивый царь, провозгласивший себя Богом (Дан 11, 36), восседает в Храме, таким образом отождествляясь с «мерзостью запустения» (Дан 9, 27). Следующую отсылку к пророчеству Даниила мы встречаем в Евангелии от Марка: «Когда же увидите мерзость запустения, реченную пророком Даниилом, стоящую, где не должно, – читающий да разумеет, – тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы» (Мк 13, 14). Сложно однозначно заключить, является ли данная интерпретация эсхатологической, говорящей о явлении антихриста, или исторической, описывающей разрушение Иерусалима римлянами, возможно уже произошедшее к моменту написания Евангелия от Марка. Как бы то ни было, этот марковский пассаж способствовал закреплению толкования пророчества о 70 седминах как описания эсхатологических событий. Эсхатологическая интерпретация была характерна для целого ряда ранних христианских авторов. Так, мы находим ее уже у Иринея Лионского, который считал последнюю половину седмины временем господства антихриста. Близкой точки зрения придерживался Ипполит Римский, автор первого христианского комментария к книге Даниила. Несмотря на то, что он связывал 69 седмин с пришествием Иисуса Христа, таким образом являясь сторонником более поздней христологической интерпретации, он отделял последнюю седмину от остальных 70 сед-мин и относил ее к эсхатологическим событиям, таким образом сохраняя ее древнее толкование: «Когда исполнятся шестьдесят две седмины, и придет Христос, и проповедается Евангелие всему миру, “и истощатся лета”, останется еще одна, последняя седмина, во время которой придут Илия и Енох, в средине же ее появится «мерзость запустения» – антихрист – и возвестит миру запустение. И тогда “жертва и возлияние”, которые теперь приносятся Богу на всяком месте и всеми народами, отымутся»[584]. Более поздним сторонником эсхатологической интерпретации был Аполлинарий Лаодикийский, христианский богослов IV века н.э., впоследствии признанный еретиком. Ему принадлежит достаточно оригинальное толкование пророчества: он начинает отсчет 70 седмин от рождения Иисуса Христа, толкуя фразу «от исхода слова» как указание на рождение Бога Слова. 7 седмин он считает временем от рождения Иисуса Христа до иудейской войны, а 69 седмин – до явления антихриста и второго пришествия.

Следующим по времени возникновения толкованием является историческая интерпретация Дан 9, связывающая этот пассаж с иудейской войной. Разрушение Храма римлянами привело к действительному прекращению жертвы и было воспринято многими современниками как исполнение предсказаний книги Даниила. Вероятно, первое указание на это толкование мы находим в Евангелии от Луки, где эсхатологические предсказания Евангелия от Марка переосмыслены как пророчество об иудейской войне; соответственно, разрушение города римлянами именуется его «запустением» ἐρήμωσις, по аналогии с Дан 9, 27. Примерно в это же время такая интерпретация появляется у непосредственного участника событий, Иосифа Флавия. В «Иудейских древностях» он пишет, что «Даниил предсказал и владычество римлян, а также то, что ими будет взят Иерусалим и опустошен Храм»[585]. Лексическая перекличка этого пассажа с Дан 9, 25–27 опять-таки указывает на то, что Флавий считал эти события исполнением пророчества о 70 седминах. По мнению ряда исследователей, в другом своем произведении, «Иудейской войне», Иосиф Флавий идентифицирует Помазанника Владыку с первосвященником Ананией, убитым повстанцами в Храме в 66 году н.э.[586] Впоследствии точка зрения, связывающая исполнение пророчества о 70 седминах с иудейской войной, получила широкое признание в иудейских и христианских кругах. Так в иудейском хронологическом трактате «Седер Олам», традиционно датируемом II веком н.э., семьдесят седмин считаются сроком от разрушения Первого до разрушения Второго Храма. Согласно «Се-дер Олам» отсчет обоих сроков – и 70, и 490 лет – начинается с разрушения первого Храма[587], при том, что первый отмеряет срок вавилонского плена, а второй – время до конца существования второго Храма. Бл. Иероним, описывая разные точки зрения относительно толкования 70 седмин, указывает, что иудеи связывали последнюю седмину с разорением Иерусалима Веспасианом и, что примечательно, также c подавлением восстания Бар Кохбы при Адриане. В христианской традиции толкование, связывающее последнюю седмину с иудейской войной, появляется уже у первого комментатора пророчества – Климента Александрийского. Он пишет: «Половина следующей недели занята царствованием Нерона, который внес в святой город Иерусалим “мерзость”, а во вторую половину этой недели он был низложен; в ту же неделю погибли Гальба, Отон и Вителлий; тогда же власть перешла к Веспасиану, который разрушил Иерусалим и разорил святилище»[588].

Толкование Климента Александрийского также примечательно тем, что, по всей видимости, именно у него появляется новый способ отсчет 70 седмин – он начинает его не с пророчеств Иеремии или Даниила, а с указа Кира II о восстановлении Иерусалима. Позднее именно понимание «слова» как указа одного из персидских царей станет господствующим в христианской экзегетике. В дальнейшем концепция, предполагающая связь последней седмины с иудейской войной, закрепилась у целого ряда христианских комментаторов. Поскольку при более серьезном рассмотрении проблем хронологии стало ясно, что, отсчитывая 70 седмин от указа Кира II, прийти к датам иудейской войны не удается, более поздние авторы используют другую дату – указ царя Артаксеркса о восстановлении Иерусалима, данный в 20-й год его правления придворному Неемии (Неем 1). Так, Иоанн Златоуст писал: «7 седмин и 62 сед-мины составляют 483 года: седмины здесь разумеются не дней или месяцев, но годов. Но от Кира до Антиоха Епифана и (бывшего при нем) пленения прошло (только) 394 года. Итак, (Бог) дает разуметь, что Он говорит не о том опустошении храма (от Антиоха Епифана), но о бывшем после него от Помпея, Веспасиана и Тита; и таким образом проводит время далее. Затем, чтобы показать нам, откуда должно вести счисление, говорит, что (считать надобно) не со дня возвращения, а откуда? “От исхода словесе, еже отвещати, и еже соградити Иерусалим”; но он выстроен не при Кире, а при Артаксерксе Долгоруком. Ибо по смерти (Кира) восшел на (престол) Камбиз, за ним Маги, после них Дарий Истап, потом Ксеркс, сын Дария, после него Артабан; после Артабана царствовал в Персии Артаксеркс Долгорукий, и в его-то царствование, в 20-й год его правления, Неемия, возвратившись (из плена), восстановил город. Об этом подробно рассказал нам Ездра. Итак, если мы отсюда начнем считать 483 года, то верно дойдем до времени этого (последнего) разрушения (храма)»[589].

Оригинальный вариант исторической интерпретации принадлежит Евсевию Кесарийскому. В своей работе «Приготовления к Евангелию» он дает рассматриваемому пассажу толкование, достаточно близкое к оригинальной идее автора книги Даниила. По его мнению, под «Помазанником» следует понимать иудейских первосвященников, правивших начиная с восстановления Второго Храма. Фразу о том, что после шестидесяти двух седмин «истребится помазание», он связывает с окончанием законного священства после крушения Хасмонейской монархии и воцарения Ирода, «когда был умерщвлен Иродом Христос, то есть Гиркан, последний первосвященник из рода Маккавеев, и прекратилось преемствование первосвященников по закону Божию». Разрушение города и святилища Евсевий связывает с завоеванием Иудеи Помпеем, произошедшим в 68 году до н.э. Тем не менее последнюю седмину Евсевий все-таки относит к проповеди Иисуса Христа, полагая что именно об этом говорит фраза «утвердит завет для многих одна седмина».

Третьей популярной интерпретацией стала христологическая интерпретация пророчества о 70 седминах. Христианские комментаторы находили в Дан 9 указания на пришествие Иисуса Христа уже начиная с самого раннего периода. Климент Александрийский и Ипполит Римский усматривали их в Дан 9, 24 – осуществление того, на что предначертан срок 70 седмин, должно быть произведено Иисусом Христом. Они видели пророчества о пришествии Иисуса Христа в предсказании искупления грехов, осуществленного Иисусом Христом, помазании Святого Святых, запечатывании, то есть исполнении «видения и пророка» – мессианских пророчеств Ветхого Завета. Ипполиту Римскому также принадлежит первая попытка найти в пророчестве о семидесяти седминах хронологическое указание на пришествие Иисуса Христа. Он отсчитывал 70 седмин непосредственно от видения Даниила о 70 седминах: по его мнению, Даниил видел видение на 21 году вавилонского плена, 7 сед-мин истекли с окончанием плена, а под первым Помазанником понимается первосвященник Иисус, сын Иоседеков; срок 69 седмин называется временем пришествия Иисуса Христа, в то время как последняя седмина относится к эсхатологическому будущему. Приведенные расчеты Ипполита Римского с исторической точки зрения не выдерживают никакой критики, что довольно скоро стало очевидно уже древним экзегетам.

Если такие ранние авторы как Климент Александрийский и Ипполит Римский еще знали оригинальную традицию толкования, предполагавшую явление двух Помазанников, и связывали первого из них с Зоровавелем или первосвященником Иисусом, сыном Иоседековым[590], то в дальнейшем преобладающей становится трактовка перевода Феодотиона – она была принята бл. Иеронимом при работе над Вульгатой и заимствована сирийскими авторами, опиравшимися на Пешитту. Подобное понимание дополнительно способствовало тому, что оригинальная связь пророчества о 70 седминах с историей иудейского священства была забыта и оно стало восприниматься как исключительно христологическое. Первым автором, попытавшимся предложить исторически корректный расчет сед-мин, доходящий до времени служения Иисуса Христа, был Юлий Африкан, написавший о толковании пророчества о 70 седминах отдельный трактат. Он предложил новую дату для отсчета 70 седмин – указ царя Артаксеркса Неемии, данный в 20-й год правления Артаксеркса. Эта дата появляется в книге Неемии – именно ей датируется миссия Неемии, отправленного персидским царем в Иерусалим для восстановления городских стен (Неем 1). Такая дата была предложена Юлием Африканом для того, чтобы связать окончание 69 седмин с пришествием Христа – отличный хронолог, он отдавал себе отсчет, что остальные даты дают намного худшие результаты. Тем не менее идеальной точности Юлий Африкан не добился, поэтому в своем толковании он прибег к манипуляции календарем, утверждая, что для вычислений следует использовать еврейский лунно-солнечный год продолжительностью 354 дня без учета високосных лет. Подобное мнение было поддержано некоторыми другими древними авторами: так, его воспроизводит бл. Феодорит Кирский.

Большинство грекоязычных христианских авторов испытывало определенные сложности в христологической интерпретации событий последней седмины. В еврейском тексте стиха Дан 9, 26 говорится, что וֹל ןיאֵוְ חַישִׁ מָ תרֵכָּיִ – «отторгнут будет Помазанник и нет у него». Очевидно, что этот пассаж сам по себе не представляет проблемы для христологической интерпретации. Однако в использовавшемся христианскими авторами переводе Феодотиона он передан как καὶ μετὰ τὰς ἑβδομάδας τὰς ἑξήκοντα δύο ἐξολεθρευθήσεται χρῖσμα «и после шестидесяти двух седмин потребится помазание». Как видно, здесь говорится не о Мессии, а о судьбе священства. По этой причине грекоязычным комментаторам приходилось давать этому пассажу историческое толкование: так, бл. Феодорит Кирский толкует эту фразу как указание на то, что после воцарения Ирода первосвященники лишатся действовавшей в них благодати. Более правильный вариант перевода был известен сирийским христианским комментаторам, пользовавшимся Пешиттой: например, Ефрем Сирин толкует этот пассаж как указание на отвержение евреями Иисуса Христа.

Толкование пророчеств о прекращении жертвы, разрушении города и святилища и поставлении «мерзости запустения» также вызывало у сторонников христологической интерпретации объективную проблему: ведь очевидно, что Храм продолжал функционировать и в период проповеди, и уже после казни Иисуса Христа. Ефрем Сирин и Феодорит Кирский толковали пророчество о прекращении жертвы как указание на то, что ветхозаветная жертва потеряет смысл после жертвы Иисуса Христа. Указание о запустении города и Храма они относили к иудейской войне, произошедшей вскоре после описанных в Евангелиях событий, таким образом совмещая христологическую интерпретацию с исторической. Относительно «мерзости запустения» толкователи приводили разные мнения. Бл. Феодорит Кирский утверждал, что Пилат тайно внес в Храм «некоторые изображения», что и стало «поставлением мерзости запустения». Аналогичным образом рассуждал Ефрем Сирин, писавший, что «Римляне внесут в храм орла и поставят его там вместе с изображением своего царя»[591] – впрочем, не совсем ясно, к какому времени св. Ефрем относил эти события. Иоанн Златоуст писал о языческом святилище, построенном на месте Храма императором Адрианом. Евсевий Кесарийский придерживался более радикального антииудейского мнения: «После же страдания Господня, опять в половину седмины, прекратилась жертва и приношение. Ибо все то, что после того делалось в храме, было не жертвоприношением Богу, а служением диаволу, когда все сообща вопили: кровь Его на нас и на чадех наших (Матф. 27, 25), и: не имамы царя, токмо Кесаря (Иоанн. 19, 15)»[592]. Таким образом, Евсевий считал «мерзостью запустения» сам иерусалимский Храм.

В Средние века мы можем наблюдать развитие всех точек зрения, высказывавшихся в древней экзегетике. В иудейских комментариях абсолютно преобладающими становятся толкования, связывающее пророчество Даниила с иудейской войной. Иудейская традиция сохранила некоторые черты оригинального замысла автора книги Даниила, в первую очередь благодаря использованию масоретского текста. Традиционные еврейские экзегеты продолжали осознавать внутреннюю связь между пророчествами Иеремии и Даниила – второе понималось как раскрытие первого, что соответствует авторскому замыслу книги Даниила. Все еврейские авторы были согласны с тем, что в книге Даниила говорится о двух Властителях-Помазанниках. Под первым Помазанником иудейские толкователи понимали Кира II (Раши), Неемию (Ибн Эзра). По-видимому, ближе всего к оригинальному замыслу автора книги Даниила подошел караимский комментатор Йефет бен Эли, который считал семь седмин от начала вавилонского плена датой явления «Помазанника Халифа», с которым он отождествлял первосвященника Иешуа сына Иоседека или Зоровавеля[593]. Под вторым Помазанником еврейские экзегеты понимали последнего иудейского царя Агриппу (Раши, Авраам Ибн Эзра) или иерусалимских первосвященников вообще, служение которых закончилось после разрушения Храма (Йефет бен Эли). Разрушение города традиционно рассматривалось как его разрушение римлянами и все события последней седмины обыкновенно относились еврейскими комментаторами к иудейской войне.

Средневековые христианские комментаторы преимущественно продолжали традиции, заложенные раннехристианскими апологетами и святыми отцами. Западноевропейским ученым особую помощь в данном случае оказал комментарий бл. Иеронима, который донес до них всю палитру взглядов христианских, иудейских и даже языческих толкователей эпохи античности. Важным вкладом бл. Иеронима в толкование 9 главы книги Даниила стала Вульгата, сделанный им латинский перевод Библии. В ней пророчество о 70 седминах передается следующим образом: «Scito ergo et animadverte ab exitu sermonis ut iterum aedificetur Hierusalem usque ad christum ducem ebdomades septem et ebdomades sexaginta duae erunt et rursum aedificabitur platea et muri in angustia temporum. Et post ebdomades sexaginta duas occidetur christus et non erit eius» – «Итак, знай и разумей, от исхода слова снова построить Иерусалим до Христа Владыки пройдут семь седмин и шестьдесят две седмины; и снова построятся улицы, и стены в стеснении времен. И после шестидесяти двух седмин будет убит Христос, и [еврейский народ] не будет Его». Таким образом, бл. Иероним сочетает характерное для перевода Феодотиона объединение 7 и 62 седмин в единую последовательность с трактовкой фразы חַישִׁ מָ תרֵכָּיִ как указания на смерть Мессии, что достаточно близко по смыслу оригинальному еврейскому тексту. Этот перевод способствовал закреплению христологической интерпретации в западной традиции: в пророчестве о 70 седминах комментаторы стали видеть указание на явление, проповедь и смерть Иисуса Христа (Юлиан Толедский, Беда Достопочтенный и др.). Большой популярностью среди сторонников христологической интерпретации пользовался расчет 70 седмин, предложенный Юлием Африканом: его сторонниками были Беда Достопочтенный, Альберт Великий, Дионисий Картузианский. Комментаторы эпохи Реформации в целом не предложили принципиально новых подходов к толкованию этого пророчества. И Мартин Лютер, и Жан Кальвин в своих работах продолжают придерживаться традиционной для западной традиции христологической интерпретации, полагая, что почти все, предсказанное в Дан 9 24–27, исполнилось во времена Иисуса Христа и последовавшей вскоре после них иудейской войны.

В Новое время наиболее популярным толкованием 70 седмин также продолжала оставаться их христологическая интерпретация. В то же время методика расчета 70 седмин, предложенная Юлием Африканом, перестала удовлетворять многих исследователей – отсчет 490 лет от указа Артаксеркса Неемии без учета високосных лет еврейского календаря стал казаться слишком серьезной натяжкой, выдающей искусственность всего построения. В результате в христианской экзегетике Нового времени большую популярность получил другой способ расчета 70 седмин – их отсчет от указа Артаксеркса Эзре. В древней богословской литературе подобная точка зрения не пользовалась популярностью по той причине, что в письме, данном Артаксерксом Эзре, в действительности ничего не говорилось о восстановлении Иерусалима. Однако именно эта дата (547 год до н.э.) позволяет с большой точностью прийти к дате начала служения Иисуса Христа. В связи с этим в Новое время она начинает вызывать интерес у христианских экзегетов. Мы находим ее как дату начала отсчета седмин уже в комментарии Исаака Ньютона[594]. Впоследствии она становится преобладающей среди авторов, придерживающихся классической христологической интерпретации 70 седмин: так, ее разделяли А. Кларк, Г. Хаверник[595] и др.

В современном богословии христологическая интерпретация 70 седмин продолжает пользоваться значительной популярностью, в первую очередь среди амилленаристов и претеристов. Так, мы находим ее у таких авторов как Р. Янг, Р. Гарни[596], К. Джентри[597], Дж. Рождерс. Многие из них сочетают христологическую интерпретацию с исторической, объединяя в одном толковании пророчества о пришествии Иисуса Христа и об иудейской войне. Р. Янг, в значительной мере продолжающий традиции классической христианской экзегезы, находит в Дан 9, 24–27 указания на миссию Иисуса Христа, отмену им института храмовых жертвоприношений, заключение Нового Завета и разрушение Храма римлянами. Аналогичную точку зрения мы находим в последовательно претеристском комментарии Дж. Роджерса[598]. Опираясь на отстаиваемый им синтаксис перевода Феодотиона, он отсчитывает 69 седмин от 457 года до н.э., приходя к 27 году, которым он датирует начало служения Иисуса Христа. В дальнейшем повествовании он усматривает пророчества об отвержении Иисуса Христа еврейским народом и разрушении Храма римлянами. Начальной точкой отсчета 70 седмин большинство сторонников классической христологической интерпретации называет указ Артаксеркса Эзре в 458 году до н.э.; окончанием периода 70 седмин в этом случае оказываются обращение Павла и убийство Стефана. Другим возможным способом решения хронологических проблем пророчества о 70 седминах является представление указанных в нем сроков как приблизительных или символических. Так, Гомер Хейли определяет 7 седмин как период от указа Кира II до Эзры и Неемии; 62 седмины – как период от Неемии до пришествия Иисуса Христа; последнюю седмину – как период от пришествия Иисуса Христа до иудейской войны[599]. Несмотря на разные подходы к хронологии пророчества о 70 седминах общим для претеристов остается отнесение его исполнения к событиям I века н.э. – пришествию Иисуса Христа и иудейской войне.

Классическая христологическая интерпретация традиционно доминировала и в русской богословской науке. Ее сторонниками были такие богословы XIX столетия как А.П. Лопухин и А.П. Рождественский. Они отсчитывали 70 седмин от указа Артаксеркса Эзре, доводя 69 седмин до 27 года н.э. – начала служения Иисуса Христа. В современном российском богословии подобный метод подсчета 70 седмин продолжает пользоваться популярностью: так, мы находим его у Д.В. Щедровицкого.

Другим традиционным подходом к толкованию 70 седмин, получившим распространение в экзегетике XIX-XXI веков, стала эсхатологическая интерпретация, связывающая их с событиями последних времен. Она стала визитной карточкой экзегетов-футуристов, сторонников диспенсационалистского богословия. Его первым пропагандистом был английский богослов Джон Нельсон Дарби.

Рассматривая пророчество о 70 седминах, он отмечал, что оно относится только к еврейскому народу («для народа твоего и святого города твоего») и что перечисленные в нем благословения Израилю (Дан 9, 24) еще не реализовались. По этой причине он полагал, что последняя седмина, предназначенная для Израиля, будет иметь место в эсхатологическом будущем. Дарби считал начальной точкой отсчета 70 седмин указ Артаксеркса Неемии, который он, однако, датировал не 445, а 455 годом до н.э. Окончанием 69 седмин он считал начало служения Иисуса Христа в 29 году н.э., согласно хронологии Евангелия от Иоанна. В Дан 9, 26 он видел указание на отвержение Христа иудеями и последующее за этим разрушение Иерусалима и Храма. Из-за отступничества Израиля счет седмин останавливается, и последняя седмина переносится в эсхатологическое время, которое наступит после тайного вознесения Церкви (Secret Rapture). В это время евреи вновь соберутся в своей стране, восстановят Храм и жертвоприношения, поставят над собой антихриста как своего царя. Дальнейшие события излагались Дарби в соответствии с повествованием Дан 9, 27. Правитель восстановленной Римской империи (Дан 9, 27), идентифицируемый Дарби с апокалиптическим зверем, на семь лет заключит союзный договор с евреями. Однако в середине седмины он разорвет этот союз, прекратит жертвоприношения, а его вассал-антихрист воссядет в Храме как «мерзость запустения» (2 Фес 2, 3–4). Только после этого, в конце последней седмины, произойдет второе пришествие Иисуса Христа, который будет царствовать вместе с уверовавшим «остатком Израиля» (Ис 10, 21) в Иерусалиме.

Важнейшей вехой в истории диспенсационалистского толкования пророчества о 70 седминах стала книга шотландского богослова Роберта Андерсона «The Coming Prince» (1894). Андерсону была очевидна некорректность расчетов Дж. Дарби, использовавшего неверную дату отъезда Неемии в Иерусалим, специально выработанную апологетами для того, чтобы получить совпадение между пророчеством о 70 седминах и реальной историей. По мнению Р. Андерсона для расчета 70 седмин необходимо использовать не обычный астрономический год, а древний «пророческий год» продолжительностью 360 дней. Такую продолжительность года Р. Андерсон основывает как на известном пассаже Откровения Иоанна Богослова, определяющем три с половиной года как 1260 дней, так и на собственных расчетах относительно исполнения пророчества Иеремии о 70 годах плена. Отсчет 70 седмин Р. Андерсон начинает от указа Артаксеркса, который он датирует 1 нисана (14 марта) 445 года до н.э. Отсчет 483 пророческих лет (173 880 дней) от этой даты дает 10 нисана (6 апреля) 32 года н.э., когда, по мнению Р. Андерсона, состоялся торжественный вход Иисуса Христа в Иерусалим, когда он, по истечении 69 седмин, явился Израилю как Мессия-Владыка. Последнюю седмину Р. Андерсон, точно так же, как Дарби, относил к эсхатологическому будущему. Позднее некоторая правка теории Андерсона была проведена американским исследователем Х. Хёхнером в его книге «Chronological Aspects of the Life of Christ» (1975)[600]. Он датировал указ Артаксеркса Эзре 444 годом до н.э, таким образом перенеся дату явления Иисуса Христа на 10 нисана 33 года, что гораздо лучше соответствует датировкам, принятым в современной исторической науке. Концепция Андерсона-Хёхнера получила широкое признание среди комментаторов-футуристов, в значительной мере благодаря производящей впечатление точности предложенного ими расчета срока окончания 69 седмин (вплоть до одного дня). Отсчет 69 седмин от 444 года до н.э. в настоящее время остается одной из отличительных черт диспенсационалистских комментариев Дан 9.

Изложение классического футуристского (диспенсационалистского) взгляда на толкование Дан 9, 24–27 можно найти в работах таких авторов как Р. Калвер, Л. Вуд, С. Миллер, Т. Хау, Дж. Волвурд; в современной российской экзегетике близкие идеи приводятся в комментарии Д. Сысоева. Общий ход будущих событий в глазах богословов-футуристов выглядит примерно таким образом. В будущем (вероятно, скором) в мире установится доминирование правителя восстановленной Римской империи. Он заключит союзный договор с Израилем, в Иерусалиме будет восстановлен Храм и возобновятся жертвоприношения. Однако через три с половиной года он разорвет этот договор и обрушит гонения на евреев; жертвоприношения в Храме будут прекращены, в нем воцарится антихрист, идентифицируемый с последним римским правителем. Его господство продлится три с половиной года, после чего он будет атакован своими противниками – северным и южным царями (Дан 11, 40); по мнению ряда комментаторов, далее в войну также вступят восточные народы. Именно эти события по мнению футуристов представляют собой «великую скорбь», Great Tribulation (ср. Дан 12, 1), которая закончится вторым пришествием Христа, который уничтожит антихриста и воцарится в своем земном тысячелетнем царстве в Иерусалиме.

Подобный буквалистский подход к пониманию библейских пророчеств во многом снимает вопрос об их толковании – богословам-футуристам остается только ждать их буквального исполнения. Точность и детальность изложения будущих событий мировой истории в футуристских комментариях книги Даниила и Апокалипсиса заставляет говорить о диспенсационалистских толкованиях как об еще одном варианте традиционного иудео-христианского мифа об антихристе – комплекса эсхатологических представлений, не подвергшегося богословской рационализации. В этой связи неслучайны и широкая популярность диспенсационалистской литературы среди массового христианского читателя в США, и критика, которой диспенсационалисты постоянно подвергаются со стороны сторонников альтернативных богословских концепций.

Еще одной интерпретацией, соединяющей христологическое и эсхатологическое толкование 70 седмин, стала символическая интерпретация этого пророчества. Ее основной особенностью является то, что седмины рассматриваются не как точные хронологические указания, а как приблизительные или вовсе символические сроки. Сторонники этой интерпретации начинают отсчет седмин от указа Кира II о восстановлении Иерусалима, в соответствии с хронологией книги Даниила данного вскоре после молитвы Даниила, описанной в девятой главе. Сами седмины, однако, зачастую не имеют ничего общего с реальными временными сроками. Подобная версия была выдвинута уже К. Кейлем – по его мнению, семь символических седмин прошли до Вознесения Иисуса Христа, 62 седмины являются периодом строительства Церкви, символически изображенного как построение Иерусалима, а последняя седмина описывает события, которые произойдут во времена антихриста[601]. Аналогичное деление седмин мы находим в комментарии Г. Леупольда. Несколько другой расчет предлагает Дж. Болдуин[602] – по ее мнению, распятие Иисуса Христа произошло после окончания 69 седмин, а последняя седмина включает в себя всю последующую историю, простираясь вплоть до второго пришествия. По мнению Т. Насса отсчет символических седмин должен вестись от указа Кира, 69 сед-мин истекли с распятием Иисуса Христа, последняя седмина охватывает всю историю человечества от первого до второго пришествия, а ее символической серединой является предсказанное в Дан 9, 27 разрушение Иерусалима и Храма[603].

Как видно, в отличие от диспенсационалистской интерпретации символическая интерпретация не делает акцента на точных хронологических расчетах, в большей степени опираясь на символический характер приведенных в книге Даниила числовых указаний. Несмотря на то, что некоторые черты роднят указанное толкование с диспенсационалистской интерпретацией (отнесение окончания последней седмины ко временам антихриста), оно расходится с ней в общем видении истории спасения, отрицая идею последовательных диспенсаций и буквалистский подход к толкованию библейских пророчеств. В отличие от диспенсационалистов, видящих в 70 седминах предназначенный для Израиля план спасения, сторонники символической интерпретации усматривают в них универсальную схему священной истории, охватывающую периоды Ветхого и Нового Завета. Примечательно, что отнесение исполнения пророчества о 70 седминах ко всей мировой истории роднит символическую интерпретацию с историцистскими толкованиями библейских пророчеств.

В Новое время все большее признание стала получать и оригинальная интерпретация 70 седмин, связывающая это пророчество с Маккавейскими войнами. В XX веке она фактически стала господствующей в академической богословской науке. Большинство придерживающихся ее авторов отрицают пророческое значение 70 седмин, в лучшем случае приписывая этому предсказанию только нравственный смысл, или видят его исполнение в очищении Храма Маккавеями в 164 году до н.э. В то же время, есть и исключения из этого правила. Так, ряд авторов, признавая маккавейскую интерпретацию в качестве прямого и оригинального смысла пророчества, рассматривает христологическую интерпретацию в качестве примера типологии или, своего рода, sensus plenior[604]. Очевидно, что подобный подход к толкованию Дан 9 во многом близок предлагаемым нами принципам рассмотрения пророчеств книги Даниила.

Оценка существующих толкований

Итак, какое же из перечисленных толкований представляется наиболее убедительным? Работы представителей историко-критического метода демонстрируют, что автор книги Даниила связывал последнюю седмину с событиями, происходившими во времена Антиоха Епифана. Однако наше предположение состоит в том, что пророчества книги Даниила содержат в себе sensus plenior и, таким образом, могут означать нечто, что произойдет в будущем – даже вопреки намерению ее человеческого автора[605].

Как мы уже отмечали выше, принципиальной особенностью повествования книги Даниила является постоянное использование различных временных указаний, которые позволяют нам проверить правильность предлагаемых нами толкований. Важность содержащихся в книге Даниила хронологических указаний позволяет нам отбросить все символические интерпретации 70 седмин – очевидно, что их сторонники, отчаявшись выработать убедительную хронологию, достоверно соответствующую повествованию Дан 9, 24–27, просто игнорируют эту принципиально важную часть пророчеств книги Даниила. Если мы примем точность хронологических расчетов в качестве основного критерия оценки предложенных толкований, то мы можем отбросить все ранние датировки начала 70 сед-мин (пророчество Иеремии, пророчество Даниила, указ Кира II, указ Дария) – использование этих дат не позволяет найти никакого исторического соответствия предсказаниям книги Даниила относительно событий наиболее важной последней седмины. Серьезного внимания заслуживают только две встречающиеся в экзегетике точки отсчета 70 седмин – указ Артаксеркса Эзре (458 год до н.э.) и указ Артаксеркса Неемии (445 год до н.э.). Мы последовательно рассмотрим оба этих варианта расчета 70 седмин, отметив их сильные и слабые стороны.

Первым из них является расчет, отсчитывающий 70 седмин от указа Артаксеркса Эзре. В древней богословской литературе подобная точка зрения не пользовалась популярностью по той причине, что в письме, данном Артаксерксом Эзре (Ездр 7, 12–27), в действительности ничего не говорилось о восстановлении Иерусалима. Однако именно эта дата позволяет с большой точностью прийти к дате начала служения Иисуса Христа. В связи с этим в Новое время она начинает вызывать интерес у христианских экзегетов, в дальнейшем став одним из основных вариантов отсчета 70 седмин. Начало последней седмины в этом случае приходится на 27 год, дату начала служения Иисуса Христа согласно Евангелию от Иоанна. Распятие Иисуса Христа приходится на середину седмины – событие, с которым большинство сторонников указанной датировки связывают «отторжение Мессии» (Дан 9, 26) и прекращение «жертвы и приношения» (Дан 9, 27). Указания на разрушение Иерусалима и Храма, на месте которых после римского завоевания воцарится «мерзость запустения», обыкновенно связываются с событиями иудейской войны, которые хронологически выходят за пределы семидесяти седмин, однако рассматриваются как следствие отвержения евреями Иисуса Христа (Дан 9, 26).

Насколько корректным следует считать этот тип расчета? Во-первых, некоторые сомнения вызывает его начальная дата. Точкой отсчета семидесяти седмин является םילשורי תונבלו בישהל רבד «слово вернуть и построить Иерусалим». Если, в соответствии с традиционной христианской трактовкой, понимать его как один из указов персидских царей, то указ Артаксеркса является одним из наименее удачных: в письме, данном священнику Эзре царем Артаксерксом, говорится о предоставлении Эзре финансовых средств для иерусалимского Храма, освобождении священников и служителей Храма от налогов и податей и даровании Эзре полномочий назначить «правителей и судей» для еврейского населения Иудеи (Ездр 7, 12–28). Как видно, мы не видим здесь никаких указаний на восстановление Иерусалима. Наиболее распространенный аргумент, который мы встречаем у сторонников датировки начала отсчета седмин указом Артаксеркса, состоит в том, что в действительности одной из целей поездки Эзры была предпринятая им попытка восстановления стен Иерусалима. Так, Рождественский полагал, что широкие полномочия Эзры позволили ему начать восстановление города и его стен, которые, однако, вскоре были разрушены враждебными соседями, о чем и говорится в книге Неемии (Неем 1, 3)[606]. Вопрос о том, мог ли Эзра предпринять попытку восстановления городских стен, породил длительную историческую полемику, и, по-видимому, в настоящее время сложно говорить о каком-либо научном консенсусе относительно этой проблемы[607]. Как бы то ни было, очевидно, что Артаксеркс не давал Эзре указа о восстановлении Иерусалима; если попытка восстановления стен города действительно имела место, то она была местной инициативой, сразу же остановленной властями (Езд 4, 23). А.П. Рождественский пытается преодолеть эту сложность указывая, что многие авторы вели отсчет седмин не непосредственно от царских указов, а от их осуществления, то есть самого восстановления города[608]. Такой подход кажется в принципе возможным, но сложно не признать, что он представляет собой определенную натяжку в толковании этого пророчества.

Кроме того, некоторые сомнения вызывает сама датировка поездки Эзры. Традиционно ее датируют седьмым годом правления царя Артаксеркса I, то есть 458 годом до н.э. Однако некоторые историки предпочитают датировать миссию Эзры седьмым годом правления Артаксеркса II, то есть 398 годом до н.э. В настоящее время мнения ученых вновь стали склоняться в пользу традиционной датировки[609], однако единого консенсуса по данному вопросу нет – и вряд ли он возникнет без обнаружения новых источников, относящихся к тем событиям.

Таким образом, указ Артаксеркса Эзре в принципе может быть исходной точкой для отсчета 70 седмин, но существует много оснований для того, чтобы сомневаться в корректности этой даты. Еще более принципиальной проблемой является то, что отсчет семи седмин от 458 года до н.э. не дает нам возможности прийти к какому-либо значимому историческому событию, которое можно идентифицировать с явлением первого Мессии-Владыки: в 409 году до н.э. и в ближайшие годы в Иудее не произошло ничего примечательного. В этой связи следует заметить, что фактически все экзегеты, использующие такой способ расчета 70 седмин, предпочитают переводить Дан 9, 25 в соответствии с синтаксисом перевода Феодотиона, полагая, что в данном пассаже речь идет только об одном Помазаннике-Владыке. Как мы уже показали выше, эта точка зрения не соответствует ни синтаксису оригинального текста книги Даниила, ни замыслу ее автора. Единственным аргументом в пользу такого понимания может быть долгая традиция толкования – судя по всему она возникла в еврейской среде еще до появления перевода Феодотиона, а в христианской экзегетике дожила до нашего времени. Тем не менее ее несоответствие оригинальному тексту книги Даниила все равно остается неразрешимой проблемой данного толкования.

Толкование событий последней седмины при отсчете 70 седмин от указа Артаксеркса Эзре, напротив, не вызывает особых сложностей. Она приходится на 27–34 годы. Иисус Христос действительно был казнен в 30/33 году, то есть «после шестидесяти девяти сед-мин», которые истекли в 27 году н.э. Следующее далее указание на то, что «город и святилище разрушены будут народом вождя, который придет» (Дан 9, 26) в таком случае следует относить к произошедшей уже после окончания срока 70 седмин иудейской войне, как это и делает большинство христианских комментаторов. Сложность здесь заключается в том, что автор книги Даниила полагал, что эти события произойдут в последнюю седмину, и именно так их традиционно понимала иудейская экзегеза. Аналогичные проблемы при отнесении последней седмины к 27–34 году появляется в стихе Дан 9, 27. В нем автор книги Даниила пишет непосредственно об Антиохе Епифане: «Он заключит договор со многими на одну сед-мину. И на полседмины отменит он жертвы и приношения, а будет на этом месте мерзость разорения – до тех пор, пока разорителя не постигнет конец, уже предопределенный» (Дан 9, 27). В рассматриваемом нами контексте речь должна идти о Тите или Веспасиане – будущих разрушителях Иерусалима. Однако в 27–34 годах римляне (и, тем более, Тит и Веспасиан) не заключали никакого союза с евреями и не отменяли жертвоприношения «в середине» или «на половину» седмины. Равным образом, в Храме в это время не было никакой «мерзости запустения». Таким образом, при следовании оригинальному синтаксису и семантике текста, восходящей к автору книги Даниила, указанное толкование теряет всякий смысл. По этой причине большинство сторонников рассматриваемого толкования традиционно прибегает к перетолкованию Дан 9, 25–27, тем более что туманный синтаксис этого пассажа зачастую позволяет сделать это, не отступая от норм древнееврейской грамматики. В первую очередь, это касается стиха Дан 9, 27: наиболее популярным решением является отождествление субъекта перечисленных в нем действий не с нечестивым царем (как это логично вытекает из синтаксиса масоретского текста), а с Иисусом Христом. Уже Ефрем Сирин полагал, что Иисус Христос в последнюю седмину «утвердит завет многим», то есть Новый Завет и, принеся искупительную жертву, таким образом отменит ветхозаветную «жертву и приношение». Впоследствии это толкование получило большую популярность, и в настоящее время оно доминирует среди сторонников христологической интерпретации 70 седмин.

Насколько обоснованными являются описанные выше мнения христианских богословов? Разумеется, с христианской точки зрения вполне можно допустить то, что в этом пророчестве говорится о том, что жертва «прекратится» по той причине, что она будет отменена при заключении Нового Завета. Тем не менее замена конкретно-исторического описания реального прекращения жертвы во времена Антиоха некоторой мистической утратой силы продолжавшимися в Храме жертвоприношениями выглядит не слишком убедительно.

Другим возможным толкованием Дан 9,27, отразившимся в частности в Синодальном переводе, является интерпретация в качестве подлежащего этого стиха упомянутых там единиц времени. Такой подход мы видим уже в переводе Феодотиона – καὶ δυναμώσει διαθήκην πολλοῖς ἑβδομὰς μία («и укрепит завет многим седмина одна»). По мнению А.П. Рождественского подобным образом можно толковать и вторую часть Дан 9, 27 – «и утвердит завет многим седмина одна, а половина седмины отменит жертву и приношение». С точки зрения древнееврейской грамматики такое толкование Дан 9, 27 в принципе возможно, но оно явно не соответствует оригинальному замыслу автора книги Даниила – очевидно, что он считал субъектом действий, описанных в Дан 9, 27, «князя грядущего». Кроме того, даже с синтаксической точки зрения это понимание еврейского текста Дан 9, 27 выглядит не слишком правдоподобным. Так, Kейль отмечал: «Многие, следуя примеру Феодотиона, толковали דחָאֶ עַוּבשָׁ как подлежащее: одна седмина утвердит завет для многих. Но этот поэтический способ выражения возможен только если подразумеваемый субъект высказывания стоит после сказуемого, что, следовательно, несогласно с תירִבְּ ריבִּגְהִוְ, где утверждение завета есть не действие времени, а деяние конкретного лица»[610].

Таким образом, традиционная христианская трактовка, основанная на чтении Дан 9, 27 в соответствии с переводом Феодотиона, представляется достаточно натянутой и маловероятной. Еще больше сложностей возникает при попытках истолковать «поставление мерзости запустения». Большинство комментаторов, придерживающихся христологической интерпретации семидесяти сед-мин, связывают это событий с иудейской войной. Ефрем Сирин полагал, что «Римляне внесут в храм орла и поставят его там вместе с изображением своего царя. Это согласуется со сказанным: Егда убо узрите мерзость запустения, реченную Даниилом пророком (Мф 24:15)»[611]. Бл. Феодорит и Евсевий Кесарийский считали «мерзостью запустения» изображение императора, якобы тайно внесенное в Храм Пилатом. Аналогичные толкования мы находим у современных авторов: так, Дж. Роджерс также связывает «мерзость запустения» с внесенными в Храм римскими знаменами, К. Джентри рассматривает ее как междоусобицы и убийства в Храме, произошедшие во время осады, разрушение Иерусалима и Храма римлянами и размещение римских знамен на места Храма. Еще более поздним периодом датировал «поставление мерзости запустения» Иоанн Златоуст, связывавший его с основанием на месте Иерусалима языческого города Элия Капитолина, осуществленным императором Адрианом в 130 году. Альтернативной точкой зрения, восходящей к Евсевию Кесарийскому и встречающейся у некоторых более поздних богословов[612], является отождествление «мерзости запустения» с самим иерусалимским Храмом, служение в котором после принесения жертвы Иисуса Христа потеряло свой смысл.

Как видно, трактовка поставления «мерзости запустения», предлагаемая богословами-претеристами, также выглядит не слишком убедительно. Сами по себе события иудейской войны и разрушение Храма римлянами действительно могут быть охарактеризованы с помощью подобного выражения, однако его отнесение к событиям, отстоящим от последней седмины почти на сорок лет, явным образом противоречит авторскому смыслу и логике повествования Дан 9, 24–27. С хронологической точки зрения более удовлетворительно выглядит версия Евсевия Кесарийского, который считал «мерзостью запустения» потерявшее свой смысл иудейское служение. Тем не менее подобное толкование также заменяет реальное историческое событие, описанное в книге Даниила, некоторой мистической реальностью. В результате, оно выглядит очень натянутым, по сути происходящим в основном из желания каким-то образом отнести поставление «мерзости запустения» к последней седмине. Предположение о том, что храмовое служение могло стать «мерзостями» из-за грехов первосвященников, отправивших на казнь Иисуса Христа, не выдерживает критики также при сравнении с контекстом книги Даниила. Автор книги Даниила был уверен, что истинное священство закончилось с отстранением Онии III и, разумеется, не признавал Ясона и Менелая истинными первосвященниками. Однако при этом он относил прекращение жертвы и поставление мерзости запустения только к моменту захвата Храма Антиохом и превращению его в центр синкретического иудейско-языческого культа. Таким образом, господство первосвященниковэллинизаторов в Иерусалиме мыслилось им только как конец линии праведных первосвященников, но не как прекращение жертвы и, тем более, не как «поставление мерзости запустения».

Таким образом, мы видим, что христологическая интерпретация, начинающая отсчет седмин от указа Артаксеркса, связана с целым рядом всевозможных натяжек. Дата начала отсчета седмин, как мы видим, достаточно сомнительна; отсчет семи седмин от указа Артаксеркса не позволяет прийти к каким-либо значимым датам; убедительное толкование стихов Дан 9, 25–27 удается получить, только перенеся часть описанных в них событий на более поздние сроки и прибегнув к искусственному перетолкованию синтаксиса стиха Дан 9,27; наконец, часть событий, мыслившихся в книге Даниила как вполне конкретно-исторические, осмысляется как указания на некоторые мистические реалии. Как видно, указанная интерпретация противоречит одному из основных принципов выявления sensus plenior – наличию смысловой аналогии между авторским смыслом указанного текста и sensus plenior или типологической связи между ними. Наиболее серьезным аргументом против указанной версии является отсутствие фигуры первого Помазанника-Владыки, который должен был явиться через семь седмин после указа Артаксеркса Эзре (Дан 9, 25). Опирающиеся на перевод Феодотиона попытки перетолкования этого текста противоречат не только авторскому смыслу, но даже синтаксису еврейского текста книги Даниила.

Еще менее убедительные результаты дает отсчет седмин от указа Артаксеркса Неемии, данного в 445 году до н.э. В христианской литературе он впервые появляется в трудах Юлия Африкана; затем он был подхвачен Феодоритом Кирским, Иоанном Златоустом и другими авторами. Особую поддержку экзегетов эта датировка вызвала из-за использования ими переводов Феодотиона и бл. Иеронима, где еврейская фраза ץוּרחָוְ בוֹחרְ התָנְבְנִוְ передается как «καὶ οἰκοδομηθήσεται πλατεῖα καὶ τεῖχος» и «et rursum aedificabitur platea, et muri» – «и отстроятся улицы и стены». Таким образом, предсказание оказывается так или иначе связано с восстановлением стен Иерусалима, а поскольку о восстановлении стен города говорил только указ Артаксеркса Неемии, данный в 445 году, отсчет 70 седмин по мнению экзегетов нужно начинать именно с этой даты[613]. Тем не менее при отсчете 70 седмин от указа Артаксеркса Неемии прийти ко времени Иисуса Христа решительно не получается: последняя сед-мина приходится на 39–46 годы н.э., уже после окончания служения Иисуса Христа, но до начала иудейской войны. Этот факт побудил большинство экзегетов использующих эту дату, как древних, так и новых, прибегнуть к попыткам искусственно изменить продолжительность 70 седмин, толкуя входящие в них годы как невисокосные годы еврейского календаря (Юлия Африкан) или как «пророческие годы» (Р. Андерсон). Другой подход был предложен Иоанном Златоустом, который полагал, что отсчет седмин от указа Артаксеркса Неемии позволит прийти к датам иудейской войны, что, как мы видим, также не подтверждается хронологическими расчетами. Любопытно, что отсчет 70 седмин от указа Артаксеркса Неемии дает неожиданную поддержку традиционной иудейской интерпретации, связывающей личность Помазанника с последним иудейским царем Агриппой. Правление Агриппы (41–44 годы н.э.) действительно приходится на период последней седмины, а его смерть стала окончанием истории независимого еврейского государства. Тем не менее подобная версия также не выдерживает критики: соотнесение последней седмины с событиями времен Агриппы поставило бы перед нами те же самые проблемы, что ее соотнесение с периодом служения Иисуса Христа.

Говоря о всех вариантах христологической и исторической интерпретации 70 седмин, следует отметить еще одно серьезное возражение, которое одинаково относится к датировкам «прекращения жертвы и поставления мерзости запустения» 30, 33, 70 и 130 годами. В 12 главе книги Даниила мы находим следующее указание: «Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет тысяча двести девяносто дней. Блажен, кто ожидает и достигнет тысячи трехсот тридцати пяти дней» (Дан 12, 11–12). Речь, безусловно, здесь идет о том же самом событии, что и в стихе Дан 9, 27[614]. Тем не менее попытка связать это пророчество с приведенными выше датировками поставления «мерзости запустения» не позволяет нам прийти к каким-то значимым датам. Это отмечал еще А.Д. Беляев: «Кроме того, после прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения в Иерусалимском храме при Тите, через 1290 дней “последнего времени” не наступило и вообще ничего особенного не случилось. Равным образом нет никакой причины называть блаженными тех, которые дождались 1335 дня после завоевания Иерусалима»[615]. Разумеется, можно полностью согласиться с этим замечанием. Если мы попытаемся использовать здесь последовательно применяемый нами принцип «день за год», отсчитав от указанных дат 1290 и 1335 лет, нам также не удастся получить дат каких-либо исторических событий, которые можно было бы связать с исполнением пророчеств книги Даниила. Этот факт опять-таки ставит под серьезное сомнение все упомянутые выше датировки прекращения жертвы и «поставления мерзости запустения».

Другим толкованием 70 седмин, заслуживающим отдельного рассмотрения, является их эсхатологическая интерпретация, наиболее популярная в работах диспенсационалистов. Расчет продолжительности 70 седмин, ставший почти общепринятым в работах этой богословской школы, был предложен шотландским богословом Р. Андерсеном. Он использовал для расчета 70 седмин «пророческий год» продолжительностью 360 дней. Такой подход как будто бы позволил ему получить дату окончания 69 седмин, совпадающую со входом Иисуса Христа в Иерусалим с точностью до дня. Мы также используем пророческий год для толкования «времени, времен и полувремени» и «семи времен», упомянутых в книге Даниила, однако подход Андерсена, применявшего пророческий год для расчета 70 седмин, вызывает серьезные сложности. Ведь в этом случае речь идет не о расчете условных сроков, которые необходимо перевести в дни, чтобы затем использовать их для толкования книги Даниила исходя из принципа «день за год», а о вполне реальных сроках, не символических, а астрономических земных днях. В этом случае использовать год продолжительностью 360 дней на протяжении 490 лет представляется практически невозможным: по мнению большинства исследователей, месопотамские астрономы, регулярно добавляли в год дополнительный месяц (по аналогии с тем, как это делается при использовании лунно-солнечного календаря), когда видели, что даты солнцестояний и равноденствий начинают смещаться относительно сезонов года[616]. В таком случае, предложение Андерсена использовать пророческий год для расчета 70 сед-мин фактически выглядит повторением подхода Юлия Африкана, подсчитывавшего 70 седмин без учета високосных лет еврейского календаря.

Другой проблемой рассматриваемой интерпретации является дата начала отсчета 70 седмин. Как известно, Андерсон отсчитывал 70 седмин от 1 нисана 445 года н.э., которым он датировал беседу Неемии с царем. Хёхнер, отметивший, что полученный Андерсеном 32 год никак не может быть годов торжественного въезда Иисуса Христа в Иерусалим, предложил новую дату начала отсчета 70 сед-мин – 1 нисана 444 года до н.э. Таким образом, принципиальный вопрос для оценки достоверности теории Андерсона-Хёхнера имеет вопрос о датировке отъезда Неемии из Суз в Иерусалим. Она может датироваться 445 или 444 годом до н.э., в зависимости от использовавшейся в книге Неемии системы счета лет. В целом, датировка поездки Неемии 445 года до н.э. представляется все-таки более распространенной в исторической литературе. Большие сомнения вызывает также датировка беседы Артаксеркса и Неемии 1 нисана, принятая Андерсоном, а вслед за ним и Хёхнером. Андерсон основывает ее на возможной продолжительности пути из Суз в Иерусалим, полагая, что Неемия должен был выехать из столицы в начала нисана, чтобы успеть достроить городские стены к 25 элула. Все это, конечно, является только предположением и никакой точной датировки разговора Неемии с царем у нас нет. Более того, сами расчеты Андерсона-Хёхнера тоже вызывают много вопросов. Они были подвергнуты серьезной критике рядом исследователей, показавших, что их расчеты не сходятся и получить блестящее совпадение необходимых дат с точностью до дня в реальности не удается[617]. Разумеется, отсчет 69 пророческих лет от 444 года до н.э. все равно позволит прийти к весне 33 года, однако основным аргументом Андерсона, судя по всему, было совпадение именно с точностью до одного дня, которое только и могло оправдать столь необычный способ расчета 70 седмин.

Наконец, больше всего вопросов вызывает то, что диспенсационалисты отрывают последнюю седмину от 70 седмин и переносят ее в эсхатологическое будущее[618]. По их мнению, 70 седмин определены для Израиля как для Божьего народа; непринятие Иисуса Христа евреями привело к тому, что Израиль временно потерял свое положение, что позволило начать новую диспенсацию, период Церкви, когда, согласно апостолу Павлу, должно войти «полное число язычников» (Рим 11, 25). Этот период разрывает последовательность 70 седмин и откладывает последнюю седмину вплоть до эсхатологического времени, когда народ Израиля вернется в свою землю и произойдут пришествие антихриста и Второе пришествие Христа, назначенные на время последней седмины. Это толкование в чем-то напоминает мидраш, толкование библейского текста, основанное на его перетолковании, помещении в новые контексты, зачастую продиктованные богословскими идеями автора. 70 седмин мыслятся диспенсационалистами не как конкретное хронологическое указание на срок наступления будущих событий, а как некоторый сакральный временный период, отмерянный Богом до наступления эсхатологических событий и резко отделяемый от обычного, «светского» времени. Однако подобное предположение никак не согласуется ни с текстом книги Даниила, ни с замыслом ее автора, ни с тем, как седмины использовались в современной автору книги Даниила еврейской литературе. Во всех случаях они обозначают непрерывные временные последовательности, не разделяемые никакими промежутками времени. В книге Даниила 70 седмин появляются в результате переосмысления пророчества Иеремии – автор книги Даниила пытался узнать срок избавления, каким-то образом пересчитав 70 лет вавилонского изгнания. Таким образом, срок 70 седмин в книге Даниила также мыслится как непрерывный период времени от пророчества Иеремии/Даниила до эсхатологического избавления. С другой стороны, даже если мы отойдем от оригинального понимания Дан 9, 24–27 и будем воспринимать это повествование просто как пророческий текст, составленный древнееврейским автором, предвидевшим какие-то будущие события, то диспенсационалистское толкование также будет выглядеть неправдоподобно – получается, что автор описал будущие события неправильно, не заметив огромный временной промежуток, разделяющий 69 седмин и последнюю седмину. В результате само понятие 70 седмин неизбежно теряет всякий смысл, так как получается, что подобной временной последовательности в реальности не существует.

Сильной стороной диспенсационалистского толкования Дан 9 является тот факт, что его сторонники отдают себе отчет в том, что завершение 70 седмин должно стать моментом наступления эсхатологического избавления. Это обстоятельство, принципиальное для правильного понимания 70 седмин, как правило игнорируется в исторических и христологических интерпретациях этого пророчества. Попытки довести расчет 70 седмин до Второго пришествия Иисуса Христа, при этом не вводя в расчеты многовекового временного промежутка, мы находим у таких сторонников символической интерпретации 70 седмин как Кейль, Леупольд, Болдуин и Насс. Очевидной проблемой отстаиваемого ими подхода является отказ от опоры на хронологические расчеты, характерные для всех традиционных комментаторов пророчества о 70 седминах. Для того, чтобы сохранить внутреннюю логику Дан 9,24–27, приверженцы символической интерпретации полностью жертвуют оригинальной хронологией пророчества, что также делает предложенные ими толкования похожими на произвольные аллегорические интерпретации.

Итак, мы рассмотрели основные варианты расчета 70 седмин, в первую очередь обратив внимание на те, которые могут иметь сколько-нибудь серьезное основание в исторической хронологии. Как видно, даже лучшие из них допускают целый ряд натяжек и малообоснованных предположений и оставляют неразрешенными многие проблемы, связанные с комплексным пониманием книги Даниила. Складывается впечатление, что «все возможные варианты толкования уже предложены, так что последующим экзегетам остается делать субъективный выбор, не имея реальной возможности для каких-либо новшеств»[619]. Тем не менее в следующем разделе мы попытаемся предложить новую интерпретацию 70 седмин, которая, возможно, позволит разрешить целый ряд проблем, присущих современным толкованиям Дан 9, 24–27.

Толкование

Все приведенные нами выше толкования исходят из одной посылки – в 9 главе книги Даниила говорится о «слове» о восстановлении Иерусалима и Храма после его разрушения вавилонянами в 587 году. Разумеется, это совершенно логично как с точки зрения повествования книги Даниила, так и с историко-филологической точки зрения. Пророк, живущий в изгнании в Вавилоне до восстановления Храма Зоровавелем, вопрошает в молитве об избавлении народа и получает откровение о 70 седминах, которые следует отсчитать либо от пророчества Иеремии, либо от откровения, данного самому пророку Даниилу. Реальный автор книги Даниила, живший во II веке до н.э., действительно полагал, что 70 седмин должны отсчитываться от «слова» о восстановлении Иерусалима и Храма после их уничтожения Навуходоносором. При этом он считал, что живет в последнюю седмину, вслед за которой должно наступить мессианское избавление.

Использующаяся в настоящей работе гипотеза состоит в том, что книга Даниила содержит в себе sensus plenior – некоторый дополнительный смысл, неясный человеческому автору книги Даниила, но вложенный туда ее божественным Автором. Особенно актуальным подобный подход становится в том случае, когда авторские ожидания относительно будущих событий оказались далекими от того, что произошло в реальной действительности. Разумеется, окончание 70 седмин можно связывать с победой Маккавеев, и в данной интерпретации есть определенное рациональное зерно, отдающее должное авторской интуиции относительно ближайших исторических событий. Тем не менее блестящие ожидания, изложенные в Дан 9, 24, не реализовались ни в царстве Хасмонеев, ни в последующее время. Кроме того, сам отсчет 70 седмин от 605 или 539 года до н.э. не позволяет нам получить даты гонения Антиоха и Маккавейского восстания. Этот факт заставил комментаторов предложить принципиально другие даты для отсчета 70 седмин и связать с ними более поздние исторические события. Очевидно, что все толкования Дан 9, 24–27, предложенные иудейскими и христианскими экзегетами, представляют собой классические примеры sensus plenior. Однако, как мы показали выше, приведенные ими расчеты и интерпретации далеко не всегда представляются удовлетворительными и плохо согласуются с другими указаниями книги Даниила – в первую очередь, пророчеством о 1290 и 1335 днях, которые пройдут после «поставления мерзости запустения» (Дан 12, 11–12). При этом комментирование пророчества о 70 седминах продолжается уже около двух тысяч лет и, по-видимому, никакой другой пассаж Ветхого Завета не привлекал такого внимания экзегетов.

Нам кажется, что единственной возможной альтернативой традиционным толкованиям книги Даниила является соотнесение пророчества с событиями, последовавшими после разрушения второго Храма. В 70 году н.э. Иерусалим и Храм были вновь разрушены римлянами, и трагическая история изгнания и возвращения повторилась вновь, но в еще большем временном и территориальном масштабе. Исполнилось пророчество книги Второзакония: «И рассеет тебя Господь по всем народам, от края земли до края земли» (Втор 28, 64). Согласно еврейской традиции разрушение Храма и новое изгнание вновь стали наказанием за грехи народа. Символично и то, что иудейская традиция полагает, что оба события произошли в один день – 9 ава. О причинах разрушения обоих Храмов говорится в Талмуде: «Из-за чего был разрушен Первый Храм? Из-за трех грехов: идолопоклонства, разврата и кровопролития. Не осталось места в Земле Израиля, где не поклонялись бы идолам. <…> Из-за чего же был разрушен Второй Храм, в годы существования которого занимались Торой, соблюдали заповеди, делали добрые дела? Из-за беспричинной вражды между евреями, которая – как три греха, вместе взятые: идолопоклонство, разврат и кровопролитие» (Йома 9b).

Как известно, Второй Храм был разрушен римлянами 10 ава 70 года н.э. Город долгое время оставался в запустении – римские власти запретили восстановление города и Храма. Взамен храмового налога Веспасиан обложил всех иудеев Империи налогом в пользу римского храма Юпитера Капитолийского, суммой в два денария (эквивалент храмовой половине шекеля). Это решение в значительной степени имело карательный характер, направленный на то, чтобы унизить евреев и продемонстрировать им их поражение в борьбе с Римской империей. Решение о восстановлении Иерусалима было принято императором Адрианом в 130 году. Во время своего путешествия по провинциям Римской империи Адриан весной 130 года посетил Иерусалим, бывший тогда военным лагерем римских легионеров. Дион Кассий повествует о произошедших тогда событиях таким образом: «На месте разрушенного Иерусалима он [Адриан] основал город, который назвал Элия Капитолина, а на месте храма Бога воздвиг храм Юпитеру, и это привело к войне весьма значительной и продолжительной, ибо иудеи считали недопустимым, что в их городе поселятся иноземцы и укоренятся чужие святыни; и, пока Адриан находился неподалеку в Египте и потом снова в Сирии, они не предпринимали никаких действий, кроме того, что оружие, которое им было предписано изготовить, они умышленно делали худшего качества, рассчитывая сами воспользоваться им, если римляне его отвергнут; но, когда он оказался далеко, они открыто восстали».

Содержание сообщения Диона Кассия не вызывает сомнений – решение о восстановлении Иерусалима как римского города было принято весной 130 года. Большинство историков не сомневаются, что именно оно послужило основной причиной восстания Бар Кохбы – до этого Иудея оставалась достаточно спокойной провинцией, на фоне восстания евреев диаспоры в Ливии и на Кипре, произошедшего в 115–117 годах при Траяне. Мотивы, двигавшие императором, остаются в значительной мере неясными для современных историков: разные исследователи полагают, что император мог руководствоваться чисто практическими (военно-административными, экономическими) или идеологическими (антиеврейскими, антихристианскими или, напротив, миротворческими) соображениями. Достаточно убедительную трактовку политике Адриана дает израильский историк Менахем Мор: по его мнению, император стремился к «усилению эллинистических элементов империи» и укреплению восточных границ[620]. Подобные меры были предприняты императором по всей Палестине – так галилейский город Сефорис тогда же был переименован в Диокесарию.

Евсевий Кесарийский излагает историю восстания Бар Кох-бы несколько по-другому – согласно его сообщению, Адриан велел построить Элию Капитолину уже после подавления восстания. По мнению М. Смоллвуд сообщения Диона Кассия и Евсевия могут быть согласованы без особой сложности – первый говорит о плане Адриана, обнародованном в 130 году, второй – о его реальном воплощении[621]. По предположению М. Мора, поздняя датировка основания Элии Капитолины неосновательна, так как она противоречит нумизматическим свидетельствам – монетам, отчеканенным в Элии Капитолине, относящимся уже ко временам восстания[622]. Несмотря на то, что споры о времени построения Элии Капитолины нельзя считать законченными, большинство историков не сомневается, что указ о восстановлении Иерусалима как римского города Элия Капитолина был принят Адрианом в 130 году[623]. То, что основание Элии Капитолины имело место уже в 130 году, подтверждают и современные нумизматические свидетельства[624].

Таким образом, научный консенсус в настоящее время считает достоверным сообщение Диона Кассия о том, что решение о восстановлении Иерусалима в качестве римского города Элия Капитолина было принято именно весной-летом 130 года. История позднеантичного, средневекового и современного Иерусалима начинается именно с этой даты. По общему мнению исследователей, старый город Иерусалима до сих пор сохранил римскую планировку, заложенную во времена Адриана. В это же время сложились и границы города, в состав которого вошла Голгофа (современный христианский квартал), ранее находившаяся за пределами Иерусалима, но не вошел город Давида – наиболее древняя часть еврейской столицы (позднее он был инкорпорирован в состав города в византийский период). Примечательно и то, что указ 130 года является единственным указом о восстановлении Иерусалима после римского разрушения 70 года. Это обстоятельство сильно облегчает нам дальнейшие расчеты – вместо множества плохо датированных и гипотетических указов разных персидских царей мы имеем одну единственную хорошо задокументированную дату. Некоторые возражения может вызвать только то, что Иерусалим первоначально строился Адрианом как римский город Элия Капитолина. Однако в качестве такового он просуществовал только два века – в дальнейшем Иерусалим стал священным городом трех религий, вернув себе историческую и духовную связь со святынями древнего Израиля и раннего христианства – при этом сохранив географическую и культурную преемственность от римского города, построенного при Адриане. Таким образом, мы можем использовать 130 год как единственно возможную дату для отсчета 70 седмин после разрушения Второго Храма.

Возможно, у читателя могут возникнуть некоторые сомнения в правомерности отсчета 70 седмин от указа Адриана из-за того, что, в отличие от указов персидских царей, он не благоволил к евреям, а, напротив, означал оккупацию их национальной святыни. Вероятно, подобное различие в данном случае имеет место, однако оно никак не может повлиять на корректность выбора точки отсчета 70 седмин – Иерусалим был восстановлен именно в соответствии с указом Адриана, независимо от того, какое значение этот указ имел в истории еврейского народа. Кроме того, антиеврейские намерения Адриана сами по себе вызывают определенные сомнения. Большинство современных историков полагает, что Адриан в данном случае просто следовал своей обычной градостроительной политике, не имея никаких антисемитских мотивов[625]. Особый интерес представляет собой точка зрения, согласно которой Адриан первоначально, напротив, благоволил к евреям. Ее развитие можно найти в работах израильского историка Й. Царифа[626]. Он предполагает, что Адриан первоначально стремился восстановить Иерусалим в качестве космополитического римского города, пригласив к участию в его воссоздании и евреев, и, возможно, даже поддерживал идею восстановления Храма. Решение о строительстве римской колонии Элия Капитолина было, по мнению Царифа, принято уже после начала восстания Бар Кохбы.

Основным источником концепции Й. Царифа является информация, содержащаяся в мидраше Берешит раба. Согласно повествованию Берешит раба римский император собирался разрешить евреям восстановить Иерусалим и Храм, но отказался от этой идеи из-за жалоб самаритян, открывших ему глаза на мятежные намерения иудеев[627]. Рассказ Берешит раба явно построен на основе рассказа книги Эзры о восстановлении Иерусалима, согласно которому самаритяне обвинили иудеев в подготовке восстания при построении стен Иерусалима. Разумеется, Адриан, лично участвовавший в подавлении восстания евреев диаспоры и несомненно знакомый с историей Великого восстания 60–70-х годов, не нуждался в информации, полученной от самаритян, чтобы знать о возможности восстания среди евреев. Тем не менее сама идея о том, что император изменил свой первоначальный план восстановления еврейского Иерусалима под влиянием местного «антиеврейского лобби», составленного из представителей эллинизированного населения Палестины, хорошо помнившего историю царства Хасмонеев и иудейской войны, представляется вполне вероятной и правдоподобной. Таким образом, данный в 130 году указ Адриана мог по своему первоначальному смыслу быть благосклонным к евреям, аналогично обсуждавшимся нами указам Артаксеркса.

Текст пророчества о 70 седминах начинается с указания на точную дату начала отсчета указанного в нем срока: םלִַשָׁ וּריְ תוֹנבְלִוְ בישִׁ הָלְ רבָדָ אצָֹמ־ןמִ, дословно «от исхода слова вернуть и построить Иерусалим». Современная академическая наука обычно трактует «слово о восстановлении Иерусалима» как пророческое слово о восстановлении города, данное Иеремии или Даниилу. Однако, как мы уже могли увидеть выше, христианские комментаторы еще в древности предложили другое толкование этого выражения – большинство из них рассматривали его как указание на один из упомянутых в Библии указов персидских царей о восстановлении города. Это предположение, скорее всего будучи еще одним примером sensus plenior, выглядит вполне оправданным с лингвистической точки зрения – мы действительно можем найти примеры использования слова רבַדְּ в значении «царский указ» в поздних библейских книгах (Есф 4, 3; 8, 17). Таким образом, нет никаких препятствий для того, чтобы истолковать «слово о восстановлении Иерусалима» как указ Адриана о восстановлении города. Как мы уже отметили, он был дан Адрианом весной-летом 130 года.

Далее пророчество Даниила говорит о сроке до явления Помазанника-Владыки и о восстановлении города – «до Властителя-Помазанника пройдет семь седмин, а потом еще шестьдесят две седмины – в это время восстановят площадь и городской ров, но это будет година бедствий» (Дан 9, 25). Как мы уже отмечали выше, общепринятый научный консенсус в настоящее время состоит в том, что автор книги Даниила понимал под первым Помазанником кого-то из участников восстановления первого Храма, скорее всего первосвященника Иисуса, сына Иоседекова. По словам Дж. Монтгомери «Мессия – это эпитет царя, священника (2 Макк 1, 10) или пророка; в духовном смысле – патриарха (Пс 105, 15), и даже Кира, «Моего Помазанника» (Ис 45, 1) <…> Второй термин, «князь», характеризующий первый, используется для наименования должностных лиц: руководителей, особенно служителей Храма, первосвященников, аристократов или князей (Иов 29, 10), царей – и качестве раннего титула царя Израиля (1 Царств 9, 16) и иноземных царей»[628]. Таким образом, Помазанник Владыка есть священное лицо, облеченное определенными властными полномочиями. Мог ли кто-то из исторических деятелей через семь седмин после указа Адриана справедливо претендовать на это наименование? Положительный ответ на этот вопрос позволит нам подтвердить правомерность использования этой даты в качестве точки отсчета. По нашему мнению, найти эту личность среди исторических деятелей II века н.э. не составляет большого труда. Это Йехуда ха-Наси, глава еврейской общины земли Израиля и редактор Мишны.

Мы изложим обоснование связи пророчества Даниила с личностью Йехуды ха-Наси в два этапа: сначала познакомим читателя с историей жизни и деятельность этой исторической личности и приведем причины, позволяющие нам считать правомерным наименование рабби Йехуды как דיגִנָ חַישׁמָ. Далее мы перейдем к более сложному в историческом плане обсуждению и обоснованию хронологии, позволяющей связать жизнь и деятельность Йехуды-хаНаси с пророчеством о 70 седминах.

Эпоха Йехуды ха-Наси (вторая половина II – начало III века н.э.) была временем расцвета институтов еврейского самоуправления в земле Израиля, имевшего место уже после восстания Бар Кохбы. Он исполнял обязанности наси, главы Синедриона, руководителя еврейской общины земли Израиля и духовного лидера всех евреев Римской империи. Как известно, до разрушения второго Храма Синедрион исполнял юридические и законодательные функции и возглавлялся царем или первосвященником. После взятия Иерусалима римлянами и разрушения Храма рабби Йоханан бен Закай, спасшийся из осажденного города, перенес Синедрион в город Явне. Главой Синедриона стал сам Йоханан бен Закай, но позднее эту должность наследовали только потомки Гилеля, по легенде по материнской линии происходившие из рода царя Давида. По-видимому, долгое время эта должность носила неофициальный характер, имея значительный авторитет в глазах еврейского населения Палестины, однако не подразумевая каких-либо властных полномочий[629].

После подавления восстания Бар Кохбы центр еврейской жизни в Земле Израиля переместился в Галилею; местом нахождения палестинского Синедриона также стал галилейский город Уша. Своего расцвета институт палестинского патриархата достиг при рабби Йехуде ха-Наси. По словам К. Хесцер, большинство исследователей полагает, что «при рабби Йехуде ха-Наси патриархат как центральный иерархический институт еврейского общества и как хранитель его единства достиг своего совершенства»[630]. Рабби Йехуда был первым главой Синедриона, который официально принял титул «наси», «князь» – наименование, которое до него использовал лидер второго иудейского восстания, Бар Кохба. По-видимому, это было связано с тем, что именно Йехуда ха-Наси добился официального признания своих полномочий со стороны римских властей[631]. Если до того полномочия глав Синедриона ограничивались преимущественно религиозной сферой, то начиная с Йехуды ха-Наси они становятся официальными главами еврейской общины Палестины. Наси, патриарх, назначал местных общинных лидеров и судей, решения которых признавались римскими властями, собирал налоги с иудеев. В III веке н.э. Ориген в письме к Африкану писал, что «патриарх имеет великую власть над иудеями с позволения императора, так что он мало чем отличается от настоящего царя. Частные дела решаются в соответствии с иудейским законом, при этом могут выносится смертные приговоры. Но тем не менее у него нет абсолютных полномочий на это, так что смертные казни не осуществляются без санкции императора».

Йехуда ха-Наси был известен своим богатством, а его двор, сначала располагавшийся в Бет-Шеариме, а затем перенесенный в Циппори, отличался царским великолепием. По сообщению Талмуда, «со времен Моисея до времен Рабби не было того, чтобы Тора и величие сочетались в одном человеке» (Гитин 59b). Патриархат также пользовался поддержкой римских властей. Талмуд доносит до нас предания о близкой дружбе Йехуды-ха-Наси с римским императором Антонином, сыном Асверуса[632]. Согласно им, император и Рабби (так Талмуд обычно именует Йехуду ха-Наси) были связаны уже в младенчестве – их матери на время поменялись детьми, чтобы скрыть, что Рабби был обрезан родителями вопреки указу императора Адриана. Во время своего правления Антонин постоянно советовался с Рабби по разным гражданским и политическим вопросам, вел с ним богословские беседы и в конце концов даже сам перешел в еврейство. Судя по всему, эти легенды, при всей их фантастичности, должны иметь какое-то историческое зерно, давшее начало более поздней фольклорной традиции. По мнению Б. Лау, они отражают благополучное положение евреев и поддержку римскими властями палестинского патриархата в правление Септимия Севера[633].

Йехуда ха-Наси был известен своей политикой, направленной, во-первых, на распространение Торы и раввинистической учености, и, во-вторых, на улучшение экономического положения евреев в Земле Израиля. Так, он освободил изучающих Тору от налогов, что, между прочим, вызвало недовольство среди народа, вынужденного уплачивать налоги за освобожденных от них членов общества. Главные делом Йехуды ха-Наси стала работа над Мишной, сборником законов устной Торы, начатая еще его отцом, раббаном Ши-моном бен Гамлиэлем. В Мишну вошли большинство известных к тому времени галахических норм и постановлений; не попавшие в это собрание мнения стали частью так называемой «Барайты». По словам Б. Лау, «невозможно переоценить основополагающее значение этой работы для иудейского канона. Мишна с самого начала сформировала изучение Торы: она стала базой для двух Талмудов и основанием для Галахи»[634].

Совершенно очевидно, что Йехуда ха-Наси, политический и религиозный руководитель евреев Земли Израиля, вполне заслуживает упомянутого в книге Даниила обозначения דיגנ, «нагид». Как мы уже отмечали выше, термин «нагид» употребляется по отношению к самым разным носителям власти и его применение к наси выглядит совершенно оправданным. Более сложно обстоит дело с другим термином, «машиах». Автор книги Даниила понимал под этим словом первосвященника, над которым при посвящении в должность проводился специальный обряд помазания (Лев 21, 10). В библейском употреблении слово «Машиах» имеет более широкое значение и может обозначать царей (в том числе и Кира), первосвященников, библейских патриархов и пророков. Таким образом, буквальное совершение обряда помазания не требовалось для того, чтобы именовать кого-либо словом «Машиах». Исходя из этого можно заключить, что оно вполне может обозначать и наси. Кроме того, в этой связи интересно отметить, что Йехуда ха-Наси действительно один раз называется Помазанником (חישמ) в Иерусалимском Талмуде (Шабат 16: 1[15c])[635].

Таким образом, наименование «Помазанника Владыки» вполне применимо к Йехуде ха-Наси с филологической точки зрения. Далее мы обратимся к историческому значению его государственной и религиозной деятельности. Есть ли в ней какие-либо аналогии с деятельностью Иисуса, сына Иоседекова, и других фигур, которых иудейские и некоторые христианские комментаторы предлагали на роль первого Помазанника-Владыки – Зоровавеля (Юлий Хилариан) и Неемии (Ибн Эзра)[636]? Безусловно, мы можем с легкостью провести несколько параллелей. В первую очередь, одинаковой является их политическая роль – они были лидерами автономной еврейской общины, жившей в Земле Израиля, находившейся в составе господствовавшей в тот период мировой империи. Немаловажно отметить и то, что и Зоровавель, и Иисус сын Иоседеков, и Неемия, и Йехуда ха-Наси были воссоздателями еврейской жизни после национальной катастрофы – после разрушения первого Храма и изгнания евреев из земли Израиля и после подавления восстания Бар Кохбы соответственно. И Зоровавель, и Иисус сын Иоседеков, и Неемия, и Йехуда ха-Наси действовали с санкции иноземных правителей и пользовались их поддержкой и покровительством. Наиболее близкую аналогию деятельности Йехуды ха-Наси представляют мероприятия, проводившиеся Эзрой и Неемией, которые действовали уже после первоначального возобновления еврейского присутствия в Земле Израиля после разрушения первого Храма и прилагали основные усилия для улучшения положения еврейской общины, укрепления ее религиозности, обеспечения ее безопасности и улучшения ее социально-экономического положения. Точно так же, Йехуда-ха-Наси действовал в эпоху, когда еврейская жизнь в Палестине была сохранена и возрождена сначала благодаря усилиям Йоханана бен Закая (после разрушения первого Храма), затем – усилиями его отца, раббана Шимона бен Гамлиэля (после восстания Бар Кохбы). Разумеется, некоторые различия между рассматриваемыми историческими личностями имеют место – Йехуде ха-Наси не было суждено восстановить Храм, в отличие от Иисуса сына Иоседекова и Зоровавеля. Однако основной проект, осуществленный рабби Йехудой, – составление Мишны – имел не меньшее религиозное значение и предопределил историю иудаизма на много столетий вперед.

Таким образом, наименование דיגנ חישמ «помазанник владыка» вполне может быть применено к Йехуде ха-Наси в силу его титула и исторического значения его деятельности. Тем не менее было бы любопытно рассмотреть еще один важный момент, связанный с его личностью. Как известно, титул «Машиах» уже в межзаветные времена все чаще обозначал Мессию, последнего Избавителя, который явится в конце времен. Христианские комментаторы книги Даниила со времен Ипполита Римского и Юлия Африкана обычно понимали «Помазанник Владыка», переданное в переводе Феодотиона как χριστος ἡγουμένος «Христос владыка», в качестве указания на пришествие Иисуса Христа. Таким образом, «Помазанник Владыка», о котором говорится в пророчестве о 70 седминах, вполне может и даже должен иметь определенные мессианские черты.

И подобные черты действительно обнаруживаются в личности и деятельности Йехуды ха-Наси.

По мнению Б. Лау упомянутый нами выше рассказ об искупительных страданиях Йехуды ха-Наси подразумевает, что некоторые современники полагали, что «Рабби суждено было стать Мессией, но этого не произошло из-за грехов его поколения»[637]. Известно, что и сам рабби Йехуда вероятно считал свою эпоху началом мессианского Избавления. Так, он, вопреки обычаю, ходил в баню на рынке Циппори в пост 17 таммуза и даже хотел отменить пост 9 ава[638].

В данном случае Йехуда ха-Наси исходил из древнего мессианского пророчества: «Так говорит Господь Саваоф: пост четвертого месяца и пост пятого, и пост седьмого, и пост десятого соделается для дома Иудина радостью и веселым торжеством; только любите истину и мир» (Зах 8, 19). Таким образом, сам Йехуда ха-Наси, безусловно, во многом разделял мессианские ожидания своего окружения.

Итак, мы можем заключить, что личность Йехуды ха-Наси вполне подходит под определение «Помазанника Владыки» из книги Даниила. Наиболее принципиальным вопросом при проверке этой кандидатуры является хронология – если в пророчестве Даниила говорится о Йехуде ха-Наси, то он должен был явиться через 49 лет после указа Адриана. К сожалению, хронология жизни мудрецов Талмуда столь неточна и неопределенна, что в данном случае нельзя говорить о каких-либо бесспорных или окончательных выводах. Классик еврейской исторической науки Генрих Грец в своей «Истории евреев» датирует вступление рабби Йехуды в должность наси около 170 года н.э.[639] У современных исследователей этого вопроса мы встречаем несколько более поздние даты. Так А. Опенхеймер полагает, что Йехуда ха-Наси занял свою должность в 170–180-е годы[640]; Б. Лау считает, что рабби Йехуда стал наси в правление императора Коммодиана (180–192 годы) и впоследствии руководил еврейской общиной Земли Израиля «последние две декады второго и первые две декады третьего века»[641]. Таким образом, он датирует воцарение Йехуды ха-Наси около 180 года. П. Шефер полагает, что Йехуда хаНаси занял свою должность ок. 175 года н.э[642]. Нехитрое вычисление позволяет установить, что семь седмин после указа Адриана истекают в 179 году. Как видно, указанная дата находится среди вероятных дат, к которым историки относят вступление Йехуда-ха-Наси в его должность. Разумеется, мы не можем сказать, что предсказание исполнилось с точностью до года, равно как и не можем утверждать противоположное. С другой стороны, можно предположить, что подобная точность в данном случае не требуется и указание на 7 сед-мин предполагает возможность округления числа прошедших лет до круглого числа седмин. В таком случае, мы можем с еще большей уверенностью заключить, что наше толкование вполне соответствует хронологическим выкладкам, приведенным в книге Даниила.

Перейдем к толкованию следующей фразы пророчества – «а потом еще шестьдесят две седмины – в это время восстановят площадь и городской ров, но это будет година бедствий» (Дан 9, 25). Этот текст очевидно описывает реализацию повеления תוֹנבְלִוְ בישִׁ הָלְ «снова построить Иерусалим» или «вернуться и построить Иерусалим» – в зависимости от того, как мы понимаем этот текст. Здесь мы видим указание на деятельность Зоровавеля и Иисуса сына Иоседекова, восстановивших Второй Храм, и более позднюю деятельность Неемии, построившего стены Иерусалима. На постройку стены города Неемией указывает перевод Феодотиона – καὶ οἰκοδομηθήσεται πλατεῖα καὶ τεῖχος – «и отстроятся улицы и стены». Вряд ли данную трактовку следует считать авторской – скорее она происходит из неправильного понимания редкого слова ץוּרחָ – «ров». Следующее выражение םיתִּעִהָ קוֹצבְוּ, буквально «в стеснении времен», очевидно указывает на сложность жизни евреев в эпоху персидского и греческого владычества.

Обратимся к толкованию указанного стиха при интерпретации, связанной с событиями 130 года. В этом случае период 62 седмин оказывается временем построения Иерусалима. Здесь мы видим некоторую нестыковку в том, что восстановление Иерусалима в качестве Элии Капитолины произошло уже при Адриане. Однако стены города, о которых, вероятно, говорится в следующем стихе[643], были построены только при Диоклетиане, в конце III века н.э.; в середине V века они были обновлены и расширены проживавшей в Иерусалиме императрицей Евдокией, включившей в пределы города Сион и город Давида. Относительно восстановления города возможно и несколько другое толкование. Как известно, историческое название Иерусалиму было возвращено только при императоре Константине в 325 году н.э. В это время город начал приобретать христианский облик, в 335 году н.э. был построен Храм Гроба Господня; более поздние христианские императоры продолжали активное строительство в городе. Таким образом, период 62 седмин явился как временем возвращения Иерусалиму исторического названия и восстановления в нем библейской религии, на этот раз в форме христианства, а не иудаизма, так и временем построения стен Иерусалима.

С другой стороны, некоторые комментаторы считают, что слово בוּשׁתָּ относится к еврейскому народу и указывает на возвращение изгнанников из плена[644]. В контексте нашего толкования мы также можем связать это пророчество с возвращением евреев в Иерусалим. Возможно, что, несмотря на римский запрет на проживание евреев в городе, община появилась там уже во времени Йехуды ха-Наси – в Талмуде она именуется «святая община Иерусалима». Более определенные свидетельства относятся ко времени византийской императрицы Евдокии, в 438 году разрешившей евреям молиться на праздниках в Иерусалиме и даже жить в городе. Евреи Палестины разослали в диаспору по этому поводу следующее послание: «Великому и могучему народу евреев от священнослужителей и глав общин Галилеи. Да будет вам известие, что закончилось время изгнания нашего народа и настал час собираться нашим коленам вместе. Император римлян решил, что наш город Иерусалим будет возвращен нам. А потому поспешите и придите сюда в праздник Суккот, да будет царство наше в Иерусалиме»[645]. Состоявшееся в Суккот массовое паломничество в Иерусалим тогда вылилось в столкновения с воинственно настроенными христианскими монахами[646].

Следующие стихи говорят о событиях, которые произойдут после 62 седмин, в последнюю седмину. Об их значении в оригинальном замысле автора книги Даниила было сказано уже достаточно – именно на последнюю седмину пришлись гонения Антиоха Епифана и именно после ее окончания автор книги Даниила ожидал гибели Антиоха, очищения Храма и воцарения мессианского царства. При подсчете седмин начиная со 130 года последняя сед-мина выпадает на 613–620 годы. В это время в истории Палестины, Иерусалима, равно как в истории авраамической традиции в целом, произошел целый ряд важных событий, на многие столетия определивших дальнейшие исторические судьбы Ближнего Востока. В следующем разделе мы приведем краткое изложение исторических событий, произошедших в этот период, и попытаемся дать свою оценку существующим историческим источникам в тех случаях, когда общепринятого научного консенсуса относительно происходивших тогда исторических событий не существует.

Последняя седмина. Византийско-Персидская война и попытка восстановления независимости иудеи

В начале VII века основные проблемы международной политики концентрировались вокруг конфликта Византии и Персии – двух главных держав цивилизованного мира. В 602 году, после переворота Фоки в Византии, один из генералов свергнутого императора Маврикия, Нарсес, отказался подчиняться новому императору и захватил Эдессу, попросив помощи у персов. Персидский царь Хосров II, пользуясь этим поводом, объявил себя мстителем за императора Маврикия и начал военные действия против византийцев. Первые пограничные столкновения были успешны для ромеев, но уже в 603 году в пределы Византийской империи вторглись основные силы персов под командованием Хосрова. Некоторое время военные действия шли с переменным успехом, пока что персам не удалось в 605 году захватить крепость Дару, главный оплот греков на восточной границе. После этого персидская армия вышла на оперативный простор, начав постепенное завоевание Анатолии. В это же время в Византийской империи нарастало недовольство императором Фокой, прославившимся своими несправедливостями и жестокостями. В 608 году вспыхивает гражданская война. Восстание против Фоки, возглавленное провинциальными аристократами, началось в Африке, вскоре перекинулось на Египет и закончилось походом флота восставших во главе с генералом Ираклием, сыном экзарха Африки, на Константинополь. Фока был убит, и воцарился Ираклий.

Персы, разумеется, активно воспользовались дезорганизацией власти Византийской империи. В 610 году персидская армия дошла до Халкидона, пригорода Константинополя. Попытки Ираклия заключить мир с Хосровом не дали результата. В 611 году персы захватили Эдессу, завоевав Сирию. Отбив попытки контрнаступления ромеев в Анатолии, они перешли в наступление на южном направлении, в 614 году подступив к Иерусалиму. По сообщению «Истории императора Иракла» армянского историка Себеоса, завоевание Палестины персами было в основном мирным; особенно приветствовали персов евреи, видевшие в них освободителей от византийского ига: «Тогда вся страна палестинская охотно подчинилась царю персидскому, особенно остатки еврейского народа восстали против христиан. Воодушевляясь народною ненавистью, они наносили страшный вред сонмищу верующих. Они отправились к Персам, соединились и смешались с ними»[647]. В некоторых районах Палестины евреи начали самостоятельные действия против византийцев. До нас дошло единственное любопытное сообщение о военных акциях евреев во время византийско-персидской войны. Евтихий, александрийский патриарх живший в X веке н.э., рассказывает о неудачной попытке евреев захватить Тир с помощью действий местной общины и собранных в Палестине вооруженных еврейских отрядов. Возможно, имели место и другие акты партизанской войны, особенно в Галилее, где еще сохранялось значительное еврейское население.

История взятия Иерусалима персами весной 614 года, безусловно, должна стать одним из центральных сюжетов нашего повествования, так как события, описанные в 9 главе книги Даниила, вращаются именно вокруг Иерусалима и Храма. Мы имеем целый ряд исторических источников, повествующих о взятии Иерусалима персами. Наиболее ранним свидетельством, по-видимому, является сообщение «Пасхальной хроники», константинопольской всемирной истории, которая сообщает о взятии персами Иерусалима, убийстве множества священников, монахов и монахинь, разрушении церквей и захвате персами св. Креста. Более обстоятельные сообщения о тех же событиях мы находим в трех восточных источниках – написанном вскоре после описываемых событий в Палестине «Пленении Иерусалима персами» Антиоха Стратига, «Истории императора Иракла» армянского историка Себеоса и «Хузистанской хронике», анонимном сирийском сочинении арабской эпохи. Кроме того, до нас дошел ряд написанных в жанре религиозной поэзии и апокалипсиса еврейских источников, созданных под влиянием происходивших тогда событий.

Описанные источники дают довольно сбивчивую и противоречивую картину происходивших тогда событий, и их научная реконструкция представляет собой нетривиальную задачу для историков. По-видимому, события разворачивались следующим образом. После вступления персидской армии в Палестину иерусалимский патриарх Захария хотел решить дело миром и сдать город персидской армии. По словам Себеоса командующий персидской армией «вел с Иерусалимом переговоры, “чтоб город подчинился добровольно; в таком случае он сохранит его в мире и устройстве”. Они сначала согласились подчиниться ему, и поднесли военачальнику и князьям великолепные подарки; просили себе в правители людей добросовестных, которым и вверили охранение города»[648]. Однако эти переговоры и прибытие в город персидской комиссии не остались без внимания радикалов, представленных местными сторонниками партий ипподрома – «голубыми» и «зелеными». По словам Антиоха Стратига «вожаки тех смутьянов узнали, что патриарх намерен сделать, собрались вместе и, напав на него точно звери, сказали ему: “говорим тебе, вождю этого народа: ты не доброе замышляешь, так как думаешь заключить мир с врагом. И хотя ты считаешь себя святым и не боишься их, так как любишь персидский народ, но мы не подчиняемся твоей воле, ибо по невежеству ты умышляешь неугодное, когда ты хочешь заключить мир с людьми, не боящимися Бога”. И они принудили его отказаться от своего намерения». Это краткое сообщение Стратига, глубоко симпатизировавшего патриарху Захарии и жителям Иерусалима, по-видимому, оставляет без упоминания события, имевшие место в городе после того, как радикалы узнали о переговорах с персами. О них мы можем узнать из сообщения автора «Истории императора Иракла», вероятно, пользовавшегося персидскими источниками[649]: «Но по прошествии нескольких месяцев, когда там собрались большие шайки простолюдинов, отроки города умертвили правителей царя персидского; а сами возмутились и освободились от его подданства. Тогда произошла резня между жителями города Иерусалима: евреями и христианами, которые усилившись массой поразили и умертвили многих евреев. Остальные евреи бросились со стен и перешли к войску персидскому»[650].

Итак, радикалы из числа жителей Иерусалима устроили в городе беспорядки, умертвили персидскую комиссию и организовали полномасштабный еврейский погром. Возмездие не заставило себя долго ждать. Все источники согласны с тем, что персидская армия быстро подступила к Иерусалиму и начала осаду города, которая продолжалась девятнадцать (Себеос) или двадцать дней (Стратиг).

Иерусалим, вероятно защищавшийся только местным ополчением, был обречен – город был без труда взят персами, которые учинили там резню, перебив массу местных жителей. Патриарх Захария вместе со многими местными жителями были высланы в Месопотамию. Не вполне ясно, остался ли в городе персидский гарнизон.

Вряд ли персы могли оставить укрепленный и религиозно значимый центр без всякой защиты, но, похоже, этот гарнизон был невелик и не вмешивался в происходящее в городе. Реальная власть в городе, по-видимому, перешла в руки евреев, однако конкретные детали происходившего Иерусалиме в ближайшие месяцы представляются крайне туманными по ряду причин.

Во-первых, наш наиболее подробный источник – «Пленение Иерусалима персами» – ничего не сообщает о происходившем в Иерусалиме после высылки патриарха Захарии в Месопотамию. Очевидно, что причиной этого является то, что основным информатором его автора был кто-то из спутников патриарха Захарии, ставший свидетелем взятия Иерусалима, затем высланный в Месопотамию и позднее возвратившийся в Палестину[651]. Его последней ремаркой относительно происходивших в Иерусалиме событий является то, что «когда народ был уведен в плен, иудеи остались в Иерусалиме и начали собственноручно разрушать святые церкви, оставшиеся неразрушенными, и сжигать их». Подтверждение этого факта мы находим и в «Хузистанской хронике»: «Когда Иерусалим был взят, наши недруги подожгли в нем все храмы. В этом пожаре погиб и храм воскресения, построенный Константином и Еленой, украшенный бесценным мрамором и мозаикой. И к военачальнику персов приблизились недруги и сказали ему, что все золото, серебро и сокровища Иерусалима положены под гробом Иисуса. И это они сделали для того, чтобы осквернить место гроба. Когда им дали возможность, они выкопали вокруг него около трех локтей и нашли некий гроб, на котором было написано: “Этот гроб принадлежит Иосифу советнику, который дал гробницу телу Иисуса”. Когда услыхал военачальник о хитростях иудеев, он жестоко прогнал их»[652]. Таким образом, мы можем заключить, что разрушения церквей иерусалимскими евреями действительно имели место.

Однако далее следует резкое и драматичное изменение персидской политики по отношению к евреям, зафиксированное во всех источниках. Себеос пишет, что «Персы увели его (патриарха Захарию) в плен, и расплавив все золото и серебро, находившееся в городе, отправили ко двору царскому. В то же время они получили от царя приказание – оказать пощаду попавшимся в их руки; устроить город и каждого утвердить на своем месте. В то же время он приказал изгнать евреев из города. Приказание царское было исполнено поспешно и с большою скоростью»[653]. Автор Хузистанской хроники также пишет о том, что «когда же об этом услыхал Яздин, то он сообщил царю, и [последний] приказал относительно иудеев – забрать их имущество и их самих распять. Тело же Иосифа, как он приказал перед своей смертью, было положено рядом с гробницей нашего господа. Затем просил Яздин у царя [разрешение] построить храмы в Иерусалиме. Он послал немало денег и обновил их во всей красоте. Он построил также церкви и монастыри во всех областях»[654]. Кроме того, Себеос приводит письмо нового иерусалимского архиепископа Модеста, направленное в Армению, где он говорит о том, что «противников наших он обратил теперь в любезных нам и сделал их сострадальцами и милостивыми пред всеми пленителями нашими. Но Господоубийц евреев, которые терзая нас желали уязвить того, кто мучился за нас – Господа нашего Иисуса Христа, истинного Бога нашего; которые дерзнули произвести битву и жечь честные места сии, угодно было человеколюбивому Богу изгнать из святого своего града, Иерусалима»[655].

Еще более интересными и запутанными все описанные события становятся если мы обратимся к собственно еврейским источникам. Как известно, еврейская литература раннего Средневековья не имела собственной историографической традиции, подобной более ранним трудам еврейских историков вроде Иосифа Флавия. Ее основными формами были различные произведения на религиозные темы, в которых отчасти отражались происходившие тогда исторические события. События византийско-иранских войн, серьезно повлиявшие на жизнь еврейских общин Ближнего Востока, отразились в нескольких произведениях еврейской литературы этой эпохи. Наиболее важным из них стала книга Зерубавеля («Сефер Зерубавель») – апокалиптическое сочинение, выдержанное в традициях близких к современной ему византийской апокалиптике. Книга Зерубавеля представляет собой серию откровений, якобы явившихся Зерубавелю (Зоровавелю), главе иудейской общины после возвращения из вавилонского плена. Большинство современных исследователей относят книгу Зерубавеля к первой половине VII века н.э[656]. Основным аргументом в пользу этой датировки является то, что в книге Зерубавеля упоминается персидский царь Шируйе, правивший лишь несколько месяцев в 628 году н.э. Появление в книге Зерубавеля столь малоизвестной фигуры однозначно позволяет датировать ее временем правления Шируйе или в самое ближайшее время после него. Книга Зерубавеля содержит различные библейские, талмудические и христианские традиции, творчески переработанные автором, считавшим, что живет в последние времена, и видевшим апокалиптического врага[657] в лице византийского императора Ираклия. В связи с рассматриваемой нами темой наибольший интерес представляет собой рассказ о явлении Машиаха бен Йосефа, восстановлении им жертвоприношений в Иерусалиме и его гибели. Он звучит следующим образом[658]:

Мессия Господень – Неемия бен Хушиэль – придет за пять лет до Хефцибы. Он соберет весь Израиль вместе, и они будут находиться четыре года в Иерусалиме, где сыны Израиля принесут жертвы, благоугодные Господу. Он запишет Израиль в родословные книги в соответствии с их семьями. Но на пятый год Неемии и собирания святых, Шируйе, царь персидский, нападет на Неемию бен Хушиэля и Израиль, и будет большое бедствие в Израиле. Хефциба – жена пророка Натана и мать Менахема бен Амиэля – выйдет с посохом, который Господь Бог Израилев даст ей, и Господь нашлет на них дух опьянения (Ис 19, 14) и они перебьют друг друга, каждый своего товарища и сородича. Так умрет и сам нечестивец (Шируйе).

В первом печатном издании книги Зерубавеля (1519) приводится другая версия этого рассказа, несколько отличающаяся от приведенной выше – согласно ей, Шируйе не гибнет в результате чудесного вмешательства Хефцибы, а убивает Неемию бен Хушиэля (в приведенном выше варианте его убийство приписывается Армилусу)[659]. Описанные события комментаторы часто связывают с отменой персами еврейской автономии в Иерусалиме, продолжительность которой, таким образом, определяется в четыре года[660]. Указанная реконструкция, датирующая правлении Неемии в Иерусалиме 614–617 годами, получила определенное распространение в историографии[661]. Тем не менее при более подробном рассмотрении подобная прямолинейная интерпретация кажется не слишком обоснованной. Авторы псевдоэпиграфических произведений действительно часто прибегали к описанию уже произошедших событий в качестве предсказаний будущего, vaticana ex eventu. Однако книга Зерубавеля с ее обилием чудесных эпизодов и фантастических героев, имеющих весьма отдаленное отношение к исторической реальности, вряд ли может служить точным источником исторической информации. Скорее, можно говорить только о некоторой исторической канве, использованной автором для создания апокалиптического сочинения, стилизованного под пророческую книгу, и полного как библейских аллюзий, так и примеров влияния современного ему византийского христианства.

Первой сложностью, возникающей при попытке трактовать повествование о правлении Неемии бен Хушиэля в Иерусалиме как описание реальной истории еврейской автономии в 614–617 годах, является то, что врагом, нападающим на Иерусалим и убивающим Неемию, здесь представлен Шируйе, правивший всего около полугода. То, что такая малоизвестная историческая фигура появляется в обсуждаемом нами сочинении, безусловно позволяет предположить, что оно было создано во время его правления в 628 году. Тем не менее ни о каких действиях этого персидского царя против еврейской общины Иерусалима нам неизвестно, да и не может быть известно, так как, по сообщению Себеоса, евреи были изгнаны из Иерусалима еще при Хосрове, вскоре после его взятия персами. Указанную проблему можно разрешить, предположив, что имя Шируйе в данном пассаже не принадлежит оригинальному тексту книги Зерубавеля, а является результатом работы более позднего редактора. Аргументом в пользу это предположения может быть тот факт, что в византийской рукописи книги Зерубавеля MS JTS 2325/20, датирующейся XV веком, убийство Неемии бен Хушиэля приписывается персидскому царю по имени ’rs[662]. Возможно, что в оригинальном варианте книги Зерубавеля нападающий на Иерусалим персидский царь еще не идентифицировался с Шируйе, имя которого могло попасть в обсуждаемый эпизод из содержащегося в книге Зерубавеля списка десяти царей, которые будут править в последнюю «седмину и половину седмины»; Шируйе называется в нем девятым царем, правление которого будет непосредственно предшествовать воцарению Армилуса. Эта информация действительно хорошо соответствует историческим фактам: именно Шируйе начал мирные переговоры с Ираклием, результатом которых стало возвращение Палестины Византии и начало масштабного гонения на евреев, инициированного Ираклием.

Другой очевидной проблемой является несоответствие описания четырехлетнего правления Неемии бен Хушиэля информации, которую мы находим в христианских источниках. Ни один христианский автор не сообщает о существовании в Иерусалиме еврейской политической автономии и, тем более, о попытках восстановления Храма. Сложно представить, чтобы столь примечательные события в святом городе прошли бы совершенно незамеченными, тем более учитывая значение, которое христианские авторы придавали персидскому взятию Иерусалима и участию евреев в этих событиях. Скорее всего, автор книги Зерубавеля сильно приукрасил и преувеличил события, происходившие в 614 году, попытавшись сделать из мимолетного исторического эпизода полноценную картину явления Машиаха бен Йосефа. Вероятно, какие-то мессианские ожидания и приготовления к восстановлению Храма действительно имели место в 614 году, но в книге Зерубавеля их продолжительность и успешность были многократно преувеличены.

В этой связи следует отметить, что материалы, имеющие очевидную связь с книгой Зерубавеля, появляются и в других произведениях еврейской литературы. В первую очередь это пиюты – произведения еврейской литургической поэзии, зародившейся в византийской Палестине. Целый ряд пиютов имеет совершенно очевидное тематическое и текстуальное родство с книгой Зерубавеля – в них также говорится о явлении Машиаха бен Йосефа, Хефцибы и Машиаха бен Давида, нападении Армилуса на Израиль. В первую очередь это анонимный пиют «Время упрекать»[663] и пиют еврейского поэта Элиэзера бен Калира к службе 9 ава «В те дни»[664]. Характер их литературной связи с книгой Зерубавеля остается предметом научной дискуссии. Примеры использования пиютов для реконструкции исторических событий VII века мы находим в работах Э. Флейшера, Х. Сивана[665] и Л. Грайзигера[666]. Принципиальный интерес в данном случае представляет анализ пиюта «Время упрекать». В нем рассказывается о нападении «Аcсирии» на «Эдом», под которыми, по всей видимости, скрываются Иран и Византия. Далее следует весьма интригующий пассаж:

И будет ненадолго успокоен святой народ,

Потому что Ассирия позволит ему заложить святой Храм.

И они построят там святой алтарь,

И принесут на нем святые жертвы,

Но им не будет дано воздвигнуть святую гору,

Потому что еще не произошел отросток святости.

Сначала придет глава твердыни,

Он будет проповедовать народу в маленьком храме (синагоге),

И будет назначен воеводой и главой,

Около трех месяцев он станет главой[667],

И на него нападет главный князь,

В маленьком храме он будет попирать его,

И на камне разольется его кровь[668]

Эпизод, изображенный в пиюте, выглядит вполне достоверно с исторической точки зрения и, скорее всего, действительно является свидетельством о событиях в Иерусалиме 614 года, сделанным еврейским поэтом. Мы не видим здесь фантастических эпизодов книги Зерубавеля, таких как четырехлетнее правление Неемии бен Хушиэля, восстановление им храмового культа и составление родословных книг. События, описанные в пиюте, вполне укладываются в историческую канву происходившего в 614 году. Попробуем реконструировать их на основании изложенных нами христианских и еврейских источников.

Как мы уже писали выше, поход персидской армии на Иерусалим был карательной акцией, последовавшей после убийства персидской комиссии. Вместе с персами в город вернулись и евреи, мстившие христианам за произошедший во время восстания погром. Затем значительная часть христиан была депортирована в Месопотамию, и город на короткое время оказался под контролем евреев. Ключевым указанием здесь являются «три месяца» упомянутые в пиюте. Действительно, Себеос говорит о том, что указ изгнать евреев из Иерусалима был издан сразу после прибытия иерусалимских христиан в Ктесифон и исполнен «с большой скоростью». Письмо Модеста было, по всей видимости, написано в 616 году,[669] если не раньше; в нем он указывает, что восстановительные работы в городе уже закончены, а отношения между христианами и персидской администрацией стали вполне приемлемыми. Ситуация в Палестине в это время стала столь стабильной, что в том же 616 году Модест мог дать указание монахам палестинского монастыря св. Саввы, бежавшим из монастыря в 614 году, вернуться на прежнее место жительства[670].

О краткости периода еврейского контроля над Иерусалимом свидетельствуют и данные археологии, которые не подтверждают сколько-нибудь серьезных разрушений христианских церквей во время событий 614 года[671]. Краткий период еврейского контроля над Иерусалимом очень слабо запечатлелся в памяти христиан. Единственным общим местом памяти палестинской христианской общины стали попытки разрушения евреями иерусалимских церквей – об этом пишет Модест в своем письме в Армению, Антиох Стратиг в «Пленении Иерусалима персами», о том же самом упоминает и «Хузистанская хроника». Ни о политической автономии, ни о попытках восстановления Храма и возобновлении жертвоприношений эти источники не говорят. В книге Зерубавеля память о событиях 614 года вплетается в канву изображения фантастических и чудесных событий эсхатологической эпохи. Тем не менее упомянутый там мессианский лидер, Неемия бен Хушиэль, вполне может иметь своим прототипом реальную личность – лидера иерусалимских евреев, погибшего в 614 году. Такое предположение мы можем сделать на основании его имени, по всей видимости принятого после его избрания главой иерусалимской еврейской общины. Как известно, Неемия восстановил стены Иерусалима с разрешения персидского царя, вопреки козням самаритян, стремившихся помешать строительству. Вероятно, лидер иерусалимских евреев видел себя в роли Неемии, Хосрова в роли Артаксеркса, а палестинских христиан – в роли самаритян. То, что мессианское имя «Неемия бен Хушиэль» происходит из ранней традиции, подтверждается тем, что автору книги Зерубавеля не было никакого смысла обращаться к фигуре Неемии – ведь для него персы были уже не союзниками, а, напротив, противниками Мессии[672]. Кроме того, значительный интерес представляет упоминающаяся в книге Зерубавеля связь Машиаха бен Йосефа с галилейским городом Раккаф, отождествляемым с Тивериадой[673]. Как известно, Тивериада в это время была важным центром палестинского еврейства, и вполне вероятно, что мессианский руководитель иерусалимских евреев действительно происходил из этого города.

Таким образом, события, произошедшие после взятия Иерусалима, можно реконструировать следующим образом. После взятия города персами евреи приступили к очищению Иерусалима от святынь иноверцев и попытались начать восстановление Храма; вероятно, на Храмовой горе был воздвигнут временный алтарь и принесены жертвы. Пока что евреи во главе с Неемией бен Хушиэлем пытались воссоздать иудейский Иерусалим, патриарх Захария вместе с другими депортированными жителями города достиг Ктесифона, будучи с почетом принят персидским царем и особенно его женой-христианкой Ширин и христианским министром Яздином. В это же время Ктесифона достигли новости о разрушении евреями христианских святынь. Хосров, озабоченный реакцией христиан, – как ближневосточных, так и персидских и византийских – тут же приказал изгнать евреев из Иерусалима. Мессианский лидер еврейской общины был убит персидским главнокомандующим, и народ изгнан из города. Руководителем Иерусалима был назначен епископ Модест, который приступил к восстановлению церквей, поврежденных персами и евреями.

Предложенная нами версия событий, произошедших в 614 году, также высказывалась и другими исследователями. Так, Ж. Дагро полагает, что еврейская автономия в Иерусалиме и возобновление храмовых ритуалов продолжались только три месяца[674]; к этой точке зрения также склоняется Е. Кампагнер[675]. Подобный подход кажется нам наиболее взвешенным – принимающим во внимание сообщения пиютов и книги Зерубавеля[676], однако не делающим из них слишком серьезных выводов – очевидно, что, если бы еврейская автономия в Иерусалиме действительно существовала бы несколько лет, христианские источники не могли бы полностью умалчивать об этих событиях.

Последняя седмина. Толкование

Итак, мы вкратце разобрали историю византийско-персидской войны и иерусалимской катастрофы 614 года. Далее мы можем вернуться к анализу книги Даниила. Следующий разбираемый нами стих говорит – וֹל ןיאֵוְ חַישִׁ מָ תרֵכָּיִ םיִנַשְׁ וּ םישִּׁשִׁ םיעִבֻשָּׁהַ ירֵחֲאַוְ – «И после шестидесяти двух седмин отторгнут будет Помазанник и нет у него». Как мы уже отмечали выше, современные академические исследователи единодушно связывают это место с Онией III, по мнению автора книги Даниила последним достойным своей должности первосвященником, отстраненным от служения из-за происков его соперника эллинизатора Ясона, а позднее убитым. Иудейские экзегеты обычно толковали это пророчество исторически, а христианские – христологически. В рассматриваемом нами историческом контексте в качестве «Помазанника», который будет отторгнут, может выступать только одна фигура – Неемия бен Хушиэль, лидер иерусалимских евреев во времена персидского завоевания. В дошедшей до нас еврейской литературе его мессианские претензии и аналогичная оценка современников достаточно очевидны. В пи-юте «Время упрекать» после рассказа о его убийстве персидским главнокомандующим мы читаем следующий пассаж[677]:

И восплакала Страна одиноко, одиноко,

Потому что погиб Помазанник войны,

И будет великим его оплакивание.

В книге Зерубавеля Неемия бен Хушиэль прямо отождествляется с Машиахом бен Йосефом: «Он [Армилус] победит их и убьет Мессию из колена Иосифа, Неемию бен Хушиэля, и шестнадцать праведников с ним».[678]

Хотелось бы сказать несколько слов о значении вышеупомянутых фигур в еврейской религиозной и легендарной традиции. Вопрос происхождения образа Машиаха бен Йосефа[679] до сих пор остается предметом научных дискуссий; первые однозначные упоминания о нем появляются в источниках только в талмудическую эпоху. Они преимущественно связаны с различными комментариями к книге Захарии. Одно из них содержится в Вавилонском Талмуде (Сукка 52а), где говорится об оплакивании «того, которого пронзили» (Зах 12, 10–14). Раввины обсуждают вопрос о том, кто же является предметом оплакивания, и рабби Доса предполагает, что это оплакивание Машиаха бен Йосефа. В этом же трактате упоминается другой пассаж из книги Захарии – «Потом показал мне Господь четырех рабочих» (Зах 1, 20). Рабби Хана бар Бизна говорит, что это Машиах бен Давид, Машиах бен Йосеф, Илия и Праведный священник (Сукка 52b). В нескольких более поздних еврейских источниках мы встречаем похожее толкование этого пассажа с перечислением аналогичных, хотя несколько отличных фигур: Илия, Царь-Мессия, Мелхиседек и Помазанник войны[680]. Очевидно, что Праведный священник в данном случае отождествляется с Мелхиседеком, а Помазанник войны – с Машиахом бен Йосефом. Само по себе наименование המחלמ חושמ «помазанник войны» в Талмуде имеет характер не личного имени, а обозначения должности – так называется священник, который согласно книге Второзакония (Втор 2, 2) выступает перед собранным для войны народом, разъясняя ему связанные с ней законы (Сота 43а). Таким образом, Машиаху бен Йосефу и его миссии в данном случае снова приписывается преимущественно воинский характер. Позднее традиция, связанная с Машиахом бен Йосефом, разрастается – он упоминается во многих таргумах и в многочисленных средневековых мидрашах. Одним из наиболее ранних упоминаний, по всей видимости, является рассказ Иерусалимского Таргума к книге Захарии[681]:

И я изолью на Дом Давида и на жителей Иерусалима дух пророчества и истинной молитвы. И после этого Мессия, сын Ефрема, выйдет сражаться с Гогом, и Гог убьет его перед воротами Иерусалима. И они воззрят на Меня и будут спрашивать Меня, почему народы пронзили Мессию сына Ефрема. И они будут плакать о нем, как отец и мать плачут о единственном сыне, будут скорбеть как скорбят о первенце.

В более поздних еврейских источниках вырисовывается четкий эсхатологический сюжет: Машиах бен Йосеф предстает как воитель, который поразит множество врагов, но погибнет в войне Гога и Магога, завершить которую сможет только Машиах бен Давид.

Проблема происхождения концепции двух Мессий традиционно вызывала большой интерес исследователей. Большинство авторов полагает, что она возникла только в талмудический период; попытки отнести зарождение этой традиции к эпохе Второго Храма или обнаружить упоминания о Машиахе бен Йосефе в книге Еноха или в текстах Кумрана[682] в целом не были признаны большинством исследователей достаточно убедительными. Многие комментаторы, начиная с Якова Леви, полагали, что идея погибшего в битве с врагами Израиля Машиаха бен Йосефа возникла после восстания Бар Кохбы, который и послужил прототипом Машиаха бен Йосефа[683]. По мнению Йосефа Хайнеманна материалом для нее послужила легенда о неудачном исходе колена Ефрема, произошедшем до исхода из Египта под руководством Моисея – эфраимиты ошиблись в вычислениях даты освобождения из египетского рабства, вышли из Египта и погибли в битве с филистимлянами. Эта легенда приобрела особую популярность после восстания Бар Кохбы, что и привело к возникновению образа Мессии, гибнущего в сражении с врагами[684].

Тем не менее мы можем обнаружить целый ряд источников концепции Машиаха бен Йосефа даже не прибегая к рассматриваемым выше аналогиям. Очевидно, что почти все ее компоненты имплицитно присутствуют в библейских текстах. Так, история Иосифа подчеркивает его особую роль и предоставляет ему первенство перед братьями; особая воинская роль колена Иосифа может объясняться как происхождением Иисуса Навина, завоевателя Ханаана, из этого колена, так и весьма примечательным пассажем книги Второзакония относительно колена Иосифа: «Крепость его, как первородного тельца, и роги его, как роги буйвола; ими избодет он народы все до пределов земли: это тьмы Ефремовы, это тысячи Манассины» (Втор 33, 17). Большой интерес вызывает вопрос о том, не является ли упоминание книги Даниила о Мессии, который будет «отрезан», еще одним из источников рассматриваемой нами традиции: по мнению Р. Гордона, «отношение этого текста к традиции о Мессии Ефрема или возможность его влияния на эту традицию остаются неясными»[685]. То, что представления о Машиахе бен Йосефе сложились не ранее конца II века н.э., делает весьма вероятным предположение о том, что реальные судьбы Иисуса Христа и Бар Кохбы могли стать катализатором для возникновения целостного образа Машиаха бен Йосефа на основе ряда разрозненных библейских пассажей и легендарных традиций.

Неемия бен Хушиэль, вероятно участвовавший в сражениях с византийцами и погибший от рук персов, идеально вписался в образ гибнущего в битве с врагами Машиаха бен Йосефа. Другим основанием для этого отождествления стала предпринятая им попытка начать восстановление Храма, безусловно подчеркивающая мессианский контекст его деятельности. Оплакивание погибшего «Помазанника войны», описанное в пиюте, представляет собой явную отсылку к картине оплакивания Машиаха бен Йосефа, как оно, согласно мнению рабби Досы, изображено в Захария 12, 10. В книге Зерубавеля образ Неемии бен Хушиэля становится одним из центральных: он восстановит жертвы, запишет Израиль в родословные книги, но будет убит врагами (Шируйе или Армилусом). Израильтяне будут изгнаны Армилусом из Иерусалима, они удалятся в пустыню, где будут оплакивать Неемию бен Хушиэля сорок один день (Зах 12, 10). Продолжительность правления Неемии определяется автором как четыре года. Этот срок, нереалистичный с исторической точки зрения, может быть аллюзией на «половину седмины» (Дан 9, 27), с которой автор связывает правление десяти царей (Дан 7, 24), девятым из которых является Шируйе, а десятым – Армилус. Приведенные аллюзии на книгу Даниила позволяют предположить, что автор отождествлял Неемию бен Хушиэля с Помазанником, который будет отторгнут после 69 седмин (Дан 9, 26). В несколько более позднем эсхатологическом сочинении «Знаки Мессии» Неемия бен Хушиэль фигурирует как руководитель вернувшихся из изгнания «потерянных колен», воитель, побеждающий царя Эдома и гибнущий в битве с Армилусом и его армией в долине Иосафата[686]. Таким образом, образ Неемии бен Хушиэля утвердился в еврейской литературе в качестве Машиаха бен Йосефа сразу же после его смерти. В этой связи, мы вполне можем заключить, что указание книги Даниила о Мессии, который будет «отторгнут», безо всяких натяжек может быть отнесено к нему – тем более, что подобное толкование мы, судя по всему, находим уже в книге Зерубавеля.

Несмотря на то, что период существования еврейской автономии в захваченном персами Иерусалиме был, вероятно, очень кратким, а исторические упоминания о ней туманны и обрывочны, значение этого события нельзя недооценивать. Период деятельности Неемии бен Хушиэля был последней попыткой установления еврейского контроля над Иерусалимом после восстания Бар Кохбы и до возникновения сионизма; восстановление жертвоприношений на Храмовой горе до сих пор остается последним примером осуществления там храмового иудейского служения. Фигура Неемии бен Хушиэля как второго Помазанника очень логично выглядит при его соотнесении с Йехудой ха-Наси как первым Помазанником. Йехуда ха-Наси начал деятельность по воссозданию еврейской жизни в Святой Земле после двух национальных катастроф – иудейской войны и восстания Бар Кохбы. Деятельность Неемии бен Хушиэля и еврейских повстанцев времен византийско-персидской войны завершает этот цикл – перед нами уже не создание общинной автономии с согласия римских властей, а вооруженное восстание против римлян и попытка создания национально-территориальной автономии, в том числе и в Иерусалиме, и попытка начать восстановление Храма. С гибелью Неемии этот цикл завершается – после изгнания евреев из Иерусалима последовали гораздо более жесткие репрессии императора Ираклия, включавшие массовое насильственное крещение, а разорение Палестины во время арабского завоевания окончательно положило конец существованию там значительных еврейских общин.

Следующая фраза пророчества, относящаяся к погибшему Мессии, традиционно вызывает большие сложности у комментаторов – וֹל ןיאֵוְ – «и нет ему» или «нет у него». Все комментаторы признают ее неясной; по нашему мнению, наиболее близки к истине те, которые видят здесь эллипсис, использование краткого поэтического выражения вместо полной фразы. Так, А. Лакок считает эту фразу аллюзией на Плач Иеремии, где о Иерусалиме говорится ול םחנמ ןיא – «нет у него утешителя»[687]. По мнению А. Лакока, в данном случае речь снова идет о городе, чья судьба поставлена в тесную связь с судьбой Помазанника. Дж. Коллинз видит здесь перекличку с пророчеством книги Даниила о смерти Антиоха Епифана – ול רזוע ןיאו וצק דע אבו – «и придет к своему концу, и никто не поможет ему» (Дан 11, 45) – аналогия блестящая, так как она позволяет нам увидеть параллелизм между смертью Помазанника в середине последней седмины и смертью Антиоха в конце последней седмины. Как видно, этот параллелизм присутствует уже в стихах 9, 26– 27 и затем в более развернутом виде повторяется в 11 главе. Таким образом, мы склоняемся к тому, чтобы согласиться с точкой зрения Дж. Коллинза и трактовать этот стих как указание на безнадежное положение Онии, не получившего поддержки и погибшего от рук своих недругов. В интересующем нас контексте этот пассаж вполне может быть соотнесен с событиями 614 года. Неемиия бен Хушиэль был убит персами, евреи были изгнаны из Иерусалима, по всей видимости, не получив сколько-нибудь значительной политической помощи от общины Вавилонии. Положение евреев в Тивериаде и других регионах их компактного расселения в период персидской оккупации, по-видимому, оставалось благополучным, однако Иерусалим перешел в руки христиан и мессианское движение было подавлено персидским правительством, сделавшим ставку на союз с христианским большинством.

Следующая фраза пророчества звучит как אבָּהַ דיגִנָ םעַ תיחִשְׁ ַי שׁדֶֹקּהַוְ ריעִהָוְ «и город, и Святилище будут разорены народом грядущего властителя». Большинство комментаторов полагает, что речь здесь, скорее всего, идет о военном гарнизоне, размещенном в иерусалимской цитадели Акра Антиохом[688]. Традиционные христианские и иудейские комментаторы обычно понимали под «грядущим властителем» нечестивого царя, который разрушит Иерусалим и Храм, то есть Тита или Веспасиана. «Грядущий властитель», упомянутый в этом предложении, явно противопоставлен «Помазаннику властителю», что создает антитезу между благочестивым первосвященником и нечестивым царем. В рассматриваемом нами историческом контексте םעַ «народ» – это, безусловно, войско, в то время как «властитель грядущий» может быть идентифицирован с персидским царем Хосровом или византийским императором Ираклием. Несмотря на то, что отождествление Ираклия с антихристом (Армилусом) действительно было характерно для иудейской традиции VII века[689], в данном случае он не очень подходит на роль «грядущего властителя». Возвращение Иерусалима под византийский контроль в 628 году не сопровождалось какими-либо военными действиями и разрушениями в городе. Кроме того, это событие очевидным образом выходит за хронологические рамки 70 седмин, отсчитанных от 130 года. Другим возможным кандидатом на роль «грядущего властителя» является Хосров. Его армия сначала устроила в Иерусалиме резню, сопровождавшуюся разрушением христианских церквей, а затем изгнала евреев из Иерусалима, очевидно, разрушив алтарь и строения на Храмовой горе. Таким образом, Хосров оказывается виновником разорения и города, и христианских и еврейских святынь.

Можно ли отождествить Хосрова с «грядущим властителем» книги Даниила? В книге Даниила за этим указанием скрывается Антиох Епифан, однако гораздо большее значение играет не конкретно-историческая идентификация указанной фигуры, а ее архетипическое значение – под «грядущим властителем» следует понимать нечестивого царя, образ, появляющийся не только в книге Даниила (Дан 8, Дан 11), но и в других библейских пассажах (Ис 14). С одной стороны, Хосров, как правитель, оставшийся в памяти историков и писателей в качестве «просвещенного государя», не слишком подходит на эту роль. Тем не менее библейская образность, направленная против возгордившихся царей Ассирии и Вавилона, активно используется по отношению к Хосрову в современных ему византийских источниках.

Подобный образ мы находим в письме Хосрова Ираклию, якобы написанном в 624 году и широко распространявшемся византийской пропагандой: «Любимый богами господин и царь всей земли, рождённый великим Ормиздом, Хосров – Ираклию, бессмысленному и негодному рабу нашему. Не желая отправлять службу рабскую, ты называешь себя господином и царем; ты расточаешь сокровища мои, находящиеся у тебя, и подкупаешь рабов моих. Собрав разбойничьи войска, ты не даешь мне покоя. Разве я не истребил греков? Ты говоришь, что ты уповаешь на своего Бога. Почему Он не спас Кесарии, Иерусалима и великой Александрии от рук моих? Неужели ты и теперь не знаешь, что я подчинил себе море и сушу <…> Да не обманет вас тщетная ваша надежда – Христос, который не мог спасти себя от евреев, которые убили его на кресте. Как же он избавит тебя из рук моих? Если ты сойдёшь в бездны моря, я протяну руку и схвачу тебя, и тогда увидишь меня, каким бы ты не желал видеть». Это письмо, явно содержащее библейскую аллюзию на угрозы ассирийского военачальника Рабсака по адресу иудейского царя Иезекии (Ис 36), по мнению современных исследователей не было написано Хосровом, а было сфабриковано византийцами в целях пропаганды[690]. Интересно, что в этом письме Хосрову также приписываются претензии на божественное происхождение, что косвенно намекает на его ассоциацию с архетипическим нечестивым царем.

Еще более интересную параллель мы находим в «Краткой истории» патриарха Никифора. Согласно ей, напав «на Персию, Ираклий сразу стал разрушать ее города и уничтожать храмы огня. В одном из них он нашел, что Хозрой обоготворил себя, изобразив самого себя сидящим на крыше храма, как бы на небе. Здесь были изображены и молния, солнце и луна; ангелы стояли вокруг него, и по желанию с помощью механических приспособлений гремел гром и шел дождь. Увидев эту мерзость, Ираклий ниспроверг ее на землю и превратил в прах»[691]. Несложно увидеть в этом описании параллели с пассажем книги Исаии, адресованным царю вавилонскому: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: «взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему» (Ис 14, 12–14). Образы пророчества Исаии впоследствии использовались в целом ряде библейских и талмудических пассажей для обозначения гордыни архетипических нечестивых царей (Навуходоносора, Антиоха Епифана). В книге Даниила мы находим использование указанной образности в 8 главе – описание символизирующего Антиоха Епифана малого рога, возвысившегося до воинства небесного (Дан 8, 10), является очевидной аллюзией на Ис 14[692]. Таким образом, можно заключить, что Хосров в глазах византийских современников также представал в образе возгордившегося и восставшего против Бога нечестивого царя.

Итак, мы можем заключить, что, если прямые сопоставления Хосрова с антихристом в православной традиции того времени отсутствовали, различных косвенных ассоциаций было более чем достаточно, а в более поздней христианской экзегетике мы даже находим ассоциацию византийско-персидской войны с космической битвой светлых и темных сил[693]. Наконец, сами исторические события, связанные с именем Хосрова, – последняя и наиболее успешная попытка восстановления зороастрийской мировой державы, разорение его войсками Иерусалима, опустошение ими Восточной Римской империи и осада Константинополя, ее столицы, – придают его фигуре определенные черты эсхатологического врага, руководителя апокалиптического нашествия Востока на Запад[694]. Однако основной причиной его отождествления с нечестивым царем в нашем комментарии является то, что именно Хосров явился виновником гибели Неемии бен Хушиэля и изгнания евреев из Иерусалима. В связи с этим хочется задаться следующим вопросом: являлась ли гибель Неемии бен Хушиэля мимолетным историческим эпизодом, не оказавшим никакого существенного влияния на дальнейший ход истории, или она имела какие-то значимые последствия? Иными словами, имеют ли тут место только символические события или они были по-настоящему значимы для мировой истории? Вероятно, большинство читателей ответит на этот вопрос отрицательно, просто исходя из того факта, что Неемия бен Хушиэль не замечен современными ему историками, а события 614 года сейчас интересны в основном специалистам по иранско-византийским отношениям. Однако создание еврейской автономии в Иудее являлось не просто локальным событием – в перспективе оно могло бы изменить всю историю Ближнего Востока.

Во время персидского вторжения палестинские иудеи, как свидетельствуют источники, обладали определенным военным потенциалом и даже пытались провести собственную операцию против Тира. В случае, если бы персы санкционировали создание еврейской автономии в Палестине с центром в Иерусалиме, она несомненно могла бы сконцентрировать определенные военные силы. Очевидно, что в любом случае палестинской еврейской администрации приходилось бы сосуществовать с администрацией христианской, которая пользовалась бы поддержкой персидских христиан. Однако существование еврейской автономии в Иерусалиме могло самым драматическим образом изменить ситуацию в Аравии, где в это время формировался ислам. Как известно, в 622 году Мухаммед с мухаджирами прибыл в Медину. Тогда же была принята «Мединская конституция», объединившая под его эгидой мусульман и иудеев в качестве единого сообщества (уммы). Однако в 626–628 годах между мусульманами и иудеями произошла серия конфликтов, приведших к разгрому и изгнанию целого ряда иудейских кланов из Медины. По-видимому, именно тогда ислам стал превращаться из межрелигиозного монотеизма в национальную религию арабов. Возможно, что в случае существования еврейской автономии в Иерусалиме события в Аравии могли бы развиваться по-другому и разрыва между иудаизмом и исламом в результате бы не произошло, что оказало бы существенное влияние на будущую мировую историю.

Перейдем к окончанию стиха 26. Первая часть стиха говорит о будущей гибели нечестивого царя – ףטֶשֶּׁבַ וֹצּקִוְ «и конец его в потопе». Как мы уже писали выше, в данном случае автор говорит о конце, ожидающем Антиоха. В нашем толковании указание на «конец его» следует относить к Хосрову. Что же здесь следует понимать под «потопом»? Наиболее убедительным толкованием нам кажется трактовка «потопа» как метафорического изображения войны. Глагол ףטש «затоплять, наводнять» постоянно употребляется в 11 главе книги Даниила для описания военных походов (Дан 11,10, 22, 26, 40). Таким образом, под «потопом» здесь следует понимать походы византийского императора Ираклия в Персию в 624–628 годах, разорившие Иран и приведшие к перевороту и убийству Хосрова. Интересно, что последний поход Ираклия на Ктесифон также сопровождался реальным потопом – произошедшим в 627–28 годах наводнением в Месопотамии, центре Сасанидской державы. По мнению историка С.А. Нефедова «это была одна из самых страшных экологических катастроф в истории человечества: родина цивилизации, Древний Шумер, была стерта с лица земли, и с тех пор Южная Месопотамия превратилась в необитаемую страну болот»[695]. Последняя фраза этого пассажа תוֹממֵֹשׁ תצֶרֶחֱנֶ המָחָלְמִ ץקֵ דעַוְ может быть переведена как «и до конца предопределенной войны опустошения». Это указание вполне вписывается в картину ирано-византийской войны, принесшей неисчислимые бедствия и разрушения обоим государствам и предопределившей их последующее завоевание арабами.

В следующем стихе мы читаем о действиях нечестивого царя во время последней седмины. Сначала говорится о том, что «он заключит договор со многими на одну седмину» (Дан 9, 27). Как мы уже отмечали выше, большинство современных экзегетов полагает, что здесь говорится о союзе Антиоха с евреями-эллинизаторами. Традиционные еврейские комментаторы, относившие события пророчества к иудейской войне, полагали, что речь здесь идет о договоре евреев с римлянами. Так, Раши считает, что здесь говорится о договоре между Титом и «князьями Израиля», который будет нарушен им в течение этой же седмины; Йефет бен Эли пишет, что «враг заключит с ними договор на семь лет, что он не будет уводить их в плен и вредить им; когда пройдет половина седмины, он предаст их и нарушит договор»[696]. В рассматриваемом нами контексте «союз со многими», скорее всего, обозначает альянс Хосрова с евреями, заключенный им во время нападения на Византию. Для автора книги Даниила «многими» были еврейские сторонники Антиоха, в нашем толковании – еврейские сторонники Хосрова, другого нечестивого царя. И Антиох, и Хосров, начав с союза с определенной частью евреев, затем отказались от этого союза, предприняв против иудеев репрессивные меры. В данном случае такое проецирование событий, описанных в книге Даниила, на ситуацию византийско-персидской войны аналогично манере комментирования традиционных еврейских комментаторов, связывавших эти события с иудейской войной, и вполне соответствует принципам выявления содержащегося в пророческих текстах sensus plenior.

Следующей акцией нечестивого царя является отмена жертвы и поставление «мерзости запустения» – ликвидация традиционного храмового богослужения и введение вместо него языческого культа, осуществленные Антиохом Епифаном. В книге Даниила говорится, что нечестивый царь отменит жертву и приношение на половину седмины/в середине седмины. Каким образом можно толковать это пророчество в контексте ситуации 614 года? В наших расчетах последняя седмина приходится на 613–620 годы. Происходившие в это время события были прямо связаны с религиозной борьбой вокруг обладания Святым городом и, в том числе, с правом проведения богослужения в Иерусалиме. Как мы уже отметили в нашей реконструкции, весной 614 года Неемия, судя по всему, восстановил жертвоприношения, которые продолжались около трех месяцев. Однако вскоре попытка восстановления Храма была пресечена персами, Неемия бен Хушиэль убит, а евреи изгнаны из Иерусалима. Судя по всему, эти события произошли летом 614 года. Вероятно, именно с ними следует связывать упомянутое в Дан 9, 27 прекращение жертвы. В данном случае имеет место и близкая типологическая аналогия: и во времена Антиоха Епифана, и в 614 году в Иерусалиме прекратилось иудейское богослужение, проводившееся на Храмовой горе.

Следующая фраза рассматриваемого нами стиха звучит как םמֹשׁמְ םיצִוּקּשִׁ ףנכ לעו «и на крыле мерзости опустошающая». Очевидно, что автор книги Даниила в соответствии c библейским словоупотреблением понимал под םיצִוּקּשִׁ «мерзостями» приносившиеся в Храме языческие жертвоприношения. Действительно, в Библии слово םיצִוּקּשִׁ практически всегда употребляется относительно языческого культа (2 Паралип 15, 8; 3 Царств 11, 5; Втор 29, 17; Ос 9, 10). Что следует понимать под «мерзостями» в контексте событий, происходивших в 614 году? Указание на языческое служение, содержащееся в этом выражении, разумеется могло бы предполагать, что в данном случае мы также имеем указание на некоторый религиозный культ.

Однако применение подобных определений к иудейской и христианской религии представляется нам все-таки слишком сильным, хотя богослужение обеих общин, погрязших во взаимных распрях и кровопролитии, вполне могло быть неугодно Богу. Вероятно, в данном случае следует сделать основной акцент не на слове םיצִוּקּשִׁ «мерзости», а на производных глагола םמש ‘быть покинутым’. Производные от этого корня звучат рефреном во всем пассаже Дан 9, 26–27. До конца войны будут «предопределенные опустошения», на крыле Храма «мерзости опустошающие», погибель «выльется на опустошителя». Таким образом, основной смысл происходящих событий автор видит даже не в установке в Храме языческого жертвенника, а в опустошении Храма и прекращении предписанных Законом жертвоприношений.

Примечательно, что подобное осмысление произошедших событий мы также находим в Первой книге Маккавейской. Когда иудейские повстанцы заняли Иерусалим, перед ними предстала следующая картина: «И увидели, что святилище опустошено, жертвенник осквернен, ворота сожжены, и в притворах, как в лесу или на какой-либо горе, поросли растения, и хранилища разрушены» (1 Макк 4, 38–39). Таким образом, акцент в данном повествовании делается на запустении Храма, а не на его культовом использовании язычниками; сама картина вызывает в памяти образы, связанные с историей разрушения первого и второго Храма. Используемое здесь слово ἠρημωμένον «опустошенное» представляет собой явную параллель с βδέλυγμα τῶν ἐρημώσεων, «мерзостью запустения» из перевода Феодотиона. Аналогичным образом Иосиф Флавий связывает Дан 9 с разрушением Храма римлянами, говоря, что Даниил «предсказал и владычество римлян, а также то, что ими будет взят Иерусалим и опустошен Храм». Примечательно, что Флавий, в отличие от многих более поздних экзегетов, не пытается найти в этих событиях какие-либо указания на римскую языческую символику, а однозначно ассоциирует «опустошение» с самим разрушением Храма. Интересно, что эта мысль передается также в ряде переводов книги Даниила, где мерзость связывается с самим фактом запустения Храма,[697] – такие варианты мы, например, находим в Вульгате (et erit in templo abominatio desolationis) и в русском Синодальном переводе («мерзость запустения»).

Источники, повествующие о событиях 614 года, действительно рисуют ужасающие картины разорения и опустошения. Сначала христианские повстанцы устроили в Иерусалиме погром, убивая евреев как сторонников персов; затем персидская армия провела карательную экспедицию, перебив массу жителей Иерусалима и депортировав многих из них, в том числе патриарха Захарию и его приближенных, в Месопотамию; затем евреи попытались восстановить жертвоприношения на Храмовой горе (параллельно продолжив разрушение иерусалимских церквей), однако вскоре они были изгнаны из Иерусалима персами. Таким образом, опустошение в полной мере проявилось в событиях 614 года и применительно к Иерусалиму, и применительно к еврейскому населению Святой Земли.

Последняя фраза пророчества о 70 седминах звучит как םמֵוֹשׁ לעַ ךְתַּתִּ הצָרָחֱנֶוְ הלָכָּ דעַוְ. Современные экзегеты обычно переводят ее как «пока предопределенная погибель не выльется на опустошителя» – именно до этого момента на месте Храма будет находиться «мерзость запустения». По-видимому, автор книги Даниила говорит здесь о гибели Антиоха, предсказание которой он в дальнейшем повторяет в 11 главе своего сочинения, – именно после нее должны произойти очищение Святилища и мессианское Избавление. Тем не менее указанное толкование во многом основано на контексте и грамматически текст представляется достаточно туманным, что подтверждают свидетельства древних переводов. В любом случае, невозможно сказать, что период «опустошения» для Иерусалима завершился с окончанием византийско-персидской войны. Хосров был убит заговорщиками 29 февраля 628 года, после чего воцарился его сын, Шируйе, заключивший мир с Ираклием, по условиям которого Византии были возвращены завоеванные провинции и захваченные в Иерусалиме христианские реликвии. Возвращение Палестины под византийский контроль сопровождалось беспрецедентным гонением на евреев, инициированным императором Ираклием. По сообщениям некоторых источников, Ираклий распорядился перебить всех евреев в Иерусалиме и окончательно искоренить их из Палестины[698]; общепризнанным фактом является происходившее в это время массовое насильственное крещение евреев Византийской империи. Вскоре последовала новая война со вторгшимися в Палестину арабами – в 636 году византийцы были разбиты в битве при Ярмуке, а в 638 году Иерусалим оказался в руках мусульман. Несмотря на то, что халиф Омар после завоевания Иерусалима разрешил поселиться в городе 70 еврейским семьям, Иерусалим на долгие века потерял свое значение в качестве центра расселения еврейского народа – эта ситуация изменилась только в XIX веке. Таким образом, «опустошение» Иерусалима не закончилось с гибелью Хосрова, а в реальности продолжалось многие столетия. В свете описанных событий нам кажется более уместным перевести окончание стиха Дан 9, 27 как «пока предопределенная погибель не выльется на опустошенное», истолковав причастие םמש как указание на сам разоренный город, а не его разорителя[699]. Таким образом, Иерусалим будет пребывать в запустении, пока что не закончится предопределенный Богом период бедствий для Иерусалима и еврейского народа.

Пророчество о 70 седминах как будто бы завершается на этой трагической ноте, однако это впечатление, несмотря на мнения ряда иудейских и христианских комментаторов, является обманчивым. Дан 9, 24–27 является не предсказанием будущего разорения, а пророчеством об эсхатологическом избавлении. Чтобы дать этому пассажу корректное истолкование, мы должны снова обратиться к значению периода 70 седмин и к тому, что должно произойти после завершения последней седмины. Автор книги Даниила полагал, что именно в этот момент должно исполниться пророчество Иеремии о завершении изгнания еврейского народа. Исходя из этого мы можем заключить, что он не считал, что пророчество Иеремии в действительности исполнились во время возвращения из Вавилонского плена. Подобный подход демонстрирует целый ряд еврейских источников на всем протяжении эпохи Второго Храма, согласно которым избавление Израиля была только частичным, народ остается в рабстве и рассеянии, а окончательного исполнения пророчества о возвращении из плена следует ожидать в мессианском будущем[700]. Пророчество о 70 седминах является ярким примером подобной интерпретации: автор книги Даниила рассматривал в качестве момента окончательного исполнения пророчества Иеремии наступление эсхатологического избавления.

Особую роль в его мысли играла древнееврейская система юбилейных лет. О ней мы читаем в книге Левит: «И насчитай себе семь субботних лет, семь раз по семи лет, чтоб было у тебя в семи субботних годах сорок девять лет; и воструби трубою в седьмой месяц, в десятый [день] месяца, в день очищения вострубите трубою по всей земле вашей; и освятите пятидесятый год и объявите свободу на земле всем жителям ее: да будет это у вас юбилей; и возвратитесь каждый во владение свое, и каждый возвратитесь в свое племя. Пятидесятый год да будет у вас юбилей: не сейте и не жните, что само вырастет на земле, и не снимайте ягод с необрезанных лоз ее, ибо это юбилей: священным да будет он для вас; с поля ешьте произведения ее. В юбилейный год возвратитесь каждый во владение свое» (Лев 25, 8–13); «Когда обеднеет у тебя брат твой и продан будет тебе, то не налагай на него работы рабской: он должен быть у тебя как наемник, как поселенец; до юбилейного года пусть работает у тебя, а тогда пусть отойдет он от тебя, сам и дети его с ним, и возвратится в племя свое, и вступит опять во владение отцов своих, потому что они – Мои рабы, которых Я вывел из земли Египетской: не должно продавать их, как продают рабов» (Лев 25, 39–42). Таким образом, система юбилейных лет предполагала объявление по истечении семи циклов субботних лет (или, по другим мнениям, в последний субботний год седьмого цикла) юбилейного года, который предусматривал не только соблюдение обычных законов субботнего года (отказ от возделывания земли, прощение долгов и частичное освобождение рабов), но и возвращение всех земельных участков и сельских домов их первоначальным владельцам и освобождение всех рабов-евреев. Идеология юбилейного года основывалась на принципе верховного суверенитета Бога над землей и ее жителями – вся земля принадлежит Богу (Лев 25, 23) и находится во владении тех или иных колен согласно Его воле; равным образом, все израильтяне являются Божьими рабами, а не рабами людей (Лев 25, 42). Как отмечает В. Хоустон, «никто не может получать абсолютных прав собственности над землей Господа или народом Господа. Они являются только держателями Его земли, и не могут назвать ее своей собственностью. Она, как и они, должна служить только Господним целям»[701].

Попытка введения подобных законодательных норм отражает мировоззрение аграрного общества, уже переходящего к классовому расслоению и товарному производству, однако пытающегося сохранить идеал родоплеменного общества мелких землевладельцев[702]. По этой причине весьма вероятно, что законы юбилейного года коренятся в юридических традициях эпохи Первого Храма или даже эпохи Судей[703]; судя по всему, они никогда не применялись на практике после вавилонского плена. В результате, в литературе периода Второго Храма тема юбилея приобретает не просто юридический и социальный, а национальный, эсхатологический и мессианский смысл. Впервые подобная идея появляется в Ис 61, одном из пассажей книги Исаии, вероятно относящемся к периоду сразу после вавилонского плена: «Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы, проповедовать лето Господне благоприятное и день мщения Бога нашего, утешить всех сетующих, возвестить сетующим на Сионе, что им вместо пепла дастся украшение, вместо плача – елей радости, вместо унылого духа – славная одежда, и назовут их сильными правдою, насаждением Господа во славу Его. И застроят пустыни вековые, восстановят древние развалины и возобновят города разоренные, остававшиеся в запустении с давних родов» (Ис 61, 1–4). В данном пассаже тема освобождения Израиля из вавилонского плена сравнивается с юбилейным годом – израильтяне перестают быть рабами и возвращаются в свою землю – подобно рабам и беднякам, получающим свободу и наследственную землю с наступлением юбилейного года[704].

Для автора книги Даниила было очевидно, что момент Избавления еще не наступил, поэтому он приурочивает его к будущему, которое наступит после завершения 70 седмин (490 лет) с момента провозглашения пророчества Иеремии о 70 годах плена. Нетрудно увидеть, что 70 седмин представляют собой период десяти юбилеев, и наступление эсхатологических событий ожидается автором в конце десятого юбилея. Хотя мы не находим прямых указаний на этот факт в самой книге Даниила, совершенно невозможно предположить, что простая и ясная идентичность 70 седмин и 10 юбилеев не осознавалась автором. Примечательна и смысловая перекличка между Дан 9, 24 и Лев 25, 8, где говорится о «субботах лет», использующихся при расчете юбилейного года[705].

Значение юбилея для понимания содержащегося в книге Даниила пророчества о 70 седминах и его эсхатологическая роль были хорошо поняты авторами кумранских текстов. Для них было характерно развитие темы юбилея с присущими ей мессианскими и эсхатологическими мотивами. Она применяется уже к истории Израиля: в «Апокрифе Иисуса Навина» (4Q379) завоевание израильтянами Ханаана начинается именно в юбилейный год. Очевидно, что тема возвращения в землю, данную Богом Аврааму, и вступления во владение ею прекрасно укладывается в символизм юбилейного года. Непосредственные аллюзии на книгу Даниила мы находим в таких текстах как «Апокриф Иеремии» и 11QМелхиседек (11Q13). В «Апокрифе Иеремии» (4Q387) сказано, что Бог не будет отвечать на молитвы Израиля до окончания десяти юбилеев, то есть семидесяти седмин, о которых говорится в книге Даниила. Согласно 11QМелхиседек, в Йом Кипур в конце десятого юбилея будет дано очищение для всех «сынов света и всех людей жребия Мелхиседека». В качестве агента Избавления здесь предстает легендарный Мелхиседек, который идентифицируется с субъектом мессианских провозглашений в книге Исаии (Ис 61, 1) и с Помазанником книги Даниила (Дан 9, 25).

Рассмотрим структуру пророчества Даниила, разделив его на юбилеи. Первые семь седмин, то есть один полный юбилей, проходит от провозглашения пророчества Иеремии до освобождения из вавилонского плена и построения второго Храма – соответственно, десять полных юбилеев принесут не предварительное, а полное и окончательное Избавление. В нашем толковании окончанию этого юбилея соответствует явление Йехуды ха-Наси и успешное возрождение еврейской жизни в Земле Израиля. Окончательное избавление должно наступить после десятого юбилея, символизирующего достижение конечной полноты принципов юбилейного года. Именно тогда должны исполниться обетования, о которых говорится в Дан 9, 24: установление «правды вечной», исполнение пророческих видений и помазание «святая святых». Символизм юбилейного года предполагает, что именно тогда народ Израиля освободится от рабства и вернется во владение своей страной – и этот момент станет исполнением пророчества Иеремии о конце изгнания.

Очевидно, что ничего подобного в 620 году, когда завершается период семидесяти седмин, отсчитанных от 130 года, не произошло. Возвращение евреев в свою страну, которое может быть сопоставлено с событиями юбилейного года, произошло намного позже – в XX веке. Однако мы имеем все основания утверждать, что именно это событие стало буквальным исполнением предсказаний Дан 9, 24 и завершением срока 70 седмин. Чтобы продемонстрировать это мы обратимся к двум принципам пророческой интерпретации – «символической интерпретации» 70 седмин и уже известному читателю принципу «день за год».

Как мы уже отмечали выше, сторонники символической интерпретации 70 седмин полагают, что этот период не может быть ограничен буквальными 490 годами – в их толкованиях он растягивается с эпохи древности вплоть до эсхатологических событий и Второго пришествия Христа. Одним из важнейших оснований подобного взгляда является тот факт, что окончание 70 седмин должно быть ознаменовано наступлением грандиозных событий мессианского значения, которые будут реализацией обетований Дан 9, 24. По сути, мы видим здесь попытку отказаться от всяких привязок к исторической хронологии ради того, чтобы сделать толкование адекватным смыслу пророчества о 70 седминах в контексте всей книги Даниила и библейской эсхатологии. В символических толкованиях 70 седмин в разных пропорциях сочетаются историцистский и футуристский подход к библейской интерпретации. Если позиция таких экзегетов как К. Кейль и Г. Леупольд, относящих все события последней седмины ко временам антихриста, скорее может быть названа футуристской, то взгляды Дж. Болдуин и Т. Насса, начинающих отсчет последней седмины от распятия Христа, скорее тяготеют к историцизму. Наибольший интерес, по нашему мнению, представляет концепция Т. Насса. Он излагает ее следующим образом: «Можно представить 70 седмин как символический срок. Отторжение Мессии после 69 седмин может указывать на распятие. Своим распятием Мессия утвердил Новый Завет благодати, который будет действителен всю новозаветную эру (последняя сед-мина). В середине последней седмины истории человечества храмовые жертвы прекратятся, когда в 70 году будет разрушен Храм. От 70 года до Судного дня мы находимся в последних “трех с половиной годах”, когда антихрист будет преследовать Церковь <…> Достоинством этой интерпретации является то, что она стремится интегрировать 70 седмин с другими пророчествами Даниила и Откровения, которые говорят о 42 месяцах/ 3 с половиной годах/1260 днях. Мы пониманием 42 месяца как указание на всю новозаветную эру, когда Церковь будет преследоваться дьяволом и антихристом. Почему бы не истолковать половину последней седмины Даниила таким же образом?»[706].

Аргументы Т. Насса выглядят достаточно убедительно и вполне могут быть применены и к нашей интерпретации – с той разницей, что началом второй половины последней седмины в нашем толковании является 614 год, когда после попытки восстановления жертвоприношений на месте Храма снова воцарилась «мерзость запустения». Согласно книге Даниила, опустошение Иерусалима и Храма должно продолжаться в течение половины седмины, после чего срок 70 седмин завершится и наступит «десятый юбилей», который принесет мессианское избавление. Очевидно, что в отличие от остальных сроков, названных в пророчестве о 70 седминах, мы не можем интерпретировать это указание в буквальном смысле – никакого избавления в 617 или 620 году не наступило. Однако мы также не считаем правильным отказываться от хронологической интерпретации пророчества о 70 седминах и заменять ее символической интерпретацией – в подобном случае все точные хронологические указания книги Даниила теряют всякий смысл и толкование превращается в перебор различных гипотез, выбирать между которыми можно только исходя из субъективных предпочтений. По нашему мнению, в отличие от 69 седмин, представляющих собой обычные календарные семилетия, вторая половина последней седмины должна рассчитываться исходя из традиционного историцистского принципа «день за год».

Основания для подобной интерпретации мы находим в самой книге Даниила. Ее автор, говоря о времени осквернения Храма, охватывающем вторую половину последней седмины, постоянно пытается исчислить его с помощью различных единиц измерения времени. В Дан 7 он идентифицирует это время с периодом господства «малого рога», которое будет продолжаться на протяжении «времени, времен и полувремени» (Дан 7, 25). Близкие, но несколько другие числовые последовательности мы находим в Дан 12. Там говорится, что «многие очистятся, убелятся и переплавлены будут в искушении; нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют. Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет тысяча двести девяносто дней. Блажен, кто ожидает и достигнет тысячи трехсот тридцати пяти дней» (Дан 12, 10– 12). Упоминание о прекращении жертвы и о мерзости запустения однозначно дает нам понять, что здесь мы имеем дело с отсылкой к Дан 9, 27. Очевидно, что в данном случае автор книги Даниила говорит нам о точной продолжительности «половины седмины», о которой говорилось в Дан 9, 27. В соответствии с принятыми нами историцистскими принципами толкования книги Даниила, указанные сроки (1290 и 1335 дней) должны быть интерпретированы по принципу «день за год». Таким образом, предположение о том, что вторая половина последней седмины должна растянуться на многие столетия, получает подтверждение уже исходя из того, что она определяется в днях самим автором книги Даниила.

Указанную интерпретацию подтверждают и хронологические расчеты. Если отсчет 1290 и 1335 лет от 30, 33 или 70 года не позволяет получить какие-либо важные даты, то их отсчет от прекращения жертвы в 614 году даст нам 1904 и 1949 годы. Более подробно значение этих дат будет рассмотрено в комментарии к 11–12 главам; в настоящий момент нас в наибольшей степени интересует 1949 год – дата окончания второй половины последней седмины и, соответственно, всего периода 70 седмин. Как известно, 14 мая 1948 года была провозглашена независимость государства Израиль, а 10 марта 1949 года завершилась первая арабо-израильская война, в ходе которой Израиль отстоял свое право на существование и стал политической реальностью. Эти события не только идеально вписываются в предложенную нами хронологию 70 седмин, но и полностью соответствуют смыслу предсказаний, которые должны осуществиться по окончании 70 седмин. Согласно внутренней логике книги Даниила этот период должен стать временем окончательного исполнения пророчества Иеремии о возвращении еврейского народа из плена. Это событие действительно произошло в 1948–1949 годах – в это время снова, впервые после разрушения второго Храма, возникло независимое еврейское государство, имеющее полноценный суверенитет, евреи массово вернулись в свою землю из стран рассеяния.

Как мы уже отмечали выше, окончание 70 седмин одновременно является окончанием 10 юбилеев и объединяет в себе все темы юбилейного года. События 1948–1949 годов снова идеально вписываются в символику юбилея. В книге Левит говорится, что в юбилейный год «возвратитесь каждый во владение свое, и каждый возвратитесь в свое племя» (Лев 25, 10). Земля, являющаяся собственностью Бога (Лев 25, 23), в юбилей должна вернуться к ее исконным владельцам – и именно это произошло в 1948–1949 годах, когда евреи снова обрели землю Израиля, получив возможность поселиться в своей стране. Юридическим выражением этого события стал принятый в 1950 году Закон о возвращении, предоставляющий каждому еврею/иудею право на гражданство и переселение в Израиль. Другой составляющей юбилея является провозглашение свободы и освобождение рабов (Лев 25, 54). Этот факт тоже весьма примечателен в контексте событий 1948–1949 годов, когда сотни тысяч прибывающих в Израиль репатриантов были бывшими узниками гетто и нацистских концлагерей. Об освобождении можно говорить и применительно к прибывающим в Израиль восточным евреям, жившим в условиях авторитарных и антисемитских арабских режимов. События 1948–1949 годов стали буквальным исполнением пророчества Исаии об окончании эпохи плена, связывающего его с наступлением символического юбилейного года: «Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы, проповедовать лето Господне благоприятное и день мщения Бога нашего, утешить всех сетующих, возвестить сетующим на Сионе, что им вместо пепла дастся украшение, вместо плача – елей радости, вместо унылого духа – славная одежда, и назовут их сильными правдою, насаждением Господа во славу Его. И застроят пустыни вековые, восстановят древние развалины и возобновят города разоренные, остававшиеся в запустении с давних родов» (Ис 61, 1–4).

Наконец, события 1948–1949 стали моментом окончательного исполнения обетований, о которых говорится в Дан 9, 24. Обратимся к истолкованию этого стиха более подробно. В начале ангел говорит Даниилу, что «семьдесят седмин определены для народа твоего и святого города твоего» (Дан 9, 24). Это указание свидетельствует о том, что предметом пророчества в данном случае является не мировая история, а история еврейского народа и Иерусалима (примечательно, что этот факт был уже давно осознан диспенсационалистами, также полагающими, что события, описанные в Дан 9, 24–27, должны относиться только к судьбе Израиля). Вся структура 70 седмин отчетливо распадается на две части. Первые 69 сед-мин описывают эпоху второго Храма, в которую произойдет восстановление Иерусалима и еврейской жизни в земле Израиля – тем не менее, в урезанном виде, в состоянии подчинения языческим империям (Дан 9, 25). Последняя седмина станет временем катастрофических испытаний, которые разрушат то, что было создано в период второго Храма (Дан 9, 26–27), но в дальнейшем приведут к полному эсхатологическому восстановлению, намного превосходящему то, чтобы было достигнуто до этого (Дан 9, 24). Аналогичное разделение периода 70 седмин мы видим и в нашем толковании – реализация божественных обетований, выражающаяся в восстановлении Иерусалима и земли Израиля, будет постепенно происходить со II по VII века, затем она будет прервана историческими катастрофами VII века, после чего истинное восстановление наступит уже только в XX веке.

В стихе Дан 9, 24 автор приводит шесть инфинитивов, действий, которые должны быть осуществлены в течение 70 седмин – три с негативной и три с позитивной семантикой. Очевидно, что окончательное осуществление всех указанных действий должно произойти после окончания 70 седмин. Тем не менее сложно представить, чтобы автор думал, что реализация данных обетований произойдет только после окончания 70 седмин в результате прямого божественного вмешательства – очевидно, что история Израиля и господствующих над ним языческих империй на всем протяжении периода 70 седмин является длительным процессом, подготавливающим их осуществление.

Первая фраза עשַׁ פֶּהַ אלֵּכַלְ буквально переводится как «прекратить преступление». В контексте нашего толкования эту фразу несомненно можно связать с преступлением, выражающемся в осквернении святого города и святой земли языческими храмами и римским языческим городом, воздвигнутым Адрианом. «Прекращение преступления» произошло в течение 69 седмин – сначала Иерусалим стал христианским городом, а в 614 году он был освобожден от власти римлян, и иерусалимские евреи получили шанс вернуть себе независимость в Святой Земле. Изгнание евреев из Иерусалима, осуществленное Хосровом, прервало этот процесс – город вернулся под власть христианской администрации, затем вновь оказался в руках византийцев, чтобы уже через несколько лет перейти под власть арабов. Восстановление еврейского контроля над Иерусалимом и его превращение в столицу еврейского государства состоялось только после победы Израиля в войне за независимость – 5 декабря 1949 года Иерусалим был провозглашен столицей Израиля. Как видно, это событие произошло сразу же после окончания всего срока 70 седмин, ознаменовав возвращение «святого города» под власть евреев.

Вторая фраза пророчества – תואטח םתֵהָלְוּ говорит об «исполнении беззаконий», моменте, когда грехи языческих держав наконец переполнят чашу гнева Божия[707] (ср. Дан 8, 23). Это указание может быть связано как с событиями VII, так и с событиями XX века. Отсчет 70 седмин начинается с подавления римлянами восстания Бар Кох-бы, массовой гибели населения Палестины и рассеяния еврейского народа. В дальнейшем политика Византийской империи включала в себя продолжение авторитарной политики Рима, массовые репрессии против иудеев, жестокое подавление всех христиан, несогласных с официальным церковным учением, поддерживаемым императором. Если говорить о духовной реальности, то можно заключить, что грехи византийцев «переполнили чашу гнева Божия», что вызвало завоевание их восточных провинций Персидской империей. Византийско-персидская война, символической кульминацией которой стало взятие Иерусалима персами, была не просто отдельным эпизодом в военной истории Восточной Римской империи – ее результатом по сути стало крушение Римской империи как таковой. Многолетняя война с империей Сасанидов настолько ослабила Византию, что после начала арабского наступления она оказалась не в состоянии оказать никакого серьезного сопротивления – в 630–40-е годы были потеряны Сирия, Палестина, Египет, а в конце VII века и Северная Африка. На западе в первой половине VII века из-за вторжения варварских племен с севера (славян, аваров и болгар) были потеряны Балканы. В результате к началу VIII века Византия сузилась до размеров национального греческого царства. Не менее важными были внутренние изменения, произошедшие в результате византийско-персидской войны. Как отмечает Г. Острогорский «не только в политическом, но и в культурном отношении время Ираклия является для восточной Империи поворотным моментом. Оно завершает римскую эпоху и начинает византийскую в собственном смысле слова. Окончательное огречение и оцерковление всей общественной жизни формирует новый облик империи <…> Двуязычие правительства и народа было отличительной чертой ранневизантийского государства: во всем государственном управлении, а также в армии, господствовала латынь, которую большинство восточного населения не понимало. Теперь такому положению был положен конец. Греческий стал официальным языком византийской Империи <…> Ираклий отказался от соблюдения старой римской латинской императорской титулатуры и стал прилагать к себе народное греческое обозначение βασιλεύς. Место римских императорских титулов imperator, caesar, augustus занял старый греческий титул, который до сих пор прилагался к византийским императорам лишь неофициально»[708].

Таким образом, можно говорить о том, что история Римской империи, четвертого зверя видения Даниила, завершилась в VII веке и на место ее господства пришла власть «малого рога» – символического обозначения исламской монархии. После прекращения существования Римской империи, претендовавшей на роль универсальной христианской монархии, на ее место приходит Халифат, ставший теперь основным наследником имперской традиции и главным претендентом на статус всемирной империи. Окончанием его власти стал 1918 год, когда грехи османских султанов, в годы Первой мировой войны осуществивших геноцид христианского населения Малой Азии, снова лишили их права на обладание Святой Землей. Конечным результатом падения Османской империи стало воссоздание еврейского государства, которое ознаменовало собой завершение периода 70 седмин.

Последняя фраза первой части пророчества звучит как ןוֹעָ רפֵּכַלְוּ «искупить беззакония». Она относится к Израилю, говоря об искуплении его грехов, которое свершится до конца 70 седмин. Можно сказать, что страдания еврейского народа под властью иноверцев, начиная со времен Римской империи, способствовали искуплению его грехов и дали ему возможность получить свободу от угнетения и вернуться на землю своих предков.

Вторая часть стиха Дан 9, 24 говорит уже не о прекращении отступления от Бога, а о божественных благословениях, которые будут даны Иерусалиму и Израилю после окончания 70 седмин. Выражение םימלע קדצ «правда вечная» вероятно относится к установлению правильного и справедливого порядка вещей[709]. Возможно, что это указание связано с Храмом, т.к. в 8 главе 2300 вечеров и утр определяются как время, когда שדק קדצנ «оправдается святилище».

Следующая фраза איבִנָוְ ןוֹזחָ םֹתּחְלַוְ «запечатать видение и пророк» связывается большинством комментаторов с исполнением мессианских и эсхатологических пророчеств. Это исполнение библейских пророчеств произошло после окончания 70 седмин, в 1948– 1949 годах, когда народ Израиля, в соответствии с предсказаниями библейских пророков, получил возможность вернуться в свою землю. Слова Дан 9, 24 о «запечатывании» пророчества могут быть осмыслены не только как указание на его осуществление, но и на его окончание, по аналогии со свитком, запечатываемым после написания. Такое толкование мы находим уже в переводе Септуагинты – καὶ συντελεσθῆναι τὸ ὅραμα «закончено видение». В еврейской экзегетике оно было засвидетельствовано уже во времена бл. Иеронима: «И запечатается видение и пророчество, так что не найдется ни одного пророка в Израиле»[710]. Подобной интерпретации придерживался целый ряд христианских и иудейских комментаторов: Тертуллиан, бл. Феодорит, Йефет бен Эли. Указанное толкование Дан 9, 24 может быть связано с другим событием, произошедшим после 69 седмин – деятельностью пророка Мухаммеда. В 613 или 615 году Мухаммед начал свою публичную проповедь, а в 622 году вместе со своими сторонниками совершил Хиджру, переселение из Мекки в Медину. Эти факты выглядят совершенно неслучайно в свете того, что Мухаммед традиционно именуется в мусульманской традиции «печатью пророков». Мухаммед называется «печатью пророков» уже в Коране: «Мухаммад не является отцом кого-либо из ваших мужей, а является Посланником Аллаха и печатью пророков. Аллах знает обо всякой вещи» (33, 40). Примечательно, что выражение «печать пророков» происходит именно из Дан 9, 24[711]. Таким образом, у нас есть некоторые основания предполагать, что Дан 9, 24 также может быть пророчеством о возникновении ислама, хотя этот вопрос требует отдельного и более обстоятельного исследования.

Последняя фраза пророчества звучит как םישדק שדק חשמל «помазать святая святых». Это указание является последним инфинитивом, содержащимся в Дан 9, 24, и как бы подводит итог всему периоду 70 седмин. Многие иудейские и особенно христианские комментаторы усматривали здесь указание на пришествие Мессии. Тем не менее эта точка зрения не разделяется большинством современных исследователей по той причине, что выражение «святая святых» в Священном Писании никогда не используется по отношению к лицам. Специальным значением термина «святая святых» является указание на часть Скинии Собрания и Храма, где хранился ковчег Завета. Это помещение Святилища обладало особой святостью – заходить в него один раз в году мог только первосвященник, совершавший там очистительный ритуал в Йом Кипур. Кроме того, выражение «святая святых» может использоваться применительно к священным предметам, использующимся для служения в Храме: жертвеннику, сосудам, самим жертвам. Упоминание о будущем помазании Святая Святых восходит к книге Исход, где описывает обряд, проведенный Моисеем после построения Скинии Собрания (Исх 30, 22–33; 40, 9–15). Согласно этому описанию, Скиния, все ее содержимое и поставленные для служения в ней священники – Аарон и его сыновья – помазываются специально приготовленным священным маслом, запретным для употребления в профанных целях. Это описание, вероятно, восходит к реальной культовой практике допленной эпохи. Судя по всему, обряд помазания не проводился при освящении Второго Храма и при его повторном освящении после освобождения Иерусалима Иудой Маккавеем. По мысли автора книги Даниила, превращение Второго Храма в идеальный эсхатологический Храм, которое должно наступить после гибели Антиоха и окончания 70 седмин, должно включать в себя возрождение древнего обряда помазания. Именно так этот пассаж трактует большинство современных комментаторов.

Тем не менее мысль автора книги Даниила здесь более глубока и не ограничивается культовыми проблемами. Мы видим, что в стихах Дан 9, 25–26 дважды фигурирует слово Помазанник (חישמ), в обоих случаях обозначая первосвященников иерусалимского Храма. Использование однокоренных слов в Дан 9, 24 и Дан 9, 25–26 несомненно указывает на связь помазания двух первых Помазанников и эсхатологического помазания «Святая Святых», которое состоится после завершения 70 седмин. Судя по всему, автор книги Даниила в первую очередь говорит здесь о помазании священников, которое является составной частью обряда помазания, описанного в книге Исхода. Заново освященный Храм должен получить новое священство, свободное от грехов, совершенных первосвященниками-эллинизаторами.

Возможен и более радикальный поворот этой темы – автор книги Даниила мог ожидать освящения всего народа, превращения Израиля в истинное «царство священников» (Исх 19, 6). Тесная связь между Храмом, Иерусалимом и народом Израиля представляет собой одну из характерных черт книги Даниила[712]. Особенно очевидна эта тема в молитве Даниила, предваряющей получение пророчества о 70 седминах. Пророк сетует на то, что «за грехи наши и за беззакония отцов наших Иерусалим и народ твой в поругании у всех, окружающих нас» (Дан 9, 10), молит Господа услышать его мольбы «ради Тебя Самого, Боже мой, ибо имя Твое на городе Твоем и на народе Твоем» (Дан 9, 19), получая ответ архангела Гавриила, говорящего, что «семьдесят седмин определены для народа твоего и святого города твоего» (Дан 9, 24). Судьбы Храма, Иерусалима и Израиля действительно оказываются неразрывно связаны между собой на всем протяжении 70 седмин – после 7 седмин из плена вернется народ и отстроится Иерусалим и Храм, в последнюю седмину Храм и город будут разрушены, а после 70 седмин произойдет их восстановление, символически обозначенное как помазание Святая Святых. По мысли А. Лакока, «когда Храм в Иерусалиме будет очищен – помазан эсхатологическим помазанием – народ-святилище будет в тот же момент восстановлен для совершенного священства»[713]. Отождествление народа Израиля со «Святая Святых» становится весьма правдоподобным и при обращении к более широкому литературному и историческому контексту. Наименование «Святая Святых», возможно, применяется к Аарону и его сыновьям уже в книге Хроник (1 Паралип 23, 13), хотя этот пассаж допускает разные интерпретации. В литературе Кумранской общины выражение «Святая Святых» применяется к Совету общины (1QS VIII, 5–6) или ко всей общине (1QS IX, 6).

«Святая святых» может быть не только обозначением народа Израиля, но и обозначением Иерусалима и Земли Израиля. Тесная связь между городом и Храмом очевидна из уже процитированных выше пассажей 9 главы книги Даниила. Еще более очевидной связь «Святая Святых» с Землей Израиля становится при обращении к другим памятникам древней и средневековой еврейской апокалиптики. В книге Иезекииля «Святая Святых» расширяется до пределов Храмовой горы (Иез 43, 12) и даже части Земли Израиля, определенной в качестве надела священников (Иез 45, 3; 48, 12). Наконец, в раннесредневековой еврейской апокалиптике пределы Храма и Иерусалима расширяются до границ всей Земли Израиля. Так, в книге Зерубавеля мы читаем: «Он [Метатрон] показал мне стены, окружающие Иерусалим – стены огненные – проcтирающиеся от великой пустыни до Средиземного моря и реки Евфрат. Затем он показал мне Храм и его устройство. Храм построен на вершинах пяти гор, которые Господь избрал, чтобы поддерживать Его Святилище: Ливан, гора Мория, Фавор, Кармель и Хермон»[714]. Таким образом, мы видим, что в контексте мессианских событий Земля Израиля также может отождествляться с Храмом.

Таким образом, помазание Святая Святых, которое произойдет в конце 70 седмин, является одновременным помазанием Храма, Земли Израиля и народа Израиля. В нашем толковании это событие приходится на 1948–1949 годы – время восстановления независимости Израиля и его победы в первой арабо-израильской войне. Поскольку в это время не произошло восстановления Храма и даже освобождения Храмовой горы, основной акцент должен быть сделан на отождествлении «Святая Святых» с народом Израиля и страной Израиля. Они должны быть «помазаны» по прошествии 70 седмин. Каким образом можно трактовать этот образ? По мнению исследователей, помазание елеем в древнееврейской культуре «представляло собой основополагающий акт учреждения»[715]. Помазание часто упоминается в описании ритуала поставления на царство, однако каждый раз оно применяется только к царям-основателям династий и претендентам, получившим царство в ходе политических и религиозных распрей. Согласно Талмуду «царю необходимо помазание, но сыну царя не требуется помазание» (Санхедрин 4. 11). Освящение Скинии Собрания путем помазания ее помещения и священников также вписывается в концепцию помазания как акта основания. В контексте событий 1948–1949 годов тема помазания Земли Израиля и народа Израиля идеально вписывается в картину основания нового государства. Тема помазания здесь явственно перекликается с библейским помазанием царей Израиля, с которых начинается история монархического периода, – Саула и Давида. Еврейский народ, самостоятельно восстановивший свое государство, получившее республиканскую форму правления, в данном случае предстает как коллективный помазанник, заменяющий фигуру царя Израиля. Эта картина замечательно соответствует содержанию видения Дан 7, где эсхатологическое избавление символизируется воцарением Сына Человеческого, являющегося изображением «народа святых Всевышнего».

Другой стороной помазания является тема спасения народа в сложных исторических обстоятельствах, которая фигурирует в большинстве библейских повествований о помазании на царство: Саул помазывается Самуилом, чтобы спасти Израиль от филистимлян, Ииуй помазывается по указанию пророка Элиши, чтобы истребить дом Ахава и покончить с идолопоклонством в Израиле. По мнению Меира Бен Шахара, «именно эта двойственная природа, комбинация основания династии и спасения от врагов, проливает свет на связь между библейскими “помазанниками” и последующим развитием образа Мессии»[716]. Cоздание Израиля, произошедшее после Холокоста, в атмосфере межобщинных столкновений в Палестине и объединения арабских государств против Израиля, опять-таки идеально соответствует этому описанию.

Таким образом, мы можем заключить, что основным предметом Дан 9 является пророческое предвидение исторических судеб Земли Израиля, Иерусалима и народа Израиля начиная с разрушения второго Храма до воссоздания государства Израиль. Это толкование, разумеется, является примером sensus plenior – ведь во времена написания книги Даниила второй Храм еще не был разрушен, и второе изгнание еще не началось. Тем не менее именно это толкование наилучшим образом соответствует основной идее рассматриваемого нами пророчества. Оно предваряется молитвой, умоляющей о Божьей милости к Израилю и Иерусалиму, отчетливо предполагающей контекст изгнания и политического порабощения. За ней следует пророчество о 70 седминах, предначертанных «для народа твоего и святого города твоего» – то есть для Израиля и Иерусалима. Наконец, следующее за этим повествование предполагает счастливое разрешение судеб Иерусалима и Израиля, которое наступит после тяжелых бедствий и испытаний. Предложенное нами толкование полностью удовлетворяет всем указанным чертам: его предметом являются судьбы Израиля и Иерусалима, его конечным пунктом оказывается дата воссоздания независимого еврейского государства, все предсказанные в книге Даниила события находят в нем свое отражение в полном соответствии с приведенной в ней хронологией.

Последнее видение Даниила (Дан 11– 12 )

11 ГЛАВА

1Итак я с первого года Дария Мидянина стал ему подпорою и подкреплением.

2Теперь возвещу тебе истину: вот, еще три царя восстанут в Персии; потом четвертый превзойдет всех великим богатством, и когда усилится богатством своим, то поднимет всех против царства Греческого.

3И восстанет царь могущественный, который будет владычествовать с великою властью, и будет действовать по своей воле.

4Но когда он восстанет, царство его разрушится и разделится по четырем ветрам небесным, и не к его потомкам перейдет, и не с тою властью, с какою он владычествовал; ибо раздробится царство его и достанется другим, кроме этих.

5И усилится южный царь и один из князей его пересилит его и будет владычествовать, и велико будет владычество его.

6Но через несколько лет они сблизятся, и дочь южного царя придет к царю северному, чтобы установить правильные отношения между ними; но она не удержит силы в руках своих, не устоит и род ее, но преданы будут как она, так и сопровождавшие ее, и рожденный ею, и помогавшие ей в те времена.

7Но восстанет отрасль от корня ее, придет к войску и войдет в укрепления царя северного, и будет действовать в них, и усилится.

8Даже и богов их, истуканы их с драгоценными сосудами их, серебряными и золотыми, увезет в плен в Египет и на несколько лет будет стоять выше царя северного.

9Хотя этот и сделает нашествие на царство южного царя, но возвратится в свою землю.

10Потом вооружатся сыновья его и соберут многочисленное войско, и один из них быстро пойдет, наводнит и пройдет, и потом, возвращаясь, будет сражаться с ним до укреплений его.

11И раздражится южный царь, и выступит, сразится с ним, с царем северным, и выставит большое войско, и предано будет войско в руки его.

12И ободрится войско, и сердце царя вознесется; он низложит многие тысячи, но от этого не будет сильнее.

13Ибо царь северный возвратится и выставит войско больше прежнего, и через несколько лет быстро придет с огромным войском и большим богатством.

14В те времена многие восстанут против южного царя, и мятежные из сынов твоего народа поднимутся, чтобы исполнилось видение, и падут.

15И придет царь северный, устроит вал и овладеет укрепленным городом, и не устоят мышцы юга, ни отборное войско его; недостанет силы противостоять.

16И кто выйдет к нему, будет действовать по воле его, и никто не устоит перед ним; и на славной земле поставит стан свой, и она пострадает от руки его.

17И вознамерится войти со всеми силами царства своего, и праведные с ним, и совершит это; и дочь жен отдаст ему, на погибель ее, но этот замысел не состоится, и ему не будет пользы из того.

18Потом обратит лице свое к островам и овладеет многими; но некий вождь прекратит нанесенный им позор и даже свой позор обратит на него.

19Затем он обратит лице свое на крепости своей земли; но споткнется, падет и не станет его.

20На место его восстанет некий, который пошлет сборщика податей, пройти по царству славы; но и он после немногих дней погибнет, и не от возмущения и не в сражении.

21И восстанет на место его презренный, и не воздадут ему царских почестей, но он придет без шума и лестью овладеет царством.

22И всепотопляющие полчища будут потоплены и сокрушены им, даже и сам вождь завета.

23Ибо после того, как он вступит в союз с ним, он будет действовать обманом, и взойдет, и одержит верх с малым народом.

24Он войдет в мирные и плодоносные страны, и совершит то, чего не делали отцы его и отцы отцов его; добычу, награбленное имущество и богатство будет расточать своим и на крепости будет иметь замыслы свои, но только до времени.

25Потом возбудит силы свои и дух свой с многочисленным войском против царя южного, и южный царь выступит на войну с великим и еще более сильным войском, но не устоит, потому что будет против него коварство.

26Даже участники трапезы его погубят его, и войско его разольется, и падет много убитых.

27У обоих царей сих на сердце будет коварство, и за одним столом будут говорить ложь, но успеха не будет, потому что конец еще отложен до времени.

28И отправится он в землю свою с великим богатством и враждебным намерением против святаго завета, и он исполнит его, и возвратится в свою землю.

29В назначенное время опять пойдет он на юг; но последний поход не такой будет, как прежний, 30ибо в одно время с ним придут корабли Киттимские; и он упадет духом, и возвратится, и озлобится на святый завет, и исполнит свое намерение, и опять войдет в соглашение с отступниками от святаго завета.

31И поставлена будет им часть войска, которая осквернит святилище могущества, и прекратит ежедневную жертву, и поставит мерзость запустения.

32Поступающих нечестиво против завета он привлечет к себе лестью; но люди, чтущие своего Бога, усилятся и будут действовать.

33И разумные из народа вразумят многих, хотя будут несколько времени страдать от меча и огня, от плена и грабежа; 34и во время страдания своего будут иметь некоторую помощь, и многие присоединятся к ним, но притворно.

35Пострадают некоторые и из разумных для испытания их, очищения и для убеления к последнему времени; ибо есть еще время до срока.

36И будет поступать царь тот по своему произволу, и вознесется и возвеличится выше всякого божества, и о Боге богов станет говорить хульное и будет иметь успех, доколе не совершится гнев: ибо, что предопределено, то исполнится.

37И о богах отцов своих он не помыслит, и ни желания жен, ни даже божества никакого не уважит; ибо возвеличит себя выше всех.

38Но богу крепостей на месте его будет он воздавать честь, и этого бога, которого не знали отцы его, он будет чествовать золотом и серебром, и дорогими камнями, и разными драгоценностями, 39и устроит твердую крепость с чужим богом: которые призна’ют его, тем увеличит почести и даст власть над многими, и землю раздаст в награду.

40Под конец же времени сразится с ним царь южный, и царь северный устремится как буря на него с колесницами, всадниками и многочисленными кораблями, и нападет на области, наводнит их, и пройдет через них.

41И войдет он в прекраснейшую из земель, и многие области пострадают и спасутся от руки его только Едом, Моав и большая часть сынов Аммоновых.

42И прострет руку свою на разные страны; не спасется и земля Египетская.

43И завладеет он сокровищами золота и серебра и разными драгоценностями Египта; Ливийцы и Ефиопляне последуют за ним.

44Но слухи с востока и севера встревожат его, и выйдет он в величайшей ярости, чтобы истреблять и губить многих, 45и раскинет он царские шатры свои между морем и горою преславного святилища; но придет к своему концу, и никто не поможет ему.

12 ГЛАВА

1И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге.

2И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление.

3И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде – как звезды, вовеки, навсегда.

4А ты, Даниил, сокрой слова сии и запечатай книгу сию до последнего времени; многие прочитают ее, и умножится ведение».

5Тогда я, Даниил, посмотрел, и вот, стоят двое других, один на этом берегу реки, другой на том берегу реки.

6И один сказал мужу в льняной одежде, который стоял над водами реки: «когда будет конец этих чудных происшествий?»

7И слышал я, как муж в льняной одежде, находившийся над водами реки, подняв правую и левую руку к небу, клялся Живущим вовеки, что к концу времени и времен и полувремени, и по совершенном низложении силы народа святого, все это совершится.

8Я слышал это, но не понял, и потому сказал: «господин мой! что же после этого будет?»

9И отвечал он: «иди, Даниил; ибо сокрыты и запечатаны слова сии до последнего времени.

10Многие очистятся, убелятся и переплавлены будут в искушении; нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют.

11Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет тысяча двести девяносто дней.

12Блажен, кто ожидает и достигнет тысячи трехсот тридцати пяти дней.

13А ты иди к твоему концу и упокоишься, и восстанешь для получения твоего жребия в конце дней».

Историко-филологический комментарий

Еврейская часть книги Даниила завершается пространным видением пророка, описанным в 10–12 главах. Рассказ об откровении, данном Даниилу, занимает 10 главу, а в 11–12 главах содержится обращенная к нему речь архангела Гавриила. Большая часть этого повествования фактически является изложением эллинистической истории, в той мере, в какой она была известна автору книги Даниила. Сначала вкратце повествуется о завоевании Персидской державы Александром Македонским (Дан 11, 3), затем о ее распаде и многолетних войнах между Птолемеями и Селевкидами, которые именуются «южным» и «северным» царями. Военные конфликты между этими династиями, правившими в Египте и Междуречье, разворачивались на протяжении целого столетия (274–168 годы до н.э.) на территории Сирии и Палестины, принадлежность которых и была основной причиной разногласий между этими державами. В стихе 9, 21 автор переходит к изложению истории Антиоха Епифана, а в стихе 9, 31 рассказывает об осквернении Храма. В стихе 9, 40 пересказ эллинистической истории завершается, и начинаются подлинные пророчества, сделанные автором книги Даниила. Он полагал, что война между Птолемеями и Селевкидами вскоре возобновится, Антиох вторгнется в Египет, покорит его, а затем отправится обратно, встревоженный «слухами с востока и севера» (Дан 9, 44). Гибель настигнет Антиоха «между морем и горою пре-славного святилища» (Дан 11, 45); судя по всему, она должна произойти в результате прямого божественного вмешательства. Затем автор переходит к описанию чудесных эсхатологических событий.

Он говорит о явлении Михаила, небесного защитника и покровителя народа Израиля (ср. Дан 10, 21), обещает спасение всем, «кто будет найденным записанными в книге» и предсказывает воскресение мертвых, часть из которых получит награду за свою праведность, а другая будет обречена на вечное наказание.

С литературной точки зрения текст видения Даниила можно разделить на три основных раздела. Это описание истории Сирийских войн, изображение Антиоха Епифана и его деятельности и описание трансцендентных и эсхатологических событий – защиты народа Израиля архангелом Михаилом и воскресения мертвых. Мы последовательно дадим свои комментарии к каждой из трех частей последнего видения Даниила.

Первая часть видения представляет собой изложение эллинистической истории – настолько точное и подробное, что сложно сомневаться в том, что автор располагал какими-то письменными источниками, вероятно грекоязычными, использованными им для написания своего сочинения[717]. Описание эллинистической истории было сделано автором книги Даниила в манере, близкой к распространенным в месопотамской традиции «псевдопредсказаниям» – изложению исторических событий как пророчеств того или иного древнего мудреца[718]. Мы не будем подробно комментировать эту часть 11 главы – эта работа уже была проделана большим количеством комментаторов начиная с бл. Иеронима вплоть до авторов современных фундаментальных научных комментариев книги Даниила[719].

Хотелось бы отметить лишь некоторые примечательные особенности рассматриваемого повествования. В первую очередь обращает на себя внимание то, что практически весь текст, повествующий о событиях до воцарения Антиоха Еифана, концентрируется на войнах между Селевкидами и Птолемеями. Складывается впечатление, что эти события интересовали автора даже больше, чем собственно еврейская история. Подобный характер повествования 11 главы при почти полном отсутствии ссылок на сирийско-египетский конфликт во всех остальных частях книги Даниила, однозначно указывает на характер использованного литературного источника – очевидно, что его основным предметом были политические отношения между державами Птолемеев и Селевкидов. Примечательна антиселевкидская позиция автора – так, он резко негативно характеризует еврейских сторонников Селевкидов, восставших против «южного царя» (Дан 11, 14). Многие исследователи полагают, что речь здесь идет о возникшем во время очередной серии столкновений между Птолемеями и Селевкидами еврейском мессианском движении[720], в то время как другие комментаторы предпочитают говорить о негативной оценке автором книги Даниила проселевкидской партии, приветствовавшей взятие Иерусалима армией Антиоха III[721].

Следующей частью последнего видения Даниила, занимающей в нем центральное место, является описание правления Антиоха Епифана, организованных им преследований иудеев и ожидаемой автором книги Даниила гибели нечестивого царя. Он описывает воцарение Антиоха, произошедшее с нарушением династических правил, его походы против Египта и совершенное им осквернение Храма. Автор книги Даниила приписывает Антиоху такие черты как коварство и лицемерие (Дан 11, 21; 11, 27; 11, 32), необычайно агрессивные и масштабные планы (Дан 11, 24), склонность к гневу и ярости (Дан 11, 44), крайнюю алчность и воинственность (Дан 11, 38). При рассмотрении изображения Антиоха Епифана возникает принципиальный вопрос – описывал ли автор действия или черты характера исторического Антиоха или использовал некоторый типичный портрет «нечестивого царя», все действия и мотивы которого далее изображались таким образом, чтобы соответствовать уже известному сценарию? Так, приписываемое Антиоху в книге Даниила богохульство и непочитание богов, «безбожие», было серьезным преступлением в глазах людей Древнего мира и часто использовалось в политической борьбе как достаточно распространенное обвинение. С. Вейцман указывает, что полемические обвинения тех или царей в непочитании богов были типичной чертой вавилонской литературы и предполагает, что эта традиция могла быть заимствована евреями и отразиться в описании Антиоха[722]. Приводимые им примеры, однако, выглядят недостаточно убедительными – во всех приведенных описаниях речь обычно идет о злоупотреблении храмовыми ценностями или тех или иных культовых нарушениях, но не о тотальной враждебности того или иного царя по отношению к богам и храмам.

Гораздо более близкую аналогию представляет собой египетская традиция, повествующая о завоевателе Египта, персидском царе Камбисе[723]. Она дошла до нас в изложении Геродота, который описывает Камбиса как нарушителя всех возможных религиозных законов, преступника и безумца. Он приказывает осквернить гробницы фараонов и глумится над их мумиями; в нарушение персидского религиозного запрета сжигает мумию фараона Амасиса; вопреки персидскому обычаю женится на своей сестре, а затем приказывает казнить ее; приказывает убивать египтян, празднующих появление нового священного быка Аписа, и смертельно ранит самого Аписа мечом. В наказание за эти злодеяния Камбис впадает в окончательное безумие и умирает по дороге в Персию в сирийском городе Ак-батаны, случайно поранив себя мечом в то же самое место, в которое был ранен Апис. Все это описание очень напоминает рассказ книги Даниила об Антиохе: осквернение иерусалимского Храма, хуление Всевышнего, непочитание им даже собственных «отеческих богов» (Дан 11, 37). Еще более интересны конкретные эпизоды, роднящие рассказ об Антиохе и Камбисе. Во-первых, это начало его богохульств и массовых репрессий после неудачного военного похода (Камбиса – против Эфиопии, Антиоха – против Египта). Эта параллель, впрочем, может быть и случайным совпадением. Гораздо убедительнее выглядят параллели, которые относятся к неисполнившимся предсказаниям автора книги Даниила. Согласно им, Антиох должен завоевать Египет, Ливию и Эфиопию – именно те страны, которые захватил или пытался захватить Камбис. Затем под влиянием тревожных слухов «с востока и севера» он отправится обратно – что соответствует рассказу Геродота о том, что Камбис покинул Египет, узнав о появлении в Персии самозванца, претендующего на трон. Конец должен настигнуть Антиоха по дороге, вблизи оскверненного им Храма, – точно так же, как Камбис умирает по дороге на родину, наказанный за убийство священного быка Аписа.

Вполне возможно, что все эти параллели не являются случайными, а восходят к некоторому египетскому источнику, изображающему Антиоха Епифана в качестве нового Камбиса. Предположение Ю. Лебрама о существовании подобного египетского источника представляется нам более предпочтительным, чем концепция П. Нисканена, предположившего прямое влияние «Истории» Геродота на книгу Даниила. Основным аргументом в пользу концепции Лебрама является «египтоцентричность» повествования 11 главы, странная для иудейского автора. Как мы уже отмечали выше, сосредоточенность автора 11 главы книги Даниила на теме сирийско-египетских отношений выглядит выдающейся. Как отмечает Ю. Лебрам, этот интерес не оставляет его и в предсказании будущих событий. Кульминацией истории Антиоха оказывается новый поход против Египта и завоевание им Ливии и Эфиопии, а «Иерусалим, чей культ был так близок сердцу автора, играет в этом апокалиптическом перевороте только второстепенную роль»[724].

11 глава книги Даниила представляет собой первое описание гонения Антиоха Епифана, сделанное непосредственно во время происходивших событий. В этом плане оно серьезно превосходит повествования об этих событиях, содержащиеся в Первой и Второй книгах Маккавейских и отделенные от них как минимум несколькими десятилетиями. Такой необычный для Древнего Мира исторический факт, как запрет традиционной религии целого народа, событие, совершенно не укладывающееся в традиционную религиозную политику Селевкидов, вызывает массу самых разных толкований. Некоторые авторы полагали, что Антиох стремился к унификации своей державы и установлению в ней единой религии (подобное мнение мы находим уже в Первой книге Маккавейской); другие считали, что Антиох был идейным сторонником насаждения эллинизма и рассматривал иудейские обычаи как вредное суеверие, а партикуляристские законы – как проявление ненависти к остальному человечеству (такова была точка зрения ряда античных авторов, положительно оценивавших политику царя). Большое распространение получило мнение, согласно которому гонение Антиоха было результатом попытки иудейских эллинизаторов во главе с первосвященником Менелаем подавить традиционалистскую оппозицию и реформировать иудаизм, отказавшись от его партикуляристских аспектов[725]. Согласно еще одной современной концепции, осквернение Храма и запрет иудейской религии были карательными акциями, осуществляемыми с целью подавить вспыхнувшее в Иудее восстание, участники которого руководствовались религиозно-мессианской идеологией[726]. Последнее предположение кажется нам наиболее правдоподобным.

По мнению его наиболее известного сторонника В. Чериковера, нападение бывшего первосвященника Ясона на Иерусалим в 168 году до н.э. во время второго похода Антиоха на Египет спровоцировало вооруженное выступление сторонников традиционалистской оппозиции, которое вынудило Антиоха вмешаться для его подавления[727]. Косвенные указания на это содержатся в повествовании Второй книги Маккавейской, где говорится о битве между Ясоном и жителями Иерусалима после бегства первосвященника Менелая и о последующем поражении Ясона (2 Макк 5, 6–7). Очевидно, что противниками Ясона в данном случае были сторонники традиционалистской партии. Воспоминание о вооруженном сопротивлении Антиоху до начала Маккавейского восстания также сохранил Апокалипсис Животных,[728] где оно описывается в характерной для него аллегорической манере: «И я видел, как у тех агнцев выросли рога, и вороны низвергли их рога» (1 Ен 90, 9). Другим интересным документом, который необходимо упомянуть в этой связи, является кумранский текст 4Q248, обозначенный исследователями как «Деяния греческого царя»[729]. Этот плохо сохранившийся и отрывочный текст повествует о походе некоего царя против Египта, завоевании им «города святилища», его втором походе на Египет, во время которого, по-видимому, произойдет обращение народа Израиля («они все обратятся, сыны…») и начало мессианских событий. Некоторые исследователи связывают его с выступлением сторонников мессианского движения, которое имело место в Иерусалиме во время второго похода Антиоха против Египта[730]. Примечательно, что указанный текст по своему изложению кажется имеющим некоторые параллели с Дан 11 и может являться одним из литературных источников книги Даниила.[731]

Таким образом, восстание, организованное в Иерусалиме традиционалистами, было подавлено только при вмешательстве Антиоха Епифана (2 Макк 5, 11). По мнению Чериковера, даже после взятия города Антиохом Иерусалим продолжал оставаться центром вооруженной оппозиции Селевкидам, что вынудило посланного царем военачальника Аполлония прибегнуть к хитрости и неожиданно напасть на жителей города во время шаббата (2 Макк 5, 25–26). После этого в Иерусалиме была учреждена военная колония Акра, население которой составили сирийские солдаты и оставшиеся верными Менелаю евреи-эллинизаторы. Однако Антиох пришел к выводу о необходимости раз и навсегда покончить с сопротивлением своей власти в Иудее, искоренив то, в чем он видел корень зла, – иудейскую религию. Причины, побудившие царя сделать такой вывод, достаточно убедительно описаны в работе Гольдштейна[732]. Несмотря на то, что античная эпоха не знала религиозных преследований, продиктованных теологическими соображениями, для нее был вполне обычен запрет религиозных культов, признанных вредными с государственной точки зрения, сторонники которых могли подозреваться в заговоре и мятеже. Характерным примером этой практики был запрет дионисийских вакханалий в Италии и истребление их последователей, осуществленные Сенатом в 186 году до н.э. Антиох, бывший тогда заложником в Риме, был свидетелем этих событий, что могло побудить его в дальнейшем поступить с иудеями аналогичным образом. Кроме того, некоторые источники сообщают об осуществленном Антиохом Епифаном изгнании философов из Антиохии из-за традиционного обвинения в «развращении молодежи»[733]. Это опять-таки хорошо согласуется с его дальнейшими действиями по подавлению иудейской религии, которая представлялась ему формой вредной и подрывающей общественные устои философии. Меры, предпринятые Антиохом в 167 году до н.э., были направлены на искоренение иудаизма в его современном виде и на установление в Иерусалиме синкретического иудейско-языческого культа, который представлялся правильным почитанием верховного небесного божества приглашенным Антиохом «экспертам»[734] (2 Макк 6, 1).

Все указанные события были кратко описаны автором книги Даниила в стихах Дан 11, 31–39. Сначала он говорит о построении в Храме языческого алтаря, именуемого им «мерзостью запустения» (Дан 11, 31), затем повествует о поддержке царем евреев-эллинизаторов (Дан 11, 32) и преследованиях традиционалистов (Дан 11, 33– 35). Далее автор выдвигает целый ряд обвинений в адрес Антиоха, самым неожиданным и любопытным из которых является его обвинение в непочитании даже собственных «отеческих богов»: «И будет поступать царь тот по своему произволу, и вознесется и возвеличится выше всякого божества, и о Боге богов станет говорить хульное и будет иметь успех, доколе не совершится гнев: ибо, что предопределено, то исполнится. И о богах отцов своих он не помыслит, и ни желания жен, ни даже божества никакого не уважит; ибо возвеличит себя выше всех. Но богу крепостей на месте его будет он воздавать честь, и этого бога, которого не знали отцы его, он будет чествовать золотом и серебром, и дорогими камнями, и разными драгоценностями, и устроит твердую крепость с чужим богом: которые признают его, тем увеличит почести и даст власть над многими, и землю раздаст в награду» (Дан 11, 36–39). Этот весьма интересный пассаж требует обстоятельного анализа. Во-первых, автор обвиняет Антиоха в превозношении «выше всякого божества». Здесь мы видим явственную аллюзию на книгу Исаии, описывающую аналогичное восстание против Божественной власти со стороны вавилонского царя (Ис 14, 12–14). Подобное самопревозношение царя, бросающее вызов Богу, многократно фигурирует и в самой книге Даниила – в описании самопревозношения Навуходоносора, восхищавшегося своей силой и красотой отстроенного им Вавилона, гордыни и богохульства Валтасара, приказавшего принести на пир сосуды, захваченные в иерусалимском Храме. Во всех случаях оно оказывается знаком приближающегося падения – Навуходоносор лишается разума, Валтасар гибнет от рук захвативших Вавилон мидян и персов, Антиоху также предрекается бесславный конец. Этот мотив имеет не только библейские, но и античные параллели: поведение Антиоха есть «хюбрис», гордыня, нарушающая установленный Богом порядок вещей, за которым неизбежно последует «немесис», возмездие свыше, обрекающее его на поражение и гибель. Основаны ли перечисленные обвинения в адрес Антиоха только на литературной модели возгордившегося царя, восходящей к книге Исаии и арамейской книге Даниила, и на литературной модели царя-нечестивца, характерной для вавилонской или греческой литературы, или за ними скрываются определенные исторические факты, встроенные автором книги Даниила в создаваемый им образ Антиоха? Разумеется, первоначальным и основным импульсом для автора послужило осквернение Антиохом иерусалимского Храма и запрет им иудейской религии, однако он, по-видимому, посчитал невозможным ограничиться только этими характеристиками нечестивого царя. Этот факт выдает в авторе еврейской части книги Даниила человека эллинистической культуры – несмотря на его яростный антиэллинизм. Очевидно, он считал необъективным и недостаточным концентрироваться только на отношении Антиоха к иудаизму и испытывал потребность в том, чтобы обрисовать его характер и религиозные взгляды в более космополитической перспективе. Упрек в непочитании «отеческих богов», по-видимому, объясняется тем, что Антиох предпочитал культ Зевса Олимпийского культу Аполлона, традиционного покровителя династии Селевкидов. Ряд исследователей предполагал, что характерным проявлением этого предпочтения стала замена изображений Аполлона изображениями Зевса на селевкидских монетах. Позднее эта точка зрения оспаривалась[735]; тем не менее Дж. Коллинз отмечает, что «Антиох действительно особенно поддерживал культ Зевса Олимпийского и это его предпочтение отражается в монетах времен его правления»[736]. Далее автор говорит о непочитании Антиохом םישנ תדמח «любимца жен» – божества плодородия Адониса-Таммуза. Автор доходит до обвинения Антиоха в непочитании богов вообще, в «безбожии», которое было одним из классических и серьезных обвинений в культуре и юридической практике Древнего мира, нередко влекущим за собою смертную казнь. Однако эта линия проводится непоследовательно, так как далее Антиох обвиняется в почитании некоего «бога крепостей», которого «не знали отцы его». Скорее всего, здесь говорится о построенном Антиохом Епифаном в своей столице, Антиохии, храме Юпитера Капитолийского, божества, с культом которого Антиох познакомился в молодости будучи заложником в Риме[737].

На протяжении всего пассажа автор книги Даниила постоянно упрекает Антиоха в самопревознесении «выше всякого божества». По общему мнению исследователей, основной причиной этого стало развитие царского культа, активно происходившее во времена Антиоха IV. Основы царского культа в эллинистическом мире были заложены Александром Македонским. По-видимому, он возник как синтез старой греческой традиции почитания героев и приписывания греческим царям и тиранам божественного происхождения с египетским царским культом фараонов. Уже во времена Антиоха III в империи Селевкидов существовал развитый царский культ со жрецами и храмами, посвященными Антиоху и его супруге Лаодикии. Антиох IV сделал еще один шаг в развитии династического культа – после первого похода на Египет на его монетах вместо традиционного «царь Антиох» стала чеканиться фраза βασίλευς Αντίοχος Θεὸς Ἐπιφανής «царь Антиох, бог явленный». На этой же серии монет вместо традиционного изображения Аполлона появляется фигура Зевса[738], что могло вызвать обвинения в непочитании «отеческих богов». Наименование царя Епифаном, «явленным богом», не только появилось на монетах, но и стало частью официального титула: оно встречается в обращенных к Антиоху прошениях. На более поздних вавилонских монетах 167–166 годов до н.э. Антиох также именуется богом – βασίλἐως Αντίοχου Θεοῦ «царя Антиоха, бога»[739]. Вероятно, подобное самообожествление позволило автору книги Даниила сделать вывод о небывалой гордыне Антиоха, «возвеличившего себя выше всякого божества». Следует отметить, что царский культ активно насаждался и в Иудее – так, в эллинизированном Иерусалиме ежемесячно праздновался день рождения царя, сопровождавшийся жертвоприношениями, вероятно, адресованными самому обожествленному Антиоху (2 Макк 6, 7).

Еще одним важным сюжетом, возникающим в 11 главе, является повествование о «разумных», םיליכשמ «маскилим», и их участи во время гонения Антиоха. Автор пишет, что «разумные из народа вразумят многих, хотя будут несколько времени страдать от меча и огня, от плена и грабежа; и во время страдания своего будут иметь некоторую помощь, и многие присоединятся к ним, но притворно. Пострадают некоторые и из разумных для испытания их, очищения и для убеления к последнему времени; ибо есть еще время до срока» (Дан 11, 33–35). Большинство исследователей полагает, что под «разумными» автор книги Даниила подразумевал круг книжников – активных противников религиозной политики Антиоха Епифана, к которому принадлежал он сам. Их определение как «разумных» придает композиции книги законченную структуру – автор явно проводил аналогию между «разумными» и Даниилом с его друзьями, которые в первой главе также именуются «разумными» (Дан 1, 4)[740], являются мудрецами, учеными-книжниками и героически противостоят требованиям вавилонских и персидских царей о почитании языческих богов (Дан 3) и оказании им божественных почестей (Дан 6). Метафорический язык 11 главы очевидным образом использует «маскилим» в качестве термина, за которым должна скрываться какая-то известная и легко узнаваемая группа[741]. Как мы уже отмечали выше, наиболее вероятной нам представляется традиционная идентификация «маскилим» с хасидеями, благочестивыми писцами, выступавшими в качестве активных противников эллинизации и насаждаемого Антиохом культа.

Описание «маскилим» и осмысление их деятельности в Дан 11, 33–35 по единодушному мнению комментаторов сформировались под влиянием Ис 53 – знаменитого текста книги Исаии о «Рабе Господнем»[742]. Лингвистические, стилистические и смысловые параллели между этими текстами столь очевидны, что мало кто сомневается в справедливости этого сопоставления. Первостепенное значение здесь имеет связь между страдающим праведником / праведниками и «многими» םיבר. Исаия говорит о том, что «Раб Господень» «оправдает многих и грехи их на себе понесет» (Ис 53, 11) и «понес на себе грех многих» (Ис 53, 12); в книге Даниила «разумные» «вразумят многих» (Дан 11, 33), «обратят многих к правде» (Дан 12, 3). Страдания маскилим, упоминающиеся в книге Даниила, могут быть поставлены в один ряд со страданиями Раба Господня. Последние имеют искупительный смысл, что в принципе возможно и по отношению к страданиям и смерти «маскилим», хотя основной акцент все-таки делается на их учении, а их страдания представлены в том числе как служащие для их собственного очищения (Дан 11, 35). Оправдание Раба Господня, происходящее после его смерти, также оказывается прямой аналогией посмертной судьбы «маскилим», описанной в 12 главе, – участия в воскресении мертвых и вознесения в небесную сферу.

Идентификация «маскилим» с Рабом Господним позволяет сделать ряд важных выводов. Скорее всего, мы имеем здесь не просто литературную аллюзию, а древнюю интерпретацию книги Исаии – автор еврейской части книги Даниила полагал, что Исаия пророчествовал о современных ему событиях и в качестве «Раба Господнего» изобразил праведных книжников его времени. Таким образом, данное толкование имеет коллективный характер, свидетельствуя в пользу традиции, интерпретирующей «Раба Господнего» как аллегорическое изображение еврейского народа. С другой стороны, «Раб Господень» ассоциируется не просто с еврейским народом, а с определенной группой евреев – праведными книжниками, отличными как и от нечестивцев-эллинизаторов, так и от участников вооруженной борьбы и простого народа. Подобный ход мысли может пролить свет и на идентичность Сына Человеческого в 7 главе книги Даниила: если автор арамейского апокалипсиса ввел этот образ в свое повествование как символическое изображение еврейского народа, то автор еврейского раздела книги Даниила, скорее всего, идентифицировал его с «маскилим», которым предначертаны не только страдания, но и грядущее прославление (Дан 12, 3).

Историческое повествование 11 главы завершается стихом Дан 11, 39, после чего начинается подлинное пророчество, предваряющееся фразой ץק תעב «во время конца». Это выражение буквально повторяет указание Дан 8, 17, также относящее показанное пророку Даниилу видение «к концу времен». Таким образом, мы видим указание на начало эсхатологических событий. Примечательно, что их связь с новым успешным походом Антиоха против Египта не вытекает из предшествующей библейской традиции. Разумеется, она может происходить из какой-то неизвестной нам традиции, ставящей судьбы Египта в центр событий последних времен, однако еще более вероятно следование автора уже использовавшемуся им принципу «хюбрис-немесис» – покорив Египет и разрушив многовековое равновесие между северным и южным царем, Антиох выходит за предначертанные ему свыше пределы и, таким образом, обрекает себя на гибель. Возмездие настигнет Антиоха вблизи разоренного им иерусалимского Храма; оно описывается чрезвычайно кратко, перефразируя лексику, использовавшуюся в стихах Дан 9, 25–27 – Антиох «придет к своему концу, и никто не поможет ему». Сложно сказать, какой конкретно смерти нечестивого царя ожидал автор книги Даниила: судя по всему, в своем предсказании он прибегает к типологии, конструируя судьбу сирийского царя Антиоха по образцу судьбы ассирийского царя Синаххериба, который, в соответствии с пророчеством Исаии (Ис 37, 5–7; 4 Царств 19, 5–7), после осады Иерусалима вернулся в Ниневию, где был убит своими сыновьями (Ис 37, 37–38; 4 Царств 19, 36–37)[743].

После гибели нечестивого царя автор переходит к описанию собственно эсхатологических событий. Они начинаются с выступления архангела Михаила, ангельского князя народа Израиля. Не вполне очевидно, каким образом следует понимать этот пассаж. Некоторые исследователи полагают, что речь идет о выступлении Михаила в божественном суде[744]; другие авторы считают, что здесь говорится о небесном сражении Михаила с ангельскими князьями народов мира[745]. Одновременно предсказывается наступление «тяжкого времени», הרצ תע, которого не бывало с начала существования народа Израиля или даже со времени творения мира. По мнению большинства исследователей, здесь мы имеем дело с ретроспекцией, вновь возвращающейся ко временам Антиоха. Спасение обещано только тем, «кто найдены будут записанными в книге» – судя по всему, в книге жизни, мифологической небесной книге, упоминаемой во многих библейских текстах (Исх 32, 32–33; Ис 4, 3; Пс 68, 29)[746]. Изглаживание из этой книги в мифопоэтическом языке обозначает смерть и, таким образом, записанные в книге жизни иудеи должны спастись даже во времена апокалиптических бедствий. По мнению Дж. Коллинза, автор книги Даниила придает «Книге жизни» еще более трансцендентное значение – в нее включены все, кто должен обрести вечную жизнь после воскресения мертвых и чудесного преображения праведников[747].

В Дан 12, 2 автор говорит о центральном для него эсхатологическом событии – воскресении мертвых: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление». Примечательно, что идея воскресения приобретает принципиальное значение именно для автора, всецело погруженного в осмысление событий Маккавейской эпохи. Мученическая смерть праведников и благополучие грешников разительно противоречили его понятию о Божьем правосудии, что и побудило его пророчествовать о том, что Бог даст им награды и наказания в скором будущем после воскресения мертвых. Именно поэтому воскресение не рисуется как всеобщее – по-видимому, оно относится только к героям и мученикам, погибшим во время гонений Антиоха, и предателям-коллаборационистам.

Происхождение идеи воскресения мертвых является предметом многолетних научных дискуссий. Многие авторы XIX века непосредственно связывали ее с Маккавейской войной, полагая, что гибель праведников от рук язычников сделала актуальной тему личного загробного воздания, до этого не фигурировавшую среди древнееврейских религиозных представлений. В настоящее время большинство исследователей отошло от подобной прямолинейной позиции, полагая, что разнообразные взгляды относительно загробной участи умерших бытовали на всем протяжении древнееврейской истории. Тем не менее вопрос о точном времени зарождения идеи воскресения мертвых и о ее возможном происхождении до сих пор не имеет общепринятого решения. По мнению ряда исследователей, первым еврейским произведением, говорящим о воскресении мертвых, является составленная в III веке до н.э. Книга Стражей[748], однако эта точка зрения оспаривается другими исследователями[749]. Что касается библейской образности, связанной с воскресением мертвых, то ее наиболее ранние примеры очевидно имеют метафорический характер и говорят о возрождении Израиля после ассирийского и вавилонского завоевания (Ос 6, 2; Иез 37).

Первый пассаж, который может описывать буквальное воскресение мертвых, появляется в т.н. «апокалипсисе Исаии»: «Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела. Воспряните и торжествуйте, поверженные в прахе; ибо роса Твоя – роса растений и земля извергнет мертвецов» (Ис 26, 19). Несмотря на то, что некоторые исследователи также рассматривают этот пассаж как указание на будущее восстановление Израиля[750], более убедительной нам представляется его интерпретация в качестве первого библейского указания на воскресение мертвых[751]. Возможно, что этот текст может пролить свет на корни идеи воскресения мертвых в древнееврейской культуре. Так, Л. Гринспун обращает внимание на характерную для библейской литературы тему Бога-воителя, связанную с изображением победы Бога над силами тьмы, пробуждения природы и оживления растительности после периода засухи[752]. Цветение жизни, начинающееся после победы Бога над ассоциирующимися с бесплодием и засухой силами смерти, распространяется и на человеческое общество, проявляясь в воскресении умерших. Эта связь отражается как в повествованиях книги Царств о чудесах, совершенных пророками Илией и Элишей, так и в апокалипсисе Исаии, где воскресение мертвых ассоциируется с эсхатологической битвой (Ис 27, 1), выпаданием чудесной росы (Ис 26, 19) и расцветанием символизируемого виноградником Израиля (Ис 27, 6).

Именно стих Ис 26,19 стал отправным пунктом для пророчества о воскресении мертвых, содержащегося в книге Даниила[753]. Очевидна лексическая перекличка между этими текстами: רפע ינכש וננרו וציקה «пробудитесь и торжествуйте, обитающие во прахе» и וציקי רפע תמדא ינשימ «из спящих в прахе земли пробудятся». Автор книги Даниила разделяет воскресших на две разных группы: одни восстанут «для жизни вечной», другие «на вечное поругание и посрамление». Описание участи грешников, воскресающих для вечного наказания, является инновацией – традиционно библейская литература предполагала, что грешники не примут участия в воскресении мертвых. Возможно, в данном случае мы видим влияние традиции, отразившейся в Книге Стражей, делающей акцент на вечных мучениях грешников, которые наступят после Великого Суда (1 Ен 22). Лексика здесь снова отсылает к книге Исаии. В Ис 66 мы читаем, что приходящие в Иерусалим паломники «увидят трупы людей, отступивших от Меня: ибо червь их не умрет, и огонь их не угаснет; и будут они мерзостью для всякой плоти» (Ис 66, 24); автор книги Даниила говорит, что грешники восстанут «на вечное поругание и посрамление» (Дан 12, 2). Словами «мерзость» и «посрамление» здесь передано редкое еврейское слово ןוארד, очевидно взятое автором книги Даниила из книги Исаии. Автор Ис 66 говорил здесь об участи отступников, которые исключаются из участия в воскресении мертвых (ср. Ис 26, 14). Книга Даниила переосмысляет эту образность, рисуя воскресение двух различных групп умерших[754].

Следует отметить, что воскресение, описанное в Дан 12, никоим образом не является всеобщим воскресением мертвых, которому учат более поздняя христианская и мусульманская доктрины. Автор отмечает, что «многие из спящих в прахе земли пробудятся», то есть, очевидно, не все умершие – в первую очередь он говорит о праведниках, не получивших при жизни своей награды, и грешниках, не получивших должного наказания. Примечательно и то, что его интерес ограничен только народом Израиля – в повествовании книги Даниила нет никакого намека на всеобщее воскресение всего человечества. Как видно, национальный аспект воскресения, тесно связывающий его с темой возрождения Израиля, продолжает играть в книге Даниила существенную роль.

Отдельно автор книги Даниила говорит об участи маскилим:

«И разумные будут сиять как светила на тверди, и обратившие многих к правде – как звезды, вовеки, навсегда» (Дан 12, 3). Здесь возникает еще одна характерная для античности концепция – идея т.н. «астрального бессмертия», связанная с представлением о восхождении душ умерших в небесную сферу[755]. В книге Даниила она отражается в уподоблении воскресших маскилим звездам, которые в древнееврейской традиции нередко отождествлялись с ангелами.

В еврейской литературе непосредственное выражение подобных представлений встречается достаточно редко; тем не менее, мы находим его, например, в иудейской надгробной эпитафии Арсинои из Леонтополиса, где говорится, что ее душа «вознеслась к святым», т.е. ангелам[756]. Вполне вероятно, что автор действительно говорил о небесном вознесении маскилим, сделав этот вывод на основании книги Исаии и арамейской книги Даниила. В Ис 52, 13 мы читаем о «Рабе Господнем», с которым автор книги Даниила отождествил маскилим: «Вот, Раб Мой будет благоуспешен, возвысится и вознесется, и возвеличится». По мнению ряда исследователей, указание на вознесение Раба Господнего могло быть осмыслено автором книги Даниила как вознесение маскилим в небесную сферу[757]. Можно предположить, что он также отождествил маскилим с Сыном Человеческим из Дан 7 – шествие Сына Человеческого «с облаками небесными» и его воцарение соответствуют вознесению маскилим в небесную сферу и их апофеозу, отождествлению с ангелами[758].

Хочется еще раз обратить внимание на то, что воскресение мертвых в книге Даниила не является примером чисто спиритуалистического, индивидуального воздаяния – как и в более ранней библейской литературе оно теснейшим образом связано с идеей национального возрождения. Именно воскресение мертвых мучеников и вознесение маскилим является дарованием царства народу святых Всевышнего. Здесь мы видим разительный контраст и с античной концепцией астрального бессмертия, которая предполагает посмертное вознесение душ праведников на небеса, и с более поздней концепцией всеобщего воскресения, которая предполагает окончательное завершение всей земной истории и подведение итога всех человеческих дел. Напротив, автор книги Даниила говорит о воскресении как о возрождении народа после бедствий, и воздаяние в данном случае, скорее всего, относится к предателям-эллинизаторам, таким образом становясь частью разрешения апокалиптического кризиса. Мы ничего не узнаем из книги Даниила о будущем мессианском царстве, однако указание Дан 7 о том, что «царство же, и власть, и величие царственное по всей поднебесной будет дано народу святых Всевышнего, которого царство – царство вечное, и все народы будут служить и повиноваться Ему» (Дан 7, 27) предполагает, что земная история не заканчивается, а просто переходит в принципиально новый исторический период, царство справедливости, мира и гармонии.

Пассаж Дан 12, 5–13 рассматривается многими исследователями как эпилог книги Даниила, с большой вероятностью принадлежащий раннему редактору окончательного текста книги Даниила[759]. Описание визионерского опыта пророка Даниила снова возобновляется, причем кроме архангела Гавриила перед ним появляются еще две фигуры: «Тогда я, Даниил, посмотрел, и вот, стоят два других, один на этом берегу реки, другой на том берегу реки. И один сказал мужу в льняной одежде, который стоял над водами реки» (Дан 12, 5–6). Подобная примечательная картина взаимного расположения трех ангельских фигур, возможно, отсылает к эллинистической иконографии речных божеств[760]. Наиболее принципиальной новацией, ради которой, возможно, был написан эпилог, являются указания на точные сроки наступления Избавления – 1290 и 1335 дней (Дан 12, 11–12). По предположению Г. Гункеля[761], впоследствии поддерживавшемуся многими исследователями, эти сроки являются результатом последовательных редакций книги Даниила, сделанных для того, чтобы назначить новую дату наступления Избавления после того, как указанные ранее сроки миновали. Разумеется, подобные случаи нередко встречаются в истории религии, однако маловероятно, чтобы подобный подход был бы оправдан применительно к книге Даниила. Все указанные в ней сроки – 2300 вечеров и утр (1150 дней), 1290 и 1335 дней – немного превышают реальный срок осквернения Храма (1103 дня), а их продолжительность отличается друг от друга крайне незначительно. Возможно, что редактор книги Даниила ожидал не только реально произошедших очищения Храма и смерти Антиоха, но и наступления эсхатологических чудес и воскресения мертвых, однако предположение о том, что книга Даниила за полгода претерпела две редакции, никак не отразившиеся в рукописной традиции, кажется маловероятным[762]. Скорее всего, приведенные сроки либо имели для автора некоторое уже непонятное нам символическое значение, либо были получены им непосредственно во время визионерского опыта.

12 глава книги Даниила завершается словами, обращенными к самому древнему пророку: «А ты иди к своему концу, и успокоишься, и восстанешь для получения твоего жребия в конце дней» (Дан 12, 13). Здесь самому Даниилу обещается участие в воскресении мертвых, что, несомненно, расширяет его до пределов всех мудрецов и праведников Израиля, в число которых входит и легендарный пророк, имя которого носит книга Даниила.

История экзегетики

11 глава является одним из самых прозрачных и очевидных текстов в книге Даниила – автор описывает историю Сирийских войн и фигуру Антиоха Епифана столь подробно, что сомнений относительно их понимания и толкования не должно было бы возникнуть.

Многие комментаторы традиционно рассматривали описанные в 11 главе события именно таким образом, связывая их с историческими перипетиями эллинистического периода. Однако и здесь возникает существенная разница между сохранившей аутентичное толкование сирийской традицией и западной традицией, проецирующей описанные в книге Даниила события в будущее.

Представители сирийской традиции относили к событиям времен Антиоха все содержание 11–12 глав. И Порфирий, и Ефрем Сирин считали исторически достоверным и последний, не состоявшийся в реальности, поход Антиоха в Египет (Дан 11, 40–43), а воскресение мертвых оба автора понимали аллегорически – как обозначение восстановления Израиля после победы над Антиохом и очищения Храма. Подобное толкование, по всей видимости, возникло очень рано и восходит к первым читателям книги Даниила, после победы Маккавеев увидевших в описании воскресения мертвых пророчество, исполнившееся в аллегорическом смысле, по аналогии с изображением воскресения мертвых в Иез 37 как символа окончания периода бедствий и восстановления независимости Израиля[763].

Представители западной традиции, точно так же, как в случае с 2 и 7 главой, разделяли актуализирующие толкования книги Даниила, усматривая в 11 главе не только описание прошлого, но и предсказание будущего. Как правило для этой цели описание характера и поступков Антиоха Епифана в 11 главе разделялось – его первая часть относилась к этому царю, а дальнейшее описание – к антихристу. 12 глава в этом случае понималась как описание реального воскресения мертвых, которое произойдет перед Страшным Судом. Подобный подход мы видим уже у Ипполита Римского – по-видимому, он считает относящимся к антихристу текст начиная с Дан 11, 36. Бл. Феодорит Кирский в своем толковании книги Даниила также придерживается аналогичного подхода. Он доводит исторический комментарий 11 главы до стиха Дан 11, 35, отмечая, что далее пророчество Даниилово «возводим от Антиоха к антихристу, как от образа к первообразу, и ясно предвозвещает нас об антихристе»[764]. Бл. Иероним использует близкий экзегетический подход, в чем-то напоминающий Антиохийскую богословскую школу с ее «прообразовательными толкованиями». Начиная со стиха 11, 21 он последовательно относит описываемые события и к Антиоху Епифану, и к антихристу: «А так как многое, что́ впоследствии мы будем читать и изъяснять, может быть применимо к лицу Антиоха, то они [христианские учителя] полагают, что он был образом антихриста и что бывшее с ним было отчасти предшествием того, что́ вполне должно исполниться на антихристе <…> антихрист имел своим образом наихудшего царя Антиоха, преследовавшего святых и осквернившего храм»[765]. Как видно, бл. Иероним здесь пытается следовать компромиссному подходу между аутентичным толкованием и более поздней христианской традицией, переосмыслившей все сказанное об Антиохе применительно к антихристу. Из описания бл. Иеронима можно извлечь следующую историю антихриста, изложенную согласно книге Даниила и более поздним христианским источникам. Он явится в Вавилоне из еврейского народа, далее захватит Египет, Ливию и Эфиопию, затем воцарится над всей землей, воссядет в Иерусалиме в Храме как «мерзость запустения», будет требовать себе божественных почестей и преследовать христиан, но, в конце концов, будет поражен Иисусом Христом на Масличной горе.

В эпоху Реформации христианские толкования Дан 11 обновляются в духе историцизма. Мартин Лютер, толкуя 11 главу до стиха Дан 11, 36 аналогично бл. Иерониму, относит последующие стихи к папству, предстающему в качестве антихриста. Упоминание о том, что нечестивый царь не уважит «женскую любовь» (Frauenliebe), он связывает с целибатом католического духовенства, а самопревозношение – с чрезвычайным культом папской власти, развившимся в католической церкви. Пророчество о битве нечестивого царя с «царем южным» Лютер понимает как указание на последнюю войну антихриста-папы с Иисусом Христом. Эту битву он видит как борьбу папства с императором Людовиком IV Баварским, Яном Гусом, Джоном Виклифом и его собственным движением. Сроки 1290 и 1335 лет Лютер отсчитывает от 70 года, приходя к датам, связываемым им с деятельностью Виклифа и Гуса – предтеч Реформации. Жан Кальвин также относит большую часть 11 главы к истории эллинистических династий и правлению Антиоха Епифана; переход к следующей исторической эпохе он начинает в стихе Дан 11, 36. В отличие от Лютера он понимает под описываемым там нечестивым царем Римскую империю и относит все дальнейшее описание его деятельности к истории Рима – вплоть до завоевания империй Птолемеев и Селевкидов, поражения Красса от парфян (Дан 11, 44) и конечного распада Римской империи. Под явлением «Михаила, князя великого» Кальвин вслед за Лютером понимает пришествие Иисуса Христа, а дальнейшее повествование относит непосредственно к воскресению мертвых и Страшному Суду.

В комментариях Нового времени мы встречаем различные варианты продолжения и развития уже изложенных нами экзегетических традиций. Наиболее принципиальным разногласием среди комментаторов стал вопрос об идентичности «нечестивого царя», описанного в Дан 11, 36–45. Ряд комментаторов следовал историческому подходу, относя все описанные там события к Антиоху Епифану. Подобный подход мы находим, например, у А.П. Лопухина, связывающего с будущими эсхатологическими событиями только повествование 12 главы, а в еще более радикальной форме – у Гуго Гроция, который вслед за Порфирием рассматривал все повествование Дан 11–12 как предсказание событий Маккавейской эпохи. Другие комментаторы, соглашаясь, что все, описанное в 11 главе, относится к Антиоху, рассматривали его изображение в Дан 11, 36– 45 как прообраз будущего антихриста – такой подход мы находим у А. Хаверника[766] (1811–1845), Й. Кнабенбауэра (1839–1911) и К. Кей-ля (1807–1888)[767]. Некоторые авторы полагали, что после стиха Дан 11, 35 повествование об Антиохе прерывается, и автор переходит непосредственно к личности антихриста – сторонниками этой позиции были такие лютеранские богословы как А. Калов (1612– 1686), М. Гайер (1614–1680), Т. Клифот (1810–1895). Таким образом, немецкие и русские богословы XVIII-XIX веков продолжали развивать разные варианты традиционного христианского подхода к толкованию 11 главы книги Даниила. Эта традиция была продолжена рядом консервативных комментаторов XX столетия: так, Леупольд видел в Дан 11, 36 начало повествования о будущем антихристе, а Дж. Болдуин придерживалась типологической интерпретации фигуры «нечестивого царя», усматривая в Антиохе типологический прообраз всех тиранов и угнетателей будущих эпох[768].

Последовательный историцистский подход к толкованию 11 главы книги Даниила мы находим в работах целого ряда английских комментаторов – И. Ньютона, Т. Кука (1747–1814), А. Кларка и др. Они заканчивали повествование об Антиохе стихом Дан 11, 31, а повествование об осквернении Храма (Дан 11, 32) относили к Иудейской войне, разрушению Храма и построению Элии Капитолины. В Дан 11, 34–35 они видели указания на римские преследования христиан и «некоторую помощь» императора Константина, издавшего Миланский эдикт. Дан 11, 36–39 рассматривались ими как указание на искажение христианской религии византийскими императорами и римскими папами – двумя силами, отождествлявшимися английскими историцистами с нечестивым царем. Дан 11, 40 трактовалось ими как указание на разрушение Византийской империи южным и северным царями – арабами и турками. Повествование Дан 11, 41–43 связывалось с экспансией Османской империи, Дан 11, 44 – с ее войнами против Персии и России, а Дан 11, 45 – с ее будущим падением. Описание воскре. сения мертвых в 12 главе книги Даниила единодушно интерпретировалось английскими экзегетами-историцистами как предсказание восстановления Израиля.

В XX веке большинство консервативных ученых разделилось на два лагеря: претеристов и футуристов. Целью обоих экзегетических подходов является доведение исторического повествования Дан 11 до момента, который соответствующие авторы рассматривают в качестве начала эсхатологических событий, предсказанных в книге Даниила и новозаветных пророчествах (I века христианской эры и «последних времен» соответственно). В результате, комментаторы-претеристы до определенного момента следуют за исторической хронологией 11 главы, после чего переходят к изложению более поздних исторических событий. Так, Дж. Роджерс относит стихи Дан 11, 21–31 к Антиоху Епифану, в Дан 11, 32 видит указание на Маккавеев, в Дан 11, 36–45 – историю Юлия Цезаря, в указании на «время тяжкое» (Дан 12, 1) усматривает пророчество об иудейской войне, а воскресение мертвых понимает аллегорически как указание на евангельскую проповедь. Д. Мак Кинзи отождествляет с нечестивым царем, изображенным в Дан 11, 36–45, Тита, а в Дан 12, 1 видит указание на разрушение Иерусалима. Г. Хейли понимает под «нечестивым царем» само Римское государство, повествование о котором он начинает с Дан 11, 36, доводя его до римского завоевания Востока и иудейской войны (Дан 11, 45 – Дан 12, 1); под воскресением мертвых он также понимает аллегорическое изображение проповеди Евангелия[769]. Р. Гарни заканчивает повествование об Антиохе стихом Дан 11, 39, после чего переходит к более поздним историческим событиям – покорению эллинистических государств римлянами (Дан 11, 40–43), иудейской войне (Дан 12, 1) и искуплению Христом усопших ветхозаветных праведников (Дан 12, 2)[770].

Таким образом, окончанием событий, предсказанных в Дан 11– 12, претеристы считают пришествие Иисуса Христа и иудейскую войну. Подобный подход позволяет им только в незначительной степени отклоняться от аутентичного исторического толкования 11 главы книги Даниила. Напротив, футуристский подход, считающий окончанием пророчеств этого раздела будущие эсхатологические события, ставит перед экзегетами другую задачу – переход от описания эллинистической истории к событиям последних времен. Большинство комментаторов-футуристов полагают, что мысль автора, до этого говорившего об Антиохе, сразу же переходит к описанию событий времен антихриста. Как правило, они завершают повествование об Антиохе стихом Дан 11, 35, полагая, что повествование начиная с Дан 11, 36 относится уже к антихристу[771]. Ранние комментаторы-футуристы отождествляли антихриста Дан 11 с еврейским лжемессией, который заключит союз с последним римским правителем во время последней седмины[772], однако впоследствии мнения многих экзегетов склонились в пользу рассмотрения нечестивого царя Дан 11 и «малого рога» Дан 7 как одной и той же фигуры последнего римского правителя[773]. Дан 11, 40 футуристы толкуют как указание на войну антихриста одновременно с северным и южным царями, переосмысляя оригинальный смысл текста, отождествляющего «нечестивого царя» с «царем северным». «Время тяжкое» (Дан 12, 1) интерпретируется ими как «великая скорбь», Great Tribulation, которая наступит в Израиле во время правления антихриста. Описанное вслед за этим воскресение мертвых понимается большинством комментаторов-футуристов как указание на частичное воскресение мертвых, «первое воскресение», предсказанное в Откровении (Откр 20, 4–6)[774].

Историцистский подход в XX веке развивался в основном адвентистскими комментаторами[775]. Вплоть до Первой мировой войны большинство адвентистских авторов придерживались традиционной для англо-американского протестантизма историцистской интерпретации, понимая под нечестивым царем Дан 11, 36 папство и идентифицируя «северного царя» Дан 11, 40–45 с Османской империей. Впоследствии адвентистская экзегеза постепенно отходит от этой позиции, и наиболее популярным подходом становится отождествление «нечестивого царя» Дан 11, 36 с «царем северным» Дан 11, 40, который также стал соотноситься с папством. Соответственно, все повествование трактуется как указание на эсхатологическую борьбу папства против светской власти, символически обозначающейся «южным царем». Применение подобного толкования к современным реалиям приводит адвентистских экзегетов к весьма натянутым выводам: так, в комментарии Ж. Дукана окончание Холодной войны мыслится как окончательная победа «севера» над «югом», а Иоанн Павел II оказывается чуть ли не антихристом.

Иудейские толкования Дан 11 довольно рано отходят от строгого исторического подхода, сохранявшегося во многих христианских комментариях. Об этом мы узнаем уже из комментария бл. Иеронима. Переход от аутентичного исторического изложения известные бл. Иерониму иудейские толкователи начинали в стихе Дан 11, 30, описывающем осквернение Храма Антиохом. По словам бл. Иеронима «иудеи же утверждают, что здесь разумеются не Антиох Епифан и не антихрист, а римляне, о которых выше было сказано: и придут корабли или италийцы и римляне, и он смирится. По истечении многих времен, говорят, от самых римлян, пришедших на помощь Птолемею и угрожающих Антиоху, восстанет царь Веспасиан, <…> сын [его] Тит с войском и осквернят святилище, и прекратят ежедневную жертву и предадут храм вечному запустению»[776]. Описание гонений Антиоха они, соответственно, относили к иудейским войнам, а «некоторую помощь» – к благоприятной по отношению к евреям политике императоров Септимия Севера, Антонина и Юлиана. Затем, по мнению информаторов бл. Иеронима, «после малой помощи Юлиана восстанет царь, который будет поступать по своему произволу и будет превозноситься пред всем, что называется божеством, и о Боге богов станет говорить высокомерно, так что сядет в храме Божием и себя самого будет выдавать за Бога»[777]. В этой фигуре нетрудно узнать аналог более позднего Армилуса или антихриста.

В более позднее время память о связи книги Даниила с гонениями Антиоха фактически исчезает из еврейской традиции. По словам Дж. Монтгомери «иудейские комментаторы с характерным для них отсутствием исторического смысла превращают эту главу в фантасмагорию причудливых аллюзий, среди которых Рим, Ишмаэль, Хасмонеи, Царица Савская и т.д.»[778]. Так, Авраам ибн Эзра идентифицировал нечестивого царя из Дан 11, 36 с императором Константином, а Псевдо-Саадия считал последнюю битву между северным и южным царем изображением крестовых походов. С распространением ислама иудейские толкования Дан 11 начинают трансформироваться по аналогии с толкованиями Дан 7. Так, Йефет бен Эли связывает значительную часть текста 11 главы с историей ислама. Стих 21, рассказывающий о воцарении Антиоха, он относит к Мухаммеду, последующую часть 11 главы до стиха 28 – к истории арабских завоеваний и первых халифов, а описание последней войны между северным и южным царями считает изображением будущей войны между Аббасидским и Фатимадским халифатами, которая закончится возвращением Израиля из изгнания и явлением архангела Михаила, который поразит противостоящую Израилю аббасидскую армию. К комментированию книги Даниила, основанному на более достоверных исторических источниках, перешел только Исаак Абраванель, который в своей книге «Источники спасения» смело порывает с более ранними иудейскими толкованиями, отдавая предпочтение мнению христианских комментаторов. Он доводит заимствованное у них историческое повествование до стиха Дан 11, 31, где усматривает указание на разрушение Храма римлянами; в Дан 11, 40–45 Абраванель видит изображение будущей войны между христианством и исламом, которая закончится наступлением эсхатологических событий. Мальбим толкует большую часть повествования 11 главы аналогичным образом; указания стихов Дан 11, 36–39 он связывает с папством, а повествование Дан 11, 40–45 относит к войне Гога и Магога.

Толкование

Видение, изложенное в 11–12 главах, принципиально отличается от остальных содержащихся в книге Даниила пророческих текстов. В данном случае мы видим уже не символическое изображение исторических событий, которое в той или иной степени предполагает возможность различных толкований, а лишь слегка завуалированное повествование об истории отношений между Птолемеями и Селевкидами и о царствовании Антиоха Епифана. Как минимум со времен бл. Иеронима всем западным комментаторам, знакомым с его толкованием, были очевидны исторические события, которые легли в основу повествования 11 главы книги Даниила. В результате, принципиальным для каждого комментатора оставался вопрос – когда он отойдет от простого исторического комментирования 11 главы книги Даниила и перейдет к изложению событий, не связанных с историей эпохи эллинизма.

Один вариант решения этой проблемы предложила сирийская экзегетика, унаследовавшая оригинальное толкование книги Даниила непосредственно из еврейской традиции. Как известно, сирийские комментаторы 11–12 глав книги Даниила вообще не выходят за пределы изображения эпохи эллинизма и восстания Маккавеев, полагая, что все описанное в книге Даниила уже исполнилось в эту эпоху. Напротив, ряд комментаторов отступает от исторического изложения очень рано, в самом начале 11 главы. Такой подход был характерен для ряда средневековых еврейских комментаторов, не знакомых с комментарием бл. Иеронима. Однако большинство экзегетов не принимало столь радикальные решения. Для значительной части христианских комментаторов переход от повествования об Антиохе к повествованию о последующем историческом периоде начинался в стихе Дан 11, 36 – такова позиция как многих классических авторов Древности, Средневековья и Реформации, так и большинства современных консервативных комментаторов. Другим распространенным вариантом является начало описания следующих за эпохой эллинизма событий начиная со стиха Дан 11, 31 – именно такой подход характерен для иудейской и классической историцистской экзегезы.

Как видно, описанные нами выше подходы предполагают переосмысление оригинального смысла части повествования, содержащегося в 11 главе. Другой стратегией толкования, известной со времен бл. Иеронима, является типологическая интерпретация 11 главы книги Даниила. Ее сторонники полагают, что, начиная с определенного момента, повествование как бы раздваивается: оно начинает относиться не только к событиям эллинистической истории, но и ко временам антихриста. Таким образом, Антиох Епифан оказывается прообразом антихриста, а все, произошедшее с ним, является указанием на события последних времен. Подобный подход мы находим как у бл. Иеронима, так и у многих комментаторов Нового времени (Хаверник, Кейль, Дж. Болдуин).

Предлагаемый нами подход к интерпретации книги Даниила основан на последовательном выявлении содержащегося в ее тексте sensus plenior. Зачастую, чтобы получить связное историческое толкование лежащего перед нами текста, мы должны в определенный момент перейти от изложения его оригинального авторского смысла к толкованию содержащегося в нем sensus plenior. Этот подход был применен нами при толковании 2 и 7 глав книги Даниила, когда мы, вслед за западной традицией, идентифицировали четвертое царство с Римом и построили на этом отождествлении дальнейшее толкование. Однако применительно к 11 главе последовательное использование такого подхода представлялось бы неоправданным – поиск аналогий в более поздней истории для всех описанных в Дан 11 событий эпохи эллинизма в любом случае был бы весьма сомнительным предприятием, а полученный результат в любом случае выглядел бы совершенно произвольным. В этом можно убедиться обратившись к существующим претеристским и историцистским комментариям 11 главы книги Даниила – их авторы усматривают в 11 главе изложение самых разных исторических событий, а верификация этих толкований представляется фактически невозможной.

По этой причине мы полагаем, что наиболее разумным подходом в данном случае является обращение к типологической интерпретации центрального образа 11 главы – фигуры Антиоха Епифана. Очевидно, что именно описание истории Антиоха и последующих эсхатологических событий представляет собой главное содержание 11 главы, в то время как предшествующее ему повествование по сути является историческим введением в тему, изложенным автором книги Даниила по какому-то имевшемуся у него литературному источнику. Пророческая интуиция автора была целиком сосредоточена на личности Антиоха Епифана, из которого он создает образ архиврага народа Божьего, легший в основу христианского образа антихриста. Другими важными частями 11 главы, принадлежащими автору книги Даниила, стал рассказ о судьбе «маскилим», об их подвигах, страданиях и смерти от рук тирана, описание эсхатологической «великой скорби» и воскресения мертвых. Примечательно, что именно эти разделы 11 главы книги Даниила традиционно понимались экзегетами как пророческие или типологические указания на будущие исторические события.

Типологическое толкование имеет много общего с толкованием, основанным на использовании sensus plenior. Их основным различием является то, что sensus plenior относится только к «смыслу слов», использовавшихся автором, в то время как типологическая интерпретация относится к «смыслу предметов», предполагая подобие между описанными в Библии событиями и их более поздними историческими аналогиями. Исходя из этого принципа, мы не должны пытаться найти в будущих событиях повторение конкретных географических реалий, упоминаемых в 11 главе книги Даниила, или давать описываемым в ней событиям и лицам аллегорические интерпретации – главной целью нашего анализа должно стать соотнесение событий древности, как они были описаны в тексте 11 главы, и исторических реалий более поздней эпохи. Указанный подход также подразумевает неукоснительное следование принципу гомогенности буквального и типологического смысла, что исключает произвольное перетолкование оригинального текста, вроде искусственного разделения повествования об Антиохе Епифане на рассказ о нескольких разных исторических фигурах, характерного для многих консервативных комментаторов.

Принимая во внимание все вышесказанное, мы подойдем к толкованию 11–12 глав следующим образом. Согласившись с тем, что первая часть 11 главы представляет собой простое описание эллинистической истории, не имеющее пророческого смысла, мы начнем свое толкование со стиха Дан 11, 21, там, где автор книги Даниила начинает свое повествование об Антиохе. Фигура Антиоха Епифана и рассказ о его деятельности будут рассматриваться нами как типологические указания на другую историческую фигуру, которую пророчески узрел автор книги Даниила. Здесь мы снова сталкиваемся с определенными сложностями. Ведь целый ряд авторов-футуристов усматривал в нечестивом царе 11 главы будущего антихриста, явление которого ожидается в будущем. Другие авторы относили это описание к самым разным историческим фигурам и институтам – пророку Мухаммеду (Йефет бен Эли), императору Константину (Авраам ибн Эзра), Папству (Мартин Лютер), Римской империи (Жан Кальвин). Ведь черты нечестивого царя могут быть обнаружены во многих исторических личностях и, тем более, во многих социальных и политических явлениях, а само типологическое толкование не требует абсолютного совпадения всех деталей, описанных в 11 главе, с биографией той или иной исторической личности или историей того или иного политического института.

По нашему мнению, от подобного произвола нас снова могут избавить содержащиеся в книге Даниила хронологические указания.

Они появляются в эпилоге к 12 главе, завершающем видение Даниила. Пророк спрашивает у ангела, «когда будет конец этих чудных происшествий»? Ангел отвечает ему, что «ко времени, и временам, и полувремени, и когда будет конец сокрушения силы народа святого, все это свершится» (Дан 12, 7)[779]. Затем Даниил вопрошает ангела «что же после этого будет?», на что получает следующий ответ: «Многие очистятся, убелятся и переплавлены будут в искушении; нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют. Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет тысяча двести девяносто дней. Блажен, кто ожидает и достигнет тысячи трехсот тридцати пяти дней» (Дан 12, 10–12). Приведенные здесь числа зачастую вызывали серьезные затруднения у комментаторов – по-видимому, ни один экзегет не смог дать им удовлетворительного объяснения.

В разделах, посвященных толкованию 7 и 9 главы книги Даниила, мы уже получили даты, связанные с периодом «времени, времен и полувремени», и дату «прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения». «Время, времена и полувремя» охватывает период 658–1918 годов и обозначает эпоху господства мусульманской монархии над Землей Израиля. После его окончания Палестина оказалась под управлением Великобритании, взявшей на себя обязательство обеспечить создание «национального очага» для еврейского народа. Датой «прекращения жертвы и поставления мерзости запустения» является 614 год. Отсчет 1290 и 1335 пророческих дней от этой даты дает нам весну-лето 1904 и весну-лето 1949 года. Последний срок уже был связан нами с окончанием 70 седмин и произошедшим после него восстановлением еврейского государства и победой Израиля в Войне за независимость. Но прежде, чем перейти к более подробному рассмотрению значения этих дат, мы обратимся к вопросу о том, как толковались временные периоды 1290 и 1335 дней христианскими и иудейскими комментаторами.

Христианские экзегеты обычно понимали срок 1290 дней как указание на время гибели антихриста, а 1335 – на момент пришествия Иисуса Христа. Так, бл. Иероним пишет: «Блажен, говорит, тот, кто сверх предназначенного числа ожидает, по умерщвлении антихриста, еще сорок пять дней, в которые Господь и Спаситель придет в Своем величии. Но почему по умерщвлении антихриста в течение сорока пяти дней ничего не будет слышно, это ведомо Богу. Мы разве то только можем сказать, что отсрочка царства святых есть испытание терпения»[780]. Аналогичное толкование мы находим у бл. Феодорита: «Ангел дает разуметь и объявляет, что после того, как антихрист поражен будет от Бога, великий Илия будет еще проповедовать остальные сорок пять дней, и явится Владыка, грядущий на облаках небесных, и увенчает сохранивших стяжание терпения невредимым»[781]. Таким образом, в глазах христианских экзегетов 45 дней представляли собой промежуток между гибелью антихриста и вторым пришествием. Это предположение, как видно из комментария бл. Иеронима, вызывало даже у его сторонников некоторое затруднение, так как традиционная христианская эсхатология не предполагает никакого промежутка между гибелью антихриста и пришествием Христа: напротив, апостол Павел считал, что Иисус Христос «духом уст своих убьет нечестивого» (2 Фес 2, 8), уничтожив антихриста при своем пришествии. Позднее средневековая католическая экзегеза выработала более полное представление о периоде 45 дней между смертью антихриста и вторым пришествием – он получил название refrigerium sanctorum, «отдых святых». Этот период рисовался большинством экзегетов как время всеобщей радости и благоденствия, когда язычники и иудеи обратятся в христианство, а его продолжительность была расширена многими экзегетами до 45 лет.[782]

Иудейская традиция дает совсем другое толкование срокам 1290 и 1335 дней и разделяющим их 45 дням. Так, в иудейском средневековом апокалиптическом сочинении «Знаки Мессии» («Отот ха Машиах») мы находим следующее повествование[783]. Армилус, тот, «кого народы называют антихристом», «придет к нечестивым эдомитянам и скажет: “Я – Мессия! Я – Бог!” Они сразу же поверят ему и поставят его над собою царем, и сыны Эсава объединятся с ним и придут к нему. Они двинутся вперед и покорят все страны <…> В это время он пошлет к Неемии бен Хушиэлю и всему Израилю, говоря: “Принесите мне вашу Тору и засвидетельствуйте мне, что я Бог”». После отказа евреев признать его Богом Армилус «соберет силы народов мира в “долине суда”» (Иоил 3, 14). В битве, которая произойдет там, погибнет Неемия бен Хушиэль. После этого «мужество сразу же оставит Израиль, и сила его рассыпется <…> В то время все народы мира изгонят Израиль из своих земель и не позволят ему селиться среди них в их странах. Они скажут: “Вы видите презренных и низких людей, которые восстают против нас; могут ли они воздвигнуть царя?” И Израиль будет в бедствии, какого не было у него от начала мира до сего дня. И в то время восстанет Михаил, чтобы очистить Израиль от грешников, как сказано: “И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге” (Дан 12, 1). И весь Израиль сразу же бежит в пустыни <…> В то время Святой, благословен Он, испытает Израиль и очистит его как серебро и золото, как сказано <…> “Многие очистятся, убелятся и переплавлены будут в искушении; нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют” (Дан 12, 10). Весь остаток Израиля – освященный и очищенный – останется в пустыне Иудейской на сорок пять дней. Они будут искать пищу и будут питаться зеленью кустов (ср. Иов 30, 4), и исполнится на них как сказано у пророка Осии: «Посему вот, и Я увлеку ее, приведу ее в пустыню, и буду говорить к сердцу ее» (Ос 1, 14). Что сказано в Писании о сорока пяти днях? Писание говорит: «Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет тысяча двести девяносто дней» (Дан 12, 11) и сказано также, что «блажен, кто ожидает и достигнет тысячи трехсот тридцати пяти дней» (Дан 12, 12). Можно видеть, что разница между этими двумя числами составляет сорок пять дней. В то время погибнут все грешники Израиля, потому что они не достойны испытать Избавление. Армилус придет, сразится с Египтом и захватит его, как сказано, «не спасется и земля Египетская» (Дан 11, 42). Затем он обратится к Иерусалиму, чтобы уничтожить его второй раз, как сказано в Писании: “и раскинет он царские шатры свои между морем и горою преславного святилища; но придет к своему концу, и никто не поможет ему” (Дан 11, 45)». После этого архангел Михаил протрубит в шофар, его звуки услышит весь Израиль и тотчас же соберется в Иерусалиме из стран изгнания. Явятся пророк Илия и Мессия, их войско уничтожит Армилуса и Эдом, после чего произойдет воскресение мертвых. Аналогичный эсхатологический сюжет, описывающий нападение Армилуса на Иерусалим, смерть Машиаха бен Йосефа и бегство Израиля в пустыню на 45 дней до наступления Избавления, содержится в целом ряде еврейских апокалиптических сочинений: Тайнах рабби Шимон бар Йохая и Молитве рабби Шимон бар Йохая. В сочинении «Пиркей Машиах», написанном после мусульманского завоевания, Армилус заменяется арабами, однако сюжет остается аналогичным.

В других иудейских сочинениях мы встречаем типологическое уподобление 45 дней книги Даниила 40 годам скитаний Израиля по пустыне во главе с Моисеем. В мидраше Рут Раба мы читаем: «Рабби от имени рабби Леви [сказал]: последний избавитель будет подобен первому избавителю. Первый избавитель открылся [сынам Израиля в Египте], а затем был сокрыт от них. А на какое время он был сокрыт от них? На три месяца, как сказано: “И встретили они Моисея и Аарона, [стоявших перед ними при входе их от фараона]”(Исх 5, 20). Так и последний избавитель откроется им и снова будет сокрыт от них. А на какое время он будет сокрыт от них? Рабби Танхума от имени мудрецов [сказал]: “Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет тысяча двести девяносто дней” (Дан 11, 12). И еще сказано: “Блажен, кто ожидает и достигнет тысячи трехсот тридцати пяти дней” (Дан 11, 13). Что это за остаток? Рабби Ицхак бен Кцарта от имени рабби Йоны [сказал]: Это сорок пять дней, когда Израиль будет щипать лебеду и есть ее, как сказано: “Щиплют зелень подле кустов, и ягоды можжевельника – хлеб их” (Иов 30, 4) Куда он уведет их из Земли? В Иудейскую пустыню, как сказано: “Посему вот, и Я увлеку ее, приведу ее в пустыню” (Ос 2, 14) <…> И всякий, кто поверит Ему, будет жить, а кто не поверит Ему, придет к народам мира, и они убьют его. Сказал рабби Ицхак бар Марион: “В конце Святой, благословен Он, откроется им и пошлет им манну, и нет ничего нового под солнцем”» (Рут Раба, 5)[784]. В «Диспуте Нахманида», сочинении, передающем реальный иудейско-христианский диспут, состоявшийся в 1263 году, Нахманид толкует сорок пять дней Дан 12 таким образом: «Затем Даниил говорит: “Блажен, кто ожидает и достигнет тысячи трехсот тридцати пяти дней”. Это значит еще сорок пять лет. Суть дела в том, что к первому времени придет Мессия и отдаст “мерзость” – поклоняющихся лжебогу – на опустошение. Затем он соберет изгнанников Израиля в “пустыню народов” (Иез 20, 35), как написано: “Поэтому Я увлеку ее, приведу в пустыню и буду говорить к сердцу ее”. Он приведет Израиль к земле его, как сделал наш учитель Моисей, наш первый освободитель. И пройдет 45 лет, после чего Израиль почиет на земле своей и возрадуется в Б-ге, Всесильном своем, и в Давиде, царе своем. Блажен, кто ожидает и доживет до тех благих дней»[785].

Таким образом, для еврейской традиции сорок пять дней обычно обозначали период перед наступлением мессианского царства. Это время, с одной стороны, рисовалось как период господства Армилуса, время великих бедствий, каких еще не бывало в еврейской истории[786]; с другой стороны, оно представало в качестве некоего подготовительного периода перед вступлением в землю Израиля. И если мы определим сорок пять дней как сорок пять лет с 1904 до 1949 года, то следует признать, что подобная характеристика этого периода в истории еврейского народа выглядит поразительно точной.

По нашим расчетам начало обсуждаемого периода приходится на весну-лето 1904 года. Произошедшим тогда историческим событием, связанным с началом испытаний для еврейского народа, безусловно является первая русская революция, начавшаяся в январе 1905 года. Российские евреи, будучи, с одной стороны, образованной и активной, а с другой – неполноправной и страдавшей от дискриминации частью населения, приняли в ней активное участие. В глазах консерваторов и черносотенцев роль евреев в русском революционном движении выглядела многократно преувеличенной. В октябре 1917 года, после опубликования Манифеста 17 октября, сделавшего шаг по направлению к преобразованию страны в конституционную монархию, по всей стране прокатились еврейские погромы, организованные черносотенцами, зачастую при молчаливой поддержке властей. Это была крупнейшая вспышка антиеврейского насилия в Российской империи: произошло 657 погромов, унесших несколько сотен жизней. Процветала антисемитская пропаганда: в 1905 году в России впервые был издан полный текст «Протоколов сионских мудрецов», самой известной антисемитской фальшивки, давшей значительный импульс развитию различных теорий еврейского заговора.

Революция 1905 года в данном случае может быть отмечена не только в связи со всплеском антисемитизма, но и в связи с началом разрушения дотоле монолитного здания Российской империи. Выход из подполья политических партий, массовые стачки и крестьянские волнения, расцвет политического терроризма, введение военно-полевых судов – все это стало началом новой эпохи, первыми искрами грандиозного пожара, охватившего Россию уже десятилетие спустя. Подробно повествовать о дальнейших событиях не имеет смысла – они хорошо известны читателю. В период 1904–1949 годов произошли две мировые войны, геноцид армян в Османской империи, революция и гражданская война в России, голод и репрессии в СССР, массовое уничтожение евреев нацистами. Количество погибших в этих войнах составило десятки миллионов человек. Фраза Синодального перевода, передающая Дан 12, 1 как «и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени», в данном случае представляется вполне уместной. Еще более справедлива эта фраза если применять ее к еврейскому народу, как это делает большинство современных комментаторов. Массовые еврейские погромы начались уже в 1905 году. Во время Гражданской войны в России от рук погромщиков погибли десятки тысяч евреев. Но все эти бедствия затмила политика нацистов и их пособников, поставивших своей целью тотальное уничтожение еврейского народа. К 1945 году из 17 миллионов евреев, составлявших еврейское население мира в 1939 году, в живых осталось 11 миллионов.

Окончание вычисленного нами срока приходится на весну-лето 1949 года. Эта дата совпадает с окончанием войны за независимость Израиля или первой арабо-израильской войны. Военные действия начались в ноябре 1947 года, когда еврейские населенные пункты стали подвергаться атакам иррегулярных арабских формирований. Еврейские силы в этот период придерживались тактики активной обороны, защищая свои позиции и нанося противнику контрудары. Весной 1948 года Хагана перешла к активным наступательным действиям, начав массовый захват арабских деревень и городов со смешанным населением. Еще более широкомасштабные военные действия начались в мае 1948 года, после провозглашения независимости Израиля. В войну вступили армии арабских стран – Египта, Иордании, Сирии, Ливана и Ирака. Следует отметить, что несмотря на внушительный список противников, общая численность арабских сил лишь ненамного превосходила численность израильской армии. Единственным значимым успехом арабов было взятие Старого города Иерусалима в мае 1948 года, сопровождавшееся изгнанием оттуда еврейского населения. Одновременно набирал силу процесс бегства и насильственного изгнания арабского населения, происходивший в атакованных и захваченных израильтянами арабских городах и деревнях. В июле 1948 года израильской армии удалось одержать ряд побед, заняв Лод, Рамлу и Назарет. Вскоре после этого было заключено перемирие, продлившееся до 15 октября. Затем израильские силы возобновили активные боевые действия. До конца октября была занята Галилея. Боевые действия против египетской и иорданской армий в пустыне Негев затянулись на куда более длительный срок – они завершились только 10 марта 1949 года, когда израильская армия вышла к берегу Красного моря. Этот день принято считать датой окончания боевых действий в первой арабо-израильской войне. Соглашения о перемирии с арабскими странами были подписаны – 24 февраля с Египтом, 23 марта – с Ливаном, 3 апреля – с Иорданией, 20 июля – с Сирией.

Как видно, окончание арабо-израильской войны произошло как раз по истечении 1335 лет после событий 614 года, в конце сорокапятилетнего периода бедствий, обрушившихся на Израиль и на весь мир. Эта война стала последним серьезным испытанием для еврейского народа в XX веке – в ходе нее Израиль понес существенные потери, приближающиеся к 1% населения страны. Тем не менее именно эта война заложила фундамент для дальнейшего существования еврейского государства. Победа в арабо-израильской войне положила конец череде бедствий, преследовавших евреев на протяжении первой половины XX века, позволила европейским и восточным евреям обрести страну, в которой они могут проживать в относительной безопасности. Еврейский народ после столетий преследований и унижений наконец воспрял духом, ощутив в себе силу и волю к победе, способность к нормальному государственному существованию. В Земле Израиля впервые после царя Агриппы появилось независимое еврейское правительство. Таким образом, реальность вполне соответствует предсказаниям книги Даниила о том, что «блажен, кто ожидает и достигнет 1335 дней».

Приведенное нами толкование равным образом хорошо согласуется с фразой, содержащейся в стихе Дан 12, 7 «ко времени, и временам, и полувремени, и когда будет конец сокрушения силы народа святого, все это свершится». Автор говорит здесь о завершении периода господства Антиоха Епифана, в 7 главе определенного как «время, времена и полувремя» (Дан 7, 25). Окончание «времени, времен и полувремени» мы связали с 1918 годом, когда рухнули мировые империи – наследники Рима, а Палестина была завоевана англичанами, принявшими решение о создании там «национального очага» для еврейского народа. Фразу שדק םע די ץפנ תולכ можно дословно перевести как «завершение разбиения силы народа святого». Ее, безусловно, можно связать с событиями 1948–1949 годов, когда до сих пор гонимые и преследуемые евреи одержали блестящую военную победу над силами нескольких арабских государств и обеспечили свое пребывание в земле Израиля. С другой стороны, определенный интерес представляет мнение Ю. Лебрама, который понимает «завершение рассеяния силы народа святого» как указание на возвращение евреев диаспоры в Землю Израиля, которое должно было произойти после окончания 1335 дней[787]. Действительно, провозглашение независимости Израиля и победа в войне 1948–49 годов привели к массовому прибытию евреев в Израиль – сначала европейских евреев, спасшихся от нацистского геноцида, а затем и евреев арабских стран, бежавших от роста антисемитизма в арабском мире.

Как мы уже отмечали выше, еврейская традиция связывает наибольшие успехи Армилуса-антихриста именно с периодом 45 дней – согласно апокалиптическим мидрашам в это время он сможет нанести Израилю наиболее серьезный ущерб, фактически поставив под угрозу его существование. Исходя из этого, мы можем предположить, что описанный в книге Даниила нечестивый царь, идентифицируемый с Армилусом в иудейской апокалиптике, тоже должен явиться и действовать в период 1904–1949 годов. Несложно догадаться, какая историческая личность в этом случае может быть идентифицирована с нечестивым царем книги Даниила. Это Адольф Гитлер, лидер нацистской Германии, главный виновник Второй мировой войны и организатор геноцида еврейского народа.

Как мы уже отмечали выше, многие христианские комментаторы полагали, что простое описание эллинистической истории завершается стихом Дан 11, 21, и далее автор говорит не только об Антиохе Епифане, но и о будущем антихристе, прообразом которого и явился Антиох. Как показывает наш анализ 11–12 глав, автор книги Даниила, опираясь на современные ему события (деятельность Антиоха Епифана, осквернение им Храма, преследования противников эллинизации), интуитивно предвидел историю первой половины XX века. Мы начнем толкование 11 главы со стиха Дан 11, 21, последовательно применяя описанные в ней события к фактам истории XX века и соотнося характеристики Антиоха Епифана с тем, что известно об Адольфе Гитлере. При этом мы не будем пытаться выстроить полную хронологическую аналогию между политической и военной карьерой Антиоха и Гитлера, обращая основное внимание на общую смысловую аналогию между повествованием книги Даниила и событиями XX века.

Повествование об Антиохе открывается указанием на его незаконное воцарение: «И восстанет на место его презренный, и не воздадут ему царских почестей, но он придет без шума и лестью овладеет царством» (Дан 11, 21). Антиох Епифан, третий сын Антиоха III, оказался правомочным претендентом на престол после убийства его брата Селевка, произошедшего во время переворота, организованного министром Гелиодором в 175 году до н.э. После этих событий Антиох вернулся из Афин, где он поселился за несколько лет до того, и, заручившись поддержкой соседнего Пергама и влиятельных сил в государстве Селевкидов, занял трон в качестве регента при малолетнем племяннике. Через несколько лет юный монарх был убит при загадочных обстоятельствах, после чего Антиох стал единоличным правителем. Как видно, хотя Антиох и имел законные права на престол Селевкидов, его воцарение сопровождалось смутой и стало возможным только после гибели других претендентов на царскую власть.

Приход к власти Гитлера, бывший результатом политических комбинацией, хитрости и «ловкости рук», даже лучше соответствует содержанию стиха Дан 11, 21, чем воцарение Антиоха. НСДАП, несмотря на свои политические успехи, так и не смогла получить большинство в Рейхстаге. Наибольших успехов нацисты добились на выборах 31 июля 1932 года, когда они получили 37,3% голосов. Однако уже в ноябре 1932 года они ухудшили свои результаты, набрав 33,1% голосов. В это же время Гитлер проиграл президентские выборы Паулю Гинденбругу, в 1932 году переизбранному на второй срок. Однако уже в январе 1933 года Гитлер добился от Гинденбруга назначения себя рейхсканцлером, по-видимому, используя компромат на сына президента, Оскара Гинденбруга, обвиненного в коррупции. В феврале нацистами была организована провокация с поджогом Рейхстага, ставшая поводом для запрета коммунистической партии и начала массовой кампании убийств и арестов противников установления нацистской диктатуры. Были проведены новые выборы в парламент, на которых нацисты получили 43,9% голосов; вскоре после выборов мандаты депутатов-коммунистов были аннулированы. В марте путем запугивания и убийств оппозиционных депутатов Гитлеру удается провести через Рейхстаг «Закон о чрезвычайных полномочиях», установивший в Германии нацистскую диктатуру.

Стихи 22–24 описывают общий характер военных акций Антиоха: «И всепотопляющие полчища будут потоплены и сокрушены им, даже и сам вождь завета. Ибо после того, как он вступит в союз с ним, он будет действовать обманом, и взойдет, и одержит верх с малым народом. Он войдет в мирные и плодоносные страны, и совершит то, чего не делали отцы его и отцы отцов его; добычу, награбленное имущество и богатство будет расточать своим и на крепости будет иметь замыслы свои, но только до времени» (Дан 11, 22–24). Большинство комментаторов усматривают здесь указание на характер действий Антиоха, его стремление к захвату земель и ресурсов и одновременно гигантоманию, выражавшуюся в проведении дорогостоящих праздников и раздаче подарков и земель своим приближенным. Думается, что этот пассаж вполне можно применить к Гитлеру. Огромные территориальные захваты, стремление к получению контроля над «жизненным пространством», землями и ресурсами, определяли его политику. Размах захватов и жестокость и беспощадность, с которой они проходили, действительно превосходили все, что до того осуществляли германские политики.

«Вождь Завета» в данном случае, скорее всего, обозначает Онию III; применительно к Гитлеру можно было бы вспомнить о его политике по отношению к Церкви, выражавшейся в стремлении, заявляя о поддержке христианской религии, фактически поставить церковные организации под жесткий контроль, репрессируя всех противников нацистской идеологии и политики.

Далее, в стихах 25–30 автор книги Даниила пересказывает историю двух египетских кампаний Антиоха, состоявшихся в 170–168 годах до н.э. Многие древние христианские комментаторы, например, бл. Иероним, проецировали на антихриста также и это повествование, полагая, что антихрист, первоначально воцарившись в Вавилоне, затем захватит Египет. Подобное прямолинейное соотнесение не представляется нам уместным для типологического толкования, призванного не обнаружить буквальное воспроизведение тех или иных событий, а увидеть смысловые аналогии между разными историческими личностями и эпохами. Если мы усматриваем в Антиохе прообраз Гитлера, то аналогом его походов на Египет скорее следует считать захват Франции и нападение на Советский Союз. Как известно, Антиох Епифан продолжал политику своего отца Антиоха III, долгое время воевавшего с Птолемеями. Подобным образом Гитлер продолжал начатую в конце XIX – начале XX века борьбу Германии с Великобританией, Францией и Россией и на какое-то время достиг значительных военных успехов, намного превосходивших все достигнутое его предшественниками. В этом отношении ситуация Антиоха была аналогична – он одержал почти полную победу над Египтом, в 170 году до н.э. короновавшись в древней египетской столице Мемфис в качестве фараона, а в 168 году до н.э. попытавшись приступить к осаде Александрии.

Однако в кульминационный момент военных успехов Антиоха в события вмешались римляне. В Египет прибыло римское посольство во главе с Гаем Попиллием Ленатом. Встретившись с Антиохом в местечке Элевсин, Гай Попиллий предъявил ему ультиматум Сената, требовавшего вывода войск из Египта и с Кипра; мало того, он начертил вокруг царя круг на песке, потребовав от него дать ответ Сенату прежде, чем он выйдет из этого круга. Антиох был вынужден принять римские требования, отказавшись от достигнутых им завоеваний. Это унижение Селевкидов вошло в анналы истории как «День Элевсина». Оно, однако, было интересно автору книги Даниила не само по себе, а в связи с произошедшими далее событиями. Согласно повествованию книги Даниила, именно вмешательство римлян кладет конец успехам Антиоха и одновременно вызывает у него ярость по отношению к иудеям: «Ибо в одно время с ним придут корабли Киттимские; и он упадет духом, и возвратится, и озлобится на святой завет» (Дан 11, 30). По мнению Э.С. Груэна, именно вынужденное отступление из Египта спровоцировало Антиоха на начало масштабных репрессий против евреев, ставивших целью подавить любую оппозицию внутри страны и укрепить свой авторитет, пошатнувшийся после отступления из Египта[788].

Если мы попытаемся обнаружить аналогию событиям, описанным в стихе Дан 11, 30 в истории XX века, то ей, скорее всего, следует считать вступление США во Вторую мировую войну. Интересно, что у современных фундаменталистских комментаторов, связывающих 11 главу книги Даниила с историей XX века, идентификация «кораблей киттимских» с флотом США стала общим местом[789]. Действительно, аналогия между США и Римом здесь представляется уместной: речь идет о вмешательстве заморского государства, быстро превращающегося в основную мировую силу, в войну между старыми державами. Вмешательство римлян в конфликт между Селевкидами и Птолемеями и вступление США во Вторую мировую войну одинаковым образом драматически отражается на судьбах еврейского народа. По мнению ряда исследователей, именно вступление в войну США стало спусковым крючком для начала полномасштабного геноцида европейского еврейства: в планах нацистов европейские евреи играли роль заложников, которые должны были гарантировать невмешательство Соединенных Штатов в мировую войну[790].

В стихах Дан 11, 31–35 автор повествует об осквернении Храма и гонениях против последователей иудаизма. По словам автора книги Даниила «разумные» будут «страдать от меча и огня, от плена и грабежа» (Дан 11, 33). В нашем толковании описанным событиям соответствует Холокост – геноцид европейского еврейства нацистами. Репрессии, предпринятые Антиохом против иудеев, не ставили целью геноцид, то есть полное физическое уничтожение еврейства, однако они были направлены на его тотальную ассимиляцию и уничтожение иудеев как отдельной этно-религиозной группы: «Нельзя было ни хранить субботы, ни соблюдать отеческих праздников, ни даже называться Иудеем» (2 Макк 6, 6). Принимая во внимание этот факт, мы можем сказать, что политика Антиоха Епифана по отношению к евреям безусловно имела некоторые черты геноцида. Равным образом Антиохом использовались грабеж, массовые убийства и захват людей для обращения в рабство: автор Второй книги Маккавейской пишет, что во время карательной экспедиции Антиоха против Иерусалима «в продолжение трех дней погибло восемьдесят тысяч: сорок тысяч пало от руки убийц, и не меньше убитых было продано»[791] (2 Макк 5, 14). Как отмечает Л. Яхил, «в общем можно сказать, что есть основания рассматривать гонение Антиоха как попытку совершить геноцид в современном смысле слова, но, разумеется, не как акт, основанный на современном расовом антисемитизме»[792].

Повествование книги Даниила о гонении Антиоха начинается с указания на то, что «поставлена будет им часть войска, которая осквернит святилище могущества, и прекратит ежедневную жертву, и поставит мерзость запустения» (Дан 11, 30). Говоря об этом стихе следует вспомнить о том, что преследования европейских евреев нацистами зачастую начинались с уничтожения синагог и еврейской религиозной символики. 9 июня 1938 года по личному распоряжению Гитлера была разрушена Большая синагога Мюнхена; вскоре после этого были разрушены синагоги в Нюрнберге и Дортмунде. Во время «Хрустальной ночи» – всегерманского еврейского погрома, организованного нацистами 9–10 ноября 1938 года, нацистскими боевиками было сожжено множество немецких синагог. Источники сообщают о 267 сожженных синагогах, но в реальности число уничтоженных культовых помещений могло быть значительно большим – немецкие евреи даже называли ее «ночью сожженных синагог». После этого прекратились проводившиеся в этих синагогах ежедневные общинные молитвы, которые в иудаизме считаются заменой храмовых жертвоприношений. Далее автор книги Даниила описывает преследования «маскилим», которые «будут несколько времени страдать от меча и огня, от плена и грабежа» (Дан 11, 39). Эту фразу можно соотнести с нацистскими преследованиями евреев во время Холокоста. В это время на европейских евреев обрушились чудовищные бедствия: еврейское имущество конфисковывалось, евреи массово направлялись в концлагеря, расстреливались и уничтожались в газовых камерах и крематориях. Общее число жертв составило около шести миллионов человек, более трети численности еврейского народа. В стихе Дан 11, 34 автор добавляет, что «маскилим» «во время страдания своего будут иметь некоторую помощь, и многие присоединятся к ним, но притворно». По мнению большинства комментаторов, речь здесь идет о Маккавеях. С ними можно сопоставить как еврейское сопротивление нацистам, так и помощь со стороны правительств противников и союзников нацистской Германии[793] и нееврейских партизанских и подпольных организаций, которые cмогли спасти только небольшую часть европейских евреев. Другой аналогией «небольшой помощи» могут быть попытки лидеров палестинского ишува оказать помощь европейским евреям.

Еще одной примечательной чертой, роднящей между собой гонения Антиоха и Холокост, является их видимая бессмысленность. Историки выдвинули целую массу разных версий, ставящих своей целью объяснить эти события, однако само разнообразие существующих толкований приводит нас к мысли об иррациональности политики Антиоха Епифана, равно как иррациональности политики Гитлера. Попытка искоренить традиционную религию целого народа в античное время или полностью уничтожить целый народ в XX веке в равной степени являются дикими и бессмысленными с точки зрения общепринятой морали и рациональной политики поступками. В этой связи стоит обратить внимание на то, что Антиох и Гитлер могли вдохновляться идентичным набором антисемитских стереотипов, известных со времен античности: теорией еврейского заговора и представлением о евреях как о потенциальных бунтовщиках и заговорщиках[794].

С другой стороны, нельзя не признать, что аналогии между описанными в 11 главе книги Даниила событиями Маккавейских войн и Холокостом не всегда являются точными. Антиох Епифан не планировал организации геноцида евреев в классическом понимании этого слова. Как известно, геноцид в той или иной форме был известен уже народам античности. Геноцидальный характер имели некоторые войны древнего Леванта, отразившиеся в книге Иисуса Навина и надписи моавитского царя Меши – все враждебное население, а нередко и домашние животные, и имущество врага определялись как «херем», нечто посвященное божеству, и подлежали полному уничтожению[795]. Для классической античности была характерна другая форма геноцида – убийство всех мужчин и продажа в рабство женщин и детей. Именно так афиняне поступили с жителями Скионы и Мелоса, городов, разорвавших союз с Афинами и поддержавших Спарту во время Пелопонесской войны. Как видно, никаких подобных форм геноцида не применялось Антиохом по отношению к иудеям – его целью было подавление восстания и искоренение иудейской религии, а не тотальное уничтожение населения. Автор книги Даниила отдельно отмечает, что Антиох попытается с помощью лести привлечь к себе часть евреев и заручиться их поддержкой (Дан 11, 32). Все это не похоже на историю преследования евреев нацистами, которых не интересовало отношение конкретных евреев к нацистской идеологии – все они рассматривались как представители враждебной расы и подлежали уничтожению.

Примечательно, что в Библии повествование о геноциде, напоминающем Холокост, встречается в другом сочинении – книге Эсфири. В ней рассказывается о том, что Аман, один из сановников персидского царя Артаксеркса, решил уничтожить всех евреев в империи, мотивируя это тем, что «законы их отличны от законов всех народов, и законов царя они не выполняют» (Эсф 3, 8). Задуманный Аманом геноцид удается сорвать только благодаря тому, что любимой женой царя оказывается еврейка Эсфирь, которой удается открыть царю глаза на замысел Амана и убедить его разрешить евреям первыми атаковать своих врагов. В результате события разворачиваются совсем по другому сценарию – Аман был повешен по приказу царя на виселице, приготовленной им для Мордехая, а 13 и 14 адара «иудеи, находившиеся в царских областях, собрались, чтобы стать на защиту жизни своей и быть покойными от врагов своих, и умертвили из неприятелей своих семьдесят пять тысяч» (Есф 9, 16). Датировка книги Эсфири и происхождение посвященного описанным в ней событиям праздника Пурим до сих пор во многом остаются загадкой и предметом споров среди исследователей: очевидно, что приведенная в ней история имеет чисто легендарный характер и призвана объяснить прохождение существующего праздника. Любопытно, что по одной из достаточно распространенных версий книга Эсфири составлена во II веке до н.э. под впечатлением событий Маккавейских войн и первых войн Хасмонеев, возможно во времена Иоанна Гиркана[796]. В эту датировку вполне укладывается и идея уничтожения евреев, навеянная политикой Антиоха Епифана, и описание дальнейших военных успехов, и совпадение датировки битв евреев с их врагами – 13 адара – с датой победы Иуды Маккавея над селевкидским генералом Никанором (2 Макк 15,36), и общий вывод о том, что «надеялись неприятели Иудеев взять власть над ними, а вышло наоборот, что сами Иудеи взяли власть над врагами своими» (Есф 9, 1). Действительно, попытка Антиоха Епифана уничтожить иудаизм в итоге привела к восстановлению независимости Иудеи. Примечательно, что в данном случае бросаются в глаза и аналогии с рассматриваемыми нами событиями середины XX века – попытка Гитлера полностью уничтожить еврейство завершилась разгромом нацистской Германии и созданием еврейского государства. Подобные исторические аналогии, безусловно, весьма интересны, однако мы не будем слишком долго останавливаться на них, чтобы не отклоняться от темы. В любом случае, хотелось бы обратить внимание читателя на тесную связь и очевидный параллелизм между книгами Даниила и Эсфири, праздниками Хануки и Пурима, событиями времени Маккавейских войн и середины XX века[797].

Следует отметить, что ряд авторов критикует аналогию между событиями Второй мировой войны и Пуримом по той причине, что спасение пришло слишком поздно и к моменту победы над нацистами погибли миллионы европейских евреев. В этом смысле более близкую аналогию, осмысляющую страдания и катастрофу еврейского народа, нам может представить 11 глава книги Даниила.

В ней рассказывается о страданиях «маскилим», которым автор книги Даниила придает глубокий теологический смысл. По его словам «пострадают некоторые из разумных для испытания их, очищения и для убеления к последнему времени; ибо есть еще время до срока» (Дан 11, 35). Как уже было сказано выше, «маскилим» здесь отождествляются с «Рабом Господним» книги пророка Исаии. Повторяющееся противопоставление «разумных» «многим» в данном случае обыгрывает тему Ис 52–53, где «Раб Господень» также противопоставляется «многим». Сопоставление этого текста с Дан 11 позволит нам пролить некоторый свет на теологическое значение событий Холокоста.

Как известно, во второй части книги Исаии (Ис 40–55), написанной после окончания вавилонского плена, автор многократно говорит о «Рабе Господнем» הוהי דבע, избранном Богом для особой миссии просвещения народов. Особое значение в истории экзегетики книги Исаии приобрела глава Ис 53, где говорится о невинных страданиях Раба Господня, понесшего на себе чужие грехи, и о его оправдании Богом. Научного консенсуса относительно оригинальной трактовки образа «Раба Господнего» не выработано: известны самые разные предположения исследователей. В данном случае нас будет интересовать трактовка, являющаяся одной из наиболее популярных уже со времен древности: под «Рабом Господним» следует понимать еврейский народ или его определенную часть. Мы находим подобное понимание уже в книге Даниила, где под «Рабом Господним» понимаются маскилим, страдающие от преследований Антиоха, которым автор в дальнейшем предрекает участие в воскресении мертвых и вознесение в небесную сферу. Трактовку «Раба Господнего» как аллегории еврейского народа впоследствии разделяли многие авторы Средних веков и Нового времени. Как отмечают Дж Голдингэй и Д. Пайн, «начиная с отождествления Раба с Израилем, сделанного во всех этих главах, Раши и последующие комментаторы могли видеть изгнание своего народа как то, что позволит ему свидетельствовать миру о Торе, и, после первого Крестового похода, понять страдания своего народа как искупающие грехи как народов, так и свои собственные (см. Рамбам)»[798]. После Холокоста сопоставление Израиля и страдающего Раба Господнего появляется и у христианских авторов – так, уже в 1944 году оно было приведено знаменитым протестантским богословом Карлом Бартом[799]. В иудейской мысли пространное соотнесение Ис 53 с событиями Холокоста мы находим в работе еврейского религиозного философа Э. Берковича «Вера после Катастрофы», где он пытается дать ему теологическое осмысление: «В пророчествах Иешаягу описан мученический путь Израиля на протяжении веков. Преследования христиан, обрушившиеся на головы евреев, подтвердили про, видения Иешаягу. И все же враги уважали Израиль, “поражаемый, побиваемый Богом и истязаемый”. В то же время христиане совершенно не поняли метафизический смысл страданий Божьего народа <…> Всевышний испытал Израилем западную цивилизацию, и она не выдержала проверки. Страшный моральный кризис привел западный мир к величайшей мировой трагедии – Катастрофе европейского еврейства»[800].

По нашему мнению, описание Раба Господня в Ис 53 действительно может позволить нам достигнуть некоторого понимания исторического значения такого трагического события как Холокост. Как мы уже указывали выше, евреи, ставшие жертвами нацистских преследований, в нашем толковании книги Даниила предстают как аналог «маскилим» Маккавейской эпохи, отождествленных автором книги Даниила с Рабом Господним. Таким образом, в контексте истории XX века аналогом «маскилим» книги Даниила и страдающего Раба Господня книги Исаии оказывается традиционное европейское еврейство, погибшее в огне нацистского геноцида. Во время Второй мировой войны были практически уничтожены общины Германии, Польши, Чехословакии, Венгрии, Беларуси, Литвы, Украины – основных центров расселения ашкеназского еврейства. Соотнесение катастрофы европейского еврейства со страданиями Раба Господня в Ис 53 позволяет нам сделать несколько принципиальных теологических выводов. Во-первых, возможные упреки жертвам геноцида со стороны ряда авторов, пытающихся ответить на вопрос «Почему произошел Холокост», являются необоснованными и несправедливыми, представляя собой классический пример «обвинения жертвы». Восточноевропейское еврейство погибло не в наказание за отказ переселяться в землю Израилю и не за отступление от религиозных норм – оба этих утверждения, встречающиеся в популярной литературе, выглядят совершенно необоснованными. Первый тезис можно опровергнуть просто сославшись на невозможность переселения в Палестину миллионов евреев в период британского мандата, когда миграция находилась под контролем колониальных властей и была строго лимитирована. Второй тезис также не выдерживает критики – во время Холокоста в наибольшей степени пострадали религиозные евреи Восточной Европы, в то время как более секуляризованное еврейство центральной России, США, Аргентины, Австралии и Палестины практически не пострадало. Однако прямые опровержения обвинений в адрес жертв Холокоста и теологическое осмысление их страданий мы можем найти непосредственно в книге Исаии: «Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лицо свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились <…> Посему Я дам Ему часть между великими, и с сильными будет делить добычу, за то, что предал душу Свою на смерть, и к злодеям причтен был, тогда как Он понес на Себе грех многих и за преступников сделался ходатаем» (Ис 53, 3–5, 12). В данном пассаже многие еврейские комментаторы усматривали опровержение христианского тезиса о том, что страдания иудеев в изгнании являются наказанием за непризнание Иисуса Христа. Согласно книге Исаии, в реальности эти страдания получают искупительный характер – страдающий Раб Господень искупает грехи как израильского народа, так и язычников, он становится «светом для народов», осуществляя «возвращение остатков Израиля» и обращение язычников (Ис 49, 6). В рассматриваемом нами контексте этот тезис может быть соотнесен с той ролью, которую Холокост в конечном счете получил в мировой истории и культуре.

События Холокоста оказали серьезное влияние на мировую цивилизацию, государственные границы, международное право и даже христианскую теологию. Военные преступления, совершенные Германией и Японией, произвели на мировую общественность шокирующее впечатление, побудив ее принять меры по недопущению возможности повторения чего-либо подобного в будущем. В декабре 1948 года ООН была принята Всеобщая декларация прав человека и Конвенция о предупреждении геноцида и наказании за него. В соответствии с этими документами вопрос об обеспечении соблюдения прав человека, равно как и вопрос противодействия геноциду и наказания за его осуществление, стали частью международного права. Надо сказать, что до этого соблюдение прав человека на своей территории считалось внутренним делом каждого конкретного государства и международная общественность не имела формальных оснований для вмешательства в ситуацию, сколь бы трагической она ни была[801]. В апреле 1949 годы была принята Четвертая Женевская конвенция о защите населения в военное время. Предыдущие конвенции касались только военнослужащих, и только масштаб преступлений, совершенных против гражданского населения в ходе Второй мировой войны, остро поставил вопрос о необходимости юридической защиты мирного населения в зоне ведения боевых действий. Были приняты меры для улучшения положения беженцев: в 1951 году была принята Конвенция о статусе беженцев. Все эти шаги по обеспечению соблюдения прав человека во многом были результатом Холокоста, преступления, потрясшего мировую цивилизацию.

Целый ряд последствий Холокост имел и для отношений между евреями и другими народами мира. Антисемитизм постепенно превратился в недопустимое явление в странах европейской цивилизации и жизнь евреев диаспоры во многих странах стала по-настоящему безопасной. Создание государства Израиль также стало возможным во многом в результате осознания мировой общественностью трагических последствий как европейского антисемитизма, так и многовекового еврейского рассеяния. Наконец, событие Холокоста изменило преобладающий христианский взгляд на роль иудеев в истории спасения и отношение христианства к иудаизму. Решительные шаги в этом направлении были приняты на Втором Ватиканском соборе. В 1965 году Собором была принята Декларация «Nostra aetate» («В наш век»). В четвертой части этой Декларации авторы, в частности, отмечали: «Хотя иудейские власти и их приверженцы настояли на смерти Христа, однако то, что было совершено во время Его страстей, не может быть огульно вменено в вину ни всем живущим тогда иудеям, ни иудеям современным.

Хотя Церковь и есть новый народ Божий, однако иудеев не следует представлять ни отверженными Богом, ни проклятыми, утверждая, будто это вытекает из Священного Писания <…> Кроме того, Церковь, осуждающая всякие гонения на кого бы то ни было, памятуя об общем с иудеями наследии и движимая не политическими соображениями, но духовной любовью по Евангелию, сожалеет о ненависти, о гонениях и обо всех проявлениях антисемитизма, которые когда бы то ни было и кем бы то ни было направлялись против иудеев». А в 1970-е годы немецкий богослов Иоганн-Баптист Мец стал создателем «Богословия после Освенцима», поставившего целью еще более фундаментальное переосмысление христианского отношения к еврейству и иудаизму.

Таким образом, страдания жертв Холокоста в некотором смысле оказались искупительными и для еврейского народа, и для человечества – подобно страданиям «маскилим», которые подтолкнули народ к сопротивлению и восстанию или страданиям «Раба Господня», который «через познание его <…> оправдает многих и грехи их на себе понесет» (Ис 53, 11). И если в конкретно-историческом смысле исполнение этого предсказания реализовалось в тех гуманитарных выводах, которые международное сообщество сделало после Второй мировой войны, и в поддержке ООН создания еврейского государства, то в духовно-мистическом смысле можно говорить о том, что воссоздание еврейского государства стало возможным благодаря заслугам и невинным страданиям евреев-праведников, погибших в годы нацистского геноцида. Здесь снова приобретает значение параллель между «маскилим» и жертвами Холокоста. Подобное предположение может быть связано с мнением тех комментаторов книги Даниила, которые считают, что страдания маскилим описываются в ней как имеющие искупительный характер для «многих»[802].

Хочется отдельно отметить, что мы, разумеется, не хотим сказать, что исчерпывающим образом истолковали образ «Раба Господня» из книги Исаии или что наше обсуждение Ис 53 должно рассматриваться как самостоятельное толкование этого текста. В данном случае мы в первую очередь обсуждаем то значение, которое этот текст имеет в свете 11 главы книги Даниила: относящийся к Холокосту смысл он приобретает именно в этом контексте. Совершенно очевидно, что в других контекстах этот образ может получить другие толкования. Наше предположение состоит в том, что автор еврейской части книги Даниила пророчески увидел одну из граней смысла, связанного с образом «Раба Господня», соотнеся ее с интуитивно предвидевшимися им событиями Холокоста.

Далее, в стихах Дан 11, 36–39, автор книги Даниила повествует о религиозных взглядах и религиозной политике нечестивого царя. В первую очередь, он рисует Антиоха как противника Бога Израиля, который «о Боге богов станет говорить хульное» (Дан 11, 36). Вероятно, это не совсем справедливо по отношению к Антиоху, который на традиционный для язычников синкретический манер просто отождествлял Всевышнего с Зевсом Олимпийским, зато вполне приложимо к Гитлеру. Гитлер, несмотря на в целом оппортунистическое отношение к религии, симпатизировал т.н. «позитивному христианству», которое ставило своей целью соединение христианства с нацистской идеологией, отказ от иудейских корней христианства и даже от почитания Ветхого Завета вообще. Судя по всему, Гитлер склонялся к маркионизму, отрицанию Ветхого Завета и приписыванию «еврейской расе» сатанинской сущности. Христос в его взглядах рисовался сторонником «позитивного христианства», «арийцем», борцом против еврейства и иудаизма[803]. Таким образом, отношение Гитлера к иудаизму было намного более нетерпимым, чем языческий синкретизм Антиоха, благоволившего к еврейским эллинизаторам вроде Менелая.

Автор книги Даниила далее обвиняет Антиоха в отступлении от традиционного для Селевкидов культа Аполлона и других культов, характерных для империи Селевкидов: «И о богах отцов своих он не помыслит, и ни желания жен, ни даже божества никакого не уважит» (Дан 11, 37). Вместо них он говорит о двух объектах поклонения Антиоха: усиливавшемся в его правление царском культе («но возвеличит себя выше всех») и таинственном «боге крепостей» (Дан 11, 38) – скорее всего, Юпитере Капитолийском, хотя эта идентификация не является вполне надежной и общепринятой. Соотнося эти стихи с религиозными взглядами и религиозной политикой Гитлера, мы можем отметить, что он в целом негативно относился к унаследованной от своих предков католической религии. Сложнее привести идентификацию «бога крепостей». Несмотря на популярность идеи возрождения германского язычества в нацистских кругах, сам Гитлер не разделял подобные взгляды и скептически относился к оккультно-языческим увлечениям своего окружения. Однако другие лидеры Третьего Рейха – Генрих Гиммлер и Альфред Розенберг – напротив проявляли большой интерес к германскому и «арийскому» язычеству. Так, Гиммлер был руководителем «Аненербе», входившей в состав СС организации, занимавшейся «научными исследованиями», служившими для обоснования первенства арийской расы. Идеологическим и, возможно, мистическим центром деятельности Гиммлера как рейхсфюрера СС стал вестфальский замок Вевельсбург, перестроенный в 1935 году для организации там школы для подготовки офицеров СС. По некоторым мнениям Гиммлер придавал этому замку особое мистическое значение, идентифицируя его с «замком Грааля» средневековых рыцарских романов. С будущим Вевельсбурга Гиммлер связывал еще более смелые проекты: после победы Германии в мировой войне в Вевельсбурге должен был располагаться «центр нового мира» (Zentrum der neuen Welt) – возможно, центр новой оккультно-языческой религии[804]. Особую роль в этой мистической конструкции должен был играть расположенный в северной башне замка «зал обергруппенфюреров» с двенадцатью колоннами, пол которого был украшен двенадцатиконечной свастикой («черное солнце»), а в его центре должен был гореть вечный огонь. Именно ось северной башни в фантазиях нацистских оккультистов должна была стать точкой «центра мира» (Mittelpunkt der Welt). Планы по расширению Вевельсбурга были отложены из-за начала войны; в марте 1945 года перед лицом наступления союзников нацисты взорвали Вевельсбург, таким образом похоронив свои тайны, связанные с оккультными учениями Третьего Рейха. Несмотря на то, что Вевельсбург давно стал темой многочисленных спекуляций со стороны любителей сенсаций и «загадок истории», оккультно-религиозный характер этого проекта достаточно очевиден. Исходя из этого можно предположить, что именно Вевельсбург может быть сопоставлен с «твердой крепостью с чужим богом» (Дан 11, 39), которую воздвигнет нечестивый царь – Вевельсбург действительно являлся крепостью, которая должна была стать центром нового оккультно-языческого культа, который, возможно, должен был быть посвящен Вотану или Аллфатеру, единому Богу, мыслящемуся в отрыве от библейского откровения.

Можно привести и другое возможное объяснение пророчества о почитании «бога крепостей», не связывая его с оккультно-языческими увлечениями Гиммлера. Ю. Лебрам приводит следующую интерпретацию пассажа, в котором Антиоху приписывается враждебность ко всем богам, кроме загадочного «бога крепостей»: «В этом пассаже Антиох обвиняется не только в нападении на Бога иудеев, но и вообще в “безбожии” <…> Вместо этого он почитает “бога крепостей”, в том числе щедрыми дарами его почитателям. Не следует искать среди божеств греко-восточного пантеона того, кого можно идентифицировать с “богом крепостей”. Ни Юпитер Капитолийский, ни Зевс Олимпийский, ни фигура восточного божества, обозначенного греческим именем, не могли быть обозначены как чужие боги, которых не знали отцы Антиоха. К тому же уже в стихе 36 указано, что Антиох “возвеличится выше всякого божества”, будет именно “безбожником” в языческом смысле слова, что натянуто соотносилось бы с пропагандой в пользу какого-либо из греческих или восточных божеств. “Бог крепостей” имеет только одну функцию: он помогает завоевывать крепости. Его имя также не связано с его культом и местоположением его храма, но, безукоризненно логично, – с его функцией. В его культе мы также узнаем только черты военного характера: Антиох жертвует ему богатую военную добычу и дает своим соратникам, предстающим как почитатели этого бога, завоеванные земли. Складывается впечатление, что при упоминании “бога крепостей” речь идет не о культе, а о литературном клише, призванном обозначить Антиоха как мрачного воителя, не щадящего святилища богов»[805]. Если согласиться с толкованием Лебрама, то весь этот пассаж легко можно отнести к Гитлеру. Культ войны был частью нацистской идеологии и неотъемлемой составляющей взглядов самого Гитлера, в которых война рисовалась как изначальное и естественное состояние человеческого общества[806]. Этот идеологический принцип нашел последовательное выражение в политике нацистской Германии, развязавшей самую кровопролитную войну в истории человечества.

Однако главным обвинением автора книги Даниила в адрес Антиоха является его самовозвеличивание, доходящее до самообожествления. Такая характеристика Антиоха стоит в длинном ряду библейских инвектив в адрес языческих царей – упреков Исаии по адресу вавилонского царя (Ис 14), Иезекииля – в адрес тирского царя (Иез 28), повествования арамейской части книги Даниила о гордыне Навуходоносора и Валтасара. Как уже было сказано выше, Антиох в действительности поддерживал развитие царского культа, характерного для эллинистических государств. Всему этому могут быть обнаружены прямые аналогии в самооценке Гитлера и в культе его личности, сложившемся в нацистской Германии.

Характерной чертой Гитлера как политика было приписывание себе определенного мессианского статуса. В своих ранних речах, относящихся к началу 1920-х годов, он еще видел себя предтечей нового германского мессии, косвенно сопоставляя себя с Иоанном Крестителем[807]. Однако уже в 1923 году, после событий «пивного путча», Гитлер стал восприниматься своими сторонниками, а затем и им самим, как посланный Богом спаситель Германии. По мнению Д. Рэдлеса «многие немцы и не-немцы впоследствии приняли мессианское самосознание Гитлера, его роль пророка и мессии, определив его как нового Христа или полубожественную фигуру, посланную с небес, чтобы спасти Германию от полного уничтожения»[808]. Возможно, что Д. Рэдлес преувеличивает религиозно-мессианскую сторону культа личности Гитлера, принимая характерный для тоталитарных режимов образный язык и политическую мифологию за реальный эсхатологический миф; тем не менее очевидно, что культ личности Гитлера действительно достиг в нацистской Германии значительных масштабов. Так, Р. Овери пишет: «В Германии были установлены новые праздники: День Гитлера, 20 апреля, в день рождения фюрера; День германской матери – в день рождения матери Гитлера; День поминовения, 11 ноября, в память о погибших за дело национал-социализма; среди них был и экстравагантный праздник, который отмечался 30 января, в день, когда Гитлер был назначен канцлером Германии. Переименования улиц и площадей, получавших новые названия, связанные с именем фюрера, происходили по всей стране. Также повсюду сажались Гитлер-дубы, названные так в честь Гитлера; тысячам младенцев, которым явно не повезло, при крещении давали имя Адольф»[809]. Разумеется, нельзя не упомянуть и о приветствии «Хайль Гитлер» («Да здравствует Гитлер») – возникшее как приветствие членов НСДАП в 1920-е годы, после прихода нацистов к власти оно быстро стало обязательным для всех немцев.

Таким образом, в Дан 11 вырисовывается образ правителя, отказавшегося от религии своих отцов, поклоняющегося «чужому богу», приписывающего самому себе божественные прерогативы, преследующего иудеев и хулящего Всевышнего. Все это описание вполне укладывается в определение нацизма как квазирелигиозного, мессианского и милленаристского движения, разделяемое многими исследователями. Соединение культа собственной личности с почитанием загадочного «бога крепостей», «которого не знали отцы его» (Дан 11, 38), хорошо соответствует образу Гитлера, отличая его как от многих тиранов средневековой и новой истории, придерживавшихся традиционных религий, так и от вождей атеистических диктатур XX века.

Далее мы обратимся к заключительным стихам книги Даниила, где автор переходит от изложения vaticana ex eventu к неудачным попыткам подлинного предсказания будущего. В 40–43 стихах он повествует о грандиозных успехах северного царя, предсказывая новый поход Антиоха на Египет. Он «устремится как буря на него с колесницами, всадниками и многочисленными кораблями, и нападет на области, наводнит их, и пройдет через них. И войдет он в прекраснейшую из земель[810], и десятки тысяч падут[811] <…> И прострет руку свою на разные страны; не спасется и земля Египетская. И завладеет он сокровищами золота и серебра и разными драгоценностями Египта; Ливийцы и Ефиопляне последуют за ним» (Дан 11, 40–43). Эти события, предсказываемые автором книги Даниила, являются только гиперболизированным повторением уже описанных им прошлых событий: он предвидит новый, более успешный поход на Египте и новое, более масштабное преследование евреев. Вероятно, можно предположить, что в обоих случаях мы видим типологическое указание на одни и те же будущие события: Дан 11, 40–44 так же, как и Дан 11, 25–35, являются предвидением Второй мировой войны и Холокоста.

Автор книги Даниила предсказывает небывалую экспансию Антиоха, захват им не только Египта, но и отдаленных Ливии и Эфиопии. Прямое указание на эти регионы Африки, разумеется, вызывает в памяти африканские кампании Италии и Германии. Однако эти предполагаемые аналогии вряд ли представляют какой-то интерес.

Эфиопия была захвачена Италией в 1936 году и потеряна итальянцами в 1941; никакого участия в ее оккупации немцы не принимали. Равным образом попытка захвата Египта не увенчалась успехом – в 1942 году немецко-итальянские войска были остановлены вблизи Александрии. Однако еще более важно то, что африканская кампания Германии по своему значению совершенно несопоставима с походами Антиоха на Египет – для Антиоха Египет был главным противником, центром враждебной державы Птолемеев, а для немцев – периферийным театром военных действий. По своему политическому смыслу последний поход Антиоха против Египта может быть сопоставлен только с успехами Германии в начале Второй мировой войны в целом. Подобно тому, как предсказанный автором книги Даниила поход Антиоха против Египта должен был стать кульминацией успехов Селевкидов в столетней серии Сирийских войн, победы Вермахта в 1939–1942 годах были кульминацией успехов Германии в борьбе за мировое господство, длившейся со второй половины XIX века. Автор книги Даниила рисует невиданные успехи Антиоха в войне с Птолемеями, которых никогда не добивались Селевкиды; его армия продвигается в отдаленные от Средиземноморья районы Африки, оставшиеся недоступными даже для персов.

Равным образом, наступление немцев в 1941–42 годах своими масштабами и глубиной превзошло все, достигнутое Германией в Первую мировую войну: под контролем нацистов оказалась почти вся территория Европы от Атлантического океана до Москвы и предгорий Кавказа; сражения шли в низовьях Волги и в предместьях египетской Александрии.

Одновременно последний поход Антиоха на Египет рисуется автором книги Даниила как страшное бедствие для еврейского народа, превосходящее предыдущие гонения. Сначала он предрекает, что Антиох «нападет на области, наводнит их, и пройдет через них. И войдет он в прекраснейшую из земель, и десятки тысяч падут» (Дан 11, 41). По мнению К.А. Ньюсом описанные здесь «нападение на Иудею и уничтожение десятков тысяч предполагают, что автор использует парадигму эсхатологической битвы против Иуды и Иерусалима, описанную пророками послепленного периода, особенно вторжение Гога в Иез 38, 8–13 и собирание “всех народов” против Иерусалима в Зах 14, 2»[812]. По ее мнению, именно это нападение Антиоха на страну Израиля связано с появляющимся в 12 главе указанием на то, что «наступит время весьма тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существует народ» (Дан 12, 1)[813]. Очевидно, что все эти указания могут быть сопоставлены с событиями Холокоста – еще более прямо, чем повествование в Дан 11, 31–35. Здесь автор книги Даниила говорит уже не о религиозных преследованиях, а о массовом уничтожении «десятков тысяч», представляющих для античной Иудеи огромное число; именно к этим событиям он относит определение חרצ תע «тяжкого времени», бедствия, какого еще не было за время существования еврейского народа – ни во времена египетского рабства, ни вавилонского завоевания, ни религиозных преследований Антиоха. По-видимому, именно здесь автор книги Даниила наиболее близко подошел к пророческому предвидению Холокоста и его правильному определению как уникальной катастрофы в истории еврейского народа и человечества.

В стихах 44–45 автор книги Даниила говорит о гибели Антиоха. Из-за «слухов с востока и севера» он вернется из Египта, отправившись «истреблять и губить многих». Сложно сказать, сказалось ли в этом сценарии влияние рассказов о Камбисе, библейского повествования об ассирийской царе, отступившем от Иерусалима и убитом заговорщиками у себя на родине[814], или общие наблюдения относительно военных кампаний эллинистических царей[815]. Гибель настигнет Антиоха по дороге на родину, вблизи Иерусалима, «между морем и горою преславного святилища» – около Храма, осквернение которого и станет причиной его гибели. Описание гибели Антиоха дано лаконично и несколько загадочно: ול רזוע ןיאו וצק דע אבו «и придет к своему концу, и никто не поможет ему». Учитывая то, что автор книги Даниила акцентировал то, что нечестивый царь будет сокрушен «не рукою» (Дан 8, 25) можно предположить, что он считал, что Антиох погибнет не от рук врагов, а непосредственно от божественного вмешательства. В данном случае мы также можем провести некоторую аналогию с судьбой Гитлера – как ни странно, все многочисленные покушения на него не увенчались успехом, и он покончил с собой в Берлине 30 апреля 1945 года, став свидетелем окончательного краха своей державы.

В 12 главе автор переходит к описанию событий, выходящих за рамки обычных земных реалий. Вначале он говорит о том, что «восстанет Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа своего» (Дан 12, 1). Вероятно, здесь говорится уже не о битвах архангела Михаила с демоническим князем Греции, а о его участии в небесном суде над языческими империями, описанном в Дан 7, 10 и 7, 26. Указание на «время весьма тяжкое» по мнению большинства комментаторов является ретроспекцией, описывающей поход Антиоха на Иудею. Исходя из этого мы можем предположить, что начало выступления архангела Михаила в небесном суде относится именно к этому моменту и должно привести к гибели нечестивого царя. Согласно нашему толкованию «тяжкое время» является предсказанием Холокоста, нацистского геноцида европейского еврейства. В таком случае выступление архангела Михаила может быть сопоставлено еще с одним мистическим событием, произошедшим во время Второй мировой войны. Это посвящение мира Непорочному Сердцу Девы Марии, осуществленное Папой Пием XII 31 октября 1942 года. Оно было исполнением просьб о посвящении мира Непорочному Сердцу Девы Марии, фигурировавших в видениях португальской провидицы Александрины Марии да Косты, и просьб о посвящении России, переданных сестре Лусии во время Фатимских явлений и ее личных откровений, полученных в Рианхо и Туе. Некоторые авторы отмечают, что в ближайшие дни после посвящения мира Непорочному Сердцу Девы Марии произошел коренной перелом во Второй мировой войне[816]. 2 ноября произошло решающее танковое сражение, определившее исход битвы при Эль-Аламейне: немцы потеряли почти все свои танки и 5 ноября начали быстро отходить на запад. Разгром армии Роммеля при Эль-Аламейне снял угрозу захвата Каира и вторжения в Палестину, таким образом предотвратив распространение нацистского геноцида на ее еврейское население. Этот факт особенно примечателен в связи с тем, что выступление архангела Михаила понималось автором книги Даниила как средство спасения жителей Иудеи от геноцида со стороны Антиоха. 8 ноября американские войска высадились в Марокко и Алжире. Эти операции означали конец нацистского господства в Северной Африке – в мае 1943 года итало-немецкие войска капитулировали в Тунисе. 19 ноября советские войска начали наступление под Сталинградом и 24 ноября окружили армию Паулюса. С ноября 1942 года страны антигитлеровской коалиции фактически больше не знали поражений, шаг за шагом отвоевывая территории у Германии и ее союзников. Таким образом, мы можем предположить, что предсказание книги Даниила о выступлении архангела Михаила снова приоткрывает перед нами завесу нашего мира, указывая на некоторые духовные реалии – Божественную помощь, оказанную армиям антигитлеровской коалиции для разгрома нацизма. То, что вместо архангела Михаила в событиях XX века фигурировала Дева Мария, может быть связано как с ее ролью в христианской традиции, где она, аналогично архангелу Михаилу в иудаизме Второго Храма, рассматривается в качестве наиболее приближенного к Богу тварного существа, так и с представлением о главенстве Девы Марии над ангельским миром, также характерным для христианской традиции[817].

В этой связи стоит также обратить внимание на повествование книги Зерубавеля, где, по-видимому, можно обнаружить интересную параллель описываемым нам историческим событиям. Там рассказывается о том, что Армилус победит Израиль и убьет Машиаха бен Йосефа, и это будет «бедствием, которого не было никогда прежде»[818]. Армилус изгонит Израиль в пустыню, но не сможет войти в Иерусалим, в восточных воротах которого будет стоять Хефци-ба – мать Машиаха бен Давида, Менахема бен Амиэля. Как видно, указанный пассаж представляет собой описание времени господства Армилуса с очевидными отсылками к повествованию 11–12 глав книги Даниила[819]. Примечательно, однако, что в роли защитницы Иерусалима от Армилуса здесь выступает Хефциба, мать Машиаха бен Давида, – фигура, созданная автором как иудейский аналог византийского образа Богородицы, защищающей Константинополь[820]. В этой связи примечательно, что посвящение мира Непорочному Сердцу Девы Марии произошло непосредственно в дни сражения при Эль Аламейне, победа союзников в котором обеспечила безопасность Палестины и Иерусалима.

После гибели нечестивого царя наступает основное эсхатологическое событие, предсказанное в еврейской части книги Даниила, – воскресение мертвых. Если автор арамейских глав видел в качестве окончания будущего эсхатологического кризиса явление царства «народа святых Всевышнего», то для автора еврейской части им, безусловно, является воскресение мертвых. Шествие «Сына человеческого» с облаками небесными понималось им уже не как метафора, а как реальная будущая судьба «маскилим», которые «будут сиять как светила на тверди» (Дан 12, 3). Множество комментаторов, пытавшихся истолковать содержащееся в книге Даниила пророчество о воскресении мертвых, завершали здесь историческое изложение, удаляясь в описание будущих эсхатологических событий. В нашем случае дело обстоит совершенно иначе – мы полагаем, что все описанные в 11–12 главах события должны были исполниться в 1904–1949 годах. В этом контексте совершенно очевидно, какое событие должно быть исполнением пророчества книги Даниила о воскресении мертвых – это возрождение Израиля, окончательно свершившееся в 1947–1949 годах.

Общепризнанно, что картина всеобщего воскресения мертвых впервые появляется в Библии как метафора национального возрождения еврейского народа и довольно долго сохраняет подобное значение. По всей видимости, самый ранний подобный пример мы находим в книге жившего в северном царстве пророка Осии, обычно датируемой серединой VIII века до н.э. Пророк описывает в ней наступивший в это время период междоусобиц, распространения иноземных языческих культов, голода и ассирийской экспансии, угрожающей самому существованию израильского царства. Предсказывая будущее обращение народа к Богу, он пишет: «В скорби своей они с раннего утра будут искать Меня и говорить: “пойдем и возвратимся к Господу! Ибо Он уязвил – и Он исцелит нас, поразил – и перевяжет наши раны; оживит нас через два дня, в третий день восстановит нас, и мы будем жить пред лицом Его”» (Ос 6, 1–2). Язык этого пассажа не вполне однозначен: он говорит не только о воскресении, но и о выздоровлении от тяжелой болезни – метафора, хорошо описывающая состояние израильского царства. В данном случае нельзя не отметить характерное для традиции северного царства сближение понятий выздоровления и воскресения, очевидное еще в рассказах о чудесах, сотворенных пророками Илией и Элишей. Тем не менее очевидно, что понятие воскресения здесь получает чисто метафорический характер, выступая как метафора народного и государственного восстановления.

Подобные метафоры смерти/воскресения применительно к политической жизни нации не являются специфической чертой библейской литературы – они были характерны и для других народов Древнего Востока. Подробный анализ их употребления был проведен Й. Вингаардсом[821]. В ряде хеттских и сирийских памятников низложение царя буквально именуется его убийством, а возвращение к власти – воскресением. В некоторых текстах в качестве субъекта такого воскресения называется сюзерен, возвращающий к власти своего вассала. Так, в своем письме к хеттскому царю царь Амурру Бентесина пишет, что «меня, мертвого (…) в страну Амурру на трон моего отца ты возвратил… Воскресил меня к жизни»[822]. Подобная метафора могла применяться и к стране в целом: так, хеттский царь пишет, что «я, господин, царь Хатти, мертвую страну Митан-ни, воскресил для жизни, восстановил ее в прежнее положение»[823]. Таким образом, возвращение царя на трон, осуществляемое сюзереном, может быть описано как воскресение царя и воскресение страны. Подобная языковая и литературная парадигма продолжала сохраняться на Ближнем Востоке в течение длительного времени. Так, мы находим ее в знаменитом «Манифесте Кира», пропагандистском тексте, созданном после взятия Вавилона персами[824]. В нем говорится о том, что в правление Набонида жители Шумера и Аккада «стали трупами» (11), и только после завоевания Вавилона персами, произошедшего в результате призвания Кира Мардуком, жители города приветствовали Кира «как владыку мира, с помощью которого они вернулись от смерти к жизни» (19).

По мнению Вингаардса тема воскресения в книге пророка Осии возникает именно по аналогии с хеттскими и сирийскими текстами, связывающими тему смерти и воскресения с идеей царского правления. Израильтяне, разорвав договор с Господом и отказавшись от признания Его верховного суверенитета, умерли; восстановление договора и новое воцарение Бога означает воскресение страны и народа. Как видно, подобное метафорическое употребление, какое бы происхождение оно ни имело, было вполне характерно для древневосточных текстов. Если обратиться к «Манифесту Кира», то можно предположить, что тема народных бедствий, грехов и богооставленности всегда тесно связывалась с символизмом смерти, а прекращение этих бедствий могло образно рисоваться как воскресение.

Следующий пассаж, изображающий воскресение мертвых, появляется в книге Иезекииля:

Была на мне рука Господа, и Господь вывел меня духом и поставил меня среди поля, и оно было полно костей и обвел меня кругом около них, и вот весьма много их на поверхности поля, и вот они весьма сухи. И сказал мне: сын человеческий! оживут ли кости сии?

Я сказал: Господи Боже! Ты знаешь это. И сказал мне: изреки пророчество на кости сии и скажи им: «кости сухие! слушайте слово Господне!» Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу дух в вас, и оживете. И обложу вас жилами, и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею, и введу в вас дух, и оживете, и узнаете, что Я Господь.

Я изрек пророчество, как повелено было мне; и когда я пророчествовал, произошел шум, и вот движение, и стали сближаться кости, кость с костью своею. И видел я: и вот, жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху, а духа не было в них. Тогда сказал Он мне: изреки пророчество духу, изреки пророчество, сын человеческий, и скажи духу: так говорит Господь Бог: от четырех ветров приди, дух, и дохни на этих убитых, и они оживут. И я изрек пророчество, как Он повелел мне, и вошел в них дух, и они ожили, и стали на ноги свои – весьма, весьма великое полчище.

И сказал Он мне: сын человеческий! кости сии – весь дом Израилев. Вот, они говорят: «иссохли кости наши, и погибла надежда наша, мы оторваны от корня». Посему изреки пророчество и скажи им: так говорит Господь Бог: вот, Я открою гробы ваши и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших и введу вас в землю Израилеву. И узнаете, что Я Господь, когда открою гробы ваши и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших, и вложу в вас дух Мой, и оживете, и помещу вас на земле вашей, и узнаете, что Я, Господь, сказал это – и сделал, говорит Господь (Иез 37, 1–14).

Видение Иезекииля было создано в Вавилонии, куда были переселены иудеи после завоевания Иерусалима Навуходоносором. Смысл видения вполне ясен и очевиден – пророк говорит здесь о возрождении еврейского народа и о его возвращении в землю Израиля. Традиционные христианские комментаторы, придерживавшиеся исторического подхода к толкованию Библии (Ефрем Сирин, бл. Иероним, бл. Феодорит Кирский), усматривали здесь пророчество о возвращении иудеев из вавилонского плена. Средневековые еврейские экзегеты обыкновенно понимали это пророчество как указание на будущее воскресение мертвых, которое произойдет одновременно с возвращением евреев в землю Израиля. У некоторых современных комментаторов мы встречаем еще одно толкование этого видения – его соотнесение с Холокостом и последовавшим за ним созданием государства Израиль[825]. Подобная интерпретация представляется особенно интересной применительно к нашей теме: ведь, по нашему мнению, пророчество книги Даниила о воскресении мертвых также связано с восстановлением государственной независимости Израиля. Скорее всего, видение Иезекииля действительно может быть истолковано именно таким образом. Устрашающие образы пророчества Иезекииля кажутся вполне уместными при воспоминании об ужасах Холокоста, а обозначенная в видении принадлежность костей םיגורה «убитым» (Иез 37, 9) очевидным образом предполагает ситуацию массового уничтожения. Возвращение евреев в Палестину и воссоздание еврейского государства, произошедшие сразу же после самого страшного в истории геноцида, кажутся буквальным исполнением пророчества Иезекииля. Примечательно, что подобные аналогии стали приводиться очень рано, причем преимущественно светскими еврейскими авторами, не знакомыми с традиционными толкованиями видения Иезекииля. Аллюзию на видение Иезекииля мы находим уже в написанном в 1944 году стихотворении еврейского поэта И. Каценельсона, узника Варшавского гетто[826]. Позднее описание видения Иезекииля вдохновило архитектора Л. Яхалома на создание символической «долины уничтоженных общин», ставшей частью мемориального комплекса «Яд ва-Шем» в Иерусалиме. Таким образом, смысл этого пророчества был достаточно определенно воспринят общественным сознанием израильтян.

Третий пассаж, который, возможно, говорит о воскресении как о национальном возрождении – это уже обсуждавшийся выше стих Ис 26, 19: «Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела! Воспряните и торжествуйте, поверженные в прахе: ибо роса Твоя – роса растений и земля извергнет мертвецов». Многие авторы полагают, что речь здесь, как и в Иез 37, идет о национальном возрождении народа Израиля[827]. Исследователи приводят целый ряд аргументов в пользу подобного прочтения стиха: весьма вероятную датировку этого пророчества периодом вавилонского плена, его включение в состав «песни, воспетой в земле Иудиной» (Ис 26, 1) – общенародного обращения к Господу, повествующего о бедствиях и спасении еврейского народа, встречающееся в книге Исаии описание изгнания как смерти (Ис 5, 13–14)[828]. Все эти аргументы выглядят вполне убедительно, хорошо согласуясь с литературным контекстом эпохи. С другой стороны, вполне вероятно, что пророк рассматривает реальное воскресение погибших во время вавилонского нашествия иудеев как часть картины чудесного национального возрождения (по-видимому, именно так понимал этот пассаж автор книги Даниила). Как бы то ни было, мы можем заключить, что образ воскресения мертвых в данном случае опять-таки теснейшим образом связан с темой национального возрождения и выражает не более позднюю концепцию всеобщего воскресения, а говорит о метафорическом или буквальном воскресении народа Израиля.

Пророчество книги Даниила о воскресении мертвых во многом завершает линию развития представления о воскресении в библейской литературе: в нем соединяется национальный контекст и концепция индивидуального воскресения. Воскресение мертвых является наиболее ярким проявлением предсказанного в 7 главе дарования царства «народу святых Всевышнего»; народ Израиля после гонений Антиоха должен быть коллективно восстановлен и восторжествовать над своими преследователями. Одновременно с национальным возрождением должно произойти индивидуальное воздаяние – погибшие праведники получат награды за свою стойкость, а предатели – наказание за отступничество. Воскресение мертвых в книге Даниила является шагом по направлению к более поздней картине Страшного Суда в христианской и мусульманской традиции, однако оно еще сохраняет национальный контекст более ранних библейских пророчеств.

Национальный контекст пророчества книги Даниила был хорошо понят уже ее первыми читателями. Так, бл. Иероним таким образом описывал взгляды неоплатоника Порфирия относительно толкования 12 главы книги Даниила: «Но когда одержана была победа и были убиты вожди Антиоховы, а сам Антиох помер в Персии, то народ Израильский спасся, – все те, которые записаны были в книге Божией, то есть мужественно защищавшие Закон, и наоборот, были изглажены из книги те, которые оказались нарушителями Закона и стояли на стороне Антиоха. Тогда, говорит он, те, которые как бы спали в прахе земли и были покрыты тяжестию зол и как бы похоронены в гробах бедствий, восстали из праха земли для неожиданной победы и из земли подняли голову, блюстители закона восстав для жизни вечной, а нарушители для вечного поругания <…> И это будто бы метафорически (μεταφορικῶς) было предречено под образом воскресения мертвых»[829]. Как отмечает М. Кейси, «толкование, которому следует Порфирий, выглядит натянутым и исторически неверным. Но у него есть другой важный аспект. Оно предполагает, что повествование книги Даниила верно, в то время как мы знаем, что оно представляет собой предсказание, которое никогда не исполнилось. Это была не ошибка критиковавшего христианство неоплатоника; это была ошибка человека, который верил, что книга Даниила есть Слово Божие, и ее пророчества истинны. Если мы сделаем такое предположение, толкование Порфирия становится понятным <…> Начало главы 12 было истолковано так, чтобы примирить его с историческими событиями. После смерти Антиоха умершие не восстали из могил, но Маккавеи одержали блестящую победу. Следовательно, пророк Даниил должен был говорить об этом»[830].

С выводами М. Кейси можно согласиться. Первые читатели книги Даниила действительно были впечатлены точным изложением недавних исторических событий, содержащимся в книге Даниила. Значительная часть содержащихся в ней предсказаний также исполнилась – Храм был очищен почти что в тот срок, который указан в пророчестве, Израиль вновь получил государственную независимость. Когда реального воскресения мертвых после этого не произошло, этот текст был понят по аналогии с пророчествами Осии и Иезекииля – как указание на национальное возрождение Израиля. Очевидно, что принятие подобного толкования могло позволить противникам учения о воскресении мертвых также рассматривать книгу Даниила в качестве части Священного Писания. Позднее подобное толкование сохранилось в христианской сирийской традиции, соотносящей повествование книги Даниила с событиями Маккавейских войн. Как пишет Ефрем Сирин: «”И многие из спящих в прахе земли пробудятся” (Дан 12, 2), потому что по избавлении и восстановлении Зоровавелем постигнет их новое бедствие, как сон смертный; когда же оно прекратится, восстанут иудеи, как бы из персти. “Одни для жизни вечной”, то есть мужественно претерпевшие и праведные иудеи. “Другие на вечное поругание и посрамление”. За соблазн они навсегда приобретут себе в народе худое имя, а рабы добрые и смысленные (разумные) просияют и в настоящем веке добрым именем и славой, и в будущем – воздаянием наград»[831]. В западной экзегетической традиции, рассматривающей 12 главу книги Даниила как предсказание будущих событий, описанное в ней воскресение мертвых понималось как указание на реальное эсхатологическое чудо, которое должно произойти после Второго пришествия Иисуса Христа. Толкование, характерное для сирийской традиции, вновь появляется только в английской историцистской экзегетике XVIII-XIX веков. Так, по мнению Т. Кука, Дан 12, 2 «без сомнения указывает на будущее великое восстановление еврейского народа; однако, в другом смысле оно может пониматься как указание на воскресение мертвых». А. Кларк также полагал, что Дан 12, 2 «относится к будущему восстановлению иудеев»[832].

Как видно, именно это толкование в конце концов оказалось верным: по истечении 1335 лет после произошедшего в 614 году «поставления мерзости запустения» Израиль одержал победу в первой арабо-израильской войне (Дан 12, 11–12). Восстановление еврейского государства, массовое возвращение евреев в Палестину стали исполнением пророчеств Иезекииля и Даниила о национальном возрождении народа Израиля, которое должно произойти после великих бедствий. 19 ноября 1947 года было принято решение ООН о разделе Палестины и создании на части ее территории еврейского государства; 14 мая 1948 года Давид Бен Гурион в Тель Авиве провозгласил независимость государства Израиль; 10 марта 1949 года завершились боевые действия в первой арабо-израильской войне. Все эти события произошли в период завершения периода 1335 лет, приходящегося на весну-лето 1949 года.

Указанный в Дан 12 период между 1290 и 1335 днями в данном случае может быть указанием не только на период бедствий, но и на время национального возрождения. Указание на это мы находим в «Диспуте Нахманида», где 45 лет предстают как период странствий Израиля по пустыне, после чего Израиль «почиет на земле своей и возрадуется в Б-ге, Всесильном своем, и в Давиде, царе своем». Таким образом, 45 лет изображаются Нахманидом как период скитаний евреев по пустыне до их вступления в землю Израиля, по аналогии с Исходом. Это толкование опять-таки хорошо укладывается в наши расчеты. Согласно им, период 45 лет, которые должны стать временем переселения евреев в Землю Израиля, начинается в 1904 году (614+1290). Как известно, заселение Палестины было длительным процессом. Первая алия (репатриация) евреев в Палестину имела место в 1882–1903 годах. В ее составе в Палестину прибыло 25 тысяч евреев, 80% из которых осело в крупных городах, присоединившись к издавна существовавшим там еврейским общинам. В 1903 году для покупки земель евреями и финансирования переселенцев была создана Англо-палестинская компания. В 1904–1914 годах происходит вторая алия, в ходе которой в Палестину прибыло 40 тысяч переселенцев. Именно в период второй алии были заложены основы будущего ишува (еврейской общины земли Израиля): созданы первые коллективистские поселения – киббуцы, сыгравшие важную роль в сионистском проекте, возникли первые еврейские отряды самообороны, распространились идеи «пионерства» (освоения земли Израиля) и «еврейского труда» (отказ от найма арабских рабочих и выполнение всех работ исключительно силами поселенцев), иврит стал разговорным языком переселенцев. Вероятно, можно говорить о том, что именно вторая алия заложила основы будущего еврейского государства: именно созданный в этот период ишув позволил в 1917 году добиться принятия декларации Бальфура, опираясь на тот факт, что в Палестине уже существовала организованная еврейская община, имевшая собственное промышленное и сельскохозяйственное производство и структуры самоуправления. Окончанием периода 45 лет символических скитаний по пути в Землю Израиля стали 1948–1949 годы, когда Израиль стал независимым государством, а пытавшиеся помешать его созданию арабские страны потерпели поражение в первой арабо-израильской войне.

Таким образом, еврейская часть книги Даниила завершается предсказанием о воссоздании еврейского государства в Земле Израиля. Этот факт хорошо отвечает ее национальному характеру – большая часть имеющихся в ней предсказаний освещает те или иные исторические вехи в жизни еврейского народа. Однако 12 глава также представляет собой завершение книги Даниила в целом. Дарование царства святым Всевышнего в таком случае может быть отчасти отнесено не только к 1917–1918, но и к 1948–1949 годам. Исполнение этого предсказания в Дан 7 мы, в первую очередь, связали с произошедшим тогда торжеством освободительных идей – установлением политической демократии, реализацией права наций на самоопределение, первыми попытками построения социально справедливого общества. Принятие Декларации Бальфура, ставшее важным фактом еврейской истории, может быть осмыслено именно как часть этого исторического процесса. Аналогичные выводы мы можем сделать и относительно периода 1947–1949 годов. В 1947 году получили независимость Индия и Пакистан, в 1948 – Бирма и Цейлон. В это же время Британия отказалась от мандата на управление Палестиной, что сделало возможным создание на ее территории еврейского государства. Эти события знаменовали собой начало распада Британской империи – после потери Индии Британия уже не могла играть роль величайшей мировой державы.

Другим проявлением демократизации и гуманизации мирового сообщества стало принятие ООН ряда основополагающих документов, в будущем ставших важнейшими источниками международного права. Так, в декабре 1948 года была принята Всеобщая декларация прав человека. Намерения и идеалы, заложенные в этом документе, были призваны воплощать в себе образ мессианского царства, нарисованного библейскими пророками. В ее основу легли документы, ставшие принципиальными этапами в истории западного освободительного движения: английская Великая хартия вольностей, американские Декларация независимости США и Билль о правах, французская Декларация прав человека и гражданина. Согласно первой статье Декларации «все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства». В Декларации были перечислены все принципиальные личные, политические, социальные, экономические и культурные права и свободы. На международном уровне было запрещено рабство, гарантированы свобода вероисповедания, право на труд и свобода от дискриминации. В эти же годы был принят еще целый ряд основополагающих документов, имеющих принципиальный характер для гуманизации международного сообщества (Конвенция о предупреждении геноцида и наказании за него; Четвертая Женевская конвенция о защите населения в военное время). Таким образом, воссоздание еврейского государства может быть осмыслено как часть достижений мирового освободительного движения в целом. Воскресение мертвых стало не только воскресением еврейского народа после Холокоста и многих лет угнетения, но и началом воскресения человечества после Второй мировой войны и многих веков господства тиранических и несправедливых политических режимов.

Заключение. Книга Даниила, исполнение мессианских пророчеств и государство Израиль

Завершая толкование книги Даниила мы бы хотели подвести итоги и ответить на некоторые вопросы, которые могут возникнуть у читателя. Во-первых, наше толкование демонстрирует богодухновенность и пророческий дар создателей книги Даниила, причем во вполне классическом, консервативном понимании. Все видения, содержащиеся в книге Даниила и составленные ее авторами как указание на будущие исторические события, действительно могут быть истолкованы как предсказания тех или иных событий еврейской и мировой истории – при чем эти толкования будут отвечать всем принципам, определенным нами в начале нашего исследования. Указанные толкования не только дают последовательную и непротиворечивую интерпретацию символическим образам и предсказаниям, содержащимся в книге Даниила, но и позволяют найти исторические соответствия приведенным в ней числовым указаниям. Тот факт, что толкование тех или иных исторических событий одновременно подтверждается приведенными в книге Даниила хронологическими указаниями, позволяет с большой вероятностью говорить о неслучайности полученных соответствий, подтверждающих как пророческий дар составителей книги Даниила, так и правильность приведенных в нашей работе толкований.

Другим выводом, вытекающим из нашего толкования, является корректность и высокая эффективность использования sensus plenior применительно к толкованию пророческих книг. Очевидно, что книга Даниила создавалась несколькими (как минимум двумя) авторами на протяжении длительного времени, однако взятая как единое произведение она получает пророческий смысл, очевидно выходящий за пределы не только кругозора ее авторов, но даже их индивидуальных провидческих способностей. Этот факт еще раз говорит об актуальности предложенного Б. Чайлдсом канонического подхода к библейской литературе, предполагающего наличие у библейских книг Божественного Автора, вложившего в богодухновенные сочинения смыслы, превосходящие знания их человеческих создателей.

Наконец, наш комментарий служит подтверждением корректности и актуальности историцистского подхода к толкованию библейских пророчеств. Как видно, принципы историцистской экзегезы вполне оправдывают себя при применении к пророчествам книги Даниила. Кроме того, изучение историцистской экзегетики демонстрирует, что многие важные исторические события и даже их даты были предсказаны еще английскими комментаторами-историцистами XVIII-XIX веков просто на основании исследования книги Даниила. Это и 1917 год как дата падения мировых империй (Дж. Браун), 1967 год как дата освобождения Иерусалима (Т. Ньютон, А. Кларк), толкование описанного в книге Даниила воскресения мертвых как восстановления еврейского государства в Земле Израиля. Очевидно, что подобные блестящие предсказания, сделанные с помощью применения историцистской методологии к толкованию книги Даниила, еще раз демонстрируют нам продуктивность и точность историцистского подхода.

Наше толкование позволяет заключить, что в центре пророчеств книги Даниила стоит еврейская история – что вполне логично, учитывая первоначальный замысел автора. Практически все пророчества, содержащиеся в книге Даниила, в той или иной степени могут быть связаны с историей народа Израиля. Это пророчество о господстве над Палестиной четырех великих мировых держав (603 год до н.э. – 1918), вторая половина которого приходится на время доминирования исламских империй (658–1918), пророчество о 70 седминах – периоде времени от указа императора Адриана о восстановлении Иерусалима до приходящегося на последнюю седмину взятия Иерусалима персами в 614 году и, наконец, пророчество о 1290 и 1335 днях, исполнившееся после восстановления государства Израиль в 1947–1949 годах.

Столь тесная связь повествования книги Даниила с еврейской историей не должна, однако, умалять ее связь с мировой историей и судьбами всего человечества. Этот общемировой исторический план был заявлен уже в арамейской части книги Даниила – мы видим в ней историю гордыни и раскаяния Навуходоносора, изложение истории ближневосточного региона со сменяющими друг друга мировыми империями, пророчества об утверждении всемирного владычества Бога Израиля. В еврейском разделе книги Даниила мы также находим подробное изложение истории Ближнего Востока – завоевания персидской империи Александром Македонским (8 глава), сирийских войн между Селевкидами и Птолемеями (11 глава). Таким образом, еврейская история в книге Даниила изображается на фоне мировой истории, и ее события каждый раз тесно связываются с общей картиной развития всемирной истории. Ту же самую черту мы можем обнаружить и в нашем толковании – важнейшие исторические события и даты, полученные нами при рассмотрении пророчеств книги Даниила, оказываются непосредственно связаны с принципиально важными событиями мировой истории. Это возникновение ислама, первая гражданская война в Халифате и раскол ислама на суннизм и шиизм, крушение трех мировых империй и серия революций и радикальных социальных преобразований, произошедших в 1917–1918 годах, Вторая мировая война, победа над нацизмом и становление современной системы международных институтов.

Сочетание интереса к еврейской и мировой истории ярко проявляется в двуязычии книги Даниила. Как известно, 2–7 главы написаны на арамейском языке, а 1 и 8–12 – на иврите. Арамейский язык был государственным языком Персидской империи и lingua franca персидского и более позднего времени, к моменту написания книги Даниила фактически вытеснившим иврит из живого бытования. Иврит оставался священным языком, однако в устном употреблении он, вероятно, сохранялся только в сельской местности на территории Иудеи. Очевидно, что двуязычие книги Даниила должно иметь определенный смысл и для ее интерпретации. В центре арамейских разделов книги Даниила стоит мировая история: мы находим в ней повествование о четырех мировых империях и об их замене Царством святых Всевышнего, которое явится после падения языческих империй (Дан 2, Дан 7). Другим сюжетом арамейской части книги Даниила является история Навуходоносора, могущественного нееврейского царя, правителя Вавилонской державы, в 4 главе книги Даниила выступающего в качестве коллективного символа человечества. Наше толкование демонстрирует, что пророчества 2, 4 и 7 глав книги Даниила в первую очередь указывают на события 1917 года, когда произошло крушение нескольких мировых империй и начались глобальные социальные преобразования, ставшие началом всемирной демократизации и первых попыток построения социально справедливого общества. 8–12 главы книги Даниила, написанные на иврите, напротив, имеют главным предметом своего интереса еврейскую историю – захват Храма Антиохом Епифаном и предсказанные автором очищение Храма, гибель Антиоха и воскресение мертвых. Наше толкование демонстрирует, что исполнение указанных пророчеств действительно самым непосредственным образом связано с историей еврейского народа. В 8 главе книги Даниила мы видим предсказания очищения Храма и победы Маккавеев (а по некоторым мнениям – и Шестидневной войны), в 9 главе основное внимание автора сосредоточено на событиях последней седмины, связанных с византийско-персидской войной и разорением Иерусалима персами в 614 году, в 11–12 главе мы находим пророчества о Холокосте и восстановлении государства Израиль, произошедших в XX веке.

Рассмотрение предложенных нами толкований пророчеств книги Даниила приводит нас к интересному выводу: фактически все приведенные в ней пророчества уже исполнились[833]. Пророчество седьмой главы книги Даниила, предсказывающее воцарение Сына Человеческого, исполнилось в 1917–1918 годах, пророчество о воскресении мертвых реализовалось в 1948–1949 годах. Таким образом, пророчества, традиционно связывавшиеся многими комментаторами с явлением Мессии/вторым пришествием Иисуса Христа и воскресением мертвых, в нашем толковании рассматриваются как уже исполнившиеся предсказания исторических событий XX века.

Можно ли исходя из этого заключить, что мировая история уже несколько десятилетий назад достигла своего принципиального рубежа, за которым находится ожидавшееся пророками Царство Божие? Очевидно, следует констатировать, что несмотря на значительный политический, социальный и экономический прогресс, достигнутый в XX веке, мы не можем назвать его мессианским завершением истории человечества. Предсказания библейских пророков, предвидевших отсутствие войн и объединение всех народов в служении Богу, никак не могут быть связаны с исторической реальностью не только после 1917, но и после 1949 года. Очевидно, что в данном случае мы можем говорить только о начале определенного процесса, выражающегося в гуманизации и демократизации человеческого общества, для завершения которого еще потребуется длительный период времени. Разумеется, говорить о достижении некоторой универсальной религиозной и философской истины, что традиционно предполагают мессианские пророчества, в настоящее время еще более сложно – эта задача по-прежнему остается делом будущего.

Таким образом, мы можем заключить, что пророчества книги Даниила указывают нам на важнейшие этапы мессианского процесса, но еще не на его конечный результат. Сделать такой вывод можно не просто руководствуясь приведенными выше общими соображениями, но и опираясь на непосредственные указания, содержащиеся в самой книге Даниила. В Дан 2 говорится, что «камень, разбивший истукана, сделался великою горою и наполнил всю землю» (Дан 2, 35). Превращение камня в гору происходит уже после крушения символизирующей мировые империи статуи, и многие претеристы и историцисты усматривали здесь указание на длительный процесс роста и расширения Царства Божьего, которое должно постепенно распространиться по всему миру[834]. Еще более очевидное указание на длительный процесс становления мессианского царства мы находим в Дан 7. Там говорится, что после убийства четвертого зверя «у прочих зверей отнята власть их, и продолжение жизни дано им только на время и на срок» (Дан 7, 12). Это указание традиционно вызывало затруднения у комментаторов[835]. По-видимому, автор арамейского апокалипсиса предполагал, что после падения эллинистических империй всемирное доминирование Израиля будет сочетаться с существованием государств других народов бывшей Персидской империи – по крайней мере на определенный период времени[836]. По нашему мнению, этот пассаж следует интерпретировать как указание на задержку наступления мессианской эпохи после событий 1917–1918 годов: после крушения наследников Римской империи другие авторитарные и агрессивные государства, символизируемые чудовищными животными, на некоторое время продолжат свое существование. Однако их власть уже рисуется как принципиально ослабленная – у них отнято ןוהנטלש «господство их». Это указание может быть истолковано как пророчество о том, что после падения наследников Римской империи, произошедшем в 1917 году, в мире будет происходить неуклонное расширение значения социального и гуманистического начала, которое будет последовательно разрушать все структуры, основанные на авторитарных и агрессивных идеологиях, стремящихся остановить этот процесс. Действительно, в XX веке произошли такие события как победа над нацизмом, крушение мировой колониальной системы, демократизация значительной части государств мира, ликвидация большинства форм национальной, расовой и гендерной дискриминации. Несмотря на то, что этот процесс происходит с постоянными отступлениями, кризисами и сложностями, можно заключить, что он будет происходить и в дальнейшем, пока не завершатся «время и срок», отпущенные для всех оставшихся звериных империй.

Особый интерес в данном случае вызывает и вопрос о судьбах современного Израиля. Еврейское государство, построенное сионистским движением в Палестине, также пока что остается далеко от чаяний пророков. Разумеется, некоторые черты их предвидений, такие как собирание народа Израиля, его возрождение для самостоятельной государственной жизни, экономическое благосостояние и военные успехи в той или иной мере осуществились. Однако такие пророчества как наступление мира с соседними народами, национального и социального равенства и, наконец, достижение высокого духовного уровня всем еврейским народом остаются очень далеки от современной реальности. Напротив, можно говорить о том, что государство Израиль все более проявляет в себе черты традиционных мировых империй. Одной из главных причин подобной ситуации стала продолжающаяся уже в течение полувека оккупация Израилем палестинских территорий, оказавшихся под израильским контролем в 1967 году, после победы в Шестидневной войне. Первоначально воспринимавшаяся как временная и вынужденная мера, со временем она стала приобретать характер постоянного положения дел. Автор, разумеется, нисколько не хотел бы игнорировать усилия целого ряда израильских политиков в попытках достижения мира с палестинцами и преуменьшать вину арабских лидеров, десятилетиями использовавших палестинцев в качестве оружия для достижения собственных политических целей. Тем не менее положение палестинского народа – как по вине израильских правых, стремящихся к сохранению военного и политического контроля над территорией Западного Берега, так и по вине палестинских политиков и идеологов, не готовых прекратить конфликт с Израилем на условиях разумного компромисса, продолжает оставаться плачевным.

По словам Бен Гуриона, человека, далекого от традиционной религиозности, но очень серьезно относившегося к Библии, государство Израиль должно стать воплощением мессианских чаяний библейских пророков. Именно подобное развитие израильского общества и государства было бы, по нашему мнению, реальным мессианским процессом. Стремление правых религиозных сионистов представить мессианский процесс в первую очередь как присоединение и заселение всех земель, на которых находилась территория исторического Иудейского царства, представляется ошибочным подходом, ставящим наступление мессианской эпохи в зависимость от контроля за теми или иными землями, существования Храма и т.д. Радикальные религиозные сионисты вдохновляются мечтами о Третьем Храме, в который, согласно предсказаниям пророков, придут все народы (Ис 2, 2), что ознаменует начало эпохи всеобщего мира и гармонии. Однако вряд ли стоит полагать, что само по себе строительство Храма может каким-то мистическим образом приблизить мессианское Избавление. Намного уместнее было бы осмыслить приведенное выше пророчество Исаии в духе рационального мышления – когда сознание жителей мусульманских стран изменится таким образом, что они добровольно согласятся с возрождением иудейского богослужения на Храмовой горе, увидев в нем не покушение на права ислама, а восстановление древней авраамической святыни, можно будет говорить о том, что сознание человечества изменилось до такой степени, что наконец-то наступила эпоха всеобщего мира между народами.

Если согласиться с толкованием Дан 8 как указания на события Шестидневной войны, в этом свете Божественным даром для Израиля в первую очередь оказывается контроль над Старым Городом и, если быть более точными, Стеной плача и Храмовой горой. Можно согласиться с тем, что передача Храмовой горы палестинскому государству была бы принципиальной ошибкой и неправомерным отказом от главной иудейской святыни – что одновременно вовсе не исключает возможности той или иной формы совместного управления Храмовой горой. Как бы в дальнейшем ни развивались арабо-израильские отношения, Храмовая гора должна быть открыта как для иудейских, так и для мусульманских молитв, чтобы в будущем стать не местом конфликта, а местом совместного богопочитания всех авраамических религией, что будет действительным исполнением предсказания пророков о единении всех народов в совместном служении Богу (Ис 2, 2). Точно так же заселение еврейским народом всей исторической территории Земли Израиля, являющееся основной целью религиозных сионистов, может стать конструктивным и действительно приближающим мессианское Избавление процессом только в том случае, если оно будет сопровождаться установлением равноправных и мирных отношений с проживающим на этой территории арабским населением[837]. Тесная связь событий глобального социального освобождения с важнейшими вехами в истории становления еврейского государства безусловно свидетельствует о том, что разрешение арабо-израильских противоречий и гармоничное развитие израильского общества в будущем станут возможны в результате новых глобальных прорывов на пути построения мирного и социально справедливого общества.

Библиография

Айвазова С.Г. Гендерное равенство как проблема российских реформ: политический аспект. Научно-аналитический доклад. М, 2002.

Андреева Л.А. «Местник Божий» на царском троне: христианская цивилизационная модель сакрализации власти в российской истории. М., 2002.

Андросова В.А. Небесные книги в Апокалипсисе Иоанна Богослова. М., 2013.

Антиох Стратиг. Пленение Иерусалима персами в 614 г. СПб., 1909.

Бабкин М.А. Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году: материалы и архивные документы по истории Русской православной церкви. М., 2008.

Белявский В.А. Вавилон легендарный и Вавилон исторический. М., 2011.

Беляев А.Д. О безбожии и антихристе. М., 1996.

Мидраш раба. [Великий мидраш]. Берешит раба. Т. 2. М., 2013.

Беркович Е. Банальность добра. Герои, праведники и другие люди в истории Холокоста. Заметки по еврейской истории двадцатого века. М., 2003.

Беркович Элиэзер. Вера после Катастрофы. Иерусалим, 1990.

Бессонов И.А. Библейские пророчества об исламе. Доказательство духовного единства авраамических религий. М., 2011.

Бессонов И.А. Деление седмин в Дан 9.25: происхождение версии перевода Феодотиона и ее отношение к масоретскому тексту // Вестник Православного гуманитарного Свято-Тихоновского университета. Серия 3: Филология. № 3 (52). 2017. С. 36–47.

Бессонов И.А. Русская народная эсхатология: история и современность. М., 2014.

Бибиков М.А. «Блеск и нищета» василевсов: структура и семиотика власти в Византии // Образы власти на Западе, в Византии и на Руси. Средние века. Новое время. М., 2008. С. 11–22.

Библеистика. Библейское богословие // Православная Энциклопедия. Tом V. М., 2002. С. 33–34.

Бикерман Э. Государство Селевкидов. М., 1985.

Большаков О.Г. История Халифата. Том 3. Между двумя гражданскими войнами. 656–696. М., 1998.

Бьюри Дж. Б. Государственный строй Византийской империи: Историко-юридический этюд // Очерки по истории Византии. В 2 вып. СПб., 1912. Вып. 2.

Вейнберг Й. Введение в Танах. Писания. Иерусалим-М., 2005.

Ветхий Завет. Перевод с древнееврейского и арамейского. Книга Даниила. М., 2002.

Воспоминания сестры Лусии о Фатиме. Т. 1. 2006.

Гергей Е. История папства. М., 1996.

Грабар А.Н. Император в византийском искусстве. М., 2000.

Грец Генрих. История евреев. Том V. Одесса, 1906.

Даниил, пророк // Православная энциклопедия. Том XIV. М., 2006. С. 8–45.

Деревенский Б.Г. Книга об антихристе. СПб., 2007.

Десницкий А.С. Введение в библейскую экзегетику. М., 2011.

Джарман О.А. Культ императора в древнем Риме и Италии в межзаветную эпоху // Христианское чтение. № 2. 2012. С. 56–118.

Диспут Нахманида. Иерусалим-М., 1992.

Добыкин Д.Г. Православное учение о толковании Священного Писания. Лекции по библейской герменевтике. СПб., 2016.

Дукан Жак. Стенание Земли. Пос. Заокский, 1997.

Ефрем Сирин. Толкование на пророческие книги Ветхого Завета. М., 2017.

Живов В.М., Успенский Б.А. Царь и Бог (Семиотические аспекты сакрализации монарха в России) // Успенский Б.А. Избранные труды. М., 1996. Т. 1. Семиотика истории. Семиотика культуры.

Звягельская И.Д. История государства Израиль. М., 2012.

Идель Моше. Каббала: новые перспективы. М.-Иерусалим, 2010.

Иероним Стридонский. Творения бл. Иеронима Стридонского. Часть 12. Киев, 1894.

Иоанн Златоуст. Полное собрание творений Иоанна Златоуста в 12 томах. Т. 1. М., 1991.

Иосиф Флавий. Иудейские древности. Т. 1. М., 1996.

Ипполит Римский. Толкование на книгу пророка Даниила. М., 1998.

Каймакамова М. Власть и история в средновековна България. София, 2011.

Кицикис Д. Османская империя // На перекрестке цивилизаций: сборник. М., 2006. С. 103–223.

Климент Александрийский. Строматы. Книга 1–7. СПб., 2018.

Кондаков Н.П. Иконография Богоматери. М., 1998.

Корсаков А.Н. Село Коломенское. Исторический очерк. М., 1870.

Кудасевич Иосиф. Матерь Искупителя: библейские размышления. М., 2000.

Кукушкин Л.С. История православия. Харьков, 2010.

Лозовский В.В. Антиох IV (Епифан) в «Деяниях греческого царя» (4Q248) // Скрижали. № 2. 2011. С. 91–97.

Лопухин А.П. Толковая Библия, или Комментарий на все книги Св. писания Ветхого и Нового Завета. Т. 7. СПб., 1910.

Лосев А.Ф. Диалектика мифа. М., 2001.

Мидраш раба. [Великий мидраш]. Эстер Раба. Рут Раба. М., 2015.

Немировский А.А. Только человек, но не просто человек: сакрализация царя в древней Месопотамии // Сакрализация власти в истории цивилизации. Ч. 1. М., 2005. С. 82–139.

Нестерова О.Е. Проблемы интерпретации учения Оригена о трех смыслах Священного Писания в современной научной литературе // Раннехристианская и византийская экзегетика. М., 2008. С. 26–67.

Нефедов C.A. Факторный анализ исторического процесса. История Востока. М., 2008.

Никифора патриарха константинопольского краткая история со времени после царствования Маврикия // Византийский временник. Том 3 (28). 1950. C. 349–387.

Овери Ричард. Сталин и Гитлер. М., 2004.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. М., 2011.

Пигулевская Н.В. Анонимная сирийская хроника о времени Сасанидов // Записки Института востоковедения Академии наук СССР. Том VII. М.-Л., 1939. С. 55–78.

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. СПб., 1998.

Райт Н.Т. Иисус и победа Бога. М., 2004.

Рансимен С. Восточная схизма. Византийская теократия. М., 1998.

Рождественский A.П. Откровение Даниилу о семидесяти седминах: Опыт толкования Дан 9.24–27. СПб., 1896.

Рубин Зеэв. Иерусалим в веках. Иерусалим в византийский период. Т. 4. 1997.

Русская историческая библиотека. Т. 6. СПб., 1908.

Себеос. История императора Иракла. Рязань, 2006.

Стайтс P. Женское освободительное движение в России. Феминизм, нигилизм и большевизм. 1860–1930. М., 2004.

Стеняев Олег. Беседа книгу святого пророка Божия Даниила // Человек перед лицом соблазнов. Беседы на Священное Писание. М., 1999. С. 57– 136.

Сысоев Даниил. Толкование Книги пророка Даниила. М., 2013.

Тексты Кумрана. Вып. 1. М., 1971.

Тексты Кумрана. Вып. 2. СПб., 1996.

Священник Тимофеев Борис. Диодор Тарсийский. Предисловие к толкованию на 118-й псалом // Святоотеческая экзегетика. 2016. № 2.

Тыпкова-Заимова В., Милтенова А. Историко-апокалиптичната книжнина във Византия и в Средновековна България. Cофия, 1996.

Феодорит Кирский. Творения блаженного Феодорита, епископа Кирского. Часть 4. М., 1837.

Фомин С.В. Царица Небесная – Державная Правительница земли Русской. Коломенская икона Божией Матери «Державная»: службы, акафисты, молитвы, сказания, свидетельства. М., 2007.

Фрекем Джордж ван. Гитлер и его бог. За кулисами феномена Гитлера. М., 2014.

Хейли Гомер. Книга пророка Даниила. СПб., 2015.

Хрестоматия по истории Древнего Востока. Т. 2. М., 1980.

Швидковский Д.О. Трон ко второму пришествию. Загадка церкви Вознесения // Современный дом. 2003. № 7.

Шолем Гершом. Основные течения в еврейской мистике. М.-Иерусалим, 2007.

Щедровицкий Д.В. Введение в Ветхий Завет. Пятикнижие Моисеево. М., 2003.

Щедровицкий Д.В. Пророчества книги Даниила. М., 2003.

Abraham William J. The Divine Inspiration of Holy Scripture. Oxford, 1981.

Adams J. E., Fisher M. C. The Time of End: Daniel’s Prophecy Reclaimed. 2004.

Adler W. The Apocalyptic Survey of History Adapted by Christians: Daniel’s Prophecy of 70 weeks // The Jewish Apocalyptic Heritage in Early Christianity. 1996. P. 201–238.

Albani Matthias. The Downfall of Helel, the Son of Dawn. Aspects of Royal Ideology in Isa 14: 12–13 // The Fall of the Angels. Leiden-Boston, 2004. P. 62– 86.

Albertz Rainer. A History of Israelite Religion in the Old Testament Period, Volume 2: From the Exile to the Maccabees. Louisville, 1994.

Albertz Rainer. A. Social Setting of Daniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 1. Boston-Leiden, 2002. P. 171–204.

Albertz Reiner. Der Gott des Daniel: Untersuchungen zu Daniel 4–6 in der Septuagintauffassung sowie zu Komposition und Theologie des aramäischen Danielbuches. Stuttgart, 1988.

Allison Dale. The New Moses: A Matthean Typology. Eugene, 2013.

Ancient Near Eastern Texts Relating to the Old Testament. Princeton, 1969.

Anderson Bernard W. Understanding the Old Testament. Englewood Cliffs, 1975.

Angelov Dimiter. Imperial Ideology and Political Thought in Byzantium. 1204–1330. Cambridge, 2007.

Arbel Daphna. «Seal of Resemblance, Full of Wisdom and Perfect in Beauty»: the Enoch/Metatron Narrative of 3 Enoch and Ezekiel 28 // Harvard Theoloical Review 98:2 (2005). P. 121–42.

The Armeninan History attributed to Sebeos. Part I. Translation and Notes. Liverpool, 1999.

Arjomand Said Amir. Messianism, Millenialism and Revolution in Early Islamic History // Imagining the End. Apocalypse from the Ancient Middle East to Modern America. London-New York, 2002. P. 106–128.

Aster Shawn Zelig. Reflections of Empire in Isaiah 1–39. Responses to Assyrian Ideology. Atlanta, 2017.

Aune David E. Apocalipticism, Prophecy, and Magic in Early Christianity. Tübingen, 2006.

Avni Gideon. The Persian Conquest of Jerusalem (614 c.e.)—An Archaeological Assessment // Bulletin of the American Schools of Oriental Research. No. 357 (February 2010). P. 35–48.

Babinger Franz. Mehmed the Conqueror and His Time. Princeton, 1992.

Baldwin Joyce G. Danel: an Introduction and Commentary. Downers Grove, 1978.

Barber Cyril J. Best Books for Your Bible Study Library. Eugene, 2004.

Barr J. Childs’ Introduction to the Old Testament as Scripture // Journal for the Study of Old Testament 16 (1980). P. 12–23.

Baum Armin D. Revelatory Experience and Pseudoepigraphical Attribution in Early Jewish Apocalypses // Bulletin for Biblical Research 21.1 (2011). P. 65– 92.

Beale G.K. Handbook of the New Testament Use of the Old Testament. Exegesis and Interpretation. Michigan, 2012.

Beasley-Murray G.R. The Interpretation of Son of Man // The Catholic Biblical Quarterly. Vol. 45, No. 1 (January 1983). P. 44–58.

Beaulieu Paul-Alain. World Hegemony, 900–300 BCE // A Companion to the Ancient Near East. Hoboken, 2005. P. 48–62.

Beckwith Roger T. The Earliest Enoch Literature and Its Calendar: Marks of Their Origin, Date and Motivation // Revue de Qumrân, Vol. 10, No. 3 (39) (Février 1981). P. 365–403.

Beckwith Roger T. Daniel 9 and the date of Messiah’s coming in Essene, Hellenistic, Pharisaic, Zealot and early Christian computation // Revue de Qumran. Vol. 10, No. 4 (40) (Décembre 1981). P. 521–542.

Beckwith Roger T. The Old Testament Canon of the New Testament Church: and its Background in Early Judaism. Eugene, 2008.

Bettler Marc Zvi. Biblical Authority. A Jewish Pluralistic View // Engaging Biblical Authority: Perspectives on the Bible as Scripture. Louisville-London, 2007.

Ben Shahar Meir. ‘Anointed’ and ‘Messiah’: A new Investigation into an Old Problem // Journal for the Study of the Old Testament. Vol. 42 (4). 2018. P. 393– 413.

Bentzen Aage. Daniel. Tübingen, 1952.

Bentzen Aage. King and Messiah. London, 1955.

Bergado G.N. The Sensus Plenior as a New Testament Hermeneutical Principle. Master’s Thesis. Trinity Evangelical Divinity School (1969).

Bergsma John Sietze. The Jubilee from Leviticus to Qumran. A History of Interpretation. Leiden-Boston. 2007.

Bickerman Elias Joseph. The God of the Maccabees: studies on the meaning and origin of the Maccabean revolt. Leiden, 1979.

Black Matthew. Die Apotheose Israels: eiene neue Interpretation des danielischen ‘Menschensohns’ // Jesus und der Menschensohn. Freiburg, 1975. S. 92–99.

Block Daniel I. The Book of Ezekiel, Chapters 25–48. Grand Rapids, 1998.

Bludau A. Die Alexandrinische Ьbersetzung des Buches Daniel und ihr Verhältnis zum massoretischen Texten. Freiburg im Breisgau, 1897.

Boccacini Gabriele. The Solar Calendars of Daniel and Enoch // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 311–328.

Bockmuehl M. The Dead Sea Scrolls and the Origins of Biblical Commentary // Text, Thought, and Practice in Qumran and Early Christianity. Leiden, 2009.

Bohr Stephen P. Futurism’s Incredible Journey. Roseville, 2009.

Bousset Wilhelm. Die Religion des Judentums im neutestamentlichen Zeitalter. Berlin, 1903.

Breasted James Henry. Ancient Records of Egypt. The Nineteenth Dynasty. Urbana-Chicago, 2001.

Brоn Gerŝon. The Concept of Time in the Bible and the Dead Sea Scrollls. Leiden-Boston –Köln, 2001.

Brooke-Lester G. Daniel Evokes Isaiah: Allusive Characterization of Foreign Rule in the Hebrew-Aramaic Book of Daniel. London, 2015.

Brown Robert McAfee. Unexpected News: Reading the Bible with Third World Eyes. Philadelphia, 1984.

Brown Raymond E. The Sensus Plenior in the Last Ten Years // The Catholic Biblical Quaterly. P. Vol. 25. 1963. P. 262–285.

Brown Raymond E. The Sensus Plenior of Sacred Scripture. Baltimore, 1955.

Brown Raymond E. The History and Development of a Theory of Sensus Plenior // The Catholic Biblical Quarterly. Vol. 15, No. 2 (April, 1953). P. 157–158.

Bruce F.F. Josephus and Daniel // Annual of the Swedish Theological Institute. Vol. 4 (1965). P. 148–162.

Buchanan George Wesley. The Book of Daniel. Eugene, 2005.

Buergenthal Thomas. International Law and the Holocaust. Joseph and Rebecca Meyerhoff Annual Lecture. 28 October 2003. Washington, 2004.

Calimi Isaac. Early Jewish Exegesis and Theological Controversy. Studies in Scriptures in the Shadow of Internal and External Controversies. Assen, 2002.

Campagner Elisabeth. Eine jüdische Apokalypse des 7. Jahrhunderts? Kaiser Heraklius als Antichrist? // Internet-Zeitschrift für Kulturwissenschaften. № 5. 2002. S. 1–43.

Canale Fernando L. Revelation and Inspiration: the Classical Model. Andrews University Seminary Studies, Spring-Summer 1994, Vol. 32. P. 7–28.

Casey Maurice. Son of Man. The Interpretation and Influence of Daniel 7. London, 1979.

Casey Maurice. Porphyry and the Origin of the Book of Daniel // Journal of Theological Studies. Vol. XXVII, Pt. 1, April 1976. P. 15–33.

Catholic Encyclopeadia. Inspiration of the Bible. [http://www.newadvent. org/cathen/08045a.htm]

Chialá Sabino. The Son of Man: The Evolution of an Expression // Enoch and the Messiah Son of Man. Michigan, 2007. P. 153–178.

Charles Robert H. Eschatology: The Doctrine of a Future Life in Israel, Judaism and Christianity. London, 1913.

Charles Robert H. The Apocrypha and Pseudepigrapha of the Old Testament. Vol. 2. Oxford, 1913.

Childs Brevard S. Biblical Theology in Crisis. Philadelphia, 1970.

Childs Brevard S. Introduction to the Old Testament as Scripture. Philadelphia, 1979.

Childs Brevard S. ‘The Sensus Literalis’ of Scripture: An Ancient and Modern Problem // Beitrage zur Alttestamentliche Theologie: FS Walter Zimmerli. Göttingen, 1977. P. 80–93.

Chilton David. The Days of Vengeance. An Exposition of the Book of Revelation. 1987.

Clark Terry R. “I Will Be King over You!” The Rhetoric of Divine Kingship in the Book of Ezekiel. Piscataway, 2014.

Clarke Adam. The holy Bible: containing the Old and New Testaments. With a commentary and critical notes by Adam Clarke. Volume IV. Isaiah to Malachi. New York, 1846.

Cohen David. Sexuality, Violence, and the Athenian Law of Hubris // Greece & Rome, Vol. 38, issue 2 (October 1991). P. 171–188.

Cohen Gerson D. Esau as Symbol in Early Medieval Thought // Jewish Medieval and Reinessance Studies. Cambridge, 1967. P. 19–48.

Collins John J. The Apocalyptic Imagination: An Introduction to Jewish Apocalyptic Literature. Michigan-Cambridge, 2016.

Collins John J. The Apocalyptic Vision of the Book of Daniel. Missoula, 1977.

Collins John J. A Commentary on the Book of Daniel. Minneapolis, 1993.

Collins John J. The Son of Man and the Saints of the Most High in the Book of Daniel // Journal of Biblical Literature 93 (1974). P. 50–66.

Collins Adela Yarbro. The Influence of Daniel on the New Testament // John J. Collins. A Commentary on the Book of Daniel. Minneapolis, 1993. P. 90–123.

Collins Adela Yarbro. The Combat Myth in the Book of Revelation. Missoula, 1976.

Cook Stephen L. Deliverance as Fertility and Resurrection: Echoes of Second Isaiah in Isaiah 26 // Formation and Intertextuality in Isaiah 24–27. Atlanta, 2013. P. 165–182.

Coppens J. Les harmonies des deux Testaments. Tournai-Paris, 1949.

Cowles Henry. Ezekiel and Daniel: With Notes, Critical, Explanatory, and Practical, Designed for both Pastors and People. New York, 1870.

Crone Patricia, Hinds Martin. God’s Caliph. Religious Authority in the First Centuries of Islam. Cambridge, 2003.

Culver Robert D. Daniel and the Latter Days. Chicago, 1954.

Culver Robert D. Expositary & Explanatory lectures on the Book of Daniel. 2009.

Cumont Franz. La Plus Ancienne Géographie astrologique // Klio 9 (1909). P. 263–273.

Dagron Gilbert. Juifs et chrétiens en Orient byzantine. Paris, 2010.

Dan Joseph. Armilus: The Jewish Antichrist and the Origins and Dating of Sefer Zerubbavel // Toward the Millennium: Messianic Expectations from the Bible to Waco. 1998. P. 73–104.

Davidson Richard M. The Meaning of Nisdaq in Daniel 8: 14 // Journal of the Adventist Theological Society 7/1 (1996). P. 107–119.

Davies Philip R. Daniel Chapter Two // The Journal of Theological Studies. Vol. 27. No 2. (October 1976). P. 392–401.

Davies Philip R. The Scribal School of Daniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 1. Boston-Leiden, 2002.

Day John. Yahwe and the Gods and Goddesses of Canaan. New York, 2002.

The Dead Sea Scrolls in English. London, 1995.

Dequeker Luc. The ‘Saints of the Most High’ in Qumran and Daniel // Oudtestamentische Studien 18 (1973). P. 108–187.

Di Lella A.A. The textual history of Septuagint-Daniel and Theodotion-Daniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002.

Di Lella A. A. The One in Human Likeness and the Holy Ones of the Most High in Daniel 7 // The Catholic Biblical Quarterly. Vol. 39, No. 1 (Januar 1977). P. 1–19.

Dobroruka Vicente. Second Temple Pseudepigraphy: A Cross-cultural Comparison of Apocalyptic Texts and Related Jewish Literature. Boston, 2014.

Donaldson Terence L. Royal Sympathizers in Jewish Narraive // Journal for the Study of the Pseudoepigrapha. Vol. 16/1. 2006. P. 41–59.

Eddy S.K. The King is Dead. Eastern Resistance to Hellenism, 334–31 B.C. Lincoln, 1961.

Eerdmans B.D. Origin and Meaning of the Aramaic Part of Daniel // Actes du XVIIIe congrès international des orientalistes (1932). P. 198–202.

Elliger K. Studien zum Habakkuk-Kommentar vom Toten Meer. Tübingen, 1953.

Emerton J.A. The Origin of the Son of Man Imagery // The Journal of Theological Studies, 9 (1958). P. 224–242.

Eggler Jürg. Influences and Traditions Underlying the Vision of Daniel 7:2– 14: The Research History from the End of the 19th Century to the Present. Fribourg– Göttingen, 2000.

Elgvin Torleif. Texts on Messianic Reign from the Hasmonean Period: 4Q521 as Interpretation of Daniel 7 // The Seleucid and Hasmonean Periods and the Apocalyptic Worldview. London-New York, 2016.

Encyclopedia of Holocaust Literature. Westport-London, 2002.

Erickson Millard. The New Evangelical Theology. London, 1969.

Eshel Esther. Possible Sources of the Book of Daniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 388–390.

Evans Craig A. Jesus and the Continuing Exile of Israel // Jesus & the Restoration of Israel: A Critical Assessment of N. T. Wright’s. 1999. P. 77–100.

Evans John S. The Four Kingdoms of Daniel. Maitland, 2004.

Evans John S. The Prophecies of Daniel 2. Maitland, 2008.

Evans J.A.S. The Age of Justinian. The Circumstances of Imperial Power. London-New York, 1996.

Faber George Stanley. The Sacred Calendar of Prophecy. London, 1828.

Fabiny Tibor. The Literal Sense and the “Sensus Plenior” Revisited // Hermathena. No. 151 (Winter 1991). P. 9–23.

Fager Jeffrey. Land Tenure and the Biblical Jubilee. Uncovering Hebrew Ethics through the Sociology of Knowledge. Sheffield, 1993.

Farrar F.W. The Expositor’s Bible. The Book of Daniel. London, 1895.

Feldman Louis H. Judaism and Hellenism Reconsidered. Leiden-Boston, 2006.

Ferch Arthur J. The Apocalyptic «Son of Man» in Daniel 7. Andrews University Seminary Doctoral Dissertation Series 6. Berrien Springs, 1979.

Fernández F. Andre. Hermenéutica. Rome, 1927.

Feuillet A. Le Fils de l’homme de Daniel et la tradition biblique // Revue Biblique 60 (1963). P. 170–202, 321–346.

Filmer Edmund W. Daniel’s Predictions. London-New York, 1979.

Finney Mark T. Resurrection, Hell and the Afterlife: Body and Soul in Antiquity, Judaism and Early Christianity. New York, 2016.

Fiorenza Elisabeth. The Eschatology and Composition of the Apocalypse // The Catholic Biblical Quarterly. Vol 30. № 4. 1968.

Fishbane Michael. The Qumran Pesher and Traits of Ancient Hermeneutics // Proceedings of the World Congress of Jewish Studies. Vol. I. Division A. Jerusalem, 1973. P. 97–114.

Fitzmyer Joseph A. Essays on the Semitic Background of the New Testament. Grand Rapids, 1997.

Flint Peter W. The Daniel Tradition at Qumran // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 329–367.

Franklin Simon. The Empire of the Rhomaioi as Viewed from Kievan Russia: Aspects of Byzantino-Russian Cultural Relations // Byzantium – Rus – Russia: Studies in the Translation of Christian Culture. Aldershot-Burlington, 2002. P. 507–537.

Freas Erik. Nationalism and Haram al-Sharif/Temple Mount. The Exclusivity of Holiness. New York, 2017.

Frisch Alexandrina. The Danielic Discourse on Empire in Second Temple Literature. Leiden-Boston, 2016.

Fröhlich Ida. Time and Times and Half a Time. Historical Consciousness in the Jewish Literature of the Persian and Hellenistic Eras. Sheffield, 1996.

Froom Le Roy Edwin. The prophetic faith of our fathers. The Historical Development of Prophetic Interpretation. Volume 2. Washington, 1948.

Frye Northrop. The Great Code. The Bible and Literature. New York-London, 1982.

Gardner Anne E. Daniel 7, 2–14: Another Look at its Mythic Pattern // Biblica. Vol. 82, No. 2 (2001). P. 244–252.

Gardner Anne. “Holy ones” and “(Holy) people” in Daniel and 1QM // Keter Shem Tov: Collected Essays on the Dead Sea Scrolls in Memory of Alan Crown. Piscataway, 2013. P. 151–183.

Gentry Kenneth L. Before Jerusalem Fell. Dating the Book of Revelation. An Exegetical and Historical Argument for a Pre-A.D. 70 Composition. Tyler, 1989.

Gentry Kenneth L. He Shall Have Dominion. Tyler, 1992.

Girdlestone Robert B. The Grammar of Prophecy: A Systematic Guide to Biblical Prophecy. Grand Rapids, 1955.

Ginsberg H.L. The Composition of the Book of Daniel // Vetus Testamentum. Vol. 4, Fasc. 3 (Jul. 1954). P. 246–275.

Ginsberg H.L. The Oldest Interpretation of the Suffering Servant // Vetus Testamentum. Vol. 3, Fasc. 4 (Oct. 1953). P. 400–404.

Ginsberg H.L. Studies in Daniel. New York, 1948.

Golani Motti. Jerusalem’s Hope Lies Only in Partition: Israeli Policy on the Jerusalem Question, 1948–67// International Journal of Middle East Studies. Vol. 31, No. 4 (Nov, 1999). P. 577–604.

Goldingay John. Approaches to Old Testament Interpretation. Toronto, 2002.

Goldingay John. Daniel. Dallas, 1989.

Goldingay John. Daniel and the Twelve Prophets for Everyone. Louisville, 2016.

Goldingay John, Payne David. Commentary on Isaiah 44.24–55.13, Volume 2. London-New-York, 2006.

Goldstein A. Jonathan. 1 Maccabees. New York, 1976.

Goppelt Leonhard. Typos: The Typological Interpretation of the Old Testament in the New. Grand Rapids, 2002.

Gordon Robert P. Messianism in Ancient Bible Translations in Aramaic and Syriac // Redemption and Resistance: The Messianic Hopes of Jews and Christians in Antiquity. London-New York, 2007. P. 262–273.

Goshen-Gottstein M.H. Tanakh Theology: the Religion of the OT and the Place of Jewish Biblical Theology // Ancient Israelite Religion: Essays in Honour of Frank Moore Cross. Philadelphia. 1987. P. 617–644.

Grabbe Lester L. A Dan(iel) for all Seasons // The Book of Daniel. Vo1. 1. Boston-Leiden, 2002. P. 229–246.

Gray J. The Desert God ‘Attar in the Literature and Religion of Canaan // Journal of Near Eastern Studies, 8 (1949). P. 72–83.

Grayson A.K. Babylonian Historical-Literary Texts. Toronto, 1975.

Grayson A.K. and Lambert W.G. Akkadian Prophecies // Journal of Cuneiform Studies 18 (1964). P. 7–30.

Greenspoon Leonard J. The Origin of the Idea of Resurrection // Traditions in Transformation: Turning Points in Biblical Faith. Winona Lake, 1981. P. 247– 322.

Greisiger Lutz. Messias-Endkaiser-Antichrist: Politische Apokalyptik unter Juden und Christen des Nahen Ostens am Vorabend der arabischen Eroberung. Wiesbaden, 2014.

Grey Erika. The Seat of the Antichrist: Bible Prophecy and the European Union. Danbury, 2013.

Grelot Pierre. Le Septante de Daniel IV et son substrat semetique // Revue Biblique 81. 1974. P. 5–23.

Gruen Erich S. Hellenism and Persecution: Antiochus IV and the Jews // Hellenistic History and Culture. Berkeley-Los Angeles-London, 1993.

Gruss Edmond C. Jehovah’s Witnesses: Their Claims, Doctrinal Changes, and Prophetic Speculation. What Does the Record Show? Maitland, 2007.

Gunkel H. Schöpfung und Chaos in Urzeit und Endzeit. Göttingen, 1895.

Gurney Robert J.M. God in Control: An Exposition of the Prophecies of the Book of Daniel. Worthing. 2006.

Gurney Robert J.M. The Seventy Weeks of Daniel 9:24–27 // Evangelical Quarterly 53.1 (January /March 1981). P. 29–36.

Haller Max. Das Alter von Daniel 7 // Theologische Studien und Kritiken 93 (1920). S. 83–87.

Hallo W.W. Akkadian Apocalypses // Israel Exploration Journal. Vol. 16, No. 4 (1966). P. 231–242.

Hanson Richard Patrick Crosland. Allegory and Event: A Study of the Sources and Significance of Origen’s Interpretation of Scripture. Louisville-London, 2002.

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. The Book of Daniel. New York, 1980.

Hartog Pieter B. Pesher and Hypomnema: A Comparison of Two Commentary Traditions from the Hellenistic-Roman Period. Leiden-Boston, 2017.

Hasel G.F. The Identity of “The Saints of the Most High” in Daniel 7 // Biblica, Vol. 56 (1975). P. 173–192.

Haefner Alfred E. A Unique Source for the Study of Ancient Pseudonymity // Anglican Theological Review. № 16 (1934). P. 8–15.

Hävernick Heinrich Andreas Christoph. Commentar über das Buch Daniel. Hamburg, 1832.

Hawting G.R. The First Dynasty of Islam. The Umayyad Caliphate. AD 661– 750. London-New York, 2000.

Heaton Eric William. The Book of Daniel. Introduction and Commentary. London, 1956.

Heck Paul L. “Jihad” Revisited // The Journal of Religious Ethics. Vol. 32, No. 1 (Spring, 2004). P. 95–128.

Heinemann Joseph. The Messiah of Ephraim and the Premature Exodus of the Tribe of Ephraim // Harvard Theological Review. Vol. 8. January 1975. № 1.

P. 1–15.

Hengel Martin. Judaism and Hellenism. Studies in their Encounter in Palestine during the Early Hellenistic Period. Eugene, 2003.

Henze M.H. The Madness of King Nebuchadnezzar: The Ancient Near Eastern Origins and Early History of Interpretation of Daniel 4. Leiden-Boston-Köln, 1999.

Henze M.H. Nebuchadenzzar’s Madness in Syriac Literature // The Book of Daniel. Composition and Reception. Volume 2. Boston-Leiden, 2002. P. 550– 571.

Heschel Susannah. The Aryan Jesus: Christian Theologians and the Bible in Nazi Germany. Princeton-Oxford, 2008.

Hezser Catherine. The Social Structure of the Rabbinic Movement in Roman Palestine. Tübingen, 1997.

Himmelfarb Martha. Jewish Messiahs in a Christian Empire: A History of the Book of Zerubbabel. Cambridge-London, 2017.

Hoehner Harold W. Chronological Aspects of the Life of Christ. Grand Rapids, 1978.

Hölscher Gustav. Die Entstehung des Buches Daniel // Theologische Studien und Kritiken 92 (1919). S. 113–138.

Horowitz W. The 360 and 364 Day Year in Ancient Mesopotamia // Journal of the Ancient Near Eastern Society 24 (1996). P. 35–44.

House Paul R. Old Testament Theology. Downers Grove, 1998.

Houston Walter. What’s about the Jubilee? Ideological and Ethical Reflections on Leviticus 25 // Studies in Christan Ethics. Vol. 14, № 1. April 2001. P. 34–47.

Howard-Johnston James. Witnesses to a World Crisis. Historians and Histories of the Middle East in the Seventh Century. Oxford, 2010.

Howe Thomas A. Daniel in the Preterists’ Den: A Critical Look at Preterist Interpretations of Daniel. Eugene, 2008.

Hoyland Robert. Sebeos, the Jews and the Rise of Islam // Medieval and Modern Perspectives on Muslim-Jewish Relations. London-New York, 1995. P. 89–102.

Hurwitz Siegmund. Der Gestalt des sterbenden Messias. Religionspsychologische Aspekte der jüdischen Apokalyptic. Zürich-Stuttgart, 1957.

Hutchings K.J., Frazer E. Revisiting Ruddick: Feminism, pacifism and nonviolence // Journal of International Political Theory. Vol. 10. 2014. P. 109–124.

Imber Colin. The Ottoman Empire, 1300–1650: The Structure of Power. New York, 2009.

Inglehart R. The Silent Revolution: Changing Values and Political Styles Among Western Publics. Princeton, 1977.

Ironside H.A. Daniel. Grand Rapids, 2005.

Jephet ibn Ali the Karaite. A Commentary on the Book of Daniel. Oxford, 1889.

Johns Robert. The Visions of Daniel the Hebrew Prophet. 2012.

Johnson Dan G. From Chaos to Restoration. An Integrative Reading of Isaiah 24–27. Sheffield, 1988.

Kaiser Walter C. Back Toward the Future: Hints for Interpreting Biblical Prophecy. Eugene, 2003.

Kang Sa-Moon. Divine War in the Old Testament and in the Ancient Near East. Berlin-New York, 1989.

Keel Othmar. Die Tiere und der Mensch in Daniel 7 // Hellenismus und Judentum: vier Studien zu Daniel 7 und zur Religionsnot unter Antiochus IV. Freiburg, 2000.

Keil C.F. Commentary on the Old Testament in Ten Volumes. Volume IX. Ezekiel, Daniel. Grand Rapids, 1900.

Kindler Arie. Was Aelia Capitolina Founded before or after the Outbreak of the Bar Kohba War? Numismatic Evidence // Israeli Numismatic Journal 14 (2000–2002). P. 176–179.

Koch Klaus. Is Daniel Also Among the Prophets? // Interpretation 39(2). 1985. P. 117–130.

Koch Klaus. Das Reich der Heiligen und der Menschensohn // Die Reiche der Welt und der kommende Menschensohn. Studien zum Danielbuch. K. Koch, Gesammelte Aufsätze Bd. II. Neukirchen-Vluyn, 1995. S. 140–172.

Koch Klaus. Stages in the Canonization of the Book of Daniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 421–446.

Knohl Israel. Messiahs and Resurrection in ‘The Gabriel Revelation’. London-New York, 2009.

Koester Helmut. History, Culture, and Religion of the Hellenistic Age. New York-Berlin, 1995.

Kohen Elli. History of the Byzantine Jews: A Microcosmos in the Thousand Year Empire. Lanham, 2007.

Kołodziejczyk Dariusz. Khan, caliph, tsar and imperator: the multiple identities of the Ottoman sultan // Universal Empire. A Comparative Approach to Imperial Culture and Representation in Eurasian History. Cambridge, 2012.

Kraeling Carl H. Anthropos and Son of Man: A Study in the Religious Syncretism of the Hellenistic Orient. New York, 1927.

Kraeling Emil G.H. Some Babylonian and Iranian Mythology in the Seventh Chapter of Daniel // Oriental Studies in honour of Cursetji Erachji Pavry. London, 1933.

Kratz Reinard Georg. Translatio imperii: Untersuchungen zu den aramäischen Danielerzählungen und ihrem theologiegeschichtlichen Umfeld. Neukirchen-Vluyn, 1991.

Kratz Reinard G. The Visions of Daniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol 1. Boston-Leiden, 2002. P. 91–113.

Kruschwitz Robert B. and Redditt Paul L. Nebuchadnezzar as the Head of Gold: Politics and History in the Theology of the Book of Daniel // Perspectives in Religious Studies, 24 (1997). P. 399–416.

Lacocque André. Allusions to Creation in Daniel 7 // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol 1. Boston-Leiden, 2002. P. 114–131.

Lacocque André. The Book of Daniel. London, 1979.

LaHaye Tim, Ice Thomas. The End Times Controversy. The Second Coming under Attack. Eugene, 2003.

Laiu Florin Gh. An exegetical study of Daniel 7–9, University of South Africa, Pretoria, Dissetation. 1999.

Lamberton Robert. Homer the Theologian. Neoplatonist Allegorical Reading and the Growth of the Epic Tradition. Berkeley-Los Angeles-London, 1989.

Lau Binyamin. The Sages, Vol. 3: The Galilean Period. Jerusalem, 2015.

Leatherman Donn W. Adventist Interpretation of Daniel 10–12: A Diagnosis and Prescription // Journal of the Adventist Theological Society, 7/1 (Spring 1996). P. 120–140.

Lebram Jürgen-Christian. Das Buch Daniel. Zürich, 1984.

Lebram Jürgen-Christian. König Antiochus im Buch Daniel // Vol. 25, Fasc. 4 (Oct., 1975). S. 737–772.

Lederach Paul M. Daniel. Scottdale, 1994.

Lerner Gerda. The Creation of Patriarchy. New York-Oxford. 1987.

Lerner Robert E. Refreshment of the Saints: the Time after Antichrist as a Station for Earthly Progress in Medieval Thought // Traditio. Vol. 32 (1976). P. 97–144.

Leupold Herbert C. Exposition of Daniel. Grand Rapids, 1978.

Lévi Israel. L’apocalypse de Zorobabel et le roi de Perse Siroès // Revue des études juives 69 (1914). P. 129–160.

Lindsey Hal. The Late, Great Planet Earth. Grand Rapids, 1970.

Lormier D. Les guerres de Mussolini: De la campagne d’Ethiopie а la république de Salo. Paris, 1989.

Lowry Heath W. The Nature of the Early Ottoman State. New York, 2003.

Lucas Ernest C. Daniel. Downers Grove, 2002.

Lust Johan. Cult and Sacrifice in Daniel: The Tamid and the Abomination of Desolation // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 671–688.

Macchi Jean-Daniel. Instituting Through Writing: the Letters of Mordecai in Esther: 9.2–28 // Writing the Bible: Scribes, Scribalism and Script. London-New York, 2014. P. 97–107.

MacDowell Douglas M. ‘Hybris’ in Athens // Greece & Rome. Vol. 23, No. 1 (Apr., 1976). P. 14–31.

Machiela Daniel A. The Qumran Pesharim as Biblical Commentaries. Historical Context and Lines of Development // Dead Sea Discoveries 19 (2012). P. 313–362.

Malamat Abraham, Ben-Sasson Haim Hilel. A History of Jewish People. Cambridge, 1976.

Malter Henry. Saadia Gaon’s Messianic Computation // Journal of Jewish Lore and Philosophy, Vol. 1, No. 1 (January 1919). P. 45–59.

Marchi Joao de. The True Story of Fatima. A complete account of the Fatima Apparitions. New York, 2009.

Mariottini Claude. The Book of Daniel and the Restoration of the Sanctuary. [https://claudemariottini.com/2009/06/07/the-book-of-daniel-and-the-restoration-of-the-sanctuary–2/]

Martens John W. One God, One Law: Philo of Alexandria on the Mosaic and Greco-Roman Law. Boston-Leiden, 2003.

Matar Nabil. Islam in Britain. Cambridge, 1998.

Maunder Chris. Our Lady of the Nations. Apparitions of Mary in Twentieth-Century Catholic Europe. Oxford, 2018.

Maxwell C. Mervyn. God Cares: The Message of Daniel and Revelation for You and Your Family. Vol. 2. Idaho, 1985.

McClay Timothy R. A New English Translation of the Septuagint. Daniel to the Reader. [http://ccat.sas.upenn.edu/nets/edition/40-daniel-nets.pdf]

McKenzie Duncan W. The Antichrist and the Second Coming: A Preterist Examination. Maitland, 2009.

McNamara Robert. Britain, Nasser and the Outbreak of the Six Day War // Journal of Contemporary History. 2000. Vol. 35(4). P. 619–639.

McNamara Martin. Nabonidus and the Book of Daniel // Irish Theological Quarterly. Vol. 37. 1970. P. 131–149.

Meade David G. Pseudonymity and Canon: An Investigation into the Relationship of Autorship and Authority in Jewish and Earliest Christian Tradition. Tübingen, 1976.

Meadowcroft Tim. Exploring the Dismal Swamp: The Identity of the Anointed One in Daniel 9:24–27 // Journal of Biblical Literature. Vol. 120. № 3. 2001. P. 429–449.

Meinhold Johannes. Die Composition des Buches Daniel. Inaugural diss. Greiswald: Julius Abel. 1884.

Menn Jonathan. Biblical Eschatology. Eugene, 2013.

Merkur Daniel. Visionary Practice in Jewish Apocalyptists // The Psychoanalytic Study of Society. 14 (1989). P. 119–48.

Metzger Bruce M. Literary Forgeries and Canonical Pseudepigrapha // Journal of Biblical Literature. Vol. 91, No. 1 (Mar., 1972). P. 3–24.

Mickelsen A. Berkley. Interpreting the Bible. Grand Rapids, 1972.

Milikowsky Haim. Authority and Conflict in Post-Destruction Roman Judea: the Patriarchate, the Rabbis, the People, and the Romans // Authority, Power, and Leadership in the Jewish Polity: Cases and Issues. Lanham-New York-London, 1991.

Millard Erickson. The New Evangelical Theology. London, 1969.

Miller Patrik D. Cosmology and World Order in the Old Testament. The Divine Council as Cosmic-Political Symbol // Horizons in Biblical Theology 9 (1987). P. 53–78.

Miller Stephen. R. Daniel. Nashville, 1994.

Mills Jessie. Daniel Fulfilled Prophecy. Bradford, 2003.

Min Kyung-Jin. The Levitical Autorship of Ezra-Nehemiah. London-New York, 2004.

Mitchell David C. A Dying and Rising Josephite Messiah in 4Q372// Journal for the Study of the Pseudoepigrapha. Vol. 18.3 (2009). P. 181–205.

Mitchell David C. Firstborn Shor and Rem: A Sacrificial Josephite Messiah in 1 Enoch 90.37–38 and Deuteronomy 33.17 // Journal for the Study of the Pseudoepigrapha. Vol 15.3 (2006). P. 211–228.

Mitchell Stephen. A History of the Later Roman Empire, AD 284–641. Chichester, 2015.

Montgomery James A. A Critical and Exegetical Commentary on the Book of Daniel. Edinburgh, 1959.

Mor Menahem. The Second Jewish Revolt: The Bar Kokhba War, 132–136 CE. Leiden, 2016

Mosca Paul G. Ugarit and Daniel 7: A Missing Link // Biblica. Vol. 67 (1986). P. 496–517.

Moses D. A. Matthew’s Transfiguration Story and Jewish-Christian Controversy. Sheffield, 1996.

Mowinckel Siegmund. He that cometh: The Messiah Concept in the Old Testament and Later Judaism. Michigan, 2005.

Mowinkel Siegmund. Das Thronbesteigungsfest Jahwäs und der Ursprung der Eschatologie. Kristiania, 1922.

Murphy John F. Mary’s Immaculate Heart. The Meaning of the Devotion to the Immaculate Heart of Mary. Grand Rapids, 2007.

Nass Thomas P. The Seventy Weeks of Daniel 9: 20–27. Milwaukee Metro-South Pastoral Conference: St. John’s Lutheran Church: 6802 W. Forest Home Ave. September 19, 1994.

Nawotka Krzysztof. Alexander the Great. Cambridge, 2010.

Negru Catalin. History of the Apocalypse. Raleigh, 2016.

Nestlé E. Zu Daniel // Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft. 4 (1884). S. 247–248.

Netanyahu Benzion. Don Isaac Abravanel, Statesman & Philosopher. Ithaca-London, 1998.

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Daniel. A Commentary. Louisville, 2014.

Newton Isaac. The Prophecies of the Book of Daniel and the Apocalypse. London, 1733.

Nickelsburg George W.E. Apocalyptic and Myth in 1 Enoch 6–11 // Journal of Biblical Literature. Vol. 96, No. 3 (Sep., 1977). P. 383–405.

Nickelsburg George W.E. Resurrection, Immortality, and Eternal Life in Intertestamental Judaism and Early Christianity. Cambridge, 2007.

Niskanen Paul. The Human and the Divine in History. Herodotus and the Book of Daniel. London-New York, 2004

Noth Martin. Zur Composition des Buches Daniel // Theologische Studien und Kritiken 99 (1926). S. 143–163.

Noth Martin. The Holy Ones of the Most High // The Laws in the Pentateuch and Other Essays. London, 1966. P. 215–228.

North Robert. Sociology of the Biblical Jubilee. Rome, 1954.

Núñez Samuel. The Vision of Daniel 8: Interpretations from 1700 to 1900. Dissertation. University Microfilms International [Publisher], 1987.

Oldenburg Ulf. Above the Stars of El: El in Ancient South Arabic Religion // Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft 82 (1970). P. 187–208.

Olmstead A.T. History of the Persian Empire. Chicago-London, 1948.

Olson Daniel A New Reading of the Animal Apocalypse of 1 Enoch: “All Nations Shall be Blessed”. Leiden-Boston, 2013.

Oppenheimer A. The Bar Kokhba Revolt // Immanuel, 14 (1982). P. 58–76.

Orlov Andrei. Moses Heavenly Counterpart in Jubilees and Exagoge // Selected Studies in the Slavonic Pseudepigrapha. Leiden-Boston, 2009.

Parpola Simon. The Assyrian Tree of Life: Tracing the Origins of Jewish Monotheism and Greek Philosophy // Journal of Near Eastern Studies. Vol. 52, No. 3 (Jul., 1993). P. 161–208.

Park Joseph C. Conceptions of Afterlife in Jewish Inscriptions: With Special Reference to Pauline Literature. Tübingen, 2000.

Parker Brent E. Typology and Allegory: Is There a Distinction? A Brief Examination of Figural Reading // The Southern Baptist Journal of Theology. 21/1 (Spring 2017). P. 57–83.

Penton M. James. Apocalypse Delayed. The Story of Jehovah’s Witnesses. Toronto-Bufallo-London, 2015.

Peters Janelle. Hellenistic Imagery and Iconography in Daniel 12.5–13 // Journal for the Study of the Pseudepigrapha. Vol 19.2 (2009). P. 127–145.

Pongratz-Leisten Beate. Religion and Ideology in Assyria. Boston-Berlin, 2015.

Porteous Norman W. Daniel: A Commentary. Philadelphia, 1976.

Portier-Young Anathea. Apocalypse Against Empire: Theologies of Resistance in Early Judaism. Michigan-Cambridge, 2014.

Poythress V.S. The Holy Ones of the Most High in Daniel VII // Vetus Testamentum, Vol. 26, Fasc. 2 (Apr., 1976). P. 208–213.

Plöger Otto. Das Buch Daniel. Gütersloh, 1973.

Plöger Otto. Theocracy and Eschatology. Oxford, 1968.

Procksch Otto. Die Berufungvision Hesekiels // Karl Budde zum Siebzigsten Geburstag am 13. April 1920 überreicht von Freunden und Schülern (BZAW 1934). Giessen, 1920. S. 141–149.

Procksch Otto. Der Menschensohn als Gottessohn // Christentum und Wissenschaft. № 3. 1927. S. 425–442, 473–481.

Ratheiser Gershom M. Mizvoth Ethics and the Jewish Bible. The End of Old Testament Theology. New York-London, 2007.

Ramm Bernard. Protestant Biblical Interpretation. A Textbook of Hermeneutics. Micihigan, 1970.

Rad Gerhard von. Ancient Word and Living Word: The Preaching of Deuteronomy and Our Preaching // Interpretation: A Journal of Bible and Theology, 15 (1961). P 3–13.

Rad Gerhard von. Typological Interpretation of the Old Testament // Interpretation: A Journal of Bible and Theology, 15 (1961). P. 174–92.

Rad Gerhard von. Theologie des Alten Testaments. Band 2. Die Theologie der Prophetischen Überlieferungen Israels. Berlin, 1964.

Rappaport U. Apocalyptic vision and preservation of historical memory // Journal for the Study of Judaism in the Persian, Hellenistic, and Roman Period. Vol 23. No. 2. 1992. P. 217–226.

Redles David. Hitler’s Milllenial Reich. Apocalyptic Believe and the Search for Salvation. New-York-London, 2005.

Redditt Paul L. Daniel 9: Its Structure and Meaning // The Catholic Biblical Quarterly. Vol. 62, No. 2 (April 2000). P. 247–249.

Redditt Paul L. Daniel 11 and the Sociohistorical Setting of the Book of Daniel // The Catholic Biblical Quarterly. Vol. 60, No. 3 (July 1998). P. 236–249.

Reeves John C. Trajectories in Near Eastern Apocalyptic: A Postrabbinic Jewish Apocalypse Reader. Leiden-Boston, 2006.

Remaud Michel. Israel, Servant of God. London-New York, 2003.

Reventlow Henning Graf. History of Biblical Interpretation. Volume 1. From the Old Testament to Origen. Atlanta, 2009.

Robinson H. Wheeler. Corporate Personality in Ancient Israel. Edinburgh, 1981.

Robinson H. Wheeler. The Hebrew Conception of Corporate Personality // Werden und Wesen des Alten Testaments: Vorträge gehalten auf der internationalen Tagung alttestamentlicher Forscher zur Göttingen vom 4–10 Semtember 1935. Berlin, 1936. P. 49–62.

Rogers Jay. In the Days of These Kings: The Book of Daniel in Preterist Perspective. Clermont, 2008.

Roubekas Nickolas P. Belief in Belief and Divine Kingship in Early Ptolemaic Egypt: The Case of Ptolemy II Philadelphus and Arsinoe II // Religio: revue pro religionistiku. 2015, vol. 23, iss. 1. P. [3]–23.

Rowland Cristopher. The Open Heaven. A Study of Apocalyptic in Judaism and Early Christianity. London, 1982.

Rowley H.H. The Unity of the Book of Daniel // The Servant of the Lord and Other Essays on the Old Testament. Oxford, 1965. P. 249–280.

Rowley H.H. Darius the Mede and the Four World Empires in the Book of Daniel. Cardiff, 1959.

Russel D.S. The Method and Message of Jewish Apocalyptic: 200 BC – AD 100. Philadelphia, 1964.

Russell James Stuart. The Parousia. A Careful Look at the New Testament Doctrine of the Lord’s Second Coming. London, 1878.

Sacci Paolo. Jewish Apocalyptic and its History. Sheffield, 1997.

Sanders James A. Canon and Community. A Guide to Canonical Criticism. Eugene, 1984.

Sandoval Chris. The Failure of Bible Prophecy: A Skeptic’s Review of the Evidence. Bloomington, 2010.

Satran David. Early Jewish and Christian Interpretation of the Fourth Chapter of the Book of Daniel. PhD. diss. Hebrew University of Jerusalem. 1985.

Schäfer Peter. The History of the Jews in the Greco-Roman World. London-New York, 1995.

Schäferjohann-Bursian Iris. Gedenkstätten oder durch Nutzung vergessen? Die baulichen Relikte des Nationalsozialismus in Wewelsburg. Westfalen 76, 1998. S. 361—379.

Scheetz Jordan. Daniel’s Position in the Tanach, the LXX-Vulgate, and the Protestant Canon // Old Testament Essays 23/1 (2010). P. 178–193.

Schlier H. Zum Verständnis der Geschichte nach der Offenbarung Johannis // Zeit der Kirche. Freiburg, 1962.

Schmidt Nathaniel. The “Son of Man” in the Book of Daniel // Journal of Biblical Literature, Vol. 19, No. 1 (1900). P. 22–28.

Schökel Luis Alonso. The Inspired Work: Scripture in the Light of Language and Literature. New York, 1965.

Schwartz Daniel R. Antiochus Epiphanes in Jerusalem // Historical Perspectives: From the Hasmoneans to Bar Kokhba in the Light of the Dead Sea Scrolls. Leiden-Bostn-Köln, 2001. P. 45–56.

Sellin Ernst. Introduction to the Old Testament. London, 1923.

Seow C.L. From Mountain to Mountain: The Reign of God in Daniel 2 // A God So Near. Essays on Old Testament Theology. Winona Lake, 2003. P. 355– 374.

Seow C.L. Daniel. Louisville, 2005.

Shea William H. Daniel: A Reader’s Guide. Idaho, 2005.

Shea William H. Selected Studies on Prophetic Interpretation. Silver Spring, 1992.

Sivan Hagith. From Byzantine to Persian Jerusalem: Jewish Perspectives and Jewish/Christian Polemic // Greek, Roman and Byzantine Studies 41 (2000). P. 277–306.

Smallwood E. Mary. The Jews under Roman Rule. Leiden, 1976.

Smelik Klaas. Nehemiah as a “Court Jew” // New Perspectives on Ezra-Nehemiah : History and Historiography Text, Literature, and Interpretation. Winona Lake, 2012. P. 61–72.

Smith Morthon. Studies in the Cult of Yahweh. Historical Method, Ancient Israel, Ancient Judaism. Leiden-New York-Köln, 1996.

Soden W. von. Eine babylonische Volksüberlieferung von Nabonid in den Danielerzählungen // Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft. 53 (1935). S. 81–89.

Sparks Kenton L. God’s Word in Human Words. An Evangelical Appropriation of Critical Biblical Scholarship. Michigan, 2008.

Speyer W. Fälschung. Pseudepigraphische freie Erfindung und ‘echte religiose Pseudepigraphie’// Pseudepigrapha I. Vandoeuvres-Geneva, 1972. S. 333–366.

Spronk Klaas. Down with Helel: The Assumed Mythological Background of Isaiah 14:12–14 // “Und Mose schrieb dieses Lied auf”: Studien zum Alten Testament und zum Alten Orient. Münster, 1998. P. 717–726.

Staub Urs. Das Tier mit den Hörnern: Ein Beitrag zu Dan 7, 7f” // Freiburger Zeitschrift für Philosophie und Theologie 25 (1978). S. 351–397.

Steinmetz David C. The Superiority of Precritical Exegesis // Theology Today 37 (1980). P. 27–38.

Stead Michael M. The Intertextuality of Zechariah. New York – London. 2009.

Steck Odil Hannes. Old Testament Exegesis. A Guide to the Methodology. Atlanta, 1998.

Stehndahl Krister. The School of St. Matthew and Its Use of the Old Testament. Uppsala, 1954.

Stefanovic Zdravko. Daniel: Wisdom to the Wise: Commentary on the Book of Daniel. Idaho, 2007.

Steudel Annette. The Eternal Reign of the People of God – Collective Expectations in Qumran Texts (“4Q246” AND “1QM”) // Revue de Qumrân. Vol. 17, No. 1/4 (65/68), Hommage a Jуzef T. Milik (Novembre 1996). P. 507–525.

Stone Michael E. A Reconsideration of Apocalyptic Visions // The Harvard Theological Review. Vol. 96, No. 2 (Apr 2003). P. 167–180.

Strootman Rolf. Courts and Elites in the Hellenistic Empires: The Near East After the Achaemenids, c. 330 to 30 BCE. Edinburgh, 2014.

Strootman Rolf. Hellenistic Imperialism and the Ideal of World Unity // The City in the Classical and Post-Classical World: Changing Contexts of Power and Identity. Cambridge, 2014. P. 38–61.

Stuckenbruck Loren T. Daniel and Early Enoch Traditions in the Dead Sea Scrolls // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol II. Boston-Leiden, 2002. P. 368–386.

Tanner Paul J. Is Daniel’s seventy-weeks prophecy messianic? Part 1 // Bibliotheca Sacra 166 (April-June 2009). P. 181–200.

Taubler E. Jerusalem 201 to 199 b.c.e.: On the history of Messianic Movement // The Jewish Quarterly Review 37 (1946–47). P. 1–30.

Tavo Felise. Woman, Mother, and Bride: An Exegetical Investigation Into the «Ecclesial» Notions of the Apocalypse. Leuven-Paris-Dudley, 2007.

Taylor Steve. The Fall: The Insanity of the Ego in Human History and the Dawning of a New Era. 2005.

Tcherikover V. Hellenistic Civilization and the Jews. Philadephia, 1959.

Toepel Alexander. Adamic Traditions in Early Christian and Rabbinic Literature // New Perspectives on 2 Enoch. No Longer Slavonic Only. Boston-Leiden, 2012. P. 305–325.

Torrey C.C. The Messiah Son of Ephraim // Journal of Biblical Literature. 66 (1947). P. 253–277.

Towner W. Sibley. Daniel. Atlanta, 1984.

Translation of the text on the Cyrus Cylinder. Translation by Irving Finkel, Assistant Keeper, Department of the Middle East. [https://web.archive.org/ web/20121221112524/http://www.britishmuseum.org:80/explore/highlights/ articles/c/cyrus_cylinder_-_translation.aspx]

Tracy David, McQueen Robert. A Short History of the Interpretation of the Bible. Minneapolis, 1988.

Tsafrir Y. Numismatics and the Foundation of Aelia Capitolina: A Critical Review // The Bar Kokhba War Reconsidered, New Perspectives on the Second Jewish Revolt against Rome. Tübingen, 2003 Tsafrir Y. The Temple-less Mountain // Where Heaven and Earth Meet:

Jerusalem’s Sacred Esplanade. Jerusalem, 2009. P. 73–99. Ulrich Dean R. The Need for more Attention to Jubilee in Daniel 9: 24–27 // Billetin for Biblical Research 26.4 (2016). P. 481–500. Vasiliev A.A. Was Old Russia a Vassal State of Byzantium? // Speculum.

Vol. VII, 1932. P. 350–360. Vogel Winfried. The Cultic Motif in the Book of Daniel. New York, 2010. Wainwright Arthur W. Mysterious Apocalypse: Interpreting the Book of Revelation. Eugene, 2001. Wallace Ronald S. The Message of Daniel. The Lord Is King. Downers Grove, 1979.

Walton John. The Anzu Myth as Relevant Background for Daniel 7? // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol 1. Boston-Leiden, 2002. P. 69– 89 .

Walvoord John F. Daniel. Chicago, 2008.

Warmind Morten Lund. The Cult of the Roman Emperor before and after Christianity // The Problem of Ritual. Еbo, 1993. P. 211–220.

Weitzman Steven. Plotting Antiochus’s Persecution // Journal of Biblical Literature 123/2. 2004. P. 219–234.

Wellhausen Julius. Analyse der Offenbarung Johannis. Abhandlungen der königlichen Gesellschaft der Wissenschaften zu Gottingen, phil-hist. Kl., N.F. 9, 4. Berlin, 1907.

West M.L. The East Face of Helicon. West Asiatic Elements in Greek Poetry and Myth. Oxford, 2003.

Wijngaards J. Death and Resurrection in Covenantal Context (Hos VI 2) // Vetus Testamentum Vol. 17, Fasc. 2 (Apr., 1967). P. 226–239.

Wildberger Hans. Jesaja 13–27. Neukirchen-Vluyn, 1978.

Williams Stephen. Diocletian and the Roman Recovery. New York-London, 1996.

Williamson Peter S. Catholic Principles for Interpreting Scripture. A Study of the Pontifical Biblical Commission’s “The Interpretation of the Bible in the Church”. Roma, 2001.

Willis Amy C. Merrill. Dissonance and the Drama of Divine Sovereignty in the Book of Daniel. New York-London, 2010.

Wills Lawrence M. The Jew in the Court of the Foreigh King: Ancient Jewish Court Legends. Minneapolis, 1990.

Wills Lawrence M. The Jewish Novel in the Ancient World. Eugene, 1995.

Wilson Joe. Restoring Jesus’ Church. 2017.

Winter Irene J. ‘Idols of the King’: Royal Images as Recipients of Ritual Action in Ancient Mesopotamia // Journal of Ritual Studies. Vol. 6, No. 1, Special Issue: Art in Ritual Context (Winter 1992). P. 13–42.

Wiseman D.J. Nebuchadrezzar and Babylon. Oxford-New York, 2004.

Whitman Jon. Interpretation and Allegory: Antiquity to the Modern Period. Leiden-Boston-Köln. 2000.

Wood Leon J. A Commentary on Daniel. Eugene, 1973.

Wright G. Ernest. God Who Acts. Biblical Theology as Recital. London, 1952.

Wright Jacob L. Rebuilding Identity. The Nehemia-Memoir and its Earliest Readers. Berlin-New York, 2005.

Wyatt Nicolas. The Religious Role of the King in Ugarit // Ugarit at Seventy-Five. Winona Lake, 2007.

Yahil Leni. Holocaust and Antisemitism in Historical Perspective // Major changes within the Jewish people in the wake of the Holocaust: proceedings of the Ninth Yad Vashem International Historical Conference. 1996.

Yilmaz Hüseyin. Caliphate Redefined. The Mystical Turn in Ottoman Political Thought. Princeton, 2018.

Young Edward J. The Prophecy of Daniel: A Commentary. Grand Rapids, 1977.

Young Frances M. Biblical Exegesis and the Formation of Christian Culture. Cambridge, 1997.

Yuval Jacob Israel. Two Nations in Your Womb: Perceptions of Jews and Christians in Late Antiquity and the Middle Ages. Berkeley-Los Angeles-London, 2000.

Zadok Ran. The Earliest Diaspora: Israelites and Judeans in Pre-Hellenistic Mesopotamia. Tel Aviv, 2002.

Zeitler J. Die Marien Welt-Weihe eine dogmatisch zeitgeschichtliche schau. Kaldenkirchen, 1956.

Zimmerli Walter. Das Gnadenjahr des Herrn // Archäologie und Altes Testa-men. Tübingen, 1970. S. 321–332.

Zlotnik Yehoshua. The Question of the Conquest of Jerusalem by the Bar Kokhba rebels. [https://www.academia.edu/635328/The_Question_of_the_ Conquest_of_Jerusalem_by_the_Bar_Kokhba_rebels]

Оппенгеймер Аарон. Рабби Йехуда-ха-Наси. Иерусалим, 2007 (на иврите).

Флейшер Эзра. Solving the Qiliri Riddle / Лэ питрон шээлат змано вэ мэкомо пэилуто шель рабби Элиэзер Килир // Tarbiz 54:3 (1985). С. 383– 427 (на иврите).

1

Barber Cyril J. Best Books for Your Bible Study Library. Eugene, 2004. P. 33.

2

Стеняев О. Беседа книгу святого пророка Божия Даниила // Человек перед лицом соблазнов. Беседы на Священное Писание. М., 1999. С. 57–136.

3

Щедровицкий Д.В. Пророчества книги Даниила. М., 2003.

4

Сысоев Даниил. Толкование Книги пророка Даниила. М., 2013.

5

Библеистика. Библейское богословие // Православная Энциклопедия. Tом V. М., 2002. С. 33–34; House Paul R. Old Testament Theology. Downers Grove, 1998. P. 14–52.

6

Ratheiser Gershom M.H. Mizvoth Ethics and the Jewish Bible: The End ofOld Testament Theology. New York-London, 2007.

7

Goshen-Gottstein M.H. Tanakh Theology: the Religion ofthe OT and the Place of Jewish Biblical Theology // Ancient Israelite Religion: Essays in Honor of Frank Moore Cross. Philadelphia, 1987. P. 617–644.

8

Calimi Isaac. Qalimi Yishaq. Early Jewish Exegesis and Theological Controversy. Studies in Scriptures in the Shadow of Internal and External Controversies. Assen, 2002. P. 162.

9

Ratheiser Gershom M.H. Op. cit. P. 1.

10

Иероним Стридонский. Творения бл. Иеронима Стридонского. Часть 12. Киев, 1894. С. 1.

11

Sparks Kenton L. God’s Word in Human Words. An Evangelical Appropriation of Critical Biblical Scholarship. Michigan, 2008. P. 203–245.

12

Rad Gerhard von. Ancient Word and Living Word: The Preaching ofDeuteronomy and Our Preaching // Interpretation: A Journal of Bible and Theology 15 (1961). P 3–13; Rad Gerhard von. Typological Interpretation of the Old Testament // Interpretation: A Journal of Bible and Theology 15 (1961). P. 174–92.

13

Anderson Bernard W. Understanding the Old Testament. Englewood Cliffs, NJ, 1975; Wright G. Ernest. God Who Acts. Biblical Theology as Recital. London, 1952.

14

Childs Brevard S. Biblical Theology in Crisis. Philadelphia, 1970; Childs Brevard S. Introduction to the Old Testament as Scripture. Philadelphia, 1979.

15

Childs Brevard S. Introduction to the Old Testament as Scripture. Philadelphia, 1979. P. 76.

16

Sanders James A. Canon and Community: A Guide to Canonical Criticism. Eugene, 2004. P. XVII.

17

Bettler Marc Zvi. Biblical Authority. A Jewish Pluralistic View // Engaging Biblical Authority: Perspectives on the Bible as Scripture. Lousville-London, 2007. P. 3.

18

Так, по мнению многиx консервативных авторов, историчность определенныx библейских событий имеет принципиальное значение для христианской веры. См., например, Wright G. Ernest. Op. cit. P. 13.

19

Подробный критический разбор «канонического подхода» Б. Чайлдса см., в частности, в рецензии Дж. Барра. Barr J. Childs’ Introduction to the Old Testament as Scripture // Journal for the Study of Old Testament 16 (1980). P. 12–23.

20

Цит. по: Вейнберг Й. Введение в Танах. Писания. Иерусалим-Москва, 2005. С. 219.

21

См. Schökel Luis Alonso. The Inspired Work: Scripture in the Light of Language and Literature, New York, 1965. P. 66–72.

22

Характерно, что подобный подход вполне соответствует ряду традиционных представлений об авторстве Священного Писания: создание Пятикнижия традиционно приписывалось Моисею, Псалмов – Давиду, Экклезиаста и Притч – Соломону, книг Исаии и Даниила – соответствующим пророкам. Очевидно, что развитие «высшей критики», оспорившей большинство традиционных представлений об авторстве, стало серьезным ударом для сторонников этой позиции.

23

Canale Fernando L. Revelation and Inspiration: the Classical Model. Andrews University Seminary Studies, Spring-Summer 1994, Vol. 32. P. 26–27.

24

Catholic Encyclopeadia. Inspiration of the Bible.

25

Erickson Millard. The New Evangelical Theology. London, 1969. P. 65.

26

Abraham William J. The Divine Inspiration of Holy Scripture. Oxford, 1981. P. 36

27

Abraham William J. Op. cit. P. 48.

28

Metzger Bruce M. Literary Forgeries and Canonical Pseudepigrapha // Journal of Biblical Literature. Vol. 91, No. 1 (Mar., 1972). P. 6–1 1.

29

Подробнее см. Smith Morton. Studies in the Cult of Yahweh. Historical Method, Ancient Israel, Ancient Judaism. Leiden-New York-Köln, 1996. P. 56–72.

30

Cр. откровенное признание древнегреческого историка Фукидида: «Что до речей (как произнесенных перед войной, так и во время ее), то в точности запомнить и воспроизвести их смысл было невозможно – ни тех, которые мне пришлось самому слышать, ни тех, о которых мне передавали другие. Но то, что, по-моему, каждый оратор мог бы сказать самого подходящего по данному вопросу (причем я, насколько возможно ближе, придерживаюсь общего смысла действительно произнесенных речей), это я и заставил их говорить в моей истории» (История. Книга 1. Глава 22). К подобному приему постоянно прибегали и более поздние античные историки. Как видно, уже этот пример убеждает нас, что представления древних о границах вымысла и стилизации в исторических сочинениях были далеки от принципов, которыми руководствуются современные ученые.

31

Morton Smith. Op. cit. P. 65–66.

32

Meade David G. Pseudonymity and Canon: An Investigation into the Relationship of Autorship and Authority in Jewish and Earliest Christian Tradition. Tübingen, 1976. P. 17–43.

33

Russel D.S. The Method and Message of Jewish Apocalyptic: 200 BC – AD 100. Philadelphia, 1964.

34

Robinson H. Wheeler. The Hebrew Conception ofCorporate Personality // Werden und Wesen des Alten Testaments: Vorträge gehalten auf der internationalen Tagung alttestamentlicher Forscher zur Göttingen vom 4–10 Semtember 1935. Berlin, 1936. P. 49. См. также Robinson H. Wheeler. Corporate Personality in Ancient Israel. Edinburgh, 1981.

35

Op. cit. P. 70.

36

Russel D.S. Op. cit. P. 154.

37

Совершенно аналогичный мотив мы находим у марсельского христианского писателя V века н.э. Сальвиана, который, обличая современное ему общество, выдал одно из своих сочинений за произведение ученика апостола Павла Тимофея, мотивируя это тем, что он «избрал псевдоним для своей книги по той причине, что не желал, чтобы неизвестность его персоны лишила влияния его ценное сочинение» (Haefner Alfred E. A Unique Source for the Study of Ancient Pseudonymity // Anglican Theological Review. № 16 (1934). P. 8–15).

38

Russel D.S. Op. cit. P. 158. См. также Merkur Daniel. Visionary Practice in Jewish Apocalyptists // The Psychoanalytic Study ofSociety 14 (1989). P. 1 19–148.

39

Шолем Гершом. Основные течение в еврейской мистике. М.-Иерусалим, 2007. С. 1 17; Идель Моше. Каббала: новые перспективы. М.-Иерусалим, 2010. С. 140–177.

40

Russel D.S. Op. cit. P. 169–173.

41

Stone Michael E. A Reconsideration of Apocalyptic Visions // The Harvard Theological Review. Vol. 96, No. 2 (Apr 2003). P. 167–180.

42

Russel D.S. Op. cit. P. 163.

43

Meade David G. Op. cit. P. 79–80; Андросова В.А. Небесные книги в Апокалипсисе Иоанна Богослова. М., 2013.

44

Dobroruka Vicente. Second Temple Pseudepigraphy: A Cross-cultural Comparison of Apocalyptic Texts and Related Jewish Literature. Boston, 2014. P. 5.

45

Speyer W. Fälschung. Pseudepigraphische freie Erfindung und ‘echte religiose Pseudepigraphie’// Pseudepigrapha I. Vandoeuvres-Geneva, 1972. S. 333–366.

46

Collins John J. The Apocalyptic Imagination: An Introduction to Jewish Apocalyptic Literature. Michigan-Cambridge, 2016. P. 39–40.

47

Rowland Cristopher. The Open Heaven. A Study ofApocalyptic in Judaism and Early Christianity. London, 1982. P. 240–247.

48

Orlov Andrei. Moses Heavenly Counterpart in Jubilees and Exagoge // Selected Studies in the Slavonic Pseudepigrapha. Leiden-Boston, 2009. P. 198–200.

49

Baum Armin D. Revelatory Experience and Pseudoepigraphical Attribution in Early Jewish Apocalypses // Bulletin for Biblical Research 21.1 (201 1). P. 90–91.

50

Charles Robert H. Eschatology: The Doctrine of a Future Life in Israel, Judaism and Christianity. London, 1913; Charles Robert H. The Apocrypha and Pseudepigrapha of the Old Testament. Vol.2. Oxford, 1913.

51

Rowland Cristopher. Op. cit. P. 66–70.

52

Согласно выражению О.Х. Штека «оригинальный смысл текста» (Steck Odil Hannes. Old Testament Exegesis. A Guide to the Methodology. Atlanta, 1998. P. 1–2).

53

Steck Odil Hannes. Op cit. P. 19–20.

54

Bockmuehl M. The Dead Sea Scrolls and the Origins of Biblical Commentary // Text, Thought, and Practice in Qumran and Early Christianity. Leiden, 2009. P. 3.

55

Тексты Кумрана. Вып. 1. М., 1971.

56

Относительно возможности эллинистического влияния на кумранские комментарии см. Pieter B. Hartog. Pesher and Hypomnema: A Comparison ofTwo Commentary Traditions from the Hellenistic-Roman Period. Leiden-Boston, 2017.

57

Machiela Daniel A. The Qumran Pesharim as Biblical Commentaries Historical Context and Lines of Development // Dead Sea Discoveries 19 (2012). P. 313–362; Collins John J. The Apocalyptic Imagination: An Introduction to Jewish Apocalyptic Literature. Michigan-Cambridge, 2016. P. 189.

58

Elliger K. Studien zum Habakkuk-Kommentar vom Toten Meer. Tübingen, 1953. S. 1 18–64; Machiela Daniel A. Op. cit. P. 357; Fishbane Michael. The Qumran Pesher and Traits of Ancient Hermeneutics // Proceedings ofthe World Congress of Jewish Studies. Vol. I. Division A. Jerusalem, 1973. P. 1 14.

59

Stehndahl Krister. The School ofSt. Matthew and Its Use ofthe Old Testament. Uppsala, 1954.

60

Tracy David, McQueen Robert. A Short History of the Interpretation of the Bible. Minneapolis, 1988. P. 66.

61

Священник Тимофеев Борис. Диодор Тарсийский. Предисловие к толкованию на 118-й псалом. // Святоотеческая экзегетика. 2016. № 2. С. 220.

62

Childs Brevard S. ‘The Sensus Literalis’ ofScripture: An Ancient and Modern Problem // Beitrage zur Alttestamentliche Theologie: FS Walter Zimmerli. Göttingen, 1977. P. 89.

63

Fernández F. Andre. Hermenéutica. Rome, 1927. P. 306.

64

Coppens J. Les harmonies des deux Testaments. Tournai-Paris, 1949.

65

Brown Raymond E. The Sensus Plenior ofSacred Scripture. Baltimore, 1955. P. 92.

66

Williamson Peter S. Catholic Principles for Interpreting Scripture. A Study ofthe Pontifical Biblical Commission’s “The Interpretation of the Bible in the Church”. Roma, 2001. P. 206.

67

Reventlow Henning Graf. History of Biblical Interpretation. Volume 1. From the Old Testament to Origen. Atlanta, 2009. P. 30–31.

68

Williamson Peter S. Op. cit. P. 169.

69

Fabiny Tibor. The Literal Sense and the “Sensus Plenior” Revisited // Hermathena. No. 151 (Winter 1991). P. 21.

70

Frye Northrop. The Great Code: The Bible and Literature. New York-London, 1982. P. 220– 221.

71

Добыкин Д.Г. Православное учение о толковании Священного Писания. Лекции по библейской герменевтике. СПб., 2016. С. 147.

72

Fitzmyer Joseph A. Essays on the Semitic Background of the New Testament. Grand Rapids, 1997. P. 56–58.

73

Brown Raymond E. Op. cit. P. 122.

74

Goldingay John. Approaches to Old Testament Interpretation. Toronto, 2002. P. 107–109.

75

Brown Raymond E. The Sensus Plenior in the Last Ten Years // The Catholic Biblical Quaterly. P. Vol. 25. 1963. P. 274; Bergado G.N. The Sensus Plenior as a New Testament Hermeneutical Principle. Master’s Thesis. Trinity Evangelical Divinity School (1969). P. 27; Williamson Peter S. Op. cit. P. 204–205.

76

Обсуждение см. в работе Brown Raymond E. The History and Development of a Theory of Sensus Plenior // The Catholic Biblical Quarterly. Vol. 15, No. 2 (April, 1953). P. 157–158.

77

Girdlestone Robert B. The Grammar of Prophecy: A Systematic Guide to Biblical Prophecy. Grand Rapids, 1955.

78

Mickelsen A. Berkley. Interpreting the Bible. Grand Rapids, 1972.

79

Ramm Bernard. Protestant Biblical Interpretation. A Textbook of Hermeneutics. Micihigan, 1970. P. 241–275.

80

Kaiser Walter C. Back Toward the Future: Hints for Interpreting Biblical Prophecy. Eugene, 2003.

81

Лосев А.Ф. Диалектика мифа. М., 2001. С. 221.

82

Ramm Bernard. Op. cit. P. 249–250.

83

Lamberton Robert. Homer the Theologian. Neoplatonist Allegorical Reading and the Growth of the Epic Tradition. Berkeley-Los Angeles-London, 1989. P. 15.

84

Обзор литературы, рассматривающей подобные параллели, см. в Whitman Jon. Interpretation and Allegory: Antiquity to the Modern Period. Leiden-Boston-Köln, 2000. P. 37.

85

Десницкий А.С. Введение в библейскую экзегетику. М., 201 1. С. 22–25, 106.

86

Hanson Richard Patrick Crosland. Allegory and Event: A Study of the Sources and Significance of Origen’s Interpretation of Scripture. Louisville-London, 2002. P. 84.

87

Op. cit. P. 82.

88

Tracy David, McQueen Robert. A Short History of the Interpretation of the Bible. Minneapolis, 1988. P. 58–59; Нестерова О.Е. Проблемы интерпретации учения Оригена о трех смыслах Священного Писания в современной научной литературе // Раннехристианская и византийская экзегетика. М., 2008. C. 26–67.

89

Young Frances M. Biblical Exegesis and the Formation of Christian Culture. Cambridge, 1997. P. 193.

90

Goppelt Leonhard. Typos: The Typological Interpretation ofthe Old Testament in the New. Grand Rapids, 2002. P. 32–42.

91

Allison Dale. The New Moses: A Matthean Typology. Eugene, 2013.

92

Hanson Richard Patrick Crosland. Op. cit. P. 67.

93

David Tracy, Robert McQueen Grant. Op. cit. P. 92–99.

94

Cohen Gerson D. Esau as Symbol in Early Medieval Thought // Jewish Medieval and Reinessance Studies. Cambridge, 1967; Yuval Israel. Two Nations in Your Womb: Perceptions ofJews and Christians in Late Antiquity and the Middle Ages. Berkeley-Los Angeles-London, 2000. P. 1–30.

95

Parker Brent E. Typology and Allegory: Is There a Distinction? A Brief Examination of Figural Reading // The Southern Baptist Journal of Theology. 21/1 (Spring 2017). P. 62.

96

Beale G.K. Handbook of the New Testament Use of the Old Testament. Exegesis and Interpretation. Michigan, 2012. P. 58.

97

Следует отметить, что подобное соотношение между sensus plenior и типологией наблюдается далеко не всегда, что не позволяет представить sensus plenior как разновидность типологии.

98

Steinmetz David C. The Superiority of Precritical Exegesis // Theology Today 37 (1980). P. 27–38.

99

Sparks Kenton L. God’s Word in Human Words. An Evangelical Appropriation of Critical Biblical Scholarship. Michigan, 2008. P. 386.

100

Начиная с комментария М.Ж. Лагранжа (1883–1938) и в особенности после издания энклитики Пия XII «Divino afflante Spiritu» (1943) с позицией светских ученых начинают соглашаться католические исследователи. Авторы «Православной энциклопедии» подходят к этому вопросу очень осторожно, излагая и традиционную, и критическую точку зрения, не отдавая явного предпочтения ни той, ни другой. Тем не менее, большая часть статьи о книге пророка Даниила посвящена именно изложению взглядов исследователей, придерживающихся историко-критического метода.

101

Достаточно сравнить его с книгой Неемии, где повествование ведется от первого лица, а неправдоподобные и чудесные элементы отсутствуют.

102

Collins John J. A Commentary on the Book ofDaniel. Minneapolis, 1993. P. 31.

103

Иосиф Флавий. Иудейские древности. Т. 1. М., 1996. С. 435.

104

Farrar F.W. The Expositor’s Bible. The Book ofDaniel. London, 1895. P. 299.

105

Rowley H.H. The Unity of the Book ofDaniel // The Servant of the Lord and Other Essays on the Old Testament. Oxford, 1965. P. 249–280.

106

Norman W. Porteous. Daniel: A Commentary. Philadelphia, 1976.

107

Plöger Otto. Das Buch Daniel. Gütersloh, 1973.

108

Lacocque André. The Book of Daniel. London, 1979. P. 10–12.

109

Kratz Reinhard Georg. Translatio imperii: Untersuchungen zu den aramäischen Danielerzählungen und ihrem theologiegeschichtlichen Umfeld. Neukirchen-Vluyn, 1991.

110

Collins John J. P. 38.

111

Grabbe Lester L. A Dan(iel) for all Seasons // The Book ofDaniel. Vo1. 1. Boston-Leiden, 2002. P. 229–246.

112

Kratz Reinhard Georg. Op. cit.

113

Collins John J. Op. cit. P. 169.

114

Meinhold Johannes. Die Composition des Buches Daniel. Inaugural diss. Greiswald: Julius Abel. 1884.

115

Lebram Jürgen-Christian. Das Buch Daniel. Zürich, 1984. S. 21.

116

Albertz Rainer. Social Setting ofDaniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 1. Boston-Leiden, 2002. P. 179–183.

117

Вероятно, подобные мотивы действительно повлекли за собой создание греческого перевода указанного арамейского произведения; весьма вероятно, что тема обращения языческих царей к единобожию получила особое развитие именно в греческом переводе. Однако изначальное создание указанного произведения в Египте, предполагаемое Р. Альбертцем, представляется нам маловероятным. Обилие вавилонских традиций в 4–6 главах скорее позволяет нам заключить, что местом их создания была вавилонская диаспора.

118

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Daniel. A Commentary. Louisville, 2014. P. 21–23.

119

Ср. аналогичное мнение Л. Граббе: «Личность Даниила, вероятно, основана на фигуре нововавилонского и/или персидского периода, очевидно еврейского ясновидца или толкователя снов. То, что память о какой-то реальной исторической фигуре повлекла за собой возникновение историй настоящей книги вероятно еще и по той простой причине, что маловероятно, чтобы автор псевдоэпиграфического сочинения изобрел ранее неизвестную личность как главного героя историй» (Lester L. Grabbe. Op. cit. P. 230).

120

Месопотамские материалы Ахеменидского периода доносят до нас информацию о том, что многие местные евреи исполняли обязанности писцов-сепиру (двуязычные писцы-переводчики) (Zadok Ran. The Earliest Diaspora: Israelites and Judeans in Pre-Hellenistic Mesopotamia. Tel Aviv, 2002. P. 56).

121

Redditt Paul L. Daniel 1 1 and the Sociohistorical Setting of the Book ofDaniel // The Catholic Biblical Quarterly. Vol. 60, No. 3 (July 1998). P. 469.

122

См. Redditt Paul L. Op. cit. P. 465–467; Davies Philip R. The Scribal School ofDaniel // The Book ofDaniel. Composition and Reception. Vol. 1. Boston-Leiden, 2002. P. 255–256.

123

Albertz Rainer. A History ofIsraelite Religion in the Old Testament Period. Volume 2: From the Exile to the Maccabees. Louisville, 1994. P. 539.

124

Albertz Rainer. Social Setting of Daniel // The Book ofDaniel. Composition and Reception. Vol. 1. Boston-Leiden, 2002. P. 193–197.

125

Buchanan George Wesley. The Book of Daniel. Eugene, 2005; Boccacini Gabriele. The Solar Calendars of Daniel and Enoch // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 325; Й. Вейнберг. Введение в Танах. Писания. Иерусалим-Москва, 2005. С. 249–250.

126

Beckwith Roger T. The Old Testament Canon of the New Testament Church: and its Background in Early Judaism. Eugene, 2008. P. 356.

127

Bludau A. Die Alexandrinische Übersetzung des Buches Daniel und ihr Verhältnis zum massoretischen Texten. Freiburg Im Breisgau, 1897. S. 8.

128

Koch Klaus. Stages in the Canonization of the Book of Daniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 427.

129

Koch Klaus. Op. cit. P. 427–432; Collins, John J. Op. cit. P. 72–79.

130

Flint Peter W. The Daniel Tradition at Qumran // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 329–367.

131

См. Collins Adela Yabroo. The Influence of Daniel on the New Testament // John J. Collins. A Commentary on the Book of Daniel. Minneapolis, 1993. P. 90–123; Reception in Judaism and Christianity // The Book ofDaniel. Composition and Reception. Vol. II. Boston-Leiden, 2002. P. 421–572.

132

Childs Brevard S. Introduction to the Old Testament as Scripture. Philadelphia, 1979. P. 65– 66.

133

Koch Klaus. Is Daniel Also Among the Prophets? // Interpretation 39(2). 1985. P. 121.

134

Op. cit. P. 122.

135

Di Lella A. A. The textual history ofSeptuagint-Daniel and Theodotion-Daniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 596.

136

Di Lella A. A. Op. cit. P. 588.

137

Подробнее см. Childs Brevard S. Op. cit. P. 660–671.

138

Обсуждение этого вопроса см. в статье: Scheetz Jordan. Daniel’s Position in the Tanach, the LXX-Vulgate, and the Protestant Canon // Old Testament Essays 23/1 (2010). P. 178–193.

139

См., в частности классические работы, представляющие соответствующие концепции: Plöger Otto. Theocracy and Eschatology. Oxford, 1968; Rad Gerhard von. Theologie des Alten Testaments. Band 2. Die Theologie der Prophetischen Überlieferungen Israels. Berlin, 1964.

140

Hartman Louis F., A. Di Lella Alexander A. The Book ofDaniel. New York, 1980. P. 144– 145; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 70.

141

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 73-74.

142

Collins John J. Op. cit. P. 161.

143

Breasted James Henry. Ancient Records ofEgypt. The Nineteenth Dynasty. Urbana-Chicago, 2001. P. 245.

144

Цит. по Ancient Near Eastern Texts Relating to the Old Testament. Princeton, 1969. P. 313; сокращенный русский перевод см. Хрестоматия по истории Древнего Востока. Т.2. М., 1980. С. 21–22.

145

Подробнее см. McNamara Martin. Nabonidus and the Book of Daniel // Irish Theological Quarterly. Vol. 37. 1970. P. 131–149.

146

Bentzen Aage. Daniel. Tübingen, 1952; Hengel Martin. Judaism and Hellenism. Studies in their Encounter in Palestine during the Early Hellenistic Period. Eugene, 2003. P. 182.

147

West M.L. The East Face ofHelicon. West Asiatic Elements in Greek Poetry and Myth. Oxford, 2003; Feldman Louis H. Judaism and Hellenism Reconsidered. Leiden-Boston, 2006. P. 49– 50.

148

West M.L. Op. cit. P. 312–319.

149

В Бахман Яште говорится, что в это время будут править «дэвы со взъерошенными волосами», которых исследователи обычно отождествляют с македонцами (Eddy S.K. The King is Dead. Eastern Resistance to Hellenism, 334–31 B.C. Lincoln, 1961).

150

Collins John J. Op. cit. P. 166–170.

151

Впервые эта идея была выдвинута в работе Eerdmans B.D. Origin and Meaning of the Aramaic Part ofDaniel // Actes du XVIIIe congrès international des orientalistes (1932). P. 198– 202. Cм. также Davies Philip R. Daniel Chapter Two // The Journal of Theological Studies. Vol. 27. No 2. (October 1976). P. 392–401; Fröhlich Ida. Time and Times and Half a Time. Historical Consciousness in the Jewish Literature of the Persian and Hellenistic Eras. Sheffield, 1996. P. 1 1–48.

152

Fröhlich Ida. Op. cit. P. 28.

153

Op. cit. P. 26–27.

154

Fröhlich Ida. Op. cit. P. 28–34.

155

Seow C.L. From Mountain to Mountain: The Reign of God in Daniel 2 // A God So Near. Essays on Old Testament Theology. Winona Lake, 2003. P. 355–374.

156

Willis Amy C. Merrill. Dissonance and the Drama ofDivine Sovereignty in the Book of Daniel. New York-London, 2010. P. 37–38.

157

Kruschwitz Robert B. and Redditt Paul L. Nebuchadnezzar as the Head of Gold: Politics and History in the Theology of the Book of Daniel // Perspectives in Religious Studies, 24 (1997). P. 402.

158

Hartman Louis F., A. Di Lella Alexander. Op. cit. P. 143; Collins John J. Op. cit. P. 169; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 77–80.

159

Collins John J. Op. cit. P. 169. См. также Collins John J., The Apocalyptic Vision ofthe Book of Daniel. Missoula, 1977. P. 43–44.

160

Collins John J. A Commentary on the Book of Daniel. Minneapolis, 1993. P. 165.

161

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 77.

162

Collins John J. Op. cit. P. 171.

163

Синодальный перевод относит указания на Царство и всеобщее служение к Всевышнему; мы, в соответствии с мнением большинства современных комментаторов, относим их к «народу святых Всевышнего».

164

Gunkel H. Schöpfung und Chaos in Urzeit und Endzeit. Göttingen, 1895. S. 323–335.

165

Kraeling E.G.H. Some Babylonian and Iranian Mythology in the Seventh Chapter ofDaniel // Oriental Studies in honour ofCursetji Erachji Pavry. London, 1933. P. 228–31.

166

Heaton Eric William. The Book ofDaniel: Introduction and Commentary. London, 1956. P. 175.

167

Gardner Anne E. Daniel 7, 2–14: Another Look at its Mythic Pattern // Biblica. Vol. 82, No. 2 (2001). P. 244–252.

168

Bentzen Aage. King and Messiah. London, 1955. P. 74–75.

169

Emerton J.A. The Origin of the Son ofMan Imagery // The Journal of Theological Studies. 9 (1958). P. 239–240.

170

Collins John J. Op. cit. P. 287.

171

Mosca Paul G. Ugarit and Daniel 7: A Missing Link // Biblica. Vol. 67 (1986). P. 496–517.

172

Walton John. The Anzu Myth as Relevant Background for Daniel 7? // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol 1. Boston-Leiden, 2002. P. 69–90.

173

Mowinkel Siegmund. Das Thronbesteigungsfest Jahwäs und der Ursprung der Eschatologie. Kristiania, 1922.

174

Emerton J.A. Op. cit.

175

Bentzen Aage. Op. cit.

176

В данном разделе мы ограничиваемся только наиболее важными для нашего исседования разделами историографии. Наиболее полную историографию исследований Дан 7 в XIXXX веках можно найти в работе: Eggler Jürg. Influences and Traditions Underlying the Vision ofDaniel 7:2–14: The Research History from the End ofthe 19th Century to the Present. Fribourg– Göttingen, 2000.

177

Такую позицию мы находим в работах Ди Леллы (Hartmann Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 87–89), Ферча (Ferch Arthur J. The Apocalyptic «Son of Man» in Daniel 7. Andrews University Seminary Doctoral Dissertation Series 6. Berrien Springs, 1979. P. 73–77) и ряда других исследователей.

178

Gardner Anne E. Op. cit.

179

Pongratz-Leisten Beate. Religion and Ideology in Assyria. Boston-Berlin, 2015. P. 428.

180

Strootman Rolf. Courts and Elites in the Hellenistic Empires: The Near East After the Achaemenids, c. 330 to 30 BCE. Edinburgh, 2014. P. 227.

181

Collins John J. Op. cit. P. 290.

182

Ferch Arthur J. Op. cit. P. 73–77; Gardner Anne E. Op. cit. P. 244–246.

183

Lacocque Andre. Allusions to Creation in Daniel 7 // The Book ofDaniel. Composition and Reception. Vol 1. Boston-Leiden, 2002. P.127–128.

184

Collins John J. Op. cit. P. 289.

185

Kratz Reinard G. The Visions ofDaniel // The Book ofDaniel. Composition and Reception. Vol 1. Boston-Leiden, 2002. P. 95–96.

186

См. Staub Urs. Das Tier mit den Hörnern: Ein Beitrag zu Dan 7, 7f” // Freiburger Zeitschrift für Philosophie und Theologie 25 (1978). S. 354.

187

См. Keel Othmar. Die Tiere und der Mensch in Daniel 7 // Hellenismus und Judentum: vier Studien zu Daniel 7 und zur Religionsnot unter Antiochus IV. Freiburg, 2000. S. 14–15.

188

Collins John J. Op. cit. P. 299.

189

См. Staub Urs. Op. cit. S. 70–84.

190

Интересно, что мы наxодим подобные отзывы об эллинистических царстваx не только в книге Даниила, но и в другиx произведенияx еврейской литературы. Так, в написанной несколько позднее книги Даниила Первой книге Маккавейской о преемниках Александра Македонского говорится, что «по смерти его все они возложили на себя венцы, а после них и сыновья их в течение многих лет; и умножили зло на земле» (1 Макк 1, 9).

191

Цит. по переводу Е.Б. Смагиной.

192

Hölscher Gustav. Die Entstehung des Buches Daniel // Theologische Studien und Kritiken 92 (1919). S. 1 13–1 18.

193

Haller Max. Das Alter von Daniel 7. // Theologische Studien und Kritiken 93 (1920). S. 83– 87.

194

Sellin Ernst. Introduction to the Old Testament. London, 1923. P. 1 13–138.

195

Martin Noth. Zur Composition des Buches Daniel // Theologische Studien und Kritiken 99 (1926). S. 143–163.

196

Ginsberg H.L. The Composition of the Book ofDaniel // Vetus Testamentum. Vol. 4, Fasc. 3 (Jul., 1954). P. 246–275.

197

Dequeker Luc. The ‘Saints of the Most High’ in Qumran and Daniel // Oudtestamentische Studien. 18 (1973). P. 114.

198

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 11–14.

199

Kratz Reinard G. The Visions of Daniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol 1. Boston-Leiden, 2002. P. 91–113.

200

Albertz Rainer. The Social Setting ofthe Aramaic and Hebrew Book ofDaniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol 1. Boston-Leiden, 2002. P. 171–204.

201

Ginsberg H.L. Op. cit. P. 269.

202

Возможно, что 11а не было не только в тексте арамейского апокалипсиса, но и в оригинале книги Даниила, т.к. он отсутствует в греческом и сирийском переводе этого сочинения.

203

Cр. близкую точу зрения Р. Альбертца (Albertz Rainer. Op. cit. P.188). В данном случае мы не рассматриваем историю интерполирования седьмой главы, которое, вероятно, проходило в несколько стадий: возможно, что образ десяти рогов был добавлен в 7 главу раньше, чем образ «малого рога».

204

Stuckenbruck Loren T. Daniel and Early Enoch Traditions in the Dead Sea Scrolls // The Book ofDaniel. Composition and Reception. Vol II. Boston-Leiden. P. 384.

205

Подробнее см. Miller Patrik D. Cosmology and World Order in the Old Testament. The Divine Council as Cosmic-Political Symbol // Horizons in Biblical Theology 9 (1987). P. 53–78.

206

Ефрем Сирин. Толкование на пророческие книги Ветхого Завета. М., 2017. С. 546.

207

Аналогичную точку зрения см. Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 217.

208

Параллель между Сыном Человеческим и Моисеем может быть развита дальше. В трагедии александрийского еврейского трагика Иезекииля «Исход» описывается сон Моисея, в котором он поднимается на гору Синай и там занимает Божественный престол. Подобная картина позволила некоторым авторам выдвинуть предположение о том, что Иезекииль отождествлял Моисея с Сыном Человеческим, а Синайское откровение с его воцарением. (Moses D.A. Matthew’s Transfiguration Story and Jewish-Christian Controversy. Sheffield, 1996. P. 83–84).

209

Gardner Anne E. Op. cit. P. 250.

210

Bousset Wilhelm. Die Religion des Judentums im neutestamentlichen Zeitalter. Berlin, 1903. S. 347–348.

211

Kraeling Carl H. Anthropos and Son ofMan: A Study in the Religious Syncretism of the Hellenistic Orient. New York, 1927.

212

Mowinckel Sigmund. He that cometh: The Messiah Concept in the Old Testament and Later Judaism. Michigan, 2005. P. 420–437.

213

Lacocque André. The Book ofDaniel. London, 1979. P. 132–133; 146–147. А. Лакок усматривает происхождение образа Сына Человеческого в мифе о Первочеловеке, допуская, однако, что в книге Даниила он был идентифицирован с архангелом Михаилом.

214

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 98–100; Black Matthew. Die Apotheose Israels: eiene neue Interpretation des danielischen ‘Menschensohns’ // Jesus und der Menschensohn. Freiburg, 1975. S. 92–99.

215

Beasley-Murray G.R. The Interpretation of Son of Man. // The Catholic Biblical Quarterly. Vol. 45, No. 1 (January, 1983). P. 50.

216

Montgomery James A. A Critical and Exegetical Commentary on the Book of Daniel. Edinburgh, 1959. P. 317–324.

217

Porteous Norman W. Daniel. Philadelphia, 1976. P. 1 12.

218

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. 1980. P. 218–219.

219

Casey Maurice. Son ofMan. The interpretation and influence of Daniel 7. London, 1979.

220

Albertz Rainer. Op. cit. P. 184–185.

221

Keel Othmar. Op. cit.

222

Seow C.L. Daniel. Louisville, 2005. P. 108–109.

223

Gardner Anne. “Holy ones” and “(Holy) people” in Daniel and 1QM // Keter Shem Tov: Collected Essays on the Dead Sea Scrolls in Memory ofAlan Crown. Piscataway, 2013. P. 151–183.

224

Schmidt Nathaniel. The “Son ofMan” in the Book ofDaniel // Journal of Biblical Literature, Vol. 19, No. 1 (1900). P. 22–28.

225

Procksch Otto. Der Menschensohn als Gottessohn // Christentum und Wissenschaft. № 3. 1927. S. 429.

226

Noth Martin. The Holy Ones ofthe Most High // The Laws in the Pentateuch and Other Essays. London, 1966. P. 215–228.

227

Dequeker Luc. Op. cit. P. 108–187.

228

Collins John J. The Son of Man and the Saints ofthe Most High in the Book of Daniel // Journal ofBiblical Literature 93 (1974). P. 50–66; Collins John J. A Commentary on the Book of Daniel. Minneapolis, 1993.

229

Collins John J. Op. cit. P. 313–317.

230

Тексты Кумрана. Вып. 2. СПб., 1996. С. 305.

231

Rowland Cristopher. Op. cit. P. 178–182.

232

Kratz Reinard G. The Visions of Daniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol 1. Boston-Leiden, 2002. P. 97.

233

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Daniel. Op. cit. P. 235–237.

234

Koch Klaus. Das Reich der Heiligen und der Menschensohn // Die Reiche der Welt und der kommende Menschensohn. Studien zum Danielbuch. K. Koch, Gesammelte Aufsätze Bd. II. Neukirchen-Vluyn, 1995. S. 140–172.

235

Di Lella Alexander A. The One in Human Likeness and the Holy Ones of the Most High in Daniel 7 // The Catolic Biblical Quarterly. Vol. 39, No. 1 (Januar 1977). P. 1–19.

236

Hasel G.F. The Identity of“The Saints ofthe Most High” in Daniel 7 // Biblica. Vol. 56 (1975). P. 173–92

237

Poythress V.S. The Holy Ones ofthe Most High in Daniel VII // Vetus Testamentum, Vol. 26, Fasc. 2 (Apr., 1976). P. 208–213.

238

Gardner Anne E. Op. cit.

239

Procksch Otto. Die Berufungvision Hesekiels // Karl Budde zum Siebzigsten Geburstag am 13. April 1920 überreicht von Freunden und Schülern (BZAW 1934). Giessen, 1920. S. 141.

240

Feuillet A. Le Fils de l’homme de Daniel et la tradition biblique // Revue Biblique 60 (1963). P. 170–202, 321–346.

241

Lebram Jürgen-Christian. Das Buch Daniel. Zürich, 1984. S. 90.

242

Collins John J. Op. cit. P. 310.

243

Steudel Annette. The Eternal Reign of the People of God – Collective Expectations in Qumran Texts (“4Q246” AND “1QM”) // Revue de Qumrân. Vol. 17, No. 1/4 (65/68), Hommage a JózefT. Milik (Novembre 1996). P. 508.

244

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 99.

245

Mosca Paul G. Ugarit and Daniel 7: A Missing Link. 515–517 // Biblica. Vol 67, Fasc 4. 1986. P. 515–517.

246

Подобный разбор этой темы см. Collins John J. Op. cit. P. 331–333.

247

Poythress V.S. The Holy Ones ofthe Most High in Daniel VII // Vetus Testamentum. Vol. 26, Fasc. 2 (Apr., 1976). P. 209.

248

Collins John J. Op. cit. P. 320.

249

Ср. примечательную параллель во Второй книге Маккавейской, когда автор, повествуя о смертельной болезни Антиоха Епифана, пишет, что «того, который незадолго перед тем мечтал касаться звезд небесных, никто не мог носить по причине невыносимого зловония» (2 Макк 9, 10).

250

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Daniel. Op. cit. P. 239.

251

Lebram Jürgen-Christian. Op. cit. S. 91–92.

252

Albertz Rainer. Social Setting ofDaniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 1. Boston-Leiden. 2002. P. 184.

253

Nickelsburg George W. Resurrection, Immortality, and Eternal Life in Intertestamental Judaism and Early Christianity. Harvard, 2007. P. 12.

254

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 309–310; Collins John J. Op. cit. P. 393.

255

Ср. описание Синайского откровения с встречающимися там мотивами восхождения в небесную сферу, вхождения в облако и сияния лица Моисея.

256

Ginsberg H.L. The Oldest Interpretation ofthe Suffering Servant // Vetus Testamentum. Vol. 3, Fasc. 4 (Oct. 1953). P. 400–404.

257

Говоря об аутентичном толковании книги Даниила, сохранившемся в сирийской традиции, мы понимаем под ним толкование, ставшее общепринятым после очищения Храма и победы Маккавеев. Его не вседа можно отождествить с авторским пониманием книги Даниила – так, воскресение мертвых, которого автор книги Даниила ожидал в реальности, после победы Маккавеев было истолковано как аллегория произошедших событий.

258

Casey Maurice. Porphyry and the Origin ofthe Book of Daniel // Journal of Theological Studies. Vol. XXVII, Pt 1, April 1976. P. 32.

259

Casey Maurice. Op. cit.; Casey Maurice. Son of Man. The Interpretation and Influence of Daniel 7. London, 1979. P. 59–62.

260

Иосиф Флавий. Там же. С. 429.

261

Casey Maurice. Op. cit. P. 81–83.

262

Флейшер Эзра. Solving the Qiliri Riddle/ Лэ питрон шээлат змано вэ мэкомо пэилуто шель рабби Элиэзер Килир (на иврите) // Tarbiz 54:3 (1985). С. 415.

263

Matar Nabil. Islam in Britain, 1558–1685. Cambridge, 1998. P. 153–154.

264

Laiu Florin Gh. An Exegetical Study ofDaniel 7–9. 1999. P. 72.

265

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 277.

266

Bohr Stephen P. Futurism’s Incredible Journey. Roseville, 2009. P. 21–22.

267

Newton Isaac. The Prophecies of the Book of Daniel and the Apocalypse. London, 1733.

268

Clarke Adam. The holy Bible: containing the Old and New Testaments. With a commentary and critical notes by Adam Clarke. Volume IV. Isaiah to Malachi. New York, 1846.

269

Faber George Stanley. The Sacred Calendar of Prophecy. London, 1828.

270

Cowles Henry. Ezekiel and Daniel: With Notes, Critical, Explanatory, and Practical, Designed for both Pastors and People. New York, 1870.

271

Исключением являются некоторые испанские экзегеты XIV-XV веков (Хаим Галипапа и Йосеф Альбо), придерживавшиеся маккавейской интерпретации книги Даниила и связывавшие царство святых Всевышнего с эпохой Хасмонеев (Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 244).

272

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 249.

273

Даниил. Пророк // Православная Энциклопедия. Tом XIV. М., 2006. С. 38.

274

Russell James Stuart. The Parousia. A Careful Look at the New Testament Doctrine of the Lord’s Second Coming. London, 1878.

275

Mills Jessie. Daniel Fulfilled Prophecy. Bradford, 2003.

276

Rogers Jay. In the Days of These Kings: The Book of Daniel in Preterist Perspective. Clermont, 2008.

277

Evans John. The Four Kingdoms ofDaniel. 2004; The Prophecies ofDaniel 2. Maitland, 2008.

278

McKenzie Duncan W. The Antichrist and the Second Coming: A Preterist Examination. Maitland, 2009.

279

Хейли Гомер. Книга пророка Даниила. СПб., 2015.

280

Mills Jessie. Op. cit. P. 75; Evans John. The Prophecies of Daniel 2. Maitland, 2008. P. 87.

281

Adams J.E., Fisher M.C. The Time of End: Daniel’s Prophecy Reclaimed. 2004. P. 19.

282

Райт Н.Т. Иисус и победа Бога. М., 2004. С. 464–472.

283

LaHaye Tim F., Ice Thomas. The End Times Controversy. Eugene, 2003. P. 62.

284

Bohr Stephen. Op. cit. P. 54.

285

Culver Robert D. Daniel and the Latter Days. Chicago, 1954; Culver Robert D. Expositary & Explanatory lectures on the Book of Daniel. 2009.

286

Wood Leon J. A Commentary on Daniel. Eugene, 1973.

287

Miller Stephen R. Daniel. Nashville, 1994.

288

Howe Thomas A. Daniel in the Preterists’ Den: A Critical Look at Preterist Interpretations of Daniel. Eugene, 2008.

289

Walvoord John F. Daniel. Chicago, 2008.

290

Keil C.F. Commentary on the Old Testament in Ten Volumes. Volume IX. Ezekiel, Daniel. Grand Rapids, 1900.

291

Leupold Herbert C. Exposition of Daniel. Grand Rapids, 1978.

292

Лопухин А.П. Толковая Библия, или Комментарий на все книги Св. писания Ветхого и Нового Завета. Т. 7. СПб., 1910. С. 24–25, 51–53.

293

Young Edward J. The Prophecy ofDaniel: A Commentary. Grand Rapids, 1977.

294

Maxwell C. Mervyn. God Cares: The Message of Daniel and Revelation for You and Your Family. Vol. 2. Idaho, 1985.

295

Shea William H. Daniel: A Reader’s Guide. Idaho, 2005.

296

Дукан Жак. Стенание Земли. Пос. Заокский, 1997.

297

Stefanovic Zdravko. Daniel: Wisdom to the Wise: Commentary on the Book ofDaniel. Idaho, 2007.

298

Filmer Edmund W. Daniel’s Predictions. London-New York, 1979

299

Johns Robert. The Visions ofDaniel the Hebrew Prophet. 2012.

300

Towner W. Sibley. Daniel. Atlanta, 1984.

301

Goldingay John. Daniel and the Twelve Prophets for Everyone. Louisville, 2016.

302

Lucas Ernest C. Daniel. Downers Grove, 2002.

303

Schlier H. Zum Verständnis der Geschichte nach der Offenbarung Johannis // Zeit der Kirche. Freiburg, 1962. S. 265.

304

Fiorenza Elizabeth. The Eschatology and Composition ofthe Apocalypse // The Catholic Biblical Quarterly. Vol 30. № 4. 1968. P. 549.

305

Lederach Paul M. Daniel. Scottdale, 1994.

306

Op. cit. P. 161.

307

Wainwright Arthur W. Mysterious Apocalypse: Interpreting the Book ofRevelation. Eugene, 2001. P. 63–65.

308

LaHaye Tim, Ice Thomas. The End Times Controversy. The Second Coming under Attack. Eugene, 2003. P. 22.

309

Evans John S. The Prophecies of Daniel 2. Maitland, 2008. P. 190.

310

Chilton David. The Days ofVengeance. An Exposition ofthe Book of Revelation. 1987; Gentry Kenneth L. Before Jerusalem Fell. Dating the Book of Revelation. An Exegetical and Historical Argument for a Pre-A.D. 70 Composition. Tyler, 1989.

311

McKenzie Duncan W. The Antichrist and the Second Coming: A Preterist Examination. Maitland, 2009. P. 85.

312

Evans John S. Op. cit. P. 185–214.

313

Bohr Stephen. Op. cit. P. 50–52.

314

Lindsey Hal. The Late, Great Planet Earth. Grand Rapids, 1970.

315

Culver Robert D. Op. cit. 1954. P. 94.

316

Arthur W. Wainwright. Op. cit. P. 35.

317

Froom Le Roy Edwin. The prophetic faith of our fathers. The Historical Development of Prophetic Interpretation. Washington, 1948. P. 194.

318

Negru Catalin. History ofthe Apocalypse. Raleigh, 2016. P. 135.

319

Shea William H. Selected Studies on Prophetic Interpretation. Silver Spring, 1992. P. 67–1 1 1.

320

См. Brîn Gerŝon. The Concept of Time in the Bible and the Dead Sea Scrollls. Leiden-Boston– Köln, 2001.

321

Beckwith Roger T. The Earliest Enoch Literature and Its Calendar: Marks ofTheir Origin, Date and Motivation // Revue de Qumrân, Vol. 10, No. 3 (39) (FÉVRIER 1981). P. 377.

322

Boccaccini Gabriele. The Solar Calendars of Daniel and Enoch // The Book ofDaniel. Composition and Reception. Vol. II. Boston-Leiden, 2002. P. 31 1–328.

323

Winter Irene J. ‘Idols ofthe King’: Royal Images as Recipients of Ritual Action in Ancient Mesopotamia // Journal of Ritual Studies. Vol. 6, No. 1, Special Issue: Art in Ritual Context (Winter 1992). P. 13–42.

324

Op. cit. P. 25.

325

Op. cit. P. 30.

326

Немировский А.А. Только человек, но не просто человек: сакрализация царя в древней Месопотамии // Сакрализация власти в истории цивилизации. М., 2005. С. 1 12.

327

Краткий обзор этих фактов см.: Newsom Carol A. with Breed Brennan. Op. cit. P. 1 13– 122.

328

Фраза с упоминанием пальцев в Дан 2, 41 отсутствует в переводе Септуагинты и 4QDan (Newsom Carol A. with Breed Brennan. Op. cit. P. 82).

329

Laiu Florin Gh. Op. cit. P. 80–81.

330

См. Тыпкова-Заимова В., Милтенова А. Историко-апокалиптичната книжнина във Византия и в Средновековна България. Cофия, 1996; Каймакамова М. Власть и история в средновековна България. София, 201 1.

331

Цит. по Кицикис Д. Османская империя // На перекрестке цивилизаций: сборник. М., 2006. С. 137. В указанной работе читатель также может найти массу интересной информации о преемственности между Византийской и Османской империями.

332

Babinger Franz. Mehmed the Conqueror and His Time. Princeton, 1992. P 108.

333

Kołodziejczyk Dariusz. Khan, caliph, tsar and imperator: the multiple identities ofthe Ottoman sultan // Universal Empire. A Comparative Approach to Imperial Culture and Representation in Eurasian History. Cambridge, 2012. P. 183.

334

Yilmaz Hüseyin. Caliphate Redefined. The Mystical Turn in Ottoman Political Thought. Princeton, 2018. P. 12.

335

Kołodziejczyk Dariusz. Op. cit. P. 185.

336

Franklin Simon. The Empire ofthe Rhomaioi as Viewed from Kievan Russia: Aspects of Byzantino-Russian Cultural Relations // Byzantium – Rus – Russia: Studies in the Translation of Christian Culture. Aldershot– Burlington, 2002.

337

Vasiliev A.A. Was Old Russia a Vassal State of Byzantium? // Speculum. Vol. VII, 1932. P. 353– 354.

338

Op. cit. P. 352.

339

Op. cit. P. 355–356.

340

Русская историческая библиотека. Т. 6. СПб., 1908. С. 577.

341

Vasiliev A.A. Op. cit. P. 359.

342

Живов В.М., Успенский Б.А. Царь и Бог (Семиотические аспекты сакрализации монарха в России) // Успенский Б.А. Избранные труды. М., 1996. Т. 1. Семиотика истории. Семиотика культуры. С. 223.

343

Lormier D. Les guerres de Mussolini: De la campagne d’Ethiopie à la république de Salo. Paris, 1989. P. 7.

344

Следует отметить, что подобная символическая интерпретация десяти рогов без попыток их отождествления с конкретными странами или политическими деятелями стала популярной во многих богословских комментариях книги Даниила (Young Edward J. Op. cit. P. 159–150).

345

Laiu Florin Gh. Op. cit. P. 74.

346

Такую позицию мы находим уже у Адама Кларка (Clarke Adam. Op. cit. P. 597).

347

William H. Shea. Daniel: A Reader’s Guide. Idaho, 2005. P. 123–124.

348

Гергей Е. История папства. М., 1996. С. 50–51.

349

Clarke Adam. Op. cit. P. 597.

350

Hawting G.R. The First Dynasty ofIslam. The Umayyad Caliphate. AD 661–750. London-New York, 2000. P. 12.

351

Newsom Carol A. with Breed Brennan. Op. cit. P. 226.

352

Hawting G.R. Op. cit. P. 13.

353

Crone Patricia, Hinds Martin. God’s Caliph. Religious Authority in the First Centuries of Islam. Cambridge, 2003. P. 27.

354

Crone Patricia, Hinds Martin. Op. cit. P. 28.

355

Op. cit. P. 6.

356

Heck Paul L. “Jihad” Revisited // The Journal of Religious Ethics. Vol. 32, No. 1 (Spring, 2004). P. 106–107.

357

Идрис Бидлиси (1455–1520) – османский историк курдского происхождения, автор сочинения «Восемь кругов Рая», посвященного истории династии Османов.

358

Hüseyin Yilmaz. Op. cit. P. 183.

359

Османский историк XV века, автор истории Мехмеда Завоевателя.

360

Op. cit. P. 184.

361

Cуфийские идеи, связанные с понятием Халифата, достаточно сложны и разнообразны, и из них могут делаться и делались самые разные, в том числе радикально-демократические и революционные выводы; в данном случае мы скорее рассмотрели то, каким образом они использовались в официальной османской идеологии, призванной обосновать претензии султанов Османской империи.

362

Hüseyin Yilmaz. Op. cit. P. 184.

363

Op. cit. P. 187.

364

Lowry Heath W. The Nature ofthe Early Ottoman State. New York, 2003. P. 9–1 1; Imber Colin. The Ottoman Empire, 1300–1650: The Structure of Power. New York. 2009.

365

Hüseyin Yilmaz. Op. cit. P. 226–227.

366

Выше мы упоминали об имперских амбициях Сербии, которые также делают возможной ее идентификацию с одним из рогов четвертого зверя. Тем не менее это отождествление выглядит не слишком убедительно: царями называли себя только два сербских правителя, Стефан Душан и Стефан Урош, при этом их царский титул не был признан соседними государствами. Само сербское царство прекратило свое существование уже в 1371 году, еще до его завоевания турками. Впрочем, если обращать основное внимание не на юридические категории, а на историческое значение рассматриваемых государств, то идентификация одного из исторгнутых рогов с Сербией становится более правдоподобной, чем его отождествление с Трапезундской империей, которая в этом случае может рассматриваться

367

Аль-Каим – эсхатологический избавитель в шиитской традиции, нередко отождествляющийся со «скрытым имамом».

368

Большаков О.Г. История Халифата. Том 3. Между двумя гражданскими войнами. 656– 696. М., 1998. С. 306.

369

Там же. С. 81.

370

Эта дата представляется наиболее уместной, так как именно с этого момента Палестина может рассматриваться как часть возникающего Халифата Омейядов.

371

Данное толкование уже было предложено нами в работе Бессонов И.А. Библейские пророчества об исламе. Доказательство духовного единства авраамических религий. М., 201 1. С. 72–75.

372

Gardner Anne E. «Holy ones» and «(Holy) people» in Daniel and 1QM // Keter shem tov: Collected Essays on the Dead Sea Scrolls in Memory of Alan Crown. Piscataway, 2013. P. 170.

373

Бабкин М.А. Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году: материалы и архивные документы по истории Русской православной церкви. М., 2008. С. 417.

374

Там же. С. 420.

375

Там же. С. 417.

376

Кондаков Н.П. Иконография Богоматери. М., 1998. Т. 1. С. 50.

377

Грабар А.Н. Император в византийском искусстве. М., 2000. С. 203.

378

Кондаков Н.П. Там же. С. 280–284.

379

Фомин С.В. Царица Небесная – Державная Правительница земли Русской. Коломенская икона Божией Матери «Державная»: службы, акафисты, молитвы, сказания, свидетельства. М., 2007. С. 40–41.

380

Корсаков А.Н. Село Коломенское. Исторический очерк. М., 1870. С. 8–9.

381

Швидковский Д.О. Трон ко второму пришествию. Загадка церкви Вознесения. // Современный дом. 2003. №7. С. 178.

382

Фомин С.В. Царица Небесная – Державная Правительница земли Русской. Коломенская икона Божией Матери «Державная»: службы, акафисты, молитвы, сказания, свидетельства. М., 2007. С. 40–41.

383

Эти на первый взгляд загадочные метафорические наименования на самом деле вполне прозрачны: за ними скрывается архангел Михаил, в католических богослужебных текстах часто определяемый как Angelus pacis Michael, а в Португалии рассматривающийся как особый покровитель страны, с начала XVI века почитавшийся как Anjo Custódio do Reino – ангел-хранитель королевства.

384

Воспоминания сестры Лусии о Фатиме. Т.1. 2006. С. 186.

385

Там же. С. 189.

386

Там же. С. 191. Следует отметить, что текст «трех тайн» был записан Лусией только в 1941– 1944 годах. За прошедшее до этого время она, уже будучи католической монахиней, имела еще ряд визионерских опытов, в том числе связанных с требованием посвящения России Непорочному Сердцу Девы Марии. По мнению некоторых исследователей, содержание более поздних видений могло оказать определенное влияние на текст трех Фатимских тайн. Как бы то ни было, очевидно, что Лусия, в 1917 году не умевшая читать и писать, долгие годы хранила их содержание только в своей памяти, поэтому версия, записанная в 1940-е годы, была сформулирована уже много лет спустя и, таким образом, несет на себе отпечаток более позднего опыта и впечатлений Лусии. К подобным добавлениям, возможно, может относиться связь обращения России с началом эры всеобщего мира – предсказание, которое в итоге не исполнилось.

387

Joao de Marchi. The True Story ofFatima. A complete account ofthe Fatima Apparitions. New York, 2009. P. 23, 26.

388

Maunder Chris. Our Lady ofthe Nations. Apparitions of Mary in Twentieth-Century Catholic Europe. Oxford, 2018. P. 30.

389

Murphy John F. Mary’s Immaculate Heart. The Meaning of the Devotion to the Immaculate Heart of Mary. Grand Rapids, 2007. P. 105.

390

Chialá Sabino. The Son of Man: The Evolution ofan Expression // Enoch and the Messiah Son of Man. Michigan, 2007. P. 154–155.

391

Кудасевич Иосиф. Матерь Искупителя: библейские размышления. М., 2000. С. 52.

392

Collins Adela Yarbro. The Combat Myth in the Book of Revelation. Missoula, 1976. P. 1 19.

393

Wellhausen Julius. Analyse der Offenbarung Johannis. Abhandlungen der königlichen Gesellschaft der Wissenschaften zu Gottingen, phil-hist. Kl., N.F. 9, 4. Berlin, 1907. S. 20–21.

394

Tavo Felise. Woman, Mother, and Bride: An Exegetical Investigation Into the «Ecclesial» Notions of the Apocalypse. Leuven-Paris-Dudley. 2007. P. 231–232.

395

Tavo Felise. Op. cit. P. 228–230.

396

Brown Robert McAfee. Unexpected News: Reading the Bible with Third World Eyes. Philadelphia, 1984. P. 74–88.

397

Taylor Steve. The Fall: The Insanity of the Ego in Human History and the Dawning ofa New Era. 2005.

398

Стайтс Р. Женское освободительное движение в России. Феминизм, нигилизм и большевизм. 1860–1930. М., 2004. С. 402.

399

Lerner Gerda. The Creation of Patriarchy. New York-Oxford, 1987. P. 27.

400

Hutchings K.J., Frazer E. Revisiting Ruddick: Feminism, pacifism and non-violence // Journal of International Political Theory. Vol. 10. 2014.

401

Inglehart R. The Silent Revolution: Changing Values and Political Styles Among Western Publics. Princeton, 1977.

402

Айвазова С.Г. Гендерное равенство как проблема российских реформ: политический аспект. Научно-аналитический доклад. М, 2002. С. 1 1.

403

McClay Timothy R.A. New English Translation ofthe Septuagint. Daniel to the Reader. P. 991.

404

Wills Lawrence M. The Jew in the Court of the Foreigh King: Ancient Jewish Court Legends. Minneapolis, 1990. P. 87–121.

405

Albertz Reiner. Der Gott des Daniel: Untersuchungen zu Daniel 4–6 in der Septuagin-tauffassung sowie zu Komposition und Theologie des aramäischen Danielbuches. Stuttgart, 1988. S. 76.

406

Grelot Pierre. Le Septante de Daniel IV et son substrat semetique // Revue Biblique 81: 5–23, 1974. P. 22.

407

Satran David. Early Jewish and Christian Interpretation of the Fourth Chapter ofthe Book of Daniel. PhD. diss. Hebrew University ofJerusalem. P. 62–68.

408

Henze M.H. The Madness ofKing Nebuchadnezzar: The Ancient Near Eastern Origins and Early History of Interpretation of Daniel 4. Leiden-Boston-Köln, 1999. P. 40; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 128.

409

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 176; Porteous Norman W. Daniel. Philadelphia, 1976. P. 67.

410

Henze M.H. Op. cit. P. 70–72.

411

W. von Soden. Eine babylonische Volksüberlieferung von Nabonid in den Danielerzählungen // Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft. 53 (1935). S. 81–89.

412

Цит. в соответствии с переводом The Dead Sea Scrolls in English. London, 1995. P. 329.

413

Henze M.H. Op. cit. P. 72.

414

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 130–132.

415

Цит. по Collins John J. Op. cit. P. 218.

416

Мать Набонида, Адда-гуппи, сыгравшая довольно заметную роль в карьере своего сына, происходила из Харрана, ассирийского города, долгое время входившего в состав Мидийской державы, что может быть причиной именования Набонида «сын мидийской женщины, гордость Ассирии».

417

Henze M.H. Op. cit. P. 95.

418

Подробнее см. Donaldson Terence L. Royal Sympathizers in Jewish Narraive // Journal for the Study of the Pseudoepigrapha. Vol. 16/1. 2006. P. 41–59.

419

Satran David. Op. cit. P. 303.

420

Penton M. James. Apocalypse Delayed. The Story ofJehovah’s Witnesses. Toronto-Bufallo-London, 2015. P. 30–31.

421

История деятельности Ч. Рассела далее излагается на основании работы: Penton M. James. Op. cit. P. 34–68.

422

Penton M. James. Op. cit. P. 260–261.

423

Collins John J. Op. cit. P. 223–224; Parpola Simon. The Assyrian Tree of Life: Tracing the Origins of Jewish Monotheism and Greek Pholosophy // Journal ofNear Eastern Studies. Vol. 52, No. 3 (Jul., 1993). P. 161–208.

424

Collins John J. Op. cit. P. 224.

425

Цит. по переводу Российского Библейского Общества.

426

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 40.

427

Белявский В.А. Вавилон легендарный и Вавилон исторический. М., 201 1. С. 64.

428

Возможна и несколько более поздняя датировка этого события – согласно «Вавилонской хронике» в ияре (апрель-май) 603 года до н.э. Навуходоносор вновь отправился в Заречье. Текст «Xроники» в данном случае испорчен, и определенно судить о цели этого похода не представляется возможным. Белявский датирует подчинение Иоакима Вавилону именно этим временем. В таком случае срок владычества Навуходоносора над Иудеей до отпадения Иоакима от Вавилона окажется меньше трех лет (два с половиной года), хотя возможно, что автор книги Царств в данном случае не стремился к хронологической точности. Существует и другая причина сомневаться в связи между походом в ияре 603 года до н.э. и покорением Иудеи. По мнению Д. Уайзмана поход 603 года до н.э. скорее был направлен не против Иерусалима, а против Тира или Сидона – в Вавилонской Xронике говорится о «могущественной армии», которая понадобилась бы для борьбы с этими хорошо укрепленными финикийскими центрами, но вряд ли была необходима для операций против Иерусалима (Wiseman D.J. Nebuchadrezzar and Babylon. Oxford-New York, 2004. P. 26–28).

429

Gruss Edmond C. Jehovah’s Witnesses: Their Claims, Doctrinal Changes, and Prophetic Specul ation. What Does the Record Show? Maitland, 2007. P. 200.

430

Gruss Edmond C. Op. cit. P. 202.

431

Op. cit. P. 205.

432

Penton M. James. Op. cit. P. 30.

433

Этот символ становится особенно примечательным, если мы вспомним сюжет первого сна Навуходоносора, в котором он видит символизирующую мировую историю статую, по мнению некоторых исследователей также являющуюся образом «универсального человека».

434

Lacocque Andre. Op. cit. P. 50; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 78–79.

435

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 141.

436

Lacocque Andre. Op. cit. P. 80.

437

Day John. Yahwe and the Gods and Goddesses of Canaan. New York, 2002. P. 176. Разумеется, указанная интерпретация не является единственно возможной: некоторые исследователи полагают, что повествование Иез 28 принципиально допускает различные интерпретации и создает сложный образ фигуры, сочетающей ангельские и человеческие черты (Arbel Daphna. «Seal ofResemblance, Full of Wisdom and Perfect in Beauty»: the Enoch/Metatron Narrative of3 Enoch and Ezekiel 28 // Harvard Theoloical Review 98:2 (2005). P. 125–133). Как бы то ни было, сравнение с Адамом является или оригинальным смыслом этого текста или, по меньшей мере, одной из ключевых экзегетических традиций.

438

Toepel Alexander. Adamic Traditions in Early Christian and Rabbinic Literature // New Perspectives on 2 Enoch. No Longer Slavonic Only. Boston-Leiden, 2012. P. 312.

439

Цит. по: Henze Matthias. Nebuchadenzzar’s Madness in Syriac Literature // The Book of Daniel. Composition and Reception. Volume 2. Boston-Leiden, 2002. P. 559–560.

440

Henze Matthias. Op. cit. P. 565–566.

441

Albani Matthias. The Downfall ofHelel, the Son of Dawn. Aspects of Royal Ideology in Isa 14: 12–13 // The Fall ofthe Angels. Leiden-Boston, 2004. P. 62–86; Spronk Klaas. Down with Helel: The Assumed Mythological Background of Isaiah 14:12–14 // “Und Mose schrieb dieses Lied auf”: Studien zum Alten Testament und zum Alten Orient. Münster, 1998. P. 717– 726.

442

Albani Matthias. Op. cit. P. 84.

443

Примечательно, что тема гордыни вавилонского царя из Ис 14 в более поздних иудейских и сирийских христианских источниках непосредственно связывается с темами гордыни и безумия Навуходоносора в Дан 4. В Мехильте де-рабби Ишмаэль и трудах «персидского мудреца» Афраата он прямо отождествляется с вавилонским царем, к которому обращена песнь, содержащаяся в 14 главе книги Исаии (Ис 14, 4–20), а его безумие является наказанием за желание уподобиться Всевышнему и взойти на небо.

444

Wyatt Nicolas. The Religious Role of the King in Ugarit // Ugarit at Seventy-Five. Winona Lake, 2007. P. 54–58.

445

Block Daniel I. The Book of Ezekiel, Chapters 25–48. Grand Rapids, 1998. P. 65.

446

Clark Terry R. “I Will Be King over You!” The Rhetoric ofDivine Kingship in the Book of Ezekiel. Piscataway, 2014. P. 207.

447

Nawotka Krzysztof. Alexander the Great. Cambridge, 2010. P. 360.

448

Roubekas Nickolas P. Belief in Beliefand Divine Kingship in Early Ptolemaic Egypt: The Case ofPtolemy II Philadelphus and Arsinoe II // Religio: revue pro religionistiku. 2015, vol. 23, iss. 1. P. [3]-23.

449

Koester Helmut. History, Culture, and Religion of the Hellenistic Age. New York-Berlin, 1995. P. 39–40.

450

Martens John W. One God, One Law: Philo ofAlexandria on the Mosaic and Greco-Roman Law. Boston-Leiden, 2003. P. 38–42.

451

Джарман О.А. Культ императора в древнем Риме и Италии в межзаветную эпоху // Христианское чтение. № 2. 2012. С. 78–82.

452

Джарман О.А. Там же. С. 83.

453

Там же. С. 84.

454

Williams Stephen. Diocletian and the Roman Recovery. New York-London, 1996. P. 1 1 1– 112.

455

Evans J.A.S. The Age of Justinian. The Circumstances ofImperial Power. London-New York, 1996. P. 59.

456

Рансимен С. Восточная схизма. Византийская теократия. М., 1998. С. 152–153.

457

Warmind Morten Lund. The Cult ofthe Roman Emperor before and after Christianity // The Problem of Ritual. Åbo, 1993. P. 216

458

Mitchell Stephen. A History ofthe Later Roman Empire, AD 284–641. Chichester, 2015. P. 245.

459

Бибиков М.В. «Блеск и нищета» василевсов: структура и семиотика власти в Византии // Образы власти на Западе, в Византии и на Руси. Средние века. Новое время. М., 2008. С. 14.

460

Андреева Л.А. «Местник Божий» на царском троне: христианская цивилизационная модель сакрализации власти в российской истории. М., 2002. С 138.

461

Там же. С. 146.

462

Angelov Dimiter. Imperial Ideology and Political Thought in Byzantium. 1204–1330. Cambridge, 2007. P. 79–80.

463

Андреева A.Л. Там же. С. 154–179.

464

Бьюри Дж. Б. Государственный строй Византийской империи: Историко-юридический этюд // Очерки по истории Византии. В 2 вып. СПб., 1912. Вып. 2. С. 20.

465

Aster Shawn Zelig. Reflections ofEmpire in Isaiah 1–39. Responses to Assyrian Ideology. Atlanta, 2017. P. 12–13.

466

Gray J. The Desert God A‘ ttar in the Literature and Religion of Canaan // Journal of Near East-

467

Wildberger Hans. Jesaja 13–27. Neukirchen-Vluyn, 1978. S. 550. John Day. Op. cit. P. 179.

468

Beaulieu Paul-Alain. World Hegemony, 900–300 BCE // A Companion to the Ancient Near East. Hoboken, 2005. P. 49.

469

Хрестоматия по истории Древнего Востока. Т.2. М., 1980. С. 36.

470

Strootman Rolf. Hellenistic Imperialism and the Ideal of World Unity // The City in the Classical and Post-Classical World: Changing Contexts of Power and Identity. Cambridge, 2014. P. 45.

471

Strootman Rolf. . Op. cit. P. 51–52.

472

Op. cit. P. 38.

473

Андреева Л.А. Там же. С. 152–153.

474

Nickelsburg George W.E. Apocalyptic and Myth in 1 Enoch 6–1 1 // Journal of Biblical Literature. Vol. 96, No. 3 (Sep. 1977). P. 383–405; Frisch Alexandrina. The Danielic Discourse on Empire in Second Temple Literature. Leiden-Boston, 2016. P. 64–77.

475

Strootman Rolf. Op. cit. P. 54.

476

Portier-Young Anathea E. Apocalypse Against Empire. Theologies ofResistance in Early Judaism. Michigan-Cambridge, 201 1. P. 50–51.

477

Война с персами. Книга 2, 42–43 (Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. СПб., 1998).

478

О понятии «хюбрис» см.: MacDowell Douglas M. ‘Hybris’ in Athens // Greece & Rome, Vol. 23, No. 1 (Apr., 1976). P. 14–31; Cohen David. Sexuality, Violence, and the Athenian Law of Hubris // Greece & Rome, Vol. 38, issue 2 (October 1991). P. 171–188.

479

Niskanen Paul V. Op. cit. P. 66.

480

Aster Shawn Zelig. Reflections of Empire in Isaiah 1–39. Responses to Assyrian Ideology. Atlanta, 2017. P. 39.

481

Иосиф Флавий. Там же. С. 214.

482

См. Aune David E. Apocalipticism, Prophecy, and Magic in Early Christianity. Tübingen, 2006. P. 99–1 19; 175–189.

483

Lebram Yürgen-Christian. Op. cit. S. 18–25; Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 13–14.

484

Эта точка зрения впервые была высказана в работе Franz Cumont. La Plus Ancienne Géographie astrologique // Klio 9 (1909). P. 263–273.

485

Collins John J. Op. cit. P. 333.

486

Как отмечает Дж. Коллинз «звезды были [для древних] видимым проявлением небесных существ, хотя их точное взаимоотношение не вполне понятно» (Collins John J. Op. cit. P. 331). В данном случае, автор книги Даниила также не идентифицирует звезды и небесное воинство, но проводит близкую аналогию между ними.

487

Collins John J. Op. cit. P. 320, 333.

488

Казалось бы, свет на этот вопрос мог бы пролить стих Дан 8, 24, где говорится, что нечестивый царь будет «губить сильных и народ святых». Если считать это чтение оригинальным, то здесь мы видим отчетливую параллель с Дан 7, 27, где говорится о «народе святых Всевышнего». Однако очевидно, что текст стиха Дан 8, 24 сильно испорчен и допускает различные реконструкции и толкования (Collins John J. Op. cit. P. 340–341; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 270–272).

489

Lacocque Andre. Op. cit. P. 164; Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 237; Collins John J. Op. cit. P. 336; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 267.

490

Примечательно, что бл. Иероним указывает, что многие христиане также связывают небольшой рог Дан 8 и 2300 вечеров и утр его владычества с антихристом. Судя по всему, это толкование возникло уже в древности по аналогии с толкованием Дан 7.

491

Иосиф Флавий. Там же. С. 435.

492

Núñez Samuel. The Vision of Daniel 8: Interpretations from 1700 to 1900. Dissertation. University Microfilms International [Publisher], 1987. P. 29–39.

493

Newsom Carol A. with Breed Brennan. Op. cit. P. 281.

494

Jephet ibn Ali the Karaite. A Commentary on the Book of Daniel. Oxford, 1889. P. 51. P. 86

495

Malter Henry. Saadia Gaon’s Messianic Computation // Journal of Jewish Lore and Philosophy, Vol. 1, No. 1 (January 1919). P. 47–48.

496

Netanyahu Benzion. Don Isaac Abravanel, Statesman & Philosopher. Ithaca-London, 1998. P. 218.

497

Froom Le Roy Edwin. Op. cit. P. 124–125.

498

Froom Le Roy Edwin. Op. cit. P. 535.

499

Núñez Samuel. Op. cit. P. 157–168.

500

Op. cit. P. 173.

501

Op. cit. P. 104.

502

Op. cit. P. 236, 239, 387.

503

Op. cit. P. 388–389.

504

Op. cit. P. 237.

505

Op. cit. P. 236

506

Op. cit. P. 237.

507

Filmer Edmund W. Daniel’s Predictions. London-New York, 1979. P. 100; Wilson Joe. Restoring Jesus’ Church. 2017.

508

Collins John J. Op. cit. P. 336; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 267.

509

Любопытно, что консервативные исследователи, напротив, в данном случае в первую очередь обращают внимание на недостаточную точность предсказания, дающего 2300, а не 2200 вечеров и утр и приводят возможные объяснения этого несоответствия, обычно полагая, что принесение жертв прекратилось еще до поставления «мерзости запустения». Эта неточность действительно выглядела бы странно, если бы мы считали аутентичными все многочисленные vaticana ex eventu, содержащиеся в книге Даниила. Напротив, если мы согласимся как с псевдоэпиграфическим характером книги Даниила, так и с существованием объективных пределов для человеческой способности предвидеть будущее, то ошибка в 50 дней при предсказании столь примечательного и судьбоносного события как очищение Храма представляется совершенно незначительной.

510

Buchanan George Wesley. The Book ofDaniel. Eugene, 2005; Boccacini Gabriele. The Solar Calendars of Daniel and Enoch // The Book ofDaniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 325.

511

Plöger Otto. Das Buch Daniel. Gütersloh, 1973; Lacocque Andre. Op. cit. P. 165.

512

Иероним Стридонский. Там же. С. 72.

513

Núñez Samuel. Op. cit. P. 95–97.

514

Op. cit. P. 219–220.

515

Op. cit. P. 98–100; 227–228.

516

Op. cit. P. 104.

517

Op. cit. P. 236.

518

Op. cit. P. 388–389.

519

Núñez Samuel. Op. cit. P. 164.

520

Mariottini Claude. The Book of Daniel and the Restoration of the Sanctuary.

521

Vogel Winfried. The Cultic Motif in the Book of Daniel. New York, 2010. P. 122–126; Seow C.L. Daniel. 2005. P. 125; Goldingay John. Daniel. Waco, 1989. P. 213.

522

Newton Isaac. Op. cit. P. 122.

523

Подобное толкование мы встречаем уже у Николая Кузанского (Froom Le Roy Edwin. Op. cit. P. 133–35).

524

Núñez Samuel. Op. cit. P. 95–96; 221–224.

525

Op. cit. P. 96.

526

Op, cit. P. 97.

527

Núñez Samuel. Op. cit. 96.

528

Op. cit. P. 219–220.

529

Op. cit. P. 220.

530

Davidson Richard M. The Meaning ofNisdaq in Daniel 8: 14 // Journal of the Adventist Theological Society 7/1 (1996). P. 107–1 19.

531

Звягельская Ирина. История государства Израиль. М., 2012. С. 157.

532

McNamara Robert. Britain, Nasser and the Outbreak of the Six Day War // Journal of Contemporary History. 2000. Vol. 35(4). P. 619–639.

533

Golani Motti. Jerusalem’s Hope Lies Only in Partition: Israeli Policy on the Jerusalem Question, 1948–67 // International Journal of Middle East Studies. Vol. 31, No. 4 (Nov, 1999). P. 577–604.

534

Freas Erik. Nationalism and Haram al-Sharif/Temple Mount. The Exclusivity of Holiness. New York, 2017. P. 99.

535

Этот запрет продиктован особой святостью территории Храма, на которую запрещено входить в состоянии ритуальной нечистоты. В настоящее время не совершается древнего обряда очищения «пеплом красной коровы» (Числ 19, 2), поэтому все евреи считаются оскверненными ритуальной нечистотой смерти и не могут заходить на территорию Храма.

536

В Синодальном переводе – «к концу опредеделенного времени»; в данном случае мы следуем традиции англоязычных переводов и комментариев.

537

Collins John J. Op. cit. P. 339; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 269.

538

Froom Le Roy Edwin. Op. cit. P. 196.

539

Op. cit. P. 124–129.

540

Исправлено по аналогии с Дан 8, 23 (Collins Jonh J. Op. cit. P. 354).

541

Приведенный здесь текст стихов 1–24 основан на Синодальном переводе; 25–27 – на переводе Е. Смагиной.

542

Collins John J. Op. cit. P. 347; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 292.

543

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 288.

544

Stead Michael M. The Intertextuality ofZechariah. New York – London. 2009. P. 94–95. Collins John J. Op. cit. P. 349.

545

Термин «енохианский иудаизм» был впервые предложен итальянским исследователем Паоло Саччи (Sacci Paolo.Jewish Apocalyptic and its History. Sheffield, 1997). В дальнейшем эта концепция получила развитие в работах Дж. Боккачини.

546

Portier-Young Anathea. Op. cit. P. 315.

547

Иерусалимский Храм.

548

Под «овцами» в «Апокалипсисе животных» подразумевается еврейский народ.

549

Collins John J. Op. cit. P. 353.

550

Portier-Young Anathea. Op. cit. P. 347–348.

551

Olson Daniel A. New Reading of the Animal Apocalypse of 1 Enoch: «All Nations Shall be Blessed». Leiden-Boston, 2013. P. 189–192.

552

Stuckenbruck Loren T. Op. cit. P. 385.

553

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 250; Collins John J. Op. cit. P. 352; Newsom Carol А. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 300.

554

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 299.

555

Collins John J. Op. cit. P. 325, 355.

556

Bergsma John Sietze. The Jubilee from Leviticus to Qumran. A History of Interpretation. Leiden-Boston. 2007. P. 219–220.

557

Beckwith Roger T. Daniel 9 and the date ofMessiah’s coming in Essene, Hellenistic, Pharisaic, Zealot and early Christian computation // Revue de Qumran 10,4 [40] (1981). P. 521–542.

558

Beckwith Roger T. Op. cit. P. 541.

559

Collins John J. Op. cit. P. 353.

560

Op. cit. P. 354; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 301–302.

561

Collins John J. Op. cit.

562

Op. cit.; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 303.

563

В этой фразе не совсем понятно употребление глагола בישִׁ הָלְ. Дж. Монгомери считает, что он модифицирует значение глагола תוֹנבְלִוְ как «снова построить» (Montgomery James A. A Critical and Exegetical Commentary on the Book ofDaniel. Edinburgh, 1959. P. 378). А. Ла-кок видит здесь эллипсис со смыслом «вернуть изгнанников и построить Иеру салим» (Lacocque André. Op. cit. P. 195).

564

Goldingay John. Daniel. 1989. P. 260; Bergsma John Sietze. Op. cit. P. 223.

565

Знак средневековой еврейской пунктуации, обозначающий паузу при чтении.

566

Collins John J. Op. cit. P. 355–356.

567

Чтение перевода Феодотиона, по-видимому, основывается на еврейском протографе с другой расстановкой вав, автор которого действительно полагал, что в Дан 9, 25–27 речь идет об одном и том же Помазаннике, который явится по истечении 69 седмин. Тем не менее маловероятно, чтобы подобная трактовка восходила к самому автору книги Даниила – скорее всего, она проистекает из забвения оригинального смысла текста уже в довольно раннее время. Подробный анализ см. в статье И.А. Бессонов. Деление седмин в Дан 9,25: происхождение версии перевода Феодотиона и ее отношение к масоретскому тексту // Вестник Православного гуманитарного Свято-Тихоновского университета. Серия 3: Филология. № 3 (52). 2017. С. 36–47.

568

Montgomery James A. Op. cit. P. 378–379.

569

Lacocque André. Op. cit. P. 195.

570

Collins John. J. Op. cit. P. 356–357.

571

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 240.

572

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 240; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 285–286.

573

Brooke-Lester G. Daniel Evokes Isaiah: Allusive Characterization of Foreign Rule in the Hebrew-Aramaic Book ofDaniel. London, 2015. P. 142–145.

574

Montgomery James A. Op. cit. P. 387; Lacocque André. Op. cit. P. 196–197.

575

Collins John J. Op. cit. P. 358; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 308–309.

576

Lust Johan. Cult and Sacrifice in Daniel: The Tamid and the Abomination of Desolation // The Book ofDaniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 671–688.

577

Впервые эта теория появляется в работе: Nestlé E. Zu Daniel // Zeitschrift für die alttestamentliche Wissenschaft. 4 (1884). S. 247–248.

578

Goldstein J.A. 1 Maccabees. New York, 1976. P. 143–151.

579

Lust Johan. Op. cit. P. 684–686.

580

По мнению А. Лакока стих Дан 9, 24, открывающий повествование о периоде 70 седмин, уже содержит информацию об их завершении (Lacocque André. Op. cit. P. 195).

581

Montgomery James A. Op. cit. P. 400.

582

Обзор истории экзегетики Дан 9, 24–27 можно найти в следующих работах: Рождественский A.П. Откровение Даниилу о семидесяти седминах: Опыт толкования Дан 9.24–27. СПб., 1896; Montgomery James A. Op. cit. P. 390–401; Tanner Paul J. Is Daniel’s seventy-weeks prophecy messianic? Part 1 // Bibliotheca Sacra 166 (April-June 2009). P. 181–200. В дальнейшем наше изложение будет в значительной мере опираться на указанные источники.

583

Montgomery James A. Op. cit. P. 395; Beckwith Roger. Op. cit. P. 528.

584

Ипполит Римский. Толкование на книгу пророка Даниила. М., 1998. С. 142–143.

585

Иосиф Флавий. Там же. С. 435.

586

Bruce F.F. Josephus and Daniel // Annual ofthe Swedish Theological Institute. Vol. 4 (1965). P. 154; Beckwith Roger T. Op. cit. P. 535.

587

Хронология «Седер Олам» совершенно некорректна с исторической точки зрения. 70 и 490 лет используются в ней как важные основания хронологических расчетов и принимаются за реальные исторические сроки вавилонского плена и периода от разрушения первого до разрушения второго Храма.

588

Климент Александрийский. Строматы. Книга 1–7. СПб., 2018. С. 153.

589

Иоанн Златоуст. Полное собрание творений Иоанна Златоуста в 12 томах. Т. 1. М., 1991. С. 709–710.

590

Примечательно, что оба этих автора не знали еврейского языка и не пользовались масоретским текстом, в то время как их толкование явным образом опиралось на традицию, использовавшую именно масоретский текст. Подробнее см. Adler W. The Apocalyptic Survey of History Adapted by Christians: Daniel’s Prophecy of 70 weeks // The Jewish Apocalyptic Heritage in Early Christianity. 1996. P. 225–227.

591

Ефрем Сирин. Там же. С. 562.

592

Иероним Стридонский. Там же. С. 88.

593

Jephet ibn Ali. Op. cit. P. 50.

594

Newton Isaac. Op. cit. P. 132.

595

HÄvernick Heinrich Andreas Christoph. Commentar über das Buch Daniel. Hamburg, 1832. S. 365–367.

596

Gurney Robert J.M. The Seventy Weeks of Daniel 9:24–27 // Evangelical Quarterly. 53.1 (January /March 1981). P. 29–36.

597

Gentry Kenneth L. He Shall Have Dominion. Tyler, 1992. P. 310–321.

598

Rogers Jay. Op. cit. P. 1 12–120.

599

Хейли Гомер. Там же. С. 153–164.

600

Hoehner Harold W. Chronological Aspects of the Life ofChrist. Grand Rapids, 1978.

601

Keil C.F. Op. cit. P. 336–402.

602

Baldwin Joyce G. Danel: an Introduction and Commentary. Downers Grove, 1978.

603

Nass Thomas P. The Seventy Weeks of Daniel 9: 20–27. Milwaukee MetroSouth Pastoral Conference: St. John’s Lutheran Church: 6802 W. Forest Home Ave. September 19, 1994.

604

Ulrich Dean R. The Need for more Attention to Jubilee in Daniel 9: 24–27 // Billetin for Biblical Research 26.4 (2016). P. 487.

605

Примечательно, что подобная точка зрения встречается и у консервативных исследователей. Ср. мнение Р. Гарни: «Предположим, что евангелисты ошибаются относительно датировки книги Даниила. Предположим, что она написана во втором веке до н.э. Должно ли это изменить ее интерпретацию? Не думаю < … > Мы можем допустить, что автор мог думать, что он не выходит за пределы времени Антиоха в 9, 24–27; он мог думать, что он предсказывает судьбу Антиоха в 11, 40–45; он мог думать, что царство Божие будет установлено во всей его славе сразу же после смерти Антиоха. Но, руководимый Святым Духом, он в действительности писал о пришествии Иисуса Христа полутора веками позже» (Gurney Robert J.M. Op. cit. P. 36).

606

Рождественский А П. Там же. С. 192–195.

607

См. Olmstead A.T. History ofthe Persian Empire. Chicago-London, 1948. P. 313; WrightJacob L. Rebuilding Identity. The Nehemia-Memoir and its Earliest Readers. Berlin-New York, 2005. P. 31–44; Smelik Klaas. Nehemiah as a “Court Jew” // New Perspectives on Ezra-Nehemiah : History and Historiography, Text, Literature, and Interpretation. Winona Lake, 2012. P. 65.

608

Рождественский A. П. Там же. С. 189–190.

609

Min Kyung-Jin. The Levitical Autorship ofEzra-Nehemiah. London-New York, 2004. P. 31–35.

610

Keil C.F. Op. cit. P. 365.

611

Ефрем Сирин. Там же. С. 562.

612

Рождественский A. П. Там же. C. 151; Ulrich Dean R. Op. cit. P. 489.

613

Следует отметить, что современные библейские комментарии указывают, что следует переводить не как «стену», а как «городской ров» (Montgomery James A. Op. cit. P. 380; Collins John J. Op. cit. P. 356).

614

Примечательно, что прекращение жертвы и поставление мерзости запустения предстают здесь как одновременные события, что делает невозможным их отнесение к разным датам (например, 30 и 70 годам).

615

Беляев А.Д. О безбожии и антихристе. Часть 1. М., 1996. С. 223.

616

Horowitz W. The 360 and 364 Day Year in Ancient Mesopotamia // Journal ofthe Ancient Near Eastern Society 24 (1996). P. 38.

617

Sandoval Chris. The Failure of Bible Prophecy: A Skeptic’s Review of the Evidence. Bloomington, 2010. P. 131–132; Menn Jonathan. Biblical Eschatology. Eugene, 2013. P. 412– 413.

618

Здесь диспенсационалисты буквально повторяют Ипполита Римского, который также писал о явлении Иисуса Христа после 69 седмин, а к последней седмине относил пришествие антихриста.

619

Montgomery James A. Op. cit. P. 399.

620

Mor Menahem. The Second Jewish Revolt: The Bar Kokhba War, 132–136 CE. Leiden, 2016. P. 118.

621

Smallwood E. Mary. The Jews under Roman Rule. Leiden, 1976. P. 433.

622

Mor Menahem. Op. cit. P. 126–128.

623

Oppenheimer A. The Bar Kokhba Revolt // Immanuel 14 (1982). P. 62; Mor Menahem. Op. cit. P. 126–128.

624

Kindler Arie. Was Aelia Capitolina Founded before or after the Outbreak of the Bar Kohba War? Numismatic Evidence // Israeli Numismatic Journal 14 (2000–2002). P. 176–179; Mor Menahem. Op. cit. P. 126–127; Zlotnik Yehoshua. The Question of the Conquest of Jerusalem by the Bar Kokhba rebels. P. 3.

625

Mor Menahem. Op. cit. P. 1 19–126.

626

Tsafrir Y. Numismatics and the Foundation ofAelia Capitolina: A Critical Review // The Bar Kokhba War Reconsidered, New Perspectives on the Second Jewish Revolt against Rome. Tübingen, 2003: Tsafrir Y. The Temple-less Mountain // Where Heaven and Earth Meet: Jerusalem’s Sacred Esplanade. Jerusalem, 2009. P. 73–99.

627

Мидраш раба. [Великий мидраш]. Берешит раба. Т. 2. М., 2013. С. 189–190.

628

Montgomery James A. Op. cit. P. 378–379.

629

Milikowsky Haim. Authority and Conflict in Post-Destruction Roman Judea: the Patriarchate, the Rabbis, the People, and the Romans // Authority, Power, and Leadership in the Jewish Polity: Cases and Issues. Lanham-New York-London, 1991. P. 97–98.

630

Hezser Catherine. The Social Structure ofthe Rabbinic Movement in Roman Palestine. Tübingen, 1997. P. 4.

631

Milikowsky Haim. Op. cit. P. 100.

632

Имя Антонин входило в имена многих римских императоров, поэтому историки предложили целый ряд императоров II-III веков н.э. в качестве кандидатов на эту роль.

633

Lau Binyamin. The Sages, Vol. 3: The Galilean Period. Jerusalem, 2015. P. 249–250.

634

Lau Binyamin. Op. cit. P. 335.

635

Рассказывается, что, когда возвращаясь из бейт-мидраша в компании других ученых рабби Йехуда поскользнулся и упал, он процитировал стих 31 псалма «много ударов грешнику», предположив, что этот случай произошел с ним в наказание за его грехи. В ответ на это рабби Хия процитировал Плач Иеремии «Дыхание жизни нашей, Помазанник Господень, пойман за их злые дела» (Плач 4, 20), подразумевая, что страдания рабби Йехуды – за грехи всего народа. Как видно, здесь рабби Хия не только применяет к Йехуде ха-Наси титул «Помазанник», но и полагает, что его страдания имеют искупительный смысл (Lau Binyamin. Op. cit. P. 344).

636

Еще одну кандидатуру, встречающуюся в иудейских комментариях, – Кира II – мы в данном случае, по понятным причинам, не принимаем во внимание.

637

Lau Binyamin. Op. cit. P. 344.

638

Op. cit. P. 363–364.

639

Грец Генрих. История евреев. Том V. Одесса, 1906.

640

Оппенгеймер Аарон. Рабби Йехуда-ха-Наси. Иерусалим, 2007. С. 19. (на иврите).

641

Lau Binyamin. Op. cit. P. 309–310.

642

Schäfer Peter. The History of the jews in the Greco-Roman World. London-New York, 1995. p. 169.

643

Мы, очевидно, не можем сказать, был ли когда-либо городской ров вокруг Элии Капитолины. Однако, учитывая перевод Феодотиона, можно согласиться с той точкой зрения, что текст книги Даниила следует понимать как общее указание на городские укрепления.

644

Lacocque Andre. Op. cit. P. 195.

645

Цит. по Кукушкин Л.С. История православия. Харьков, 2010. С. 176.

646

Kohen Elli. History ofthe Byzantine Jews: A Microcosmos in the Thousand Year Empire. Lanham, 2007. P. 21–23.

647

Себеос. История императора Иракла. Рязань, 2006. С. 90.

648

Себеос. Там же. С. 90.

649

The Armeninan History attributed to Sebeos. Part I. Translation and Notes. Liverpool, 1999. P. 207.

650

Себеос. Там же. С. 90–91.

651

Howard-Johnston James. Witnesses to a World Crisis. Historians and Histories ofthe Middle East in the Seventh Century. Oxford, 2010. P. 165–166.

652

Пигулевская Н.В. Анонимная сирийская хроника о времени Сасанидов // Записки Института востоковедения Академии наук СССР. Том VII. М.-Л., 1939. С. 70.

653

Себеос. Там же. С. 91.

654

Пигулевская Н.В. Там же. С. 71–72.

655

Себеос. Там же. С. 92.

656

Эта точка зрения была впервые предложена Леви в работе Lévi Israel. L’apocalypse de Zorobabel et le roi de Perse Siroès // Revue des études juives 69 (1914). P. 108–15; в настоящее время она разделяется большинством исследователей. Некоторые авторы, однако, относят книгу Зерубавеля к более раннему историческому периоду, датируя VII веком ее редакцию, содержащую указания на интересующий нас еврейско-персидский конфликт (Knohl Israel. Messiahs and Resurrection in ‘The Gabriel Revelation”. London-New York, 2009. P. 75–76; Dan Joseph. Armilus: The Jewish Antichrist and the Origins and Dating of Sefer Zerubbavel // Toward the Millennium: Messianic Expectations from the Bible to Waco. 1998. P. 98–101).

657

Фигура, соответствующая христианскому образу антихриста, называется в книге Зерубавеля и ряде других еврейских источников «Армилусом» – словом, производным от латинского Romulus или от греческого Ερημολαος «поглотитель народа».

658

Reeves John C. Trajectories in Near Eastern Apocalyptic: A Postrabbinic Jewish Apocalypse Reader. Leiden-Boston, 2006. P. 57–58.

659

Himmelfarb Martha. Jewish Messiahs in a Christian Empire. Cambridge-London, 2017. P. 16–17. М. Химмельфарб также упоминает византийскую рукопись XV века, содержащую вариант текста книги Зерубавеля, близкий к первому печатному изданию.

660

Sivan Hagith. From Byzantine to Persian Jerusalem: Jewish Perspectives and Jewish/Christian Polemic // Greek, Roman and Byzantine Studies 41 (2000). P. 302.

661

Malamat Abraham, Ben-Sasson Haim Hilel. A History of Jewish People. Cambridge. 1976. P. 362.

662

Himmelfarb Martha. Op. cit. P. 16.

663

Флейшер Эзра. Solving the Qiliri Riddle/«Лэ питрон шээлат змано вэ мэкомо пэилуто шель рабби Элиэзер Килир» (на иврите) // Tarbiz 54:3 (1985). С. 383–427.

664

Campagner Elisabeth. Eine jüdische Apokalypse des 7. Jahrhunderts? Kaiser Heraklius als Antichrist? // Internet-Zeitschrift für Kulturwissenschaften. № 5. 2002. S. 33.

665

Sivan Hagith. Op. cit.

666

Greisiger Lutz. Messias-Endkaiser-Antichrist: Politische Apokalyptik unter Juden und Christen des Nahen Ostens am Vorabend der arabischen Eroberung. Wiesbaden, 2014. S. 46– 77.

667

Стих не вполне ясен. Э. Флейшер полагает, что мессианский еврейский лидер будет назначен персами правителем Иерусалима через три месяца после своего появления; М. Химмельфарб считает три месяца продолжительностью его правления; Р. Хойланд переводит этот стих как «через три месяца возвратится главнокомандующий», относя это указание к персидскому генералу, который убивает Машиаха бен Йосефа (Hoyland Robert. Sebeos, the Jews and the Rise of Islam // Medieval and Modern Perspectives on Muslim-Jewish Relations. London-New York, 1995. P. 91).

668

Флейшер Эзра. С. 414.

669

The Armenian History attributed to Sebeos. Part I. Translation and Notes. Liverpool, 1999. P. 208.

670

Op. cit. P. 209.

671

Avni Gideon. The Persian Conquest ofJerusalem (614 c.e.)—An Archaeological Assessment // Bulletin of the American Schools of Oriental Research. No. 357 (February 2010). P. 35–48.

672

Разумеется, указанные соображения не дают нам возможности прямо заключить, что действовавший в 614 году лидер иерусалимских евреев носил имя Неемия бен Хушиэль; тем не менее, мы в дальнейшем будем именовать его таким образом в соответствии с уже сложившейся историографической традицией.

673

Reeves John C. Op. cit. P. 57.

674

Dagron Gilbert. Juifs et chrétiens en Orient byzantine. Paris, 2010. P. 27.

675

Campagner Elisabeth. Op. cit. S. 36.

676

Как известно, наиболее скептически настроенные историки вовсе отказывают пиютам в какой-либо исторической достоверности и отрицают реальную основу описанных в них событий (Рубин Зеэв. Иерусалим в веках. Иерусалим в византийский период. Т. 4. 1997. C. 147–148).

677

Флейшер Эзра. Там же. С. 414.

678

Reeves John C. Op. cit. P. 59.

679

Буквально «Мессия, сын Иосифа», т.е. Мессия из колена Иосифа; в некоторых текстах он также именуется «Машиах бен Эфраим», что указывает на его происхождение из колена Ефрема, одного из двух колен (Ефрема и Манассии), составляющих колено Иосифа.

680

Hurwitz Siegmund. Der Gestalt des sterbenden Messias. Religionspsychologische Aspekte der jüdischen Apokalyptic. Zürich-Stuttgart, 1957.

681

Gordon Robert P. Messianism in Ancient Bible Translations in Aramaic and Syriac // Redemption and Resistance: The Messianic Hopes of Jews and Christians in Antiquity. London-New York. 2007. P. 269.

682

Torrey C.C. The Messiah Son of Ephraim // Journal ofBiblical Literature. 66 (1947). P. 253– 277; Mitchell David C. Firstborn Shor and Rem: A Sacrificial Josephite Messiah in 1 Enoch 90.37–38 and Deuteronomy 33.17 // Journal for the Study ofthe Pseudoepigrapha. Vol 15.3 (2006). P. 21 1–228; Mitchell David C. A Dying and Rising Josephite Messiah in 4Q372 // Journal for the Study ofthe Pseudoepigrapha. Vol. 18.3 (2009). P. 181–205.

683

Hurwitz Siegmund. Op. cit. S. 182.

684

Heinemann Joseph. The Messiah of Ephraim and the Premature Exodus of the Tribe of Ephraim // Harvard Theological Review. Vol. 8. January 1975. № 1. P. 1–15.

685

Gordon Robert P. Op. cit. P. 270.

686

Reeves John С. Op. cit. P. 124–125.

687

Lacocque Andre. Op. cit. P. 196.

688

Montgomery James A. Op. cit. P. 383; Collins John J. Op. cit. P. 357.

689

Campagner Elisabeth. Op. cit. S. 20–21.

690

Howard-Johnston James. Witnesses to a World Crisis. Historians and Histories of the Middle East in the Seventh Century. Oxford, 2010. P. 91.

691

Никифора патриарха константинопольского краткая история со времени после царствования Маврикия // Византийский временник. Том 3 (28). 1950. С. 356.

692

Brooke-Lester G. Op. cit. P. 81–83.

693

Французский экзегет XIV столетия Николай Лирский в своем толковании Апокалипсиса находит изображение этой войны в центральных 12–13 главах Апокалипсиса. Согласно его толкованию, архангел Михаил обозначает византийского императора Ираклия, под сражавшимся с ним драконом он понимает персидского шаха Хосрова, а первым зверем, выходящим из моря, – его сына Шируйе, заключившего мир с Византией.

694

Бессонов И.А. Русская народная эсхатология: история и современность. М., 2014. С. 207–208.

695

Нефедов С.А. Факторный анализ исторического процесса. История Востока. М., 2008. С. 293.

696

Jephet ibn Ali the Karaite. Op. cit. P. 51.

697

Рождественский А.П. Там же. С. 146.

698

Campagner Elisabeth. Op. cit. S. 21.

699

Рождественский А.П. Там же. С. 166.

700

Evans Craig A. Jesus and the Continuing Exile of Israel // Jesus & the Restoration ofIsrael: A Critical Assessment ofN. T. Wright’s. 1999. P. 77–100.

701

Houston Walter. What’s about the Jubilee? Ideological and Ethical Reflections on Leviticus 25 // Studies in Christan Ethics. Vol. 14, № 1. April 2001. P. 44.

702

Op. cit. P. 42–44.

703

North Robert. Sociology of the Biblical Jubilee. Rome, 1954; Fager Jeffrey. Land Tenure and the Biblical Jubilee. Uncovering Hebrew Ethics through the Sociology of Knowledge. Sheffield, 1993. P. 27–34.

704

Zimmerli Walter. Das Gnadenjahr des Herrn // Archäologie und Altes Testament. Tübingen, 1970.

705

Bergsma John Sietze. The Jubilee from Leviticus to Qumran. A History of Interpretation. Leiden-Boston. 2007. P. 225–226.

706

Nass Thomas P. Op. cit.

707

Collins John J. Op. cit. P. 354; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 302.

708

Острогорский Г.А. История Византийского государства. М., 201 1. С. 157.

709

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 302.

710

Иероним Стридонский. Там же. С. 95.

711

Arjomand Said Amir. Messianism, Millenialism and Revolution in Early Islamic History // Imagining the End. Apocalypse from the Ancient Middle East to Modern America. London-New York, 2002. P. 1 10.

712

Meadowcroft Tim. Exploring the Dismal Swamp: The Identity ofthe Anointed One in Daniel 9:24–27 // Journal of Biblical Literature. Vol. 120. № 3. 2001. P. 434–435.

713

Lacocque Andre. Op. cit. P. 194.

714

Reeves John C. Op. cit. P. 64.

715

Ben Shahar Meir. A‘ nointed’ and ‘Messiah’: A new Investigation into an Old Problem // Journal for the Study ofthe Old Testament. Vol. 42 (4). 2018. P. 406.

716

Ben Shahar Meir. Op. cit. P. 396.

717

Rappaport U. Apocalyptic Vision and Preservation of Historical Memory // Journal for the Study of Judaism in the Persian, Hellenistic, and Roman Period. Vol 23. No. 2. 1992. P. 222–223; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 336.

718

См. Grayson A.K. Babylonian Historical-Literary Texts. Toronto, 1975. P. 6; Hallo W.W. Akkadian Apocalypses // Israel Exploration Journal. Vol. 16, No. 4 (1966). P. 231–242; Grayson A.K. and Lambert W. G. Akkadian Prophecies // Journal ofCuneiform Studies 18 (1964). P. 7–30.

719

Указанную информацию можно найти почти во всех цитируемых нами англоязычных комментариях книги Даниила. Аналогичная информация на русском языке приводится в комментарии к переводу Е.Б. Смагиной (Ветхий Завет. Перевод с древнееврейского и арамейского. Книга Даниила. М., 2002. С. 41–46) и в работе Б.Г. Деревенского (Деревенский Б.Г. Книга об антихристе. СПб., 2007. С. 66–73).

720

Taubler E. Jerusalem 201 to 199 b.c.e.: On the History ofMessianic Movement // The Jewish Quarterly Review 37 (1946–47). P. 1–30; Albertz Rainer. The Social Setting of the Aramaic and Hebrew Book of Daniel // The Book of Daniel. Composition and Reception. Vol. 1. P. 188– 191.

721

Collins John J. Op. cit. P. 380.

722

Weitzman Steven. Plotting Antiochus’s Persecution // Journal ofBiblical Literature 123/2. 2004. P. 219–234.

723

Влияние повестования о Камбисе на рассказ книги Даниила об Антиохе было отмечено Ю. Лебрамом (Lebram Jürgen-Christian. König Antiochus im Buch Daniel // Vol. 25, Fasc. 4 (Oct., 1975). S. 737–772) и П. Нисканеном (Niskanen Paul. The Human and the Divine in History. Herodotus and the Book of Daniel. London-New York, 2004). Наше изложение параллелей между Камбисом и Антиохом Епифаном во многом опирается на работы этих авторов.

724

Lebram Jürgen-Christian. Op. cit. S. 753.

725

Bickerman Elias Joseph. The God of the Maccabees: studies on the meaning and origin of the Maccabean revolt. Leiden, 1979.

726

Tcherikover V. Hellenistic Civilization and the Jews. Philadephia, 1959.

727

Op. cit. P. 187–188.

728

Olson Daniel. C. A New Reading of the Animal Apocalypse of 1 Enoch. Leiden-Boston, 2013. P. 213.

729

См. Лозовский В.В. Антиох IV (Епифан») в «Деяниях греческого царя» (4Q248) // Скрижали. № 2. 201 1. С. 91–97.

730

Schwartz Daniel R. Antiochus Epiphanes in Jerusalem // Historical Perspectives: From the Hasmoneans to Bar Kokhba in the Light of the Dead Sea Scrolls. Leiden-Bostn-Köln, 2001. P. 51–53.

731

Eshel Esther. Possible Sources ofthe Book ofDaniel // The Book ofDaniel. Composition and Reception. Vol. 2. Boston-Leiden, 2002. P. 388–390.

732

Goldstein Jonathan A. I Maccabees. New York, 1976. P. 141–160.

733

Goldstein Jonathan A. Op. cit. P. 127.

734

Op. cit. P.141.

735

Обзор литературы по теме см. Collins John J. Op. cit. P. 387.

736

Collins John J. Op. cit. P. 387.

737

Montgomery James A. Op. cit. P. 461; Porteuos Norman W. Daniel. A Commentary. Philadelphia, 1976. P. 169.

738

Бикерман Э. Государство Селевкидов. М., 1985. C. 224.

739

Там же. С. 225.

740

Немаловажно, что характеристика Даниила и его друзей как появляется именно в первой главе книги Даниила, переведенной автором еврейской части книги Даниила с арамейского на иврит. В Дан 1, 17 также говорится о том, что Бог даровал еврейским отрокам «разум» , таким образом подчеркивая то же самое качество.

741

Albertz Rainer. Op. cit. P. 198.

742

Впервые эта точка зрения была высказана Гинзбергом (Ginsberg H.L. The Oldest Interpretation of the Suffering Servant // Vetus Testamentum. Vol. 3, Fasc. 4 (Oct. 1953). P. 400–404). Подробный разбор параллелей см. также: Portier-Young Anathea. Op. cit. P. 272–276.

743

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 358.

744

Collins John J. Op. cit. P. 390.

745

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 360.

746

См. Андросова В.А. Небесные книги в Апокалипсисе Иоанна Богослова. М., 2013. С. 67– 68.

747

Collins John J. Op. cit. P. 391.

748

Collins John J. Op. cit. P. 391, 395–396.

749

Finney Mark T. Resurrection, Hell and the Afterlife: Body and Soul in Antiquity, Judaism and Early Christianity. New York, 2016. P. 56–58.

750

Collins John J. Op. cit. P. 395.

751

Cook Stephen L. Deliverance as Fertility and Resurrection: Echoes ofSecond Isaiah in Isaiah 26 // Formation and Intertextuality in Isaiah 24–27. 2013. P. 165; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 362.

752

Greenspoon Leonard J. The Origin ofthe Idea ofResurrection // Traditions in Transformation: Turning Points in Biblical Faith. Winona Lake, 1981. P. 247–322

753

Brooke-Lester G. Op. cit. P. 99–101.

754

Подобная трактовка представляется нам более убедительной, чем мнение исследователей, понимающих этот пассаж как указание на разделение умерших на участвующих в воскресении (праведники) и исключенных из него (грешники) (см., например, Hartman Louis F., Di Lella Alexander. Op. cit. P. 308).

755

Подробнее см. Park Joseph C. Conceptions of Afterlife in Jewish Inscriptions: With Special Reference to Pauline Literature. Tübingen, 2000.

756

Park Joseph C. Op. cit. P. 154.

757

Nickelsburg W.E. Resurrection, Immortality and Eternal Life in Intertestamental Judaism and Early Christianity. Cambridge, 2007. P. 41; Portier-Young Anathea A.E. Op. cit. P. 274.

758

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 100.

759

Hartman Louis F., Di Lella Alexander A. Op. cit. P. 277; Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 365.

760

Peters Janelle. Hellenistic Imagery and Iconography in Daniel 12.5–13 // Journal for the Study of the Pseudepigrapha. Vol 19.2 (2009). P. 137–140.

761

Gunkel. H. Op. cit. S. 269.

762

По мнению Г. Боккачини принимая эту версию нам придется предположить, что «глоссатор был просто неумехой: вопреки всем правилам благопристойности и осмотрительности, требующимся для исправления литературного произведения, он сделал все от него зависящее для того, чтобы сделать свое разочарование насколько возможно явным для читателей» (Boccaccini Gabriele. Op. cit. P. 321).

763

Casey Maurice. Porphyry and the Origin of the Book ofDaniel // Journal ofTheological Studies. Vol. XXVII, Pt 1, April 1976. P. 30–31.

764

Феодорит Кирский. Творения блаженного Феодорита, епископа Кирского. Часть 4. М., 1837. С. 226.

765

Иероним Стидонский. Там же. С. 1 17.

766

HÄvernick Heinrich Andreas Christoph. Commentar über das Buch Daniel. Hamburg, 1832.

767

Keil C.F. Op. cit. P. 461–463.

768

Baldwin Joyce G. Op. cit. P. 192.

769

Хейли Гомер. Там же. С. 190–199.

770

Gurney Robert J.M. God in Control: An Exposition of the Prophecies ofthe Book ofDaniel. Worthing, 2006.

771

Walvoord John E. Op. cit. P. 334; Leon J. Wood. Op. cit. P. 304–305; Wallace Ronald S. The Message of Daniel. The Lord Is King. Downers Grove, 1979. P. 189–190; Culver Robert D. Expositary & Explanatory lectures on the Book of Daniel. 2009. P. 149–150.

772

Ironside H.A. Daniel. Grand Rapids, 2005. P. 1 18.

773

Walvoord John E. Op. cit. P. 336–337.

774

Примечательно, что среди ранних футуристов было распространено аллегорическое толкование этого пассажа, трактующее его как указание на будущее восстановление Израиля после эсхатологических катастроф (Walvoord John E. Op. cit. P. 355–356).

775

См. Leatherman Donn W. Adventist Interpretation ofDaniel 10–12: A Diagnosis and Prescription // Journal ofthe Adventist Theological Society, 7/1 (Spring 1996). P. 121–126.

776

Иероним Стридонский. Там же. С. 122.

777

Иероним Стридонский. Там же. С. 124–125.

778

Montgomery James A. Op. cit. P. 468–469.

779

Достаточно сложная фраза для понимания и перевода; мы даем здесь свой собственный перевод.

780

Иероним Стридонский. Там же. С. 139.

781

Феодорит Кирский. Там же. С. 238.

782

Lerner Robert E. Refreshment ofthe Saints: the Time after Antichrist as a Station for Earthly Progress in Medieval Thought // Traditio. Vol. 32 (1976). P. 97–144.

783

Reeves John C. Op. cit. P. 125–128.

784

Мидраш раба. [Великий мидраш]. Эстер Раба. Рут Раба. М., 2015. С. 400–401.

785

Диспут Нахманида. Иерусалим-М., 1992. С. 37–38.

786

Примечательно, что ряд христианских комментаторов, в отличие от господствовавшей традиции, также полагали, что 45 дней будут периодом эсхатологических катастроф: всемирного пожара, который уничтожит грешников и очистит праведников, или разрушительных войн (Lerner Robert E. Op. cit. P. 127, 132).

787

Lebram Jürgen-Christian. Das Buch Daniel. Zürich, 1984. S. 136.

788

Gruen Erich S. Hellenism and Persecution: Antiochus IV and the Jews // Hellenistic History and Culture. Berkley-Los Angeles-London, 1993. P. 262.

789

Lindsey Hal. The Late, Great Planet Earth. Grand Rapids, 1970; Щедровицкий Д.В. Там же. С. 230.

790

Беркович Е. Банальность добра. Герои, праведники и другие люди в истории Холокоста. Заметки по еврейской истории двадцатого века. М., 2003. С. 243–253.

791

Указанные цифры, разумеется, не являются точным числом жертв, но дают общее представление о масштабах репрессий.

792

Yahil Leni. Holocaust and Antisemitism in Historical Perspective // Major changes within the Jewish people in the wake ofthe Holocaust: proceedings ofthe Ninth Yad Vashem International Historical Conference. 1996. P. 228.

793

Италия, до 1943 года остававшаяся союзником немцев, фактически предоставила убежище многим евреям, бежавшим из захваченных нацистами европейских стран.

794

См. работу Гольдштейна, где автор обращает внимание на аналогию между преследованиями сторонников дионисийских культов в Италии и политикой Антиоха, основанных на характерном для античности страхе перед заговорами и тайными и обособленными религиозными обществами (Goldstein Jonathan A. Op. cit. P. 129–133).

795

Kang Sa-Moon. Divine War in the Old Testament and in the Ancient Near East. Berlin-New York, 1989. P. 73–84.

796

Wills Lawrence M. The Jewish Novel in the Ancient World. Eugene, 1995. P. 99; Macchi Jean-Daniel. Instituting Through Writing: the Letters of Mordecai in Esther: 9.2–28 // Writing the Bible: Scribes, Scribalism and Script. London-New York, 2014. P. 97–107.

797

Вероятно, в данном случае мы сталкиваемся с одним из ярких примеров, подтверждающих актуальность типологического подхода к толкованию Священного Писания. События, описанные в книге Эсфири, являются прообразом событий, которые произойдут в XX веке, а сама книга Эсфири получает характер непрямого пророчества. Примечательно, что подобная типология в высшей степени свойственна самой еврейской традиции: так спасение отдельных общин от погромов и изгнаний обыкновенно отмечалось в качестве «местных Пуримов», а идея о том, что свой Аман появляется в каждом поколении, вошла в поговорку.

798

Goldingay John, Payne David. Commentary on Isaiah 44.24–55.13. Volume 2. London-New-York, 2006. P. 287.

799

Remaud Michel. Israel, Servant ofGod. London-New York, 2003. P. 22.

800

Беркович Элиэзер. Вера после Катастрофы. Иерусалим, 1990. С. 63.

801

Buergenthal Thomas. International Law and the Holocaust. Joseph and Rebecca Meyerhoff Annual Lecture. 28 October 2003. Washington, 2004.

802

Lacocque Andre. Op. cit. P. 230, 244.

803

Heschel Susannah. The Aryan Jesus: Christian Theologians and the Bible in Nazi Germany. Princeton-Oxford, 2008.

804

Schäferjohann-Bursian Iris. Gedenkstätten oder durch Nutzung vergessen? Die baulichen Relikte des Nationalsozialismus in Wewelsburg. Westfalen 76, 1998, S. 361—379.

805

Lebram Jürgen-Christian. König Antiochus im Buch Daniel // Vol. 25, Fasc. 4 (Oct., 1975). S. 755–756.

806

Фрекем Джордж ван. Гитлер и его бог. За кулисами феномена Гитлера. М., 2014. С. 202.

807

Redles David. Hitler’s Milllenial Reich. Apocalyptic Believe and the Search for Salvation. New-York-London, 2005. P. 1 17.

808

Redles David. Op. cit. P. 158.

809

Овери Ричард. Сталин и Гитлер. М., 2004. С. 134.

810

Страна Израиля.

811

Перевод автора.

812

Newsom Carol A. with Breed Brennan W. Op. cit. P. 357.

813

Op. cit. P. 361.

814

Op. cit. P. 358.

815

Collins John J. Op. cit. P. 389.

816

Zeitler J. Die Marien Welt-Weihe eine dogmatisch zeitgeschichtliche schau. Kaldenkirchen, 1956.

817

В православных молитвах и песнопениях постоянно подчеркивается превосходство Богородицы над ангелами – она характеризуется как «Превысшая ангел», «Превысшая небесных сил», «Честнейшая Херувим и славнейшая без сравнения Серафим». Еще более интересное развитие этой темы мы находим в католицизме, где Дева Мария определяется как «Царица ангелов» или «Наша госпожа ангелов». Это титул Девы Марии появился в католичестве только в XIX веке. Его источником стало видение французского священника Луи-Эдуара Сестака 13 января 1863 года. В нем он увидел демонов, распространившихся по всей Земле и вызывающих на ней великие бедствия. Затем Сестак узрел Богородицу, которая сказала ему, что настало время молить ее как Царицу ангелов послать святые воинства для того, чтобы сокрушить силы ада и загнать их обратно в бездну. Как видно, в этом видении Дева Мария отчасти принимает на себя традиционные функции архангела Михаила – она сама направляет ангельские сонмы, которые ведут битву с силами тьмы.

818

Reeves John C. Op. cit. P. 59.

819

Примечательно, однако, что вместо сорока пяти дней, упоминаемых в других еврейских апокалипсисах и очевидным образом восходящих к книге Даниила (см. выше), книга Зерубавеля говорит здесь о периоде в сорок один день, связывая его с оплакиванием убитого Машиаха бен Йосефа. Вероятно, следует предположить, что автор также думал о приведенных в книге Даниила сроках, относя оставшиеся четыре дня к событиям, предшествующим оплакиванию Мессии (сражение с Армилусом) или следующим за ним (явление Машиаха бен Давида).

820

Himmelfarb Martha. Op. cit. P. 38.

821

Wijngaards J. Death and Resurrection in Covenantal Context (Hos VI 2) // Vetus Testamentum Vol. 17, Fasc. 2 (Apr. 1967). P. 226–239.

822

Op. cit. P. 233.

823

Op. cit. P. 234.

824

Цит. в соответствии с переводом И. Финкеля (Translation ofthe text on the Cyrus Cylinder).

825

Grey Erika. The Seat of the Antichrist: Bible Prophecy and the European Union. Danbury, 2013. P. 140–141; Щедровицкий Д.В. Введение в Ветхий Завет. Пятикнижие Моисеево. М., 2003. С. 1035.

826

Encyclopedia of Holocaust Literature. Westport-London, 2002. P. 88.

827

Johnson Dan G. From Chaos to Restoration. An Integrative Reading of Isaiah 24–27. Sheffield, 1988; Collins John J. Op. cit. P. 395.

828

Johnson Dan G. Op. cit. P. 80–81.

829

Иероним Стридонский. Там же. С. 133–134.

830

Casey Maurice. Porphyry and the Origin of the Book ofDaniel // Journal ofTheological Studies. Vol. XXVII, Pt 1, April 1976. P. 30–31.

831

Ефрем Сирин. Там же. С. 585.

832

Clarke Adam. Op. cit. P. 619.

833

Этот вывод сближает наше толкование с претеристскими интерпретациями Священного Писания, особенно характерными для комментаторов XVII–XIX веков, сочетавших претеристский и историцистский подход к толкованию библейских пророчеств.

834

Clarke Adam. Op. cit. P. 575–576; Evans John S. The Prophecies ofDaniel 2. Maitland, 2008. P. 185–214.

835

Так, бл. Феодорит Кирский пытается перетолковать этот стих как указание на то, что власть других царств прекратилась еще до падения четвертого царства, а бл. Иероним вообще опускает его в своем толковании книги Даниила.

836

См., например, мнение Х. Роули, который полагал, что автор книги Даниила «мог ожидать, что Мидия, Персия и Вавилония станут на некоторое время независимыми государствами <… > пока мессианское царство, утвержденное в Палестине, не распространится, чтобы включить их и наполнить всю землю» (Rowley H.H. Darius the Mede and the Four World Empires in the Book of Daniel. Cardiff, 1959. P. 123).

837

Примечательно, что сторонники подобного мнения есть и среди религиозных поселенцев – так, активным пропагандистом этой точки зрения был один из основателей поселенческого движения «Гуш Эмуним», раввин Менахем Фруман.

Content

И. А. Бессонов
Пророчества книги Даниила: происхождение, история экзегетики, толкование Царство святых Всевышнего и мировая история

Книга Даниила и общие принципы библейской экзегетики

Характер и задачи исследования

Экзегетика и библейское богословие

Историко-критический метод и богодухновенность писания

Богодухновенность писания и вопрос об авторстве книги Даниила

Псевдоэпиграфия и богодухновенность

Толкование священного писания. Sensus plenior

Sensus plenior в книге Даниила. Методы толкования библейских пророчеств

Толкование священного писания. «Духовное толкование»: аллегория и типология

Авторство, датировка и канонизация книги Даниила

Первый сон Навуходоносора (Дан 2)

Историко-филологический комментарий

Видение Даниила о четырех зверях и Сыне Человеческом (Дан 7)

Историко-филологический комментарий

История экзегетики. Часть 1

История экзегетики. Часть 2

Оценка существующих толкований

Четыре мировые империи. Толкование

Воцарение Сына Человеческого. Толкование

Сон Навуxодоносора о мировом древе (Дан 4)

Историко-филологический комментарий

История экзегетики

Толкование

Даниил 8

Историко-филологический комментарий

История экзегетики

Толкование

Пророчество о семидесяти седминаx (Дан 9)

Историко-филологический комментарий

История экзегетики

Оценка существующих толкований

Толкование

Последняя седмина. Византийско-Персидская война и попытка восстановления независимости иудеи

Последняя седмина. Толкование

Последнее видение Даниила (Дан 11– 12 )

Историко-филологический комментарий

История экзегетики

Толкование

Заключение. Книга Даниила, исполнение мессианских пророчеств и государство Израиль

Библиография

1