Барбара Розенвейн

Любовь: история в пяти фантазиях

Посвящается Тому

В оформлении обложки использована картина Микеланджело Меризи да Караваджо «Амур-победитель» (Amor Vincet Omnia), 1601–1602 гг. Берлинская картинная галерея, Германия. Фото: Wikimedia Commons, Public Domain Mark

LOVE: A HISTORY IN FIVE FANTASIES (1st Edition)

By BARBARA H. ROSENWEIN

Феба

Мой друг пастух, скажи ему, что значит любить…

Сильвий

Быть созданным всецело из фантазий,

Из чувств волнующих и из желаний,

Боготворить, покорствовать, служить,

Терпеть, смиряться, забывать терпенье,

Быть чистым и сносить все испытанья —

Вот так, как я для Фебы.

Уильям Шекспир. Как вам это понравится. Акт V, сцена 2 (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

Благодарности

Прежде всего мне следует отдать дань уважения Риккардо Кристиани, совместно с которым были впервые (пусть и в иной форме) изучены, проанализированы и описаны многие темы, о которых пойдет речь в этой книге.

Кроме того, мне хотелось бы поблагодарить семерых проницательных коллег, которые, прочитав рукопись целиком, поделились со мной исключительно ценными замечаниями. Это Кристиан Бейли, Наоми Хоунет, Фрэнсис Фримен Пейден, Паскаль Поршерон, Том Розенвейн, Майкл Шерман и Питер Н. Стернз. Разговоры с Уильямом Д. Пейденом, которому я признательна за комментарии к первой версии главы 4, неизменно служили источником тем для моих размышлений.

Эта книга претерпела больше изменений, чем многие другие мои работы, и за помощь на разных этапах ее создания, включая окончательный вариант, я должна выразить благодарность многим друзьям и коллегам – Кэти Барклай, Яну Бёрцлаффу, Ангелосу Ханиотису, Дженнифер Коул, Матье Дюпа, Лоре Фэйр, Кэтрин де Луне, Лесли Досси, Аннализе Дюпри-Анри, Дайане Эллиотт, Эбраму Ван Энгену, Николь Юстас, Элине Герцман, Фредерику Райту Гличу, Адриане Лауре Гуарро, Сьюзан Карант-Нанн, Дэвиду Мелтону, Барбаре Ньюман, Нэнси Сигал, Марку Сеймуру, Саймону Суэйну, Линн М. Томас, Фабрицио Титоне, Уве Вагелполу и Илоне Висмулек.

Благодаря плодотворному партнерству библиотек Чикагского университета Лойолы и Северо-Западного университета у меня появился доступ к множеству чрезвычайно ценных ресурсов, и здесь отдельной похвалы заслуживает Дженнифер Стиджен, поистине образцовый работник межбиблиотечного абонемента. Кроме того, для меня оказались чрезвычайно ценными помощь и поддержка издательства Polity Press, где мне были предоставлены блестящие внешние рецензенты и всегда готовые прийти на помощь сотрудники, из которых особых слов признательности достоин Паскаль Поршерон.

Эта книга не состоялась бы без моей любимой семьи: Джесс и ее дочерей Софи и Натали; Фрэнка, Эми и их сыновей Джошуа, Джулиана и Бенджи; моей сестры Наоми, которая не только прочла книгу в рукописи, но и исправно писала о ней электронные письма на всем протяжении моей работы. Наоми и ее муж Джим с благосклонным терпением выслушивали мою болтовню в FaceTime о том постоянно меняющемся калейдоскопе, каким оказался процесс создания книги. Свой труд я посвящаю моему мужу Тому. Какими бы ни были фантазии о любви, моя любовь принадлежит ему.

Уведомление для читателей

Все даты, приведенные в книге, относятся к нашей эре; даты до нашей эры указываются соответствующим образом. Для упоминаемых в книге персоналий приведены даты смерти либо расцвета их творчества (периода активной деятельности). Цитаты из первоисточников не на английском языке в оригинале книги приведены в современных переводах на английский. Кроме того, были обновлены орфография и пунктуация источников на английском языке раннего Нового времени, в некоторых случаях устаревшие слова и фразы оказались заменены актуальными эквивалентами. Основной источник цитат из Библии: The New Oxford Annotated Bible: New Revised Standard Version with the Apocrypha. An Ecumenical Study Bible / Ed. by M. D. Coogan with M. Z. Bretter, C. A. Newsom and P. Perkins. 5th edn. Oxford, 2018. Все цитаты, как в тексте, так и в примечаниях, приводятся со ссылкой на страницы источника, если не указаны иные принципы нумерации.

Введение

Не стану утверждать, что всегда стремилась написать работу, посвященную любви. Возможно, мне бы следовало это сделать, ведь я выросла в семье убежденных фрейдистов, а Фрейд много рассуждал об Эросе. Но, поддавшись очарованию нашего замечательного университетского профессора Лестера Литтла, я решила стать историком Средневековья – странное решение, если учесть мое воспитание. Родителям я пыталась объяснить свой выбор, используя словечки, которые тогда были в ходу у нас дома: история есть не более чем «явное содержание» бессознательных фантазий людей конкретной эпохи. Иными словами, я утверждала, что история (history) – это пересказанное сновидение, за которым скрывается реальный сюжет (story), и мне лишь оставалось этот сюжет обнаружить. Кроме шуток: в те времена моей любимой книгой было «Толкование сновидений» Фрейда.

Однако вскоре я поняла, насколько несуразным был план, разработанный девицей девятнадцати лет от роду, особенно если учесть, что тогда я еще не знала ни слова на латыни. Как следствие, несколько последующих десятилетий я посвятила изучению языков, чтению первоисточников и погружению в историю – да-да, в то самое «явное содержание» – Средних веков, в особенности средневекового монашества. Впрочем, желание понять, что именно скрывается «за» фактами, которые я изучала, никуда не делось. Почему, например, монахи Клюнийского монастыря, обладавшие наибольшим престижем в раннем Средневековье, проводили основную часть времени в храме, распевая псалмы? Что побуждало благочестивых мирян из любых социальных слоев жертвовать землю этому монастырю? Какие представления о пространстве или о насилии стояли за заявлением папы римского о священных и неприкосновенных границах владений Клюни? Опираясь на антропологию, социологию и этнографию, я постепенно отдалялась от Фрейда – хотя и не полностью.

Любовь – по меньшей мере как тема для исследования – тогда меня не интересовала. Конечно, в детстве я думала о любви. У меня были и лучшая подруга, и увлечения, и несколько совершенно ужасных парней, доставлявших мне душевные страдания, и несколько очень милых поклонников, с которыми я испытывала огромную радость, пока наши отношения не заканчивались. Но в самом начале учебы в колледже я встретила своего будущего мужа Тома – мы создали семью сразу после того, как я закончила колледж, а затем у нас родились близнецы Фрэнк и Джессика. Не особо задумываясь, я повторяла лозунг моего поколения: «Занимайтесь любовью, а не войной». Тогда я не понимала, что любовь – это еще более сложное занятие, чем война.

В дальнейшем основной предмет моего внимания изменился – я заинтересовалась историей эмоций. Это произошло в 1995 году, когда коллега-медиевист Шарон Фармер попросила меня провести дискуссию по теме «Социальное конструирование гнева» на съезде Американской исторической ассоциации. Слушая доклады и их последующие обсуждения, я вдруг поняла, что история эмоций дает возможность проникнуть в тот еще неисследованный материал, который скрывается за «явным содержанием».

Здесь в самом деле открывалось масштабное поле для новых исследований. Основной парадигмой истории эмоций на тот момент выступала концепция «процесса цивилизации» социолога Норберта Элиаса, который охарактеризовал Средневековье как эпоху душевных порывов, насилия и ребяческого пренебрежения социализацией, закончившуюся только с возникновением абсолютистского государства раннего Нового времени с его упором на контроль над импульсивностью и эмоциональную сдержанность. И хотя я понимала, что Элиас ошибался насчет Средневековья, и подозревала, что он был неправ и в отношении более поздних периодов, у меня не было уверенности, что мне удастся найти собственный подход.

Все это привело меня к изучению исторических источников, теорий эмоций и новых парадигм истории эмоций. Как оказалось, и в Средневековье, и в другие эпохи существовало огромное разнообразие эмоциональных норм и ценностей, практиковавшихся различными группами. В конце концов я обнаружила способ их концептуального представления, назвав эти группы «эмоциональными сообществами» – группами, зачастую существующими в одно и то же время и нередко тождественными социальным сообществам, в которых люди демонстрируют одинаковые или схожие оценки конкретных эмоций, целей и норм эмоционального выражения. Эти сообщества иногда пересекаются и заимствуют нечто друг у друга, а также способны меняться со временем (в целом так и происходит), но даже в этом случае у них достаточно общих характеристик, чтобы исследователь мог изучать их как некую целостную группу.

Но и на этом этапе моей работы любовь еще не представляла для меня особого интереса. Правда, с одной-единственной оговоркой: я отмечала, что всем эмоциональным сообществам так или иначе приходилось иметь с ней дело – люди любили что-то или кого-то, придавали любви ту или иную ценность, выражали ее определенными способами. Однако эта проблематика не отличалась от вопросов, которыми я задавалась относительно любых эмоций: как происходит их выражение, как они превозносятся и обесцениваются в конкретном эмоциональном сообществе? Моя цель прежде всего состояла в том, чтобы отследить сосуществующие эмоциональные сообщества в рамках отдельно взятого промежутка времени и обнаружить, каким образом в последующие эпохи на авансцену выходили новые сообщества, а старые отступали на задний план.

Как следствие, меня не слишком интересовали индивидуальные эмоции, даже несмотря на то что мне довелось редактировать сборник статей о феномене гнева в Средневековье, в котором подводились итоги той самой панельной дискуссии по социальному конструированию в Американской исторической ассоциации[1]. Необходимость в подобных исследованиях и интерес к ним я осознавала совершенно четко, и пока я занималась эмоциональными сообществами в раннем Средневековье, Джоанна Бёрк опубликовала книгу об истории страха, а Даррин М. Макмахон представил аналогичную работу о счастье[2]. Правда, этих ученых не интересовали эмоциональные сообщества. Бёрк обращалась к современной истории, рассматривая способы, при помощи которых различные (в первую очередь англоязычные) культуры используют страх и злоупотребляют им, а Макмахона занимали западные представления о счастье, а не характерные для Запада эмоции.

В конечном счете я нашла выход. Во-первых, требовалось расширить хронологические рамки – эта задача была решена в моей работе об эмоциональных сообществах, охватывающей период с 600 по 1700 год[3]. Лишь после этого мне удалось написать книгу, где рассказывается история одной эмоции в контексте большой длительности – я взялась за тему гнева, который одновременно является и добродетелью, и пороком, в связи с чем этот феномен представлял для меня больший интерес, чем, скажем, радость. Композиционно книга оказалась выстроена на основе разного отношения к гневу: одни эмоциональные сообщества питали к нему отвращение, другие считали его пороком, но при этом до определенной степени признавали его достоинство, третьи же утверждали, что гнев является чем-то «естественным», а следовательно, он в принципе не составляет моральную проблему. Наконец, не так давно появилась еще одна точка зрения: в ряде работ отмечаются мобилизующие и насильственные характеристики гнева[4].

Только после этого я обратилась к любви – еще одной эмоции, относительно которой почти не существовало согласия. Любовь оказалась еще более трудным и конфликтным феноменом, чем гнев, – вот вам список из множества противоречащих друг другу истин, мифов, мемов и поговорок о любви:

• Любовь – это благо.

• Любовь приносит боль.

• Любовь поражает, как удар молнии.

• Любовь требует времени и терпения.

• Любовь естественна и бесхитростна.

• Любовь морально возвышает и является основанием общества.

• Любовь разрушительна для общества, ее необходимо укрощать.

• Любовь – это навсегда.

• Любовь – это разнообразие.

• Вершина любви – секс.

• Лучше всего, когда любовь не связана с сексом.

• Любовь преодолевает мирское.

• Любовь требует всего.

• Любовь ничего не требует.

Все эти мысли, рассуждения и настроения несут в себе соблазн – они требуют, чтобы их услышали. Словом, не удивительно, что поначалу я понятия не имела, как писать историю любви. Любовь не только подразумевает – и теперь, и прежде – великое множество разных вещей, но и включает немало иных эмоций: радость, боль, удивление, замешательство, гордость, смирение, стыд, спокойствие, гнев. К тому же у любви есть масса мотивов: к ним относятся стремления контролировать, подчиняться, соблазнять, быть желанным, лелеять, получать заботу. Любовь можно использовать и для оправдания действий, которые исходно выглядят ей враждебными, – даже для завоеваний и войн.

Однако по мере изучения материалов для этой книги я постепенно замечала, как некоторые расхожие формулировки сливаются воедино – реальные и вымышленные сюжеты повторялись вновь и вновь, пусть и в разных обличьях и контекстах. Если оглядеться вокруг, то можно заметить, что они сохраняются и сегодня, в современных сюжетах – в телепередачах, в романах, фильмах, а заодно и в жизни наших друзей и семей. Кроме того, я начинала понимать, как эти непреходящие фантазии любви повлияли – и продолжают влиять – на мои собственные ожидания в отношении тех, кого я люблю, и на их ожидания по отношению ко мне.

Более того, я стала осознавать цели этих фантазий: они были – и остаются – ключевыми сюжетами (narratives), которые организуют, обосновывают и наделяют смыслом переживания, желания и чувства, в противном случае являющиеся бессвязными и сбивающими с толку. Именно на эту мысль в свое время намекнул столь почитаемый в моей семье авторитет – доктор Фрейд, утверждавший, что симптомы взрослых неврозов представляют собой выражение подавляемых в течение длительного времени детских фантазий – композиций чувств, подобных тому, которое он назвал эдиповым комплексом, уподобив его греческому мифу.

Однако для понимания того, что рассказывание историй представляет собой способ объяснения, организации и овладения содержанием человеческих чувств, нам едва ли нужно обращаться к Фрейду. Парадигматические сюжеты предназначены не просто для того, чтобы их примеряли на себя, создавали, а затем, возможно, и разыгрывали дети. Их значимость вполне очевидна и для взрослых – например, в работах социолога Арли Хохшилд, хотя в них речь и не идет о любви. Изучая приверженцев правых взглядов в США, Хохшилд не принимала за чистую монету декларируемые ими объяснения недовольства политической ситуацией вроде тех, что давал один дружелюбно настроенный респондент по имени Майк Шафф: «Я выступаю за жизнь[5], за оружие, за свободу жить своей жизнью так, как мы считаем нужным». Напротив, Хохшилд стремилась обнаружить некую «глубинную историю», которая в ее интерпретации выступает «историей ощущений – историей, которую чувства рассказывают на языке символов»[6]. Как следствие, сюжет «глубинной истории» Майка и его соотечественников выглядел примерно так: вместе в основном с такими же белыми мужчинами они давно стояли в очереди, терпеливо ожидая, когда же наконец исполнится «американская мечта» – мечта о прогрессе, улучшении ситуации в экономике и увеличении жизненных возможностей. Дабы встать в эту очередь, белым американским мужчинам приходилось терпеть страдания, долго и упорно трудиться, но на пути у них возникли незваные гости – «черные», «коричневые» и иммигранты. В этой глубинной истории сошлись воедино и обрели смысл такие чувства, как гнев, стыд, обида и гордость, – именно это я и называю фантазией.

К таким же глубинным фантазиям обращаются Л. И. Энгус и Л. С. Гринберг, сторонники психотерапии, которая вмешивается в сюжеты, используемые людьми для понимания своих чувств и идентичности, и меняет их. По тем же самым причинам Ииро П. Яаскеляйнен и его коллеги используют нейровизуализацию в качестве инструмента, позволяющего разгадать, «каким образом различные сюжеты влияют на человеческий мозг, тем самым формируя восприятие, познание, эмоции и принятие решений». «Мы рассказываем себе истории для того, чтобы жить» – вот как эти авторы интерпретируют заголовок впечатляющего сборника статей Джоан Дидион[7].

Тот факт, что западное воображение – лишь одна из множества разновидностей воображения – породило те или иные фантазии о любви, которые сохраняются на протяжении столетий, не означает, что любовь была, есть и всегда будет чем-то неизменным. Отдельные сюжеты, разумеется, оказались весьма устойчивыми, однако и они видоизменялись, утрачивая одни смыслы и приобретая другие. Эти сюжеты выступают культурными референтами, которые по-прежнему так или иначе вызывают мурашки по коже, но даже они часто нуждаются в обновлении. Обратимся к опубликованному в New Yorker рисунку Мэдди Дей, на котором изображены находящаяся в бедственном положении некая юная особа, слегка удивленный дракон и рыцарь в доспехах и с мечом в руке[8]. Представленный сюжет – рыцарь приходит на помощь даме, чтобы ее спасти, – знаком нам настолько хорошо, что, фигурально выражаясь, чуть ли не стал частью человеческой ДНК. Этот образ постоянно возникает (правда, всякий раз в новом обличье) в диснеевских фильмах и детских грезах. Впрочем, ожидания, создаваемые изображением, нарушает подпись: оказывается, что в роли рыцаря выступает современный парень, который, прежде чем соизволить убить дракона, расспрашивает даму, чьей жизни грозит опасность, о ее репродуктивных желаниях и финансовой философии. Шутливый рисунок вызывает смех, но отчасти это смех сквозь слезы, ведь представление о том, что любовь подразумевает самопожертвование, что она является или должна быть безусловной, и сегодня остается действенным идеалом. Как утверждал философ Саймон Мэй, «обладая огромной ценой, человеческая любовь узурпировала ту роль, которую раньше играла только любовь Бога»[9]. Эта фантазия требует от человеческой любви невозможного, и все же именно такие требования и ожидания бытуют в некоторых кругах.

Впрочем, так происходит не во всех группах – в чем и заключается специфика эмоциональных сообществ любви. Ведь если одни люди видят в «истинной любви» образец безвозмездного самопожертвования Христа, то другие понимают ее как экстатическое переживание, которое выводит их за пределы земной реальности, а третьи придерживаются каких-то иных устойчивых представлений о любви. Подобные фантазии и их трансформации во времени и составляют темы отдельных глав моей книги. Тем не менее лишь переплетенные сюжеты позволяют окинуть общим взглядом многогранную, поистине калейдоскопическую историю любви в западной традиции, поскольку любовные истории всегда так или иначе взаимодействовали друг с другом, а также потому, что, сколь бы преданны мы ни были тому или иному сюжету, все пять служат нам образцами.

В отличие от некоторых сегодняшних исследователей, я не намерена давать определение того, что такое любовь. Вопреки многим философам, я понятия не имею, какой она должна быть, и не хочу, как это делают историки идей, просто рассматривать теории любви, существовавшие в прошлом, – хотя к некоторым из этих теорий мы действительно обратимся. Что именно люди думают о любви сегодня и как они осмысляли ее в прошлом – вот что нам предстоит понять. Мне хотелось бы включить в мою историю женщин, а также привести высказывания «реальных» людей, их собственные слова о любви, наряду с вымыслами, слишком уж часто служащими в качестве подмостков для фантазий о любви, которые мы создаем и за которые держимся.

Для этой книги я отобрала пять устойчивых сюжетов. В первой главе мы обратимся к фантазии о любви как единодушии, а затем перейдем к трансцендентности любви – представлению о том, что любовь переносит нас в какую-то высшую реальность. Темой третьей главы станет любовь как свобода в противоположность обязательствам, в четвертой главе мы рассмотрим фантазию о том, что истинная любовь представляет собой одержимость, а в пятой речь пойдет о ненасытности любви. В центре каждой главы оказываются различные модальности и переживания любви, которые имеют в западной традиции давнюю историю. Хотя они обладают определенными точками пересечения, можно утверждать, что единодушие в основном связано с дружбой, трансцендентность – с любовью к Богу, обязательства – с браком и другими долговременными любовными отношениями, одержимость – с безответной любовью, а ненасытность – с исканиями.

Связывая все эти тематические нити воедино, мы увидим полотно со множеством оттенков – и если оно выглядит незавершенным, то так и должно быть, ведь история любви, как и сама любовь, всегда пребывает в процессе изменения, переработки и порождения новых фантазий.

Глава 1

Единство душ

В одном из первых эпизодов трагикомедийного телесериала «Просветленная» главная героиня Эми Джеллико (ее играет Лора Дерн) встречается с подругой Сэнди (в исполнении Робин Райт). Пока они прогуливаются и разговаривают, Эми ощущает, что нашла в подруге родственную душу, второе «я», ведь она может рассказать ей обо всем и сразу же обрести понимание. На самом деле ей даже не нужно говорить ни слова – подруга и так знает ее мысли и чувства. Но в конце концов Эми с сожалением осознает, что дело обстоит не так: у подруги есть свои планы, не совпадающие с планами Эми[10].

Надежды разбиты, чувства оскорблены. Желание Эми найти «второе я» не воплотилось в Сэнди, которая оказалась просто проходной фигурой, неведомой избранницей, на которую Эми проецировала свои надежды. Нельзя сказать, что это стремление Эми было «жестко запрограммировано», как если бы поиски родственной души являлись врожденным свойством человеческой – или женской – психики. Но даже если бы дело обстояло именно так, то фантазия Эми об обретении «второго я» не была выдумана сценаристами сериала. Напротив, они опирались на осколки соблазнительной, утешительной, но порой и разочаровывающей фантазии, давно укоренившейся в западной любовной традиции. Идеал поиска родственной души создавался в течение долгого времени, урывками, с лакунами и различными вариациями, с пышным декором и причудливыми отклонениями.

Партнерства

Подобную идею можно обнаружить уже в «Одиссее» Гомера, где единство душ сигнализирует об абсолютной гармонии. Гомер (вне зависимости от того, идет ли речь об одном человеке или о некой группе, стремившейся согласовать различные устные традиции, гомеровские поэмы были написаны примерно в VIII веке до н. э.) рассказывает о долгом возвращении Одиссея на Итаку после сокрушительной победы над Троей. Основной составляющей этого сюжета выступает движение: корабли плывут, останавливаются и дрейфуют, грохочут волны, разражается буря, люди бегут, прячутся и превращаются в свиней, пока герой наконец не возвращается к единственному устойчивому центру, неподвижному брачному ложу на Итаке, которое он сам построил вокруг ствола крепко вросшего в землю оливкового древа. На этом ложе, где жена Одиссея Пенелопа в течение двух десятилетий – а именно столько его не было дома – проливала слезы, оба они «утехой любви (philо́tes) удовольствовали душу» (XXIII, 300)[11].

Древнегреческие слова philо́tes, philos и philia обозначают сильную привязанность. Хотя некоторые комментаторы утверждают, что у Гомера существуют только «обязанности» и нет места для добровольных уз любви и дружбы, эта теория разбивается именно об идею «единодушия», когда другой человек оказывается «вторым я». Когда Телемах, сын Пенелопы и Одиссея, посещает Пилос в поисках известий о своем долго отсутствующем отце, Нестор, старый царь Пилоса, говорит об одной из разновидностей единодушия:

Я ж постоянно, покуда войну мы вели, на совете ль,

В сонме ль народном, всегда заодно говорил с Одиссеем;

В мненьях согласные, вместе всегда мы, обдумавши строго,

То лишь одно избирали, что было ахейцам полезней

(III, 126–129).

Нестор подчеркнуто оказывает Телемаху всяческое гостеприимство, проявляя к нему уважение и привязанность. Тем не менее его «единодушие» с Одиссеем значительно отличается от ощущения Эми, будто подруга разделяет все ее надежды и мечты. Нестор имеет в виду политическое согласие: у него и у Одиссея были одинаковые планы, они давали одинаковые благие советы своим воинам. Это единодушие было ограниченным, но все же порождало привязанность, распространявшуюся и на следующее поколение.

Впрочем, у Гомера обнаруживается описание и более глубокого единодушия, когда Одиссей дает советы молодой прекрасной принцессе Навсикае, оказавшей гостеприимство герою, когда он потерпел кораблекрушение у берегов ее владений. Испытывая влечение к герою, Навсикая желает выйти за него замуж, но Одиссей полон решимости вернуться домой. Вместо себя он предлагает ей благословение:

О, да исполнят бессмертные боги твои все желанья,

Давши супруга по сердцу тебе с изобилием в доме,

С миром в семье! Несказанное там водворяется счастье,

Где однодушно живут, сохраняя домашний порядок,

Муж и жена, благомысленным людям на радость, недобрым

Людям на зависть и горе (VI, 180–184).

Два человека, которые «однодушно живут, сохраняя домашний порядок», – такова основа брака Одиссея, и его отношения с Нестором меркнут в тени семейного очага. Совместно вести домашнее хозяйство в полном согласии могут только мужчина и женщина, и Гомер в описании Одиссея с Пенелопой использует понятие ekluon [я слышал – греч.] – «они слушали, слышали и одаривали вниманием друг друга»[12]. И все же их единодушие также не полностью идентично случаю Эми, поскольку оно было плотским, имеющим в основе любовное наслаждение. Тем не менее это единодушие являлось практичным и предполагало достижение общих целей двумя людьми в полной гармонии и согласии. Поэтому после возвращения домой, насладившись любовью, Одиссей сообщает Пенелопе:

Ныне опять мы на сладостном ложе покоимся вместе.

Ты наблюдай, Пенелопа, за всеми богатствами в доме,

Я же потщусь истребленное буйными здесь женихами

Все возвратить: завоюю одно; добровольно другое

Сами ахейцы дадут, и уплатится весь мой убыток

(XXIII, 354–358).

Те, кто лелеет фантазию о любви как одержимости (подробно мы рассмотрим ее в главе 4), могут усмотреть в этом эпизоде нечто вроде антикульминации: герой находился вдали от своей жены на протяжении двадцати лет и тем не менее сообщает ей, что скоро вновь отправится в сражение. Однако все это обретает совершенный смысл в контексте гомеровского единодушия, совместного стремления к тому, что лучше всего подходит для «ведения домашнего хозяйства», выступающего ячейкой как экономической и политической, так и любовной.

В этой античной фантазии о любви и единодушии командует мужчина – Одиссей велит Пенелопе наблюдать «за всеми богатствами в доме». Но действительно ли она разделяет его мнение? Одиссей рассказывает Навсикае, что такое брак. Но смотрит ли она на брак таким же образом? Мужские привилегии так встроены в повествование, что Гомер даже не осознает этого.

* * *

Платон, живший через четыре столетия после создания гомеровских поэм, прекрасно осознавал неравенство сил между влюбленными, в особенности в том случае, если любовь имеет эротический характер. В Афинах времен Платона Эрос ассоциировался прежде всего с педерастией, не являющейся тождественной педофилии, с которой ее часто путают. Педерастия представляла собой отношения, оправданные потребностью подростка в получении воспитания – интеллектуального, военного и морального – от старшего мужчины. Идея состояла в том, чтобы наделить мальчика добродетелями, качествами и знаниями, необходимыми гражданину полиса, и, кроме того, вовлечь его в сексуальные отношения, пусть в целом и без проникновения. От мальчика ожидалось, что он будет несколько застенчивым и даже скорее неподатливым, а от взрослого мужчины требовалось выступить в роли воздыхателя и влюбленного. Платон хорошо осознавал, что такая диспозиция предполагает неравенство сил, и это помогает объяснить, почему в «Законах» (одном из его последних диалогов) основой социальной и политической гармонии становится целомудренная дружба, а не сексуальные связи[13]. В последнем случае доминирует тот или иной партнер, и это разрушает равенство, необходимое для процветающего гражданского общества. В «Законах» Платон рассчитывал на то, что дружба неэротического характера обеспечит единодушие, которое даст государству прочный фундамент. Платон имел в виду людей, равных в политическом отношении, которые заботятся о благополучии друг друга и выступают единомышленниками прежде всего в совместном стремлении к добродетели в течение всей жизни. Места для единодушия мужей и жен у Платона не оставалось: супружеская пара у него оказывается полезной только для продолжения рода и снятия сексуального напряжения.

Однако в других диалогах Платон очертил иные решения проблемы неравенства, которая, похоже, неотъемлемо присутствует в эротических отношениях. Самые убедительные доводы подобного рода приведены в его «Пире». Греческое название диалога (Symposium) напоминает о практике мужских посиделок (symposia)[14], распространенных в греческих полисах классической Античности, – эти вечеринки славились девушками-флейтистками, изобилием вина и добрыми беседами. На свой вымышленный пир Платон собрал знаменитых людей предшествующего философу поколения, включая Сократа. Отпустив девушек-флейтисток, мужчины решают, что будет лучше не предаваться пьянству, а произнести импровизированные речи во славу Эрота, бога любви. Упомянутая выше проблема неравенства в сексуальных отношениях решается в речи драматурга-комедиографа Аристофана, который превращает любовь в поиск «второй половины» человека.

Первоначально, утверждает Аристофан, люди имели идеально круглую форму и были совершенно самодостаточны, не нуждаясь ни в ком другом. В определенном смысле это были существа, к которым применима формула «два в одном»: одни люди состояли из двух мужчин, другие – из двух женщин, третьи – из мужчины и женщины. Каждый имел два лица, два половых органа, четыре ноги, четыре руки. Эти существа могли очень быстро перемещаться, вращаясь как колесо, и были настолько охвачены гордыней, что «посягали даже на власть богов» (190b)[15]. За несносное высокомерие Зевс разрезал их пополам, заставив Аполлона повернуть в сторону разреза лицо и половину шеи, а все остальное залечить. В результате люди могли увидеть свою вторую половину, которую Аполлон разгладил, и лишь «возле пупка и на животе… оставил немного морщин, на память о прежнем состоянии» (191a). Разделение оказалось совершенно плачевным решением, поскольку отныне каждая половина тратила все свое время на поиски второй половины, пытаясь с ней соединиться. Люди не думали ни о чем другом и, как следствие, умирали, никто не размножался, а боги не получали должного поклонения и жертвоприношений.

Затем Зевс нашел другое решение: он переместил гениталии вперед – на разрезанную сторону, благодаря чему «при совокуплении мужчины с женщиной рождались дети и продолжался род, а когда мужчина сойдется с мужчиной – достигалось все же удовлетворение от соития» (191c). Женщин же, «представляющих собой половинку прежней женщины, больше привлекают женщины» (191e). Несмотря на отсутствие абсолютной уверенности в том, что каждый найдет свою половину, Аристофан подчеркивал радость, возникавшую в том случае, когда они все-таки встречались: «Происходит нечто удивительное: двое теряют рассудок от любви» и затем «проводят вместе всю жизнь» (192c). В рассказе Аристофана единственной истинной формой любви как таковой предстает любовь единодушных, а секс оказывается наименее значимой составляющей: «Ведь нельзя же утверждать, что только ради удовлетворения похоти столь ревностно стремятся они быть вместе». Напротив, любовь представляет собой стремление душ друг к другу: влюбленные «не хотят разлучаться даже на короткое время» (192c) и были бы рады «срастись воедино», подобно солдатам в идеальной греческой фаланге (192e). Идея разделенного целого у Аристофана решала проблему сексуального неравенства: если пары были половинками друг друга, то даже в сексе они обладали одинаковой властью.

Никто из присутствующих на платоновском пиру прямо не критикует Аристофана. Вместо этого все участники дискуссии настолько страстно хотят представить собственное, совершенно отличное от других представление о любви, что можно лишь гадать, не противоречило ли радикальное утверждение Аристофана о гендерном равенстве античным предрассудкам.

Разумеется, стремление изложить собственную концепцию любви присутствовало и у поколения, следовавшего за Платоном, о чем можно судить по трудам его ученика Аристотеля (ум. в 322 году до н. э.), – хотя и в гораздо более упорядоченном, прикладном и приземленном виде. Аристотель ограничивал идею «второго я» друзьями мужского пола – точнее, лишь лучшими друзьями среди мужчин, узы между которыми возникали благодаря одинаковой добродетельности. Аристотель был весьма осведомлен о низших разновидностях дружбы, присущих людям, которые ожидают друг от друга благосклонности или же им просто нравится быть вместе. Всевозможные варианты добрых приятельских отношений Аристотель именовал понятием philia – любовь в смысле привязанности. Но лучшим видом дружбы – «совершенной» дружбой, как именовал ее Аристотель, – служили отношения между добродетельными мужчинами, желавшими друг другу самого лучшего. Достичь добродетели непросто: ее самая общая идея подразумевает развитие всех человеческих способностей под руководством разума. Никто не рождается добродетельным, и на то, чтобы стать таковым, могли рассчитывать лишь свободнорожденные мужчины, получившие правильное воспитание и образование. Более того, добродетельные мысли и поведение следует практиковать регулярно и в любых ситуациях, чтобы они превратились в привычку, – только это и является признаком истинной добродетели. Таким образом, добродетельные люди встречаются редко, а если они становятся совершенными друзьями (для появления такой дружбы необходимо время), то желают проводить все свое время вместе. «Присутствие друзей доставляет удовольствие и при удачах, и в несчастьях», поскольку они оба стремятся к добродетели (1171a5)[16]. Это радостное, но трудное призвание, к которому дети неспособны, поскольку их разум еще неразвит, а женщины могут браться за него лишь под руководством высшего разума мужчины – отца или мужа. В такой концепции не содержится представления о взращивании самостоятельных индивидуальностей, ведь в своем стремлении к добродетели друзья преследуют одну и ту же цель. В этом смысле Аристотель мог утверждать, что для добропорядочного человека «друг – это второй он сам» (1170b).

Правда, Аристотель не упускал из виду матерей, которые хотят лучшего для своих детей, разделяют их горести и радости, жертвуют собой и собственными желаниями ради потомства. Для своих детей эти матери служили неким подобием «совершенных» друзей, но не всецело таковыми, поскольку совершенная дружба требует взаимности, а дети никогда не могут отвечать взаимностью в должной мере. Впрочем, на это способны мужья – а следовательно, напрашивается вопрос: могут ли мужья и жены быть единомышленниками? Аристотель отвечает на него утвердительно, но лишь в том смысле, что Одиссей и Пенелопа находились «на одной волне», пусть они и не были зеркальными отражениями друг друга: Пенелопа заботилась о доме, а Одиссей совершал набеги, дабы пополнить их припасы. Таким образом, признавал Аристотель, в дружбе мужей и жен «присутствует как польза, так и удовольствие. Она будет и [дружбой] по добродетели, если и муж, и жена – добрые люди» (1162a20–5). Кажется, сказать о супружеской паре как единомышленниках нечто большее Аристотель не мог.

* * *

Таким образом, древние греки не слишком охотно признавали возможность того, что женщины способны на единодушие с другим мужчиной или другой женщиной. Когда понятие «другое я» появилось в трудах сурового древнеримского оратора, политика и моралиста Цицерона (ум. в 43 году до н. э.), оно явно не могло быть применимо к женщинам. Зачем же тогда вообще обращаться к Цицерону при рассмотрении исторических источников, на которых строится одна из современных фантазий о любви? Отчасти мы вспоминаем о Цицероне потому, что в контексте нашего разговора заслуживает обязательного упоминания его диалог «О дружбе», где предельно четко показана связь между любовью и определенными ожиданиями найти свое зеркальное отражение в другом человеке. Важно и то, что работы Цицерона стали бесконечным источником блестящих афоризмов, которые приспосабливались к любым случаям и обстоятельствам. Наконец, мы можем, пусть и неохотно, простить Цицерону его сексизм, поскольку он не представлял себе дружбу отдельно от политической сферы, где римским женщинам не было места. Впрочем, на деле никакой политической роли не играли и большинство римских мужчин, даже в поздний республиканский период, когда жил и работал Цицерон. В политике той эпохи могли участвовать лишь представители элиты – и некоторые выскочки вроде самого Цицерона. То обстоятельство, что он заводил друзей, также являлось привилегией узкого слоя мужской элиты, людей «щедро одаренных богатством и средствами», – к этим строгим критериям Цицерон делает следующее дополнение: «а особенно доблестью», – еще больше сужая коридор возможностей для дружбы (XIV, 51)[17].

Для Цицерона дружба начинается лишь в тот момент, когда индивид с высокими моральными достоинствами (их обретение – задача сама по себе непростая) видит заслуживающего восхищения другого человека или слышит о нем. В таком случае благочестивый муж не может не испытывать «чувства любви и приязни» (IX, 32) к достойному похвалы образцу добродетели. Он стремится приблизиться к своему идеалу и тянется к нему все ближе, как растение, взыскующее солнца. Если ему повезет, то возникнет возможность «близкой дружбы», а когда почитатель и тот, кем он восхищается, любезно оказывают друг другу различные услуги и делают нечто вместе, «когда все это прибавилось… к первому движению души и расположению, то загорается, так сказать, редкостная доброжелательность» (IX, 29). Если последнее понятие – в латинском оригинале benevolentia – в английском переводе (goodwill [букв.: добрая воля]) выглядит довольно расплывчато, то вот вам его итальянский аналог, в котором оно все еще содержит толику латинской страсти: ti voglio bene, «я люблю тебя». Таким образом, перед нами разновидность любви, которую мы испытываем к самым дорогим друзьям, родителям и детям. Это прекрасное, теплое чувство, хотя оно приносит с собой череду тревог, ведь мы ощущаем озабоченность, беспокоимся и грустим, когда с теми, кого мы любим, случается что-то нехорошее.

Цицерон как типичный стоик мог привычно и предсказуемо избегать дружеских эмоций, поскольку он считал чувства нежелательным и неприятным раздражителем психики. Однако для дружбы сделано исключение: ради нее Цицерон становится красноречивым защитником чувств и осмеливается заявить, что без привязанности не было бы различия «между человеком и пнем, или камнем» (XIII, 48).

Образцом и выразителем подобной привязанности в диалоге «О дружбе» становится Лелий, живший за несколько поколений до Цицерона[18]. В изображении Цицерона Лелий наслаждается согревающим светом дружбы с великим полководцем Сципионом Африканским и даже после его смерти утешается воспоминанием о ней. Лелий считал себя счастливым человеком, поскольку «жил в одно время со Сципионом». Далее он писал: «С ним меня связывали заботы о делах и государственных, и частных; с ним у меня были общими и дом, и походы, и то, в чем весь смысл дружбы – полное согласие в желаниях, стремлениях и мнениях» (IV, 15).

Высказывание Цицерона напоминает формулировки, при помощи которых Гомер описывал отношения Нестора с Одиссеем. Однако дружба Лелия и Сципиона была еще крепче, потому что они действительно жили под одной крышей и делили сокровенные радости и печали. Занимались ли они сексом? Все может быть, поскольку, как показывает доскональное исследование Крейга Уильямса, свободнорожденные римские мужчины не считали однополое желание чем-то проблематичным, а в некоторых случаях не порицали и гомосексуальные акты[19]. Однако в диалоге Цицерона Лелий настаивает на необходимости равенства между друзьями (XIX, 69), при том что если бы они со Сципионом занимались сексом, то лишь один из них мог бы – в соответствии с римскими представлениями – взять на себя «маскулинную» проникающую роль. Таким образом, маловероятно, что призыв Лелия к «полному согласию» включал в себя и секс.

Впрочем, в этом согласии присутствовало столь полное единодушие, что, согласно Цицерону, истинный друг становился «как бы вторым я». Мы любим себя, потому что заботимся о себе, и привязываемся к другим, о которых заботимся. Вот почему человеческое существо «ищет другого человека, чью душу он настолько сливает со своей, что делает как бы из двух душ одну!» (XXI, 80–81).

Такая формулировка отчасти напоминает теорию Аристофана в «Пире», однако у Цицерона «слияние» не имело ничего общего с сексом, а его акцент на разуме был совершенно чужд аристофановскому опыту любви. Этот опыт был прежде всего радостным, тогда как опыт Цицерона сближался с болью. В силу ряда причин подобное обстоятельство связано с разными контекстами: в «Пире» Платон вкладывал речь о любви в уста комедиографа, тогда как Цицерон размышлял о настоящих друзьях и собственном опасном политическом положении. В момент работы над диалогом о дружбе Цицерон действительно пытался решить, кого из соперников, боровшихся за власть над Римом, – Октавиана или Антония, – ему следует поддерживать. Он сделал ставку на Октавиана, но когда оба претендента решили действовать вместе, они заодно согласились пожертвовать бывшими «друзьями» и членами семей. Цицерон оказался среди тех, кто попал в проскрипционные списки и был приговорен к смерти. В данных обстоятельствах требовалось быть либо очень храбрым, либо очень глупым человеком, чтобы «смешивать» свою душу с чужой вместо спасения собственной шкуры. Вот почему Цицерона беспокоило, как далеко должна заходить верность другу. По его мнению, не стоило совершать дурные поступки лишь потому, что об этом просит друг.

Цицероновская дружба была меланхоличной прежде всего потому, что на нее возлагалось слишком много ожиданий, которые редко исполнялись в полном объеме. Цицерону нравилось проводить время со своим другом детства Аттиком, которому он и посвятил диалог «О дружбе». «Ведь многое волнует и угнетает меня. Мне кажется, что если бы ты выслушал меня, то я мог бы исчерпать все в беседе в течение одной прогулки». Но Аттика не было рядом, чтобы выслушать Цицерона, – он вообще редко бывал в Италии, предпочитая аристократический досуг в своих поместьях в далекой Греции. Цицерон же оплакивал его отсутствие: «Где же ты, так часто облегчавший мою заботу и беспокойство своей беседой и советом, мой обычный союзник в государственной деятельности, поверенный во всех личных делах, участник всех моих бесед и замыслов?»[20] Дружба, которая должна доставлять огромное удовольствие, у Цицерона часто приносит печаль и тоску.

Бог как связующий элемент

Страдания античной страсти стали умалять христиане, чей Бог выступал лучшим и более устойчивым объектом любви. Как только Римская империя в конце IV века приняла христианство, дружба в духе Цицерона, опутанная мирскими связями, больше не могла оставаться идеалом, равно как и политическая карьера наподобие цицероновской. Теперь у Рима был единственный правитель – император, – а люди, которые прежде приходили на римский Форум для споров о государственной политике, получили должности епископов и занимались отправлением пастырских обязанностей, ведя споры по острым богословским вопросам на церковных соборах.

Августин (ум. в 430 году), епископ Гиппона и важнейший из западных отцов церкви, хорошо знал диалог Цицерона «О дружбе». До принятия христианства у Августина тоже был друг в духе Цицерона – родственная душа с детских лет, человек, с которым он вместе испытывал воодушевление и никогда не хотел расставаться. Однако, когда этот друг умер в молодом возрасте, реакция Августина совершенно не походила на умиротворенные воспоминания Лелия о Сципионе. Напротив, Августин был вне себя от горя: «Я удивлялся, что остальные люди живут, потому что тот, которого я любил так, словно он не мог умереть, был мертв». Августин не мог поверить, что сам он, «его второе я», все еще жив, и хотел умереть, ибо «чувствовал: моя душа и его душа были одной душой в двух телах… не хотел я ведь жить половинной жизнью» (IV, 6)[21].

Стремясь избавиться от болезненного осознания печали, приносимой любовью, Августин нашел необычное решение: он отрицал, что его любовь была «настоящей». Та разновидность дружбы, которой он наслаждался, являлась притворной, «потому что истинной она бывает только в том случае, если Ты скрепляешь ее между людьми, привязавшимися друг к другу» (IV, 4). «Ты» в данном случае – это Бог.

Августин провозгласил тройственный характер дружбы (см. ил. 1). Подобно Лелию он соглашался, что дружба начинается, когда одного добродетельного человека влечет к другому схожему по характеру человеку. Однако «добродетельный человек» Августина — это христианин, сближающийся с другим христианином посредством Бога, который выступает для них связующим звеном. Вот как реагирует Августин, когда слышит о том или ином человеке, пострадавшем за христианские убеждения: «Я постараюсь к нему присоединиться, познакомиться, завязать дружбу… Если появится возможность, я подойду, обращусь к нему, заведу с ним беседу, выражу ему свое уважение теми словами, какими смогу; я пожелаю также, чтобы он в свою очередь выразил по отношению ко мне свое расположение»[22]. Но что, если этот человек имеет неправильные представления о Боге? Такого поворота событий любовь Августина не выдержит — иными словами, определение «единодушия» у него сужается до «единоверия», в чем можно обнаружить начало политики идентичности. В случае Августина она при необходимости подразумевает применение силы против тех, кто не разделяет его верований. Августин отстаивает эту позицию, определяя ее как «любовь в сочетании с суровостью»[23]. Подробнее к этой концепции мы обратимся в главе 2.

* * *

Эпоха Августина являлась «переходной» в том смысле, что в течение последующих примерно тысячи лет католическое христианство, несмотря на множество исключений, служило некой данностью для большей части Европы: люди могли дружить с полной уверенностью, что разделяют одни и те же верования. В XI–XII веках с возникновением городских центров, расцветом новых школ и возвращением значимости классических культурных моделей обретает популярность и представление о любви как поиске «другого я». Например, оно часто встречается в переписке между учителями-мужчинами и студентами — перед нами, вероятно, некая версия греческой педерастии, лишенная сексуальной составляющей. В качестве типичного образца можно привести страстный ответ одного школьного учителя на письмо кого-то из его подопечных: «Едва до моих ушей, распахнутых и застывших в ожидании, достигли вести, что жизнь твоя, к которой я отношусь как к своей собственной, и дела твои, которые я считаю своими, в безопасности… как душа моя тут же наполнилась… радостью». Как мы увидим ниже, в этот дискурс вошел и эротический язык, столь мощно присутствующий во многих средневековых любовных фантазиях: «Насколько больше, насколько полнее [будет моя радость], когда ты одаришь меня своим личным присутствием, и я буду рад обнять тебя и поговорить с тобой. Я ликую от этой радости, и все внутри меня пляшет!»[24]

Подобные чувства пронизывали и отношения между некоторыми мужчинами и женщинами. «Книга ободрения и утешения» монаха Госселина из Сен-Бертена (конец XI века) была адресована Еве, молодой монахине, чьим духовным наставником был автор[25]. В момент написания книги они находились далеко друг от друга (Ева во Франции, а Госселин в Англии), и монах обращался к воспитаннице как к «своей единственной душе». Он утверждал, что их особые отношения оберегаются Христом: «Эта тайна между двумя людьми запечатана посредником Христом, которому следует приносить в жертву лишь девственную простоту и чистую любовь». Госселин заверял Еву, что в его мыслях и чувствах нет ничего «скандального», хотя некоторые комментаторы подмечали, что на этом моменте монах делал слишком уж сильный акцент. Очевидно, что Госселин домысливал фантазию, впервые сформулированную Аристофаном в «Пире» и развитую Августином: Христос отделил Госселина от Евы «телесно», но уже скоро, на небесах, Бог «превратит в единую душу то, что раньше было одной душой в двух людях». Подобно сферическому человеку в тот момент, когда его только что разрезали пополам, Госселин стонет и рыдает, но в то же время задает своей тоске христианское измерение: все это происходит ради его «второй половины». Христианизируется и осмысление совместного потомства с Евой: Госселин пишет, что не дал Еве детей, зато дал жажду Христу (здесь заметен проблеск фантазии о любви как трансцендентности, к которой мы обратимся в следующей главе: воспроизводство не во плоти, а в чем-то большем и высшем). Удачно используя женский род латинского слова anima (душа), Госселин порой говорит о себе как о матери Евы, ссылаясь на свою «материнскую» заботу о дочери. Однако в итоге дочь разочаровала его: Ева поспешно покинула английский монастырь, где она жила, даже не попрощавшись с Госселином. Такая «оплошность» жестоко ранила монаха: в своем тексте он сокрушается по этому поводу и упрекает Еву. Тем не менее он находит для нее и слова похвалы за то, что во Франции, куда перебралась Ева, она стремилась к более строгому уединению, чем в английской обители. Госселин надеется, что ее высшая добродетель будет ходатайствовать перед Богом об их небесном союзе. В этом мире соблазнительная фантазия о единстве душ приносит разочарования, но христианство дает надежду, что она осуществится в мире ином.

Не удивительно, что в накаленной, разыгрывающейся во многих контекстах атмосфере страстных наставников и их учеников, монахов и монахинь, произведение Цицерона «О дружбе» было переосмыслено в соответствии с велением времени. Речь идет о трактате «Духовная дружба» — позднем произведении Элреда (1110–1167), настоятеля английского цистерцианского монастыря в Риво. Героем этой книги, написанной по образцу диалога Цицерона, является сам автор, ведущий серьезный разговор с несколькими монахами об истинной дружбе «во Христе» (I, 8)[26]. Подобно какому-нибудь судье-консерватору из Верховного суда США, Элред полон решимости начать с «первоначального намерения». Каков исходный план Создателя? Для Элреда ответ на этот вопрос очевиден: когда Бог сотворил мир, Он запечатлел в нем собственное единство. Таким образом, даже камни не являются «единственными в своем роде», а пребывают вместе в некоем потоке, проявляя «своего рода любовь к товариществу» (I, 54). Следовательно, мы можем с уверенностью сказать, что Бог создал человека как общественное существо, любящее других людей! Впрочем, после грехопадения люди разделились на две группы: миряне практикуют любовь, которая алчна и жаждет наживы; праведники, напротив, понимают, что должны любить даже своих врагов. Тем не менее они приберегают более ценную разновидность любви для друзей,

с которыми можно говорить так же свободно, как с самим собой, которым вы не боитесь признаться в какой-нибудь ошибке или засмущаться, открывая им душевные порывы, которым вы можете доверить все тайны своего сердца и все свои планы. Что же может быть более восхитительно, чем соединить таким образом дух с духом и тем самым создать одно существо из двух, чтобы не возникло ни страха хвастовства, ни ужаса подозрения?! (II, 11).

Тот «дух», который объединяет нас с другими, исходит от Христа, вдохновляющего (буквально: вдувающего) «любовь, которую мы испытываем к другу» (II, 20). Следующий шаг в этой сложной последовательности наступает тогда, когда Христос предлагает нам в качестве друга самого себя. Затем мы соединяем наш дух с духом Христа — не физически (как мы поступаем, предлагая совершить поцелуй примирения другим людям в церкви) и даже не духовно (как в случае, когда мы любим нашего друга-человека), а интеллектуально, «когда все земные привязанности успокоены, а все мирские мысли и желания поутихли» (II, 27).

Утверждению подобных представлений способствовали не только Цицерон, но и Библия. В качестве примеров можно привести любовь Ионафана и Давида в Первой книге Царств (20: 17), взаимную любовь участников первой апостольской общины, которая «была одного сердца и одной души» (Деяния апостолов 4: 32), и заповедь Иисуса «Любите друг друга, как Я возлюбил вас… Вы мои друзья» (Ин. 15: 12–17). Но если Цицерон беспокоился, что любовь может заставить человека сделать нечто бесчестное ради друга, то Элред считал такой исход невозможным в силу самого определения истинной дружбы: она всегда должна существовать среди добродетельных людей, а следовательно, никогда не может потребовать чего-то постыдного. Конечно, друг может быть несовершенным — например, вспыльчивым, но в этом случае, если на карту не поставлено никаких высоких моральных принципов, вы можете пойти на уступку воле своего склонного к гневу друга. Здесь перед нами необычный ход: возникает представление о том, что нам, возможно, придется приспосабливаться друг к другу. Как только мы признали какого-то человека своим другом — а это, подчеркивал Элред, нельзя сделать легкомысленно, — нам следует терпимо относиться к ситуациям, когда он решительно не является нашей второй половиной. Потенциально такой подход мог предотвращать разочарования в дружбе.

Женское «другое я»

В какой же мере Пенелопа была единодушна с Одиссеем? Что думала Ева о книге Госселина с ее похвалами и порицаниями? Как женщины обходились со всеми торжественными заявлениями о других «я»?

Кое-какие ответы на эти вопросы может дать фигура Элоизы (ум. в 1164 году) — романтической спутницы, а затем и супруги философа Пьера Абеляра (ум. в 1142 году). Двое влюбленных были блестящими интеллектуалами, получившими великолепное образование в области как классической, так и библейской литературы. Сюжет их романа хорошо известен: Абеляр изложил собственный взгляд на их отношения в «Истории моих бедствий», написанной примерно через полтора десятилетия после расставания с Элоизой, когда они вступили в разные монашеские ордена. Вот что рассказывает Абеляр. Уже как знаменитый философ он был приглашен учителем к Элоизе, племяннице парижского каноника Фульбера. Абеляру надлежало завершить ее образование. Учитель и ученица полюбили друг друга — в «Истории моих бедствий» Абеляр писал, что просто хотел соблазнить ее, — и Элоиза забеременела. Учитывая церковные запреты на секс вне брака и тот факт, что ученые наподобие Абеляра были посвящены в духовный сан (а следовательно, им следовало соблюдать целибат), брак мог разрушить его карьеру. Однако еще более поразительно, что Элоиза не хотела выходить замуж, возмущаясь самой идеей брачного контракта и обязательств (см. главу 3) вместо свободной любви. Абеляр предложил ей пожениться тайно, но этот план не сработал. Бракосочетание все же состоялось, однако хранить секрет удавалось только за счет того, что Абеляр и Элоиза почти не виделись друг с другом. Фульбер, знавший об этом браке, подумал, что Абеляр бросил его племянницу, и повелел своим родственникам оскопить Абеляра. После этого они расстались, приняв монашеские обеты, а их сына Астролябия воспитывала сестра Абеляра.

Многое о чувствах Абеляра и Элоизы мы знаем из их переписки, состоящей из двух частей: самые известные письма были написаны уже после того, как Абеляр опубликовал «Историю моих бедствий», а менее известные относятся к периоду развития их романа[27]. В этих письмах, тщательно подбирая слова и часто прибегая к стихотворной форме на латыни (не только стремясь вызвать восхищение любимого человека, но и, вероятно, в расчете на то, что когда-нибудь все это окажется опубликовано), оба влюбленных используют метафору «другого я». Обратимся к письмам Элоизы, которая присвоила концепцию, прежде принадлежавшую в основном мужчинам. Порой обращения Элоизы к этой метафоре выглядят совсем не оригинально, как, скажем, в зачине ее письма Абеляру, написанного в самом начале их романа: «Тебе, ярко сияющему всеми добродетелями и доставляющему больше сладости, чем пчелиные соты, самая верная из всех отдает себя, другую половину твоей души, со всей преданностью» (Newman, 97). В том, что Элоиза именует себя «другой половиной души» возлюбленного, нет ничего нового — вспомним причудливый образ из «Пира» и более близкую к временам Абеляра метафору, использованную Госселином из Сен-Бертена, который, повторим, писал, что Бог превратил «в единую душу то, что раньше было одной душой в двух людях». Однако вскоре в письмах Элоизы появляется другая идея, расцвечивающая многие ее утверждения о единодушии и придающая им неповторимую специфику. Ради уверенности в том, что и она, и Абеляр желают одного и того же, Элоиза клянется повиноваться ему во всем, поэтому в одном из писем делает почти программное заявление. Начав с определения дружбы в духе Цицерона, Элоиза размышляет, что она сама может сделать ради того, чтобы их отношения были совершенно безупречны: «Что есть любовь, на что она способна — об этом я тоже предавалась духовному размышлению. Поняв сходство наших характеров и забот — нечто особо укрепляющее дружбу и примиряющее друзей, — я бы отплатила вам взамен любовью и повиновением вам во всем» (Newman, 118). Элоиза видит единодушие в «характере и заботах» — такова основа их любви с Абеляром, основа, содержащая некое обязательство. К этой идее мы более подробно обратимся в главе 3, где обязательство, как правило, будет подразумевать соответствие определенным ролевым ожиданиям. Здесь же оно означает постоянное проявление силы воли: «Возлюбленный моего сердца, ты знаешь, что обязанности истинной любви подлинно исполняются лишь в том случае, когда мы несем их не покладая рук — именно так мы делаем для возлюбленного все, что в наших силах, не переставая желать того, что сверх наших сил» (Newman, 119). Делать все для возлюбленного? Элред в этом вопросе соглашался немного уступить — Элоиза же готова подчиняться, причем «непрестанно».

Все эти утверждения не делались для красного словца и не были упражнением в теории — Элоиза действительно повиновалась Абеляру даже против «своей воли», которую ей пришлось подчинить воле возлюбленного. Она не хотела выходить за него замуж — ей гораздо больше понравилось бы, если бы ее назвали его «шлюхой» (whore)[28], а не «женой», ведь именно это доказало бы, что она желала только его самого: «Я не стремилась ни к брачному союзу, ни к получению подарков и старалась, как ты и сам знаешь, о доставлении наслаждений не себе, а тебе, и об исполнении не своих, а твоих желаний» (Levitan, 55). Однако Элоиза вышла за него, потому что он так приказал, — подчинилась она и тогда, когда Абеляр заявил, что ей следует принять монашеский обет, хотя у нее вовсе не было к этому призвания. «Я обратилась к суровой монашеской жизни не ради благочестивого обета, а лишь по твоему приказанию, — признается Элоиза. — Я не могу ожидать за это никакой награды от Бога: очевидно, что я так поступила совсем не из любви к нему». А если бы Абеляр повелел ей броситься в бушующее пламя ада, она бы сделала и это: «По твоему приказу я последовала бы за тобой и в пламя Вулкана, причем без малейшего колебания я направилась бы туда первой» (Levitan, 60–61)[29].

Однако Элоиза была не просто готова растворить свое эго в эго Абеляра — она ожидала от него не меньшего и оказалась горько разочарована тем, что ее возлюбленный считал иначе. После того как она ушла в монастырь и «день за днем погружалась в печаль», Абеляр ни разу не попытался утешить ее, «а между тем, — укоряла Элоиза Абеляра, — ты знаешь: на тебе лежит тем большая [в сравнении с отцами церкви, утешавшими женщин указаниями на религиозные порядки] обязанность предо мною, что, как всем известно, ты связан со мною таинством брака; и это налагает на тебя тем больший долг, что, как это всем очевидно, я всегда любила тебя безмерной любовью». Это был долг Абеляра перед ней: «только ты один и должен более всех это сделать: ведь я выполнила все твои желания» (Levitan, 54–55).

Так вот в чем был подвох в благословении Одиссея для Навсикаи! — «Несказанное там водворяется счастье, // Где однодушно живут, сохраняя домашний порядок, // Муж и жена». Достижение такого единодушия требует жертв. Об этом знал Цицерон, предупреждая, что дружба должна закончиться там, где начинается бесчестие. По сути, он был готов согласиться с тем, что некоторые любовные отношения могут завершиться расставанием. Элред полагал, что дружба, вдохновленная Христом, подразумевает, что ни один из друзей не будет (или не сможет) делать или просить ничего постыдного, однако признавал, что порой ему приходится уступать своему вспыльчивому другу, просто ради продолжения отношений. И тут появляется Элоиза, «подруга» Абеляра, так похожая на него «характером и заботами», посвятившая свою жизнь сохранению этого сходства чего бы это ни стоило. Может ли существовать большее счастье, как сказал бы Одиссей? Элоиза согласилась бы с такой постановкой вопроса. Однако в то же время она упрекала Абеляра, что он не заботится о ней в ее монашеской общине, ведь Элоиза хотела, чтобы возлюбленный разделил с ней ее обязательства. В конце концов Абеляр прислушался к ее просьбе и взял на себя роль религиозного пастыря монастыря, где она была настоятельницей.

С точки зрения Элоизы, прекрасная мечта Одиссея об идеальном согласии полностью сработает лишь в том случае, если оба партнера пойдут на серьезное самопожертвование. Возможно, такова была и точка зрения автора «Одиссеи», которую можно рассматривать как историю о муже, пытающемся вернуться в свой дом, в то время как жена делает все возможное, чтобы сохранить этот дом в целости и сохранности. В итоге они смогли достичь единства в своем родстве душ лишь потому, что каждый сыграл свою роль.

* * *

Дилеммы, с которыми столкнулись Абеляр и Элоиза, исчезли в тот момент, когда в XVI веке средневековое западноевропейское христианство распалось на различные конфессии. В протестантских государствах целомудренная жизнь потеряла свою привлекательность, амбициозные молодые люди отправлялись на войну или (что почти одно и то же) предавались различным агрессивным начинаниям — устройствам поселений, торговле и завоеваниям в Африке, Америке и Азии. Либо, при наличии возможностей, они посвящали свои усилия собственным земельным владениям, а в свободное время занимались писательством, как когда-то делали богатые римляне вроде Цицерона. А что же юные дамы? Они выходили замуж — или, как мы увидим, вместо замужества сами стремились сделать писательскую карьеру.

Именно таким был мир во времена Мишеля де Монтеня (ум. в 1592 году), когда он познакомился с Этьеном де Ла Боэси (ум. в 1563 году). Их дружба, как писал позже Монтень, была уникальной, необъяснимой и настолько редкой, что подобное едва ли могло случиться и «один раз в три столетия»[30]. Она была столь совершенна, что воли друзей слились воедино:

Тут была не одна какая-либо причина, не две, не три, не четыре, не тысяча особых причин, но какая-то квинтэссенция или смесь всех причин, вместе взятых, которая захватила мою волю, заставила ее погрузиться в его волю и раствориться в ней, точно так же, как она захватила полностью и его волю, заставив ее погрузиться в мою и раствориться в ней с той же жадностью, с тем же пылом.

Друзья были неразлучны. Монтень писал: «В нас не осталось ничего, что было бы достоянием только одного или другого, ничего, что было бы только его или только моим». Обобщая опыт дружбы с Ла Боэси, он говорил, что «единение между такими друзьями… будучи поистине совершенным… заставляет их отвергнуть и изгнать из своего обихода слова, означающие разделение и различие, как, например: благодеяние, обязательство, признательность, просьба, благодарность и тому подобное». Все, что есть у одного, принадлежит другому — «желания, мысли, суждения, имущество, жены, дети, честь и самая жизнь». Жены и дети, конечно, выходят за рамки всего, с чем мы сталкивались раньше, но если не принимать в расчет эту деталь, то мысль Монтеня, что друзья были «одной душой в двух телах», выглядит почти банальной.

И Монтень, и Ла Боэси происходили из одного и того же региона юго-западной Франции, были одинаково состоятельны и образованны, в течение нескольких лет вместе служили советниками в парламенте Бордо. Однако их дружба продлилась недолго, поскольку Ла Боэси умер молодым. Потрясенный этим событием, Монтень «заставил себя, призвав на помощь рассудок и волю, влюбиться»[31], женился и вскоре ушел из парламента, чтобы, как он сам утверждал, предаться чтению. (Впрочем, его замысел не удался, да и сам Монтень, возможно, этого не желал — так или иначе, то были времена бурных религиозных войн во Франции, когда его нередко призывали на государственную службу.) Уединившись, он начал писать очерки о самом себе и своих переживаниях, которые, возможно, выступали своеобразной заменой письмам покойному Ла Боэси. Ровно посередине первой книги своих «Опытов» Монтень поместил эссе «О дружбе», в котором воспел ушедшего из жизни товарища.

В начале очерка он утверждает, что хотел бы подражать художникам своего времени, которые выбирают место на стене для написанных ими картин, а затем обрамляют их очаровательными гротесками. Так и эссе «О дружбе» было призвано стать рамой для совершенно уникального главного элемента композиции — написанного Ла Боэси в юности «Рассуждения о добровольном рабстве» с призывом к человеческой свободе. Эта речь Ла Боэси была вдвойне важна, поскольку, по словам Монтеня, именно она стала «поводом к установлению между ними знакомства»[32]. Иначе говоря, когда Монтень впервые узнал о Ла Боэси, то сразу понял всю значимость этой минуты. Таким же образом несколькими столетиями раньше Лелий, услышав о добродетели Сципиона, почувствовал притягательность этого человека. Монтень утверждал, что материал для всех своих опытов он черпал из собственного внутреннего мира. Похоже, что он хотел максимально конкретным образом показать позицию Ла Боэси как «другого я», включив текст друга в свое произведение.

И все же Монтень не четко следовал своему плану. В самом конце статьи «О дружбе» его мысль принимает иное направление: Монтень утверждает, что для публикации провокационных высказываний Ла Боэси теперь неподходящее время — едва ли церковь и монархия отнеслись бы к ним доброжелательно. Поэтому вместо «Рассуждения о добровольном рабстве» Монтень поместил несколько сонетов своего друга. В первом издании «Опытов» сразу после текста «О дружбе» в точности посередине первого тома оказалось опубликовано 29 сонетов Ла Боэси в качестве еще одного «опыта», однако в дальнейшем они были изъяты — в кульминационном месте книги осталась пустота[33].

Некоторые исследователи считают, что Монтеню, утверждавшему, будто автором как «Рассуждения о добровольном рабстве», так и сонетов был Ла Боэси, не следует верить на слово[34]. Для фантазии о полном единодушии это в самом деле была бы идеальная пара: Монтень мог приписать эти тексты своему другу, как будто подлинное авторство не имело никакого значения. Но если согласиться с большинством исследователей, что Монтень даже при всей своей изобретательности вряд ли стал бы заходить так далеко, то его восхваление «захваченной воли», погруженной в волю Ла Боэси, похоже, не согласуется с аргументацией его друга в «Рассуждении о добровольном рабстве», где превозносится свобода воли.

В стихотворении на латыни, посвященном Монтеню, Ла Боэси писал: «Наша дружба уже достигла редкой степени совершенства… С нашими душами произошло [, как бывает в том случае, когда подобное тянется к подобному]»[35]. Однако в «Рассуждении о добровольном рабстве» он подчеркивал опасность подобной прививки, ведь может случиться так, что с деревом соединится чужая для него ветвь, и тогда плод выйдет совершенно негодным. Как и Цицерон, Ла Боэси беспокоился о деформации дружеских отношений, испорченных ложной преданностью и принимающих неверное направление. Истинная дружба, утверждал он, священна, естественна и рациональна. Но если доверие, которое испытывают друзья друг к другу, и их «совместное взросление» переносятся в публичную сферу, то это слишком легко превращается в раболепие перед тираном. В таком случае идеал Монтеня — общность «имущества, жены, детей, чести и жизни» — превращается в ужасный порок: «Мы видим, что бесчисленное число людей не только повинуются, но служат, не только управляемы, но угнетены и порабощены тиранией так, что не имеют ни имущества, ни родных, ни жен, ни детей, ни даже самой жизни». Тиран оказывается монструозным «другим я»: «Откуда взял бы он столько глаз, чтобы следить за вами, если бы вы сами не давали их ему? Где бы он достал столько рук, чтобы наносить вам удары, если бы он не брал их у вас же?»[36] В «Рассуждении о добровольном рабстве» любовь предстает чем-то, что легко подделать и в чем легко ошибиться: можно одурачить себя, поверив, что вы и другой человек единомышленники, тогда как на самом деле вы лишь его раболепный лакей.

Если Монтень действительно хотел, чтобы «Рассуждение о добровольном рабстве» появилось в сборнике его опытов после текста «О дружбе», то он вполне мог сделать это, уравновесив историю идеальных дружеских отношений несколькими весьма уместными предостережениями. Но, как уже было сказано, взамен он поместил в этой части книги серию любовных сонетов. Послужили ли они той же цели — предостережению? Безусловно: в сонетах рассказывается история об одурманенном поэте, оказавшемся под каблуком «тирана» по имени Любовь, который разжигает его надежды для того лишь, чтобы их погасить, — поэт домогается дамы, которая одновременно и поощряет, и отвергает его[37]. Отношения с женщинами всегда несовершенны. Таким образом, статья «О дружбе» и тексты, которые должны были следовать за ней — будь то рассуждение о свободе или стихи о любви, — являлись не максимально идиллическими утверждениями единодушия, а шедшими рука об руку размышлениями о его возможностях и ловушках.

Что же касается такой ловушки, как дружба с женщинами, то Монтень категорически заявлял, что ни одна из них не может стать другим «я»: «Обычный уровень женщин отнюдь не таков, чтобы они были способны поддерживать ту духовную близость и единение, которыми питается этот возвышенный союз»[38]. Однако позже, на склоне лет, готовя новое издание своих «Опытов», Монтень, по-видимому, написал опровержение на отдельном листе, вставленном в текст «О самомнении», и назвал своим настоящим другом женщину по имени Мари де Гурне.

Впервые прочитавшая «Опыты» в 1584 году, Гурне познакомилась с Монтенем только в 1588 году, всего за четыре года до его смерти. Будучи почти на сорок лет моложе, она, как утверждалось в дополнении к статье «О самомнении», дала Монтеню надежду на то, что «эта исключительная душа созреет когда-нибудь для прекраснейших дел и, среди прочего, для совершенной и священнейшей дружбы, до которой не возвышалась еще… ни одна представительница женского пола»[39]. Когда Монтень умер, именно Гурне подготовила его «Опыты» для нового издания, вышедшего в 1595 году вместе со вставкой, автором которой, по мнению некоторых исследователей, была она сама. Для нас же более существенно, что Гурне придерживалась идеала женщины как «другого я». В предисловии, написанном ею для нового издания «Опытов», Гурне утверждала, что ее дружба с Монтенем была сопоставима с дружбой Монтеня с Ла Боэси, провозгласив, что она «одна обладала совершенным знанием этой великой души (ame)», и похваляясь, что Монтень считал ее разум (ame) «похожим на его собственный». «Дружба, — заявляла Гурне, вторя Монтеню, — это двойная жизнь: быть другом — значит быть [самим собой] дважды»[40].

Зеркальное отображение

Для платоновского Аристофана «удвоение я» предписано богами, для средневекового мыслителя Элреда это результат духовного вливания, осуществленного Христом, а для Монтеня, жившего во времена продолжительных религиозных войн, «удвоение я» опосредует «какая-то необъяснимая и неотвратимая сила», существующая «где-то за пределами доступного моему уму»[41]. Для мыслителей эпохи Просвещения XVII–XVIII веков подобные объяснения были неприемлемы — они стремились выступать в качестве ученых в таких сферах, как мораль, общество и политическая жизнь.

Именно такую задачу ставил шотландский философ Давид Юм (ум. в 1776 году), взявшись за рассмотрение нашей склонности находить отклик у других человеческих существ. Вдохновленный открытием законов физического мира, совершенным Ньютоном, Юм посвятил свою жизнь изучению законов человеческой природы. Как и другие ученые, он проводил эксперименты — в его случае мысленные — и точно так же имел дело с абстракциями, конструируя человека, лишенного индивидуальных особенностей. Аристотелевские законы движения были опровергнуты Галилеем и Ньютоном — в отличие от Аристотеля, они постулировали идеально плоские поверхности, по которым совершенно гладкие шары могут катиться вечно, хотя в реальности таких шаров и поверхностей не существует. Гипотетический «человеческий разум» Юма также был упрощенной, сведенной к наиболее существенным элементам и абстрагированной от любого конкретного контекста схемой.

Подобно закону всемирного тяготения, гласящему, что все тела, имеющие массу, притягиваются друг к другу, обнаруженный Юмом принцип, который он назвал симпатией, заставляет нас чувствовать то же самое, что чувствуют и думают другие, даже если их настроения далеки от наших собственных. Мы узнаем, что чувствуют другие, по выражению их лица, поведению и жестам; мы «улавливаем» их чувства и ощущаем их сами. Когда люди находятся далеко и сильно отличаются от нас манерами и нравами, наша симпатия, как и гравитация в аналогичной ситуации в материальном мире, минимальна. Однако в случае, если мы находимся рядом с людьми, которые очень похожи на нас, симпатия обладает могущественным эффектом. А когда мы находимся рядом с дорогими нам людьми, мы ощущаем их чувства «наиболее сильным и живым образом» (II, 1, 11, 6[42]). Добрый и гуманный человек способен на самую изысканную чувствительность «к малейшим интересам своего друга». В качестве примера Юм приводил самого себя: он «заражается тем же аффектом [, что и у друга,] и согревается теми же теплыми чувствами». Эти чувства очень приятны и «должны вызвать у меня привязанность ко всякому лицу, которое их пробуждает». Когда это удовольствие столь сильно, как в случае с Юмом и его другом, перед нами «не что иное, как любовь» (III, 3, 3, 5).

Другими словами, симпатия (у Юма это понятие не имеет ничего общего с современным значением данного слова) создает своего рода континуум единодушия. С одной стороны, среди людей, которые не знают друг друга и не очень похожи, она довольно слаба; с другой — между людьми, находящимися рядом и похожими на нас, она очень сильна. Впрочем, это не значит, что все, кого мы хорошо знаем, вызывают у нас любовь — напротив, нашу «любовь и уважение» пробуждают их «добродетельность, знания, остроумие, здравый смысл, добродушие» и другие замечательные качества, такие как красота (II, 2, 1, 4). Ощущение, что другой человек является другим «я», на определенном общем уровне оказывается данностью, и это — необходимый фон для любви; но если другой человек не обладает качествами, достойными любви, то это еще не любовь.

Любовь может существовать сама по себе, но, подобно молекуле химического радикала, она часто сочетается с другими чувствами. Обычно любовь сопровождается доброжелательностью — последнее понятие очень важно и для Цицерона. Иногда она также усиливается «физическим влечением к размножению» — сексом (II, 2, 11, 1). Само собой разумеется, что люди, соединенные этими многочисленными чувствами, являются очень близкими единомышленниками. Таким образом, Юм предложил научную теорию для объяснения брачного благополучия Одиссея.

Эта теория продолжает развиваться в современных исследованиях феномена эмпатии. Первоначально данный термин обозначал склонность зрителей проецировать свои собственные ощущения на произведения искусства, однако затем психологи и психиатры стали использовать его для обозначения способности чувствовать то, что чувствуют другие. В 1991 году нейропсихологи из итальянской Пармы обнаружили у обезьян «зеркальные нейроны», которые срабатывали не только в те моменты, когда обезьяны совершали определенные жесты, но и тогда, когда они просто наблюдали, как те же движения выполняют другие обезьяны. Изначально зеркальные нейроны связывались только с отображением двигательных навыков, однако некоторые ученые утверждают, что они задействованы и в эмоциональной эмпатии. Различные исследования, указывает нейробиолог Марко Якобони, демонстрируют, что «области зеркальных нейронов, островок и миндалина [области мозга] активировались как при наблюдении, так и при имитации эмоциональных выражений лица, причем в момент имитации наблюдалась более высокая активность»[43]. Психолог Ян Ростовски делает еще более весомые заявления, утверждая, что зеркальные нейроны «играют очень важную роль, особенно в близких межличностных отношениях, основанных на любви». Они помогают обеспечивать «настойчивость и успех в этих сложных межличностных отношениях, которые действительно отвечают за… осуществление совместных начинаний», добавляет Ростовски, словно он обнаружил научную основу единодушия Нестора и Одиссея[44].

Однако фантазия о другом «я» в конечном счете основана на идее поиска кого-то похожего по духу, а не на универсальной способности чувствовать то, что чувствует другой. Если зеркальные нейроны активизируются каждый раз, когда мы наблюдаем намерения и эмоции других людей, что мешает нам влюбляться почти в каждого из них? Хуже того, если довести теорию любви, основанную на зеркальных нейронах, до логической крайности, то можно предположить, что партнер, чьи нейроны срабатывают первыми, приобретет тембры эмоций и намерений своего возлюбленного — в таком случае неравенство в любви окажется встроенным в «системные настройки» человека.

Делить одну подушку

До середины XIX века дружеские отношения между представителями одного пола могли считаться «романтическими», но еще не именовались «гомосексуальными», даже если секс играл в них ту или иную роль. Эпитафия XVII века на надгробии англичан Джона Финча и Томаса Бейнса сентиментально и восхищенно гласила: «Соединенные в жизни, не разделенные в смерти»[45]. Отношения наподобие тех, что связывали Финча и Бейнса — наполовину дружба (возможно, эротическая), наполовину братство, — были довольно распространены и в Соединенных Штатах в начале XIX века. Будущий государственный секретарь США Дэниел Уэбстер (ум. в 1852 году) в юности нашел в своем товарище Джеймсе Харви Бингеме «единственного друга моего сердца, компаньона в моих радостях, горестях и привязанностях, единственного посвященного в мои самые сокровенные мысли» — Уэбстер определенно читал труды Цицерона и Монтеня. Некоторые мужчины той эпохи демонстрировали еще большую близость. Литератор Альберт Додд описывал, как вместе с другом Энтони Холси они часто делили одну подушку: «И как же сладко спать с ним, держать его любимое тело в своих объятиях, чувствовать, как он обнимает мою шею, запечатлевать на его лице сладкие поцелуи!» Подобные детали не смущали Додда — это были не «странные», а, напротив, нормальные для мужчин его социального класса отношения. Они органично сочетались, с одной стороны, с детскими переживаниями (поскольку братья часто спали вместе в одной кровати), а с другой — с тем, что можно назвать «щенячьей любовью» у девушек или молодых женщин. Для мужчин, имевших опыт таких отношений, было очень характерно рассказывать своим «закадычным друзьям» о женщинах, которые им нравились, даже когда они представляли себе идиллическую картину, как они смогут «снова быть вместе. Твоя маленькая кровать достаточно широка, и мы будем проводить время под одной крышей такой же приветливой парой одиноких парней, как две половинки расколотого ореха»[46] (как Уэбстер пишет в письме своему другу).

Однако Уэбстер никогда не переходил «грань между великим идеалом дружбы и слухами о возможной содомии»[47]. Для него границей служил генитальный сексуальный контакт, который и сегодня в некоторых эмоциональных сообществах считается абсолютным барьером. В рассказе Энни Пру «Горбатая гора», экранизированном Энгом Ли, рассказывается о знакомстве двух парней, привыкших к тяготам жизни. Одним долгим летом они пасут овец, беседуют, делятся едой, «уважая мнения друг друга и благодаря судьбу, что она нежданно послала им компаньона»[48]. Постепенно герои становятся, как выразились бы теоретики домодерной эпохи, одной душой о двух телах, а вскоре между ними возникает и нечто большее: «Они никогда не говорили о сексе, а просто позволили событиям идти своим чередом». Молчание делало приемлемым такое развитие событий. «Я не педик», — сказал один. «Я тоже», — сказал другой. Они были вместе всю жизнь, то встречаясь, то расставаясь — пока одного из них не избили до смерти, — и называли себя друзьями. Отбросив стереотипы, можно сказать, что герои «Горбатой горы» любили друг друга — они были «два в одном». Тем не менее оба женились и завели детей.

То же самое произошло и с Уэбстером — разница заключалась лишь в том, что он отказался, причем, по-видимому, без сожаления, от своей страстной однополой дружбы, как и большинство его сверстников мужского пола, принимавших такое же решение. Уэбстер, вероятно, действительно ожидал, что так все и произойдет, ведь даже несмотря на страстное желание разделить свою жизнь с Харви, он в то же время находил их нежные беседы «почти детскими»[49].

Впрочем, женщины той эпохи не спешили отказываться от «детской» дружбы. В качестве примера можно рассмотреть отношения американок Сары Батлер Уистер и Джинни Филд Масгроув, которые сохраняли близкие отношения с момента своего знакомства в подростковом возрасте. Когда обстоятельства разлучали их, они отправляли друг другу страстные письма: «[На следующей неделе] я буду совершенно одна, — писала Сара. — Не могу даже выразить, как отчаянно я хотела бы быть с тобой». Еще одно письмо, написанное уже Джинни, начиналось так: «Дорогая, милая Сара! Как я люблю тебя и как я счастлива! Ты — радость моей жизни». Каждая из дам ожидала от подруги, что та всегда будет желать ей всего самого лучшего, но иногда им требовались и заверения в чувствах. Вот отрывок из еще одного письма Джинни: «Как же я хочу, чтобы ты уверила меня в своем ответном письме, что дороже меня у тебя никого нет… Я жажду услышать, как ты скажешь это еще раз… Так что не поленись потратить четверть страницы на слова ласки и нежности»[50]. Исследованию подобных отношений между женщинами посвящена работа историка Кэрролл Смит-Розенберг. Она выяснила, что все эти дамы происходили из среднего класса, однако представляли разные социальные группы и географические регионы. Почти все они в конечном счете стали женами и матерями и все же обращались к другим женщинам за практической и эмоциональной поддержкой, плавно перемещаясь из семейного окружения родительского дома в собственную замужнюю жизнь. От тесных дружеских отношений эти женщины не отказывались и во взрослом возрасте.

Однако в XXI веке стремление к автономии может перевесить радость обретения «второго я». В цикле неаполитанских романов Элены Ферранте изображены подруги детства Лену и Лила, в 1950‐х годах жившие в одном бедном районе и сохранившие свою привязанность в зрелом возрасте. Рассказчицей выступает Лену, которой уже за шестьдесят. Сюжет начинается с ряда дерзких поступков подруг в детском возрасте: Лила первая совершает нечто опасное, а Лену с «колотящимся сердцем» следует ее примеру. Но как только во время самого пугающего из их приключений Лила взяла Лену за руку, «этот жест изменил между нами все и навсегда»[51]. Девушки стали неразлучны, но в то же время были полной противоположностью друг другу, соперничая по любому — и малому, и большому — поводу. Лила унижала Лену своим блеском и дерзостью, а Лену восхищалась Лилой и стремилась наверстать упущенное. Обе девушки одновременно любили и ненавидели друг друга. Когда они уже повзрослели, Лила доверила Лену коробку со своими личными бумагами. Несмотря на строгий запрет прикасаться к ним, Лену прочла эти документы, запомнила некоторые отрывки и восхищалась ими, даже «чувствуя себя обманутой». В конце концов она «не смогла вынести чувства Лилы ко мне и во мне» и бросила коробку в реку Арно. Здесь перед нами действительно слияние двух душ, но для рассказчицы оно оказалось невыносимым.

* * *

Эми Джеллико, героиня упоминавшегося в начале этой главы сериала «Просветленная», воображала, что они с ее приятельницей Сэнди были лучшими подругами. «Друг, — сообщает голос Эми за кадром, — это человек, который действительно понимает тебя, видит тебя со всех сторон, может даже открыться тебе… Ты нашла себе подобную». Именно так выглядит фантазия о другом «я». Когда Эми и Сэнди встречаются в аэропорту, они крепко обнимаются, их руки и ноги сливаются как будто в танце, воплощая аристофановское представление об изначальном человеческом существе. Тем не менее в конце этого эпизода Эми признается Сэнди: «Ты едва ли знаешь меня… Есть вещи, которые ты никогда не узнаешь обо мне, и точно так же существует то, что я никогда не узнаю о тебе».

У Гомера идея единодушия была связана с совместными начинаниями — военной стратегией и ведением домашнего хозяйства. Подобно двум музыкантам в дуэте, друзья и супруги играли собственные партии, но в результате возникала гармония. Для Платона проблема власти была настолько ясна, что он представлял совершенное слияние в виде мифа. Однако у Аристотеля единодушие снова стало прикладным вопросом, пусть оно случалось редко и было чем-то чудесным: друзья выступали вторыми «я» прежде всего потому, что совместно развивали свои способности как разумные существа — таково определение добродетели у Аристотеля.

Эти представления задавали условия поиска «другого я» вплоть до времен Монтеня, хотя идея добродетели вскоре приобрела христианский характер. Кроме того, встречались и люди вроде Элоизы, имевшие собственный, очень личный взгляд на последствия «сходства в характере и заботах». Но когда благодаря трудам Юма и последующих философов христианское определение добродетели ушло из обихода, фантазии о «другом я» пришлось искать новые гавани. Похоже, что зеркальные нейроны делали и продолжают делать единодушие естественным фактом — наконец-то женщины встречаются с мужчинами на равных. Доведенное до крайности, зеркальное отражение, по-видимому, носит тотальный характер, означающий, что все что угодно — действия, намерения, цели и эмоции — могут ощущаться другим человеком. Но что в таком случае происходит с «я» другого? Даже Монтень, радуясь, что он был «одной душой в двух телах» с Ла Боэси, испытывал по этому поводу сомнения, прозвучавшие в работах, авторство которых приписывается его другу.

Так или иначе, зеркальные нейроны являются лишь одним из элементов нашей психологии — как наделенные волей человеческие существа, мы часто отказываемся следовать даже, казалось бы, научным законам, согласно которым функционирует мозг. Один таксист из Афганистана, потерявший ноги в результате взрыва бомбы, рассказывал, что многие насмехаются над ним: они не чувствуют утраты собственных ног (даже если их зеркальные нейроны, возможно, срабатывают, когда эти люди видят его) — напротив, они ощущают желание насмешливо указать на него пальцем[52]. Эми из «Просветленной» поначалу только кажется, что она находится на одной волне с Сэнди, но в конце она признает, что вся эта история была фарсом.

Аристофановский миф сохраняется и сегодня, не в последнюю очередь в буддийском обличье «близнецового пламени» — веры, что «в те времена, когда была создана Вселенная, каждый из нас обладал пламенем близости с другим человеком, с которым мы разделяли единую силу энергии»[53]. Фантазия о единодушии вырвана с корнем из изначально ограниченного чувства гармоничного согласия в общих начинаниях. Платон мимоходом предложил единодушие в качестве эгалитарного идеала, объединяющего граждан любого пола, но уже вскоре в римских и христианских кругах оно во многом превратилось в привилегию «клуба старых приятелей». Универсализированная в качестве «симпатии» Юмом и «сопереживания» некоторыми другими учеными, фантазия о единодушии сохраняется и сегодня. Учитывая ее историю, мы, возможно, к ней еще вернемся — но какого рода единодушие мы имеем в виду? Какого единодушия хотим?

Глава 2

Трансцендентность

Песня Джеки Уилсона «Твоя любовь держит меня на высоте», занявшая первое место в чарте Billboard Rhythm & Blues в 1967 году, посвящена возвышающей силе любви. Все выше и выше: к кульминационной части песни голос Уилсона поднимается до неимоверного фальцета — передать это ощущение его привычный человеческий тенор попросту не может[54].

Но почему любовь возвышает, а не заземляет или не укореняет?

Представление, что «настоящая любовь» возвышает нас над обыденностью, я именую трансцендентной фантазией о любви. Она предстает перед нами на картине Марка Шагала «День рождения», где двое влюбленных (их прототипами выступают сам Шагал и его невеста Белла) поднимаются над красным полом скромной квартиры, с упоением целуя друг друга. Позже Белла, уже будучи замужем за художником, так описывала этот восхитительный момент: «Ты закружил меня в вихре красок. И вдруг оторвал от земли… И вот мы оба, в унисон, медленно воспаряем в разукрашенной комнате, взлетаем вверх. Нам хочется на волю, сквозь оконные стекла. Там синее небо, облака зовут нас. Увешанные платками стены кружатся вокруг нас, и кружатся наши головы. Цветущие поля, дома, крыши, дворики, церкви — все плывет под нами»[55].

По ту сторону тела

Любовь возвышает, поднимая нас над всем мирским, — страстное чувство позволяет паре влюбленных вырваться за пределы скромной комнаты.

Как и почему любовь способна на подобную трансцендентность, которую восславляют Уилсон и Шагал, показано в «Пире» Платона. Однако древнегреческий философ рассматривает это состояние как некую низшую ступень, как всего лишь отправную точку для чего-то гораздо лучшего и еще более высокого. Именно на этой концепции — любви по ту сторону человеческой любви — основана значительная часть западной мысли и традиции.

Если быть точным, то позиция самого Платона в «Пире» не приведена, да и его герой Сократ также не выступает в диалоге первым номером. Напротив, Сократ в «Пире» делает вид, что транслирует представления о любви жрицы Диотимы, которая, по его утверждению, и дала ему пояснения по вопросу настолько сложному и трудному, что та не была уверена, что даже Сократ сможет все понять. Диотима отрицает, что любовь (Эрот, Eros) является богом, как утверждали все остальные ораторы «Пира», — это скорее даймон (демон), дух, своего рода посредник между людьми и богами. Матерью Эрота (любви) была Нужда — еще один даймон, всегда чего-либо желающий, — тогда как отцом его был даймон Находчивость. Таким образом, Эрот, подобно матери, всегда стремится обрести то, в чем нуждается, включая мудрость, красоту, «благо», и всякий раз, подобно отцу, находит хитроумные способы получить желаемое. Когда люди «влюблены», это действительно означает, что Эрот вдохновляет их желание «вечного обладания благом» (206a)[56]. Сделать это им удается единственным возможным для смертных способом: они «дают рождение» благу, которого желают. Цель любви, утверждает Диотима, «родить в прекрасном как телесно, так и духовно» (206b). Понятие калон, которое использует здесь Платон для обозначения красоты, охватывает всякое благо — как материальное, так и этическое. Только любовь дает людям возможность обладать «вечным благом». Дети есть то, «что дано смертным вместо бессмертия» (207а)[57].

В дальнейшем рассуждении Диотимы подразумевается вовсе не то, что люди обычно имеют в виду под словом «дети». Жрица утверждает, что беременным, то есть способным вот-вот породить нечто, является всякий, но для того, чтобы дать жизнь будущему ребенку, скрыто присутствующему в любом человеке, он должен любить. Мужчины, беременные «телесно», будут любить женщину и произведут на свет мальчика или девочку. Однако, продолжает Диотима, это не лучший способ достичь посмертной жизни, которая будет продолжаться вечно, ведь дети могут заболеть и умереть, и даже если они выживут, они сами могут и не произвести на свет других детей.

Очень странно слышать эти слова из уст женщины. В Древней Греции женским уделом было домашнее хозяйство, а главной ролью женщины — производство детей. Однако героиня «Пира» не является обычной женщиной: Диотима — жрица, в силу своей профессии обязанная воздерживаться от секса, а следовательно, и от физического продолжения рода. Как следствие, вполне понятно, что Диотима находит решение получше, чем давать рождение смертным детям, — ибо, утверждает она, некоторые дети рождаются из души. Беременный душой, а не телом, будет искать «прекрасную, благородную и даровитую душу: для такого человека он сразу находит слова о добродетели» (209b–c). Похоже, что Диотима имеет в виду того самого влюбленного афинского мужчину, который отвечал за нравственное воспитание своего юного любимца. Порождать «слова о добродетели» лучше, чем мальчиков и девочек, потому что идеи почти бессмертны. Но даже у них есть свои слабости, поскольку, как постоянно демонстрирует Платон в своих диалогах, идеи и доводы почти всегда сбиваются с пути или остаются незавершенными.

Таким образом, влюбленные не должны останавливаться на прекрасной душе, которая в конечном счете всего лишь принадлежит другому человеку. Когда они поймут, что должны следовать по восходящему пути — «лестнице любви», — им, конечно же, предстоит стать на первую ее ступеньку — любовь к красивому телу. Но уже скоро они сделают следующий шаг, поскольку все красивые тела схожи между собой. Платон отрицает важность индивидуальных различий даже в природе и характере. Принять эту точку зрения — все равно что смотреть на людей сверху вниз с Луны, — однако именно это и намерен проделать Платон.

Дело в том, что влюбленные, по мнению Платона, должны совершать восхождение далеко за пределы воплощенной красоты — туда, где они обнаружат законы, знания и вообще все обладающее моральной ценностью. Ступени платоновской лестницы (от тел к душам, а затем к законам и идеям) являют правильный порядок любви, но все предшествующее должно быть оставлено позади, если влюбленные хотят достичь своей конечной цели — увидеть «нечто удивительно прекрасное по природе». Это нечто является «вечным, то есть не знающим ни рождения, ни гибели», оно предстанет «не в чем-то другом, будь то животное, Земля, небо или еще что-нибудь, а само по себе, всегда в самом себе единообразное» (211a–b). Наконец, влюбленные «оказываются вместе» (здесь Платон употребляет термин, который также использовался для обозначения полового акта) — и «вместе» со своим абсолютным возлюбленным рождают «истинную добродетель» (212a). Таким образом, любовь восходит от человека — включая все его (или ее) недостатки, преходящую красоту и неизбежность смерти — к «прекрасному самому по себе», которое является «прозрачным, чистым, беспримесным, не обремененным человеческой плотью, красками и всяким другим бренным вздором» (211e). Если кто и может быть бессмертным, заключает Диотима, то это влюбленный, который последовал за любовью к этим высотам.

Как может Диотима допускать столь сильную формулировку, как «бренный вздор»? Утверждение о бессмыслице смертного противоречит обыденным представлениям античного мира, где детская смертность была неумолимым фактом, а следовательно, всем надлежало вступать в брак и вносить свой вклад в воспроизводство населения. Рождение смертных детей было особенным и высоко ценимым достижением. Безусловно, от мужчины ожидалось, что он будет проявлять самоконтроль и не станет чрезмерно увлекаться сексуальными связями — слишком частый секс, утверждали врачи, истощает жизненный дух мужчины. Однако ни один мужчина в античном мире не должен был отказываться от брачного ложа — размножение являлось важным делом вне зависимости от того, сопровождалось ли оно эротическим возбуждением или нет.

* * *

Репродуктивный императив оставался действенным на протяжении почти тысячелетия после эпохи Платона, когда Средиземное море стало внутренним водоемом Римской империи, протянувшей свои щупальца во всех направлениях. В Риме, как и в античной Греции, брак и деторождение считались важнейшими социальными обязательствами. Основания для заключения браков обычно были далеки от нежных чувств, однако предполагалось, что матримониальные союзы будут стабильными, счастливыми, гармоничными, мирными и, конечно же, наполненными любовью. Вот как поэт Лукреций описывал чувства скорбящих, собравшихся, чтобы почтить память недавно умершего отца семейства:

Нет, никогда ни твой радостный дом, ни жена дорогая

Больше не примут тебя, не сбегутся и милые дети

Наперерыв целовать и наполнить отрадою сердце.

Не в состоянии ты уже больше способствовать благу

И процветанью родных. Погубил, о несчастный! — взывают —

Этот единственный день злополучный все радости жизни![58]

Должно быть, перед нами изображение типичных эмоций — потому они и уместны для стоической насмешки Лукреция: мертвый, констатировал поэт, вообще не способен что-либо чувствовать.

Христианство, к III веку значительно проникшее в римское общество, не столько перевернуло эти древние ценности с ног на голову, сколько подчинило их высшей и абсолютно трансцендентной любви, пусть и не той, которую обещала Диотима. На деле, место Эрота Диотимы занял Христос, ибо, согласно представлениям значительной части христианских мыслителей, именно Христос был посредником в восхождении влюбленного к бессмертию.

Первоначально, в условиях спорадических преследований, многие христиане видели в мученичестве способ идти по стопам Христа и достичь вечной жизни. Трансцендентные возможности мученичества можно наглядно продемонстрировать на примере святой Перпетуи. Примерно в 200 году, будучи молодой матерью, недавно принявшей христианство и оказавшейся в лапах имперской власти, она описала свой опыт в ожидании казни. Отец, пришедший к ней в тюрьму, отчаянно пытался убедить ее отречься: «Подумай о братьях своих, подумай о матери своей и ее сестре, подумай о сыне своем [грудном младенце], который не сможет жить без тебя»[59]. Но взор Перпетуи был устремлен к небу — фактически она провидела лестницу любви, которая — в отличие от представлений Диотимы — была узкой и усеянной острыми «мечами, копьями, крюками, ножами и кинжалами, так что если кто-нибудь поднимался по ней неосторожно или [не смотрел] вверх, его разрывало на куски и плоть его цеплялась за железное оружие». Однако Перпетуя действительно непрерывно «смотрела вверх» и карабкалась по лестнице «во имя Иисуса Христа». Наверху, по ее утверждению, она увидела «огромный сад и седовласого мужчину… в одежде пастуха, крупного телосложения, доящего овец». Это и был Христос, чьи белые волосы напоминали строки из Откровения Иоанна Богослова (1: 13–14): «Видел я подобного Сыну Человеческому… глава Его и волосы белы, как белая волна, как убеленные снегом». Он дал Перпетуе попробовать немного вкусного сыра, а тысячи одетых в белое людей благословляли ее. Вскоре после этого видения «по воле Бога» Перпетуя сообщила, что ее ребенка больше не требуется кормить грудью, так что она может оставить его.

В видéнии Перпетуи слились Лестница Иакова, по которой ангелы «восходили и нисходили» (Быт. 28: 12), и лестница любви Диотимы. Однако новым здесь было то мучительное эмоциональное страдание, которое влекло за собой восхождение, оказывавшееся опасным, но в конечном счете дарившее экстаз. Лестница Иакова не требовала никаких усилий: ангелы легко перемещались по ней вверх и вниз. Гипотетический влюбленный Диотимы, взбирающийся по лестнице, также без проблем оставлял исходное «прекрасное тело» вместе с другими призраками земного существования. Восхождение же Перпетуи было не столь беззаботным: режущие орудия на лестнице символизировали ее физическую и психическую боль, даже несмотря на то что она неустанно смотрела вверх.

Перпетуя понимала, что оставляет позади не только семью и материнство, столь важные для самой идентичности римской матроны, но и свой гендер: в видéнии она оказывается на арене, где дикие звери должны разорвать ее на части — «и я была раздета догола, и я стала мужчиной». В мужском обличье ей пришлось сражаться с «неким египтянином, ужасным на вид», и когда она одержала верх над противником, римская толпа приветствовала ее как победительницу, после чего она «с триумфом направилась к Вратам жизни[60]», а потом проснулась. Однако анонимному современнику, который включил «дневник» Перпетуи в рассказ о ее мученичестве, вероятно, было неловко от намека на гендерную трансформацию, поскольку автор жития сообщает, что, когда наступил день ее мученичества и все заключенные радостно направились в амфитеатр, «Перпетуя последовала за ними с сияющим лицом и спокойным шагом как жена Христа и возлюбленная Бога».

Поколение спустя, когда христианство начало проникать в самые далекие уголки империи, а гонения подходили к концу, начал возникать новый вид мученичества — девственность. Даже в контексте раннего христианства это было чем-то вроде аномалии. Христианство так и не смогло полностью отречься от материального мира и человеческого тела, ведь оно основывалось на идее божества, ставшего плотью, Господа, который в достаточной мере проявлял заботу о соединении людей, превратив воду в вино и сообщив своим ученикам, что хлеб и вино на обеденном столе суть тело его и кровь. Но в то же время Христос страдал на кресте, и физическое самоотречение постепенно стало рассматриваться (по меньшей мере влиятельными священнослужителями и их аудиторией) как лучший способ жить христианской жизнью. Священник и комментатор Библии Ориген (ум. в 253 году) хорошо знал «Пир» Платона и сам был платоником, однако высмеял платоновскую дискуссию об Эроте, которая, по его утверждению, велась устами, наполненными яствами и вином. В комментарии к библейской Песни песней Ориген отделил плотскую любовь от духовной, полностью пропустив первую ступень лестницы Диотимы. «Внутренний человек», чья душа обитала не в этом мире, несмотря на приземленность его тела, был ведом любовью «с земли на заоблачные высоты небес»[61]. Внутренний человек не из тех, кто «бросается в плотские грехи и спускается по крутым склонам нескромности». Ориген и многие другие христиане стали рассматривать девственность как узел, связующий небо с землей. Первая ступень Диотимы — любовь к прекрасному телу — для них была еще хуже, чем ошибка: «Если вы любите плоть, вы не приобретете духовной любви». У христиан наподобие Оригена не было ни малейшего шанса летать над городом, как Шагал и его Белла, в экстатическом поцелуе с другим человеком. Не удивительно, что Ориген истолковал Песнь песней в духовном ключе: подобно иудейским экзегетам, понимавшим ее как диалог между Богом и Израилем, Ориген превратил эту книгу Библии в любовный дуэт Христа и его Церкви, Слова и человеческой души.

Когда Римская империя официально приняла христианство в конце IV века, самопожертвование мучеников утратило актуальность. Однако побуждение следовать по стопам страстей Христовых привело к появлению новых религиозных движений, практикующих молитвы и лишения. Сначала это были отшельники, проводившие время в уединении или почти без связи с внешним миром, а затем и монахи, жившие общинами. Монастыри управлялись различными правилами и обычаями: Устав св. Бенедикта, повсеместно принятый в западном мире после 800 года, задавал общую структуру, которую каждый монастырь затем интерпретировал в соответствии со своими потребностями, занятиями и устремлениями. Учитывая огромный престиж и влиятельность, которыми монастыри обладали в средневековой Европе, бенедиктинский устав можно в целом считать пробным камнем для всей европейской цивилизации. Вот почему важно, что трансцендентные возможности пусть и были не очень явно выражены в этом документе, но все же там присутствовали. Они обнаруживаются в неожиданном разделе «О смирении», вдохновленном переворачивающим здравый смысл с ног на голову утверждением Писания, что «всякий возвышающий сам себя унижен будет, а унижающий себя возвысится» (Лк 18: 14). Св. Бенедикт писал: «Если хотите достигнуть самых последних вершин смирения и скоро взойти на ту небесную высоту, на которую восходят смирением в настоящей жизни, делами нашего восхождения надобно воздвигнуть ту лестницу, которую во сне видел Иаков» (VII, 5–6[62]). Монахи и монахини поднимались по этой лестнице, последовательно отрицая собственную волю и заменяя ее послушанием уставу, аббату (настоятелю монастыря) и Богу. Эмоцией, движущей этим восхождением, у Бенедикта первоначально оказывается не любовь, а страх. Согласно христианским представлениям, человечество отвернулось от любви к Богу, когда Адам и Ева оказались изгнаны из рая. Поэтому монахи и монахини, совершая восхождение, должны были в первую очередь опасаться Божьего гнева. Однако, по мере того как они поднимались по ступеням лестницы, к страху присоединялись другие чувства — страдание, надежда, вина, низкая самооценка, — пока наконец на самой вершине они не достигали «Божьей любящей доброты, ведь любовь, став совершенной, изгоняет страх» (Ин. 1, 4: 18). И вот теперь всяческое послушание, первоначально совершавшееся из страха, практикуется «без всякого труда, как бы естественно; не по страху геенны, а по любви ко Христу» (VII, 67–69). Таким образом, от монаха ожидалось совершение эмоциональной трансформации.

Божественная любовь

В Уставе св. Бенедикта «любовь Христова» противопоставлялась эротической любви. Цистерцианцы — монахи-бенедиктинцы, создавшие особый орден, который процветал в XII веке и в дальнейшем, — одними из первых наполнили религиозную любовь пикантными флюидами и яростным жаром плоти, превратив восхождение к Богу в эротический опыт. Это, несомненно, связано с неприятием цистерцианцами прежде широко распространенной практики «жертвоприношения», когда родители отдавали своих детей для монашеской жизни. Цистерцианцы, напротив, вступали в многочисленные монастыри своего ордена зрелыми мужчинами, закаленными в светских делах и знакомыми с эротическими соблазнами и возможностями этого мира. Они изведали (и знали соответствующую литературу) чувство сексуального желания, жгучей страсти и любви-одержимости, которая станет главной темой главы 4.

Цистерцианский аббат св. Бернар Клервоский (ум. в 1153 году), один из самых влиятельных людей того времени, в своих толкованиях Песни песней использовал этот библейский текст для прославления радостей и чувственных удовольствий потустороннего мира. Взяв за исходную точку идею, что в Песни песней воспевается любовь между Богом и душой, Бернар наделил последнюю эмоциональной чувствительностью тела, желанием и тоской.

Побуждаемая сначала страхом (как и в бенедиктинском уставе), этим «ключом зажигания» заглохнувшего духа, душа преодолевает свою дезориентирующую любовь к себе и миру. Она жаждет обещанного в первой же строке Песни песен: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих!» (I, 2)[63]. Но не стоит торопиться, предостерегает душу Бернар: хоть ты и «невеста» из Песни песней, ты лишь в самом начале пути и еще не можешь устремляться столь высоко. Лестница Диотимы необходимо подразумевала череду прозрений о природе красоты; лестница Перпетуи была настолько полна опасностей, что требовала полного сосредоточения на цели — у Бернара же восхождение, напротив, требует умерщвления плоти в соответствии с бенедиктинским уставом. Готовясь к поцелую Жениха, следует начинать буквально с самого низа — с горьких рыданий, глубоких вздохов и слез раскаяния. Затем «пади ниц на землю, обхвати ноги [Христа], усыпай их поцелуями, окропи их своими слезами и так омой не их, а себя… Но даже тогда ты не можешь осмелиться поднять лицо, покрытое стыдом и горем, пока не услышишь вердикт: „Прощаются тебе грехи“ (Лк 7: 48)» (I, 17). И даже после этого еще предстоит многое сделать: следует продолжать восхождение, совершая добрые дела, и тогда можно будет поцеловать руку Христа — момент для поцелуя в уста еще не наступил. И лишь в самом конце восхождения наступает готовность к «безграничной радости» — поцелую в уста, тому моменту, когда Господь открывает себя душе (I, 20).

Таким образом, стремление к трансцендентности — не для слабых сердец. Однако в результате оно наделяет нас блаженной плодовитостью, ибо «поцелуй уст» обладает таким могуществом, что, «как только невеста получает его, она тут же зачинает, и груди ее округляются от плодовитости зачатия». Бернар напоминает своим собратьям-монахам, что время от времени они сами переживали это чувство: духовно измученные и испытывающие жажду, они чувствуют, приближаясь к алтарю, как Божья благодать орошает их «сухие и чуть теплые» сердца. «Молоко сладостной плодовитости», которое изливается из них, гораздо чудеснее — и действует куда дольше, — чем блеклые удовольствия «чувственных страстей», которые неизбежно кончаются вместе со смертью (I, 58, 60).

Однако даже в этом случае поцелуй, зачатие и набухшие груди — это всего лишь прелюдия к конечной цели, ибо теперь Жених привлекает душу в свою опочивальню. Сам Бернар «иногда получал счастливое позволение войти. Увы! Как редко случалось это и как коротко было пребывание там!» (II, 38). И лишь на небесах такое блаженство будет вечным.

Наполненная ароматными маслами, гроздьями цветов и сладостью вкуса, Песнь песней откровенно чувственна, и Бернар с радостью развивает ее эротическую образность, поскольку, поясняет он, только так любящий Бога может быть отвлечен от сильных, но поверхностных удовольствий мира сего. Восхождение Бернара предписывает своего рода гомеопатию: эротика Бога устраняет эротику постели. По лестнице Диотимы душа поднималась, чтобы соединиться с абсолютной красотой, оставив позади всю грязь смертного мира. На лестнице Бернара даже ароматы этого мира ставятся на службу тому, чтобы взойти в опочивальню Господа.

* * *

Мистики наподобие Бернара во множестве присутствовали среди образованной мужской элиты Средневековья и оказывали большое влияние на менее начитанных современников. То же самое можно сказать и о женщинах средневековой мистики, наиболее заметной из которых была поэтесса Маргарита Поретанская (ум. в 1310 году). «Любовь поднимает меня ввысь», — эти слова из ее сочинений несколько напоминают песню Джеки Уилсона. Правда, последний говорил о своих чувствах к одной совершенно особенной девушке, тогда как Маргарита писала о собственной пустоте и отсутствии чувств. Когда Госпожа Любовь «своим божественным взглядом» возвышает Маргариту, она прославляет утрату мысли и воли[64]. Душа, утверждает она, совершает восхождение к Богу через уничтожение «я», так что становится не чем иным, как Богом. «Бог есть любовь», — провозглашается в первом послании Иоанна Богослова (4: 8). «Я есть Любовь, и ничего более», — говорит Душа в «Зеркале простых душ» Маргариты Поретанской.

Маргарита, вероятно, происходившая из состоятельной семьи и, безусловно, прекрасно начитанная, была бегинкой — представительницы этого религиозного течения не выходили замуж и хранили целомудрие, но не были монахинями. Маргарита сторонилась устоявшихся институций и вела чрезвычайно набожную жизнь, которая закончилась тем, что ее осудили за ересь и сожгли на костре. Ее книга, написанная на французском, копировалась и распространялась в кругах благочестивых людей, а также была переведена на латинский, английский и итальянский языки. И все же это был всего лишь один ручеек в потоке средневековой поэзии о любви, как человеческой, так и божественной, к которому мы обратимся дальше на примере Данте в этой главе и затем снова в главе 4. Опираясь на ученую неоплатоническую философскую теологию, известные любовные сюжеты и театральные представления, Маргарита Поретанская излагала свои идеи в виде оживленного, хаотичного, а порой и экстатического диалога между Госпожой Любовью, Простой душой, Разумом и другими аллегориями.

Как утверждается в «Зеркале простых душ», в самом начале, до грехопадения, не существовало ничего, кроме Бога, и душа не желала ничего, кроме того, чего желал Бог. Однако теперь душа по большей части представляет собой «меньше, чем ничто», а когда душа желает чего-то сама по себе, она становится еще меньше. И все же есть путь — восхождение по семи ступеням, — посредством которого душа может восстановить свое первоначальное ничто и стать «не чем иным, как Любовью». У обычных людей есть спасение, которое гарантируют Христос и его церковь с ее таинствами, молитвами и добродетельными поступками. Но души «тех, кто умер ради жизни духа и живет божественной жизнью» переживают нечто невыразимо более чудесное: «Цветок из кипящей любви… Эта любовь, о которой мы говорим, есть союз влюбленных, пылающий огонь, который горит, не сжигая».

Для Маргариты, как и для св. Перпетуи, это восхождение оказывается устрашающим по пути, но невыразимо чудесным по прибытии в конечную точку. Процесс начинается (на первой ступени) с душ, которые уже достаточно развиты, поскольку они упражняются в добродетели и при этом знают, «что есть существо лучшее, чем они». Поначалу они «жалки и печальны», а кое-кто и вовсе оказывается на обочине, поскольку «малое сердце, которому не достает любви, не осмеливается предпринимать великие дела или подниматься высоко». Восхождение душ требует (на второй ступени) умерщвления плоти, самопожертвования и даже чего-то большего, ибо душа, пусть в процессе восхождения она и наслаждается всеми «добрыми делами», которые она совершала, теперь (на третьей ступени) должна абстрагироваться от них, дабы еще больше отречься от самой себя. Опасность поджидает душу на четвертой ступени, ведь с этой высокой наблюдательной точки она действительно может созерцать своего возлюбленного и представлять, что ее путешествие закончилось. Однако это заблуждение, поскольку душа все еще подчиняется собственной воле, «гордится изобилием любви» и ослеплена своим успехом. Поэтому она должна признать (это пятая ступень), что вообще есть ничто, пока «Божественная Доброта не изольется из груди [Его] одним восторженным потоком движения Божественного Света». После этого душа растворяется в Боге и становится с ним единой.

Казалось бы, вот и кульминация восхождения, и все же и здесь есть нечто большее: взгляд Бога, мельком, как будто через «отверстие, подобное искре, которое быстро закрывается». На этой, шестой, ступени Бог видит себя в душе, но душа не видит себя, ибо у нее больше нет «я» (см. ил. 2). На седьмом же этапе, который навсегда останется блаженным уделом очищенной души, как только она покинет тело, душа «плывет и течет в радости, вовсе ее не ощущая, ибо [она] пребывает в Радости, а Радость пребывает в [ней]». Ни у Платона, ни в бенедиктинском уставе, ни даже в опочивальне Господа не было столь полного стирания отдельной человеческой души в любовном союзе.

* * *

Однако вернемся на землю, чтобы повстречаться с молодым Данте Алигьери (ум. в 1321 году). Однажды, мельком увидев на улицах Флоренции юную Беатриче, он признался себе: «Ныне явлено Ваше блаженство»[65]. С этого времени, как затем утверждал Данте, «Амор стал владычествовать над моей душой». Формула «стал владычествовать» подразумевает, что любовь как будто пришла извне и вошла в душу Данте через один неосторожный взгляд. Подобная идея была вполне традиционной и во времена Данте, а сегодня она продолжает жить в расхожей формулировке «любовь с первого взгляда». Именно это представление о любви объясняет, почему присутствующие на многочисленных изображениях (вроде того, что мы видим на шкатулке для обручальных колец на ил. 3) аллегорические фигуры Любви пускают стрелы из лука. Согласно средневековой оптической теории, глаза посылают лучи, дабы «схватить» свой объект, и/или получают лучи от этого объекта. Прежде чем Любовь смогла бы управлять Данте, ему надлежало увидеть объект своей любви.

Как пишет Данте, ему было девять лет, «когда перед моими очами появилась впервые исполненная славы дама, царящая в моих помыслах». Последняя формулировка во многом объясняется следующим: когда Данте в начале 1290‐х годов писал «Новую жизнь» — произведение, в котором блестяще и оригинально сочетаются самопознание, поэзия и философия, — Беатриче уже несколько лет не было в живых. Отчасти же «исполненная славы дама» в самом деле существовала в помыслах Данте как творение художника, решившего сделать ее лейтмотивом своей жизни. Для Данте Беатриче выступала в некотором роде в качестве даймона Эрота у Диотимы, вдохновляя в нем как Нужду, так и Находчивость, а в особенности мастерство сочинять великолепные стихи — его собственных бессмертных детей.

Сама Беатриче была совершенно реальным человеком. Она вышла замуж за юношу из знатной семьи в возрасте примерно восемнадцати лет и умерла в двадцать с небольшим. (Собственный брак Данте, состоявшийся через несколько лет после ее замужества, имел более низкий социальный статус.) И все же в «Новой жизни» Данте описывает Беатриче как существо от этого и одновременно не от этого мира. Когда он впервые увидел ее (ей было восемь лет), на ней было малиново-красное одеяние — напоминание о Христе и крови, которую он пролил на кресте. Во время следующей встречи, состоявшейся ровно девять лет спустя, она была одета в белое — цвет небесного воинства. Под числом девять (трижды три) Данте понимал Троицу. При второй встрече Беатриче приветствовала его так, «что мне казалось, — пишет Данте, — я вижу все грани блаженства». С этого момента, положившего начало воспитанию его чувств, Данте и отсчитывает свою «новую жизнь».

Приветствие (salutation) Беатриче было в равной степени спасением (salvation) — в итальянском оба эти слова происходят от латинского salus [благо]. Ошеломленный — «будто пьяный» — Данте удалился в свою комнату, где ему явилось видéние самого Амора, «ликующего» и держащего в руке пылающее сердце Данте. В объятиях Амора

дама почивала,

Чуть скрыта легкой тканью.

А затем,

пробудив, Амор ее питал

Кровавым сердцем, что в ночи пылало.

Но, уходя, мой господин рыдал.

Этой «дамой» была Беатриче. Сделанный в стихотворении акцент на любви здесь и сейчас весьма соответствовал литературной традиции того времени, и Данте остался вполне доволен своим произведением, поскольку отправил его многим другим поэтам, писавшим о любви, — для него это был способ заявить о себе и получить их отклики. Видéние Данте и сонет, в котором оно описано в «Новой Жизни», относятся к самому началу его восхождения через любовь. В этот момент все сосредоточено на Данте, чье сердце подпитывается от Беатриче во многом так же, как тело Христа вкушалось верующими в евхаристии. Однако, в отличие от тела Христа, лишь Беатриче пробует сердце Данте на вкус. Это первая и самая низкая ступень лестницы любви, на которой Данте эгоистично оставляет Беатриче себе.

Однако на следующем шаге Данте признает, что добродетели Беатриче распространяются на всех — каждый человек в ее присутствии становится лучше: «Многие говорили, когда она проходила мимо: „Она не женщина, но один из прекраснейших небесных ангелов“». Теперь Беатриче предстает как аватара Христа. Она должна напоминать нам о Христе, как его понимал живший незадолго до Данте св. Франциск Ассизский (ум. в 1226 году) — как небесное существо, которое изливает Его любовь в одинаковой мере на прокаженных и нищих, друзей и врагов, грабителей и воров.

В «Божественной комедии», над которой Данте начал работать примерно через тринадцать лет после создания «Новой жизни», восхождение завершается. Это также происходит при посредничестве Беатриче, которая, «движимая любовью», спускается с небес, дабы призвать древнеримского поэта Вергилия спасти Данте от опасного в нравственном плане пути, по которому он идет, и показать ему ужасы, ожидающие грешников в аду, и наказание, которое даже спасенные должны претерпеть в чистилище.

Всякий раз, когда Данте впадает в уныние во время трудного путешествия из ада в рай, одного имени Беатриче достаточно, чтобы ободрить его. Погрузившись в глубины ужасающего ада и взобравшись на скалистую гору чистилища, он видит Беатриче. Подобно пришествию Христа, она является с рассветом, и Данте столь же ошеломлен, как когда-то в детстве:

…Всю кровь мою

Пронизывает трепет несказанный:

Следы огня былого узнаю![66]

Однако теперь Беатриче приходит как судия — произнося безжалостные речи и выражая неодобрение. Она укоризненно говорит Данте, что после ее смерти, хотя с тех пор она стала красивее и добродетельнее, он несколько охладел к ней и «устремил шаги дурной стезей». Горе и раскаяние охватывают Данте, и Беатриче окунает его в реку, которая отделяет чистилище от рая, давая ему второе крещение. Оставляя Вергилия на пороге рая, Данте вместе с Беатриче совершает восхождение сквозь девять небесных сфер. На этом пути Данте преображается, обретая опыт «пречеловеченья» и уподобляясь Богу[67]. На последней ступени он видит «Бесконечное Благо», которое вбирает в себя все[68].

Примерно такой же была последняя ступень восхождения у Платона: на ней также раскрывалось все прекрасное во Вселенной в одной вечной форме. Для св. Бернара и Маргариты Поретанской финальный момент восхождения тоже представлял собой образ единения: у Бернара он охватывал все чувства, а у Маргариты давал наслаждение утраты себя ради участия в бытии самого Бога. Однако отличие лестницы Данте от лестниц его предшественников заключалось в том, что от начала до конца ее ступени определялись любовью поэта к Беатриче — реальной женщине. Сколь бы одухотворенной ни становилась его любовь к ней, у Данте и в мыслях не было, что он сможет оставить ее позади. В отличие от платоновской Диотимы, Данте никогда не допускал, что красота Беатриче подобна красоте другой женщины, а его восхождение не начиналось с того, что он полностью принял отказ от мирской любви, как это сделали Бернар и Маргарита. Мирская любовь Данте служила необходимой предпосылкой для восхождения. Можно сказать, что Данте поднялся даже выше, чем Джеки Уилсон, однако это не отменяет того, что он также обрел трансцендентность в любви «одной из миллиона девушек».

О влиянии Данте много говорит и то обстоятельство, что современный итальянский в значительной степени обязан языку его произведений.

Путь к трансцендентности через воспитание детей

Вспомним слова Диотимы, что цель любви — «рождать в красоте», и люди могут делать это как «телесно», так и «духовно». Правда, первый вариант Диотима отвергала, уча Сократа, что истинное, непреходящее бессмертие можно обрести только в специфическом погружении в ту совершенную «форму» прекрасного, где обитают боги. Это представление унаследовали античные и средневековые традиции трансцендентного потенциала любви, которые помогают нам рассмотреть сложные истоки идеи любви как «возвышения».

Впрочем, эта идея предназначалась для элиты. Платон писал для философов из своей Академии, Перпетуя — для небольшой группы адептов раннего христианства. Основную аудиторию св. Бенедикта и св. Бернара составляли монахи. Маргарита Поретанская обращалась к «простым душам», но вспомним, как пренебрежительно она относилась к «обычным людям», обладавшим лишь «единственным» спасением, на которое они могли надеяться. Только Данте писал — во всяком случае, надеялся на это — для широкой аудитории, однако его опыт, зависевший от любви к Беатриче, лишь ему и принадлежал. Так или иначе, все эти модели восхождения являлись одинаково долгими и трудными: мало кто мог концентрировать взгляд на цели, преодолевая собственными силами множество ступеней лестницы.

Протестантская Реформация, начавшаяся в XVI веке, не изменила убежденности ни в бессмертии человеческой души, ни в необходимости веры в Бога для спасения. Однако Реформация фактически отрицала возможность того, что лестница любви способна привести мужчину или женщину к Богу, ведь люди слишком глубоко погрязли в зыбучих песках греха, чтобы суметь подняться самостоятельно. Возвысить их могла только вера — дар от Бога, спустившегося вниз, дабы выбрать тех, кого он спасет. По сути, революция Лютера перевернула платоновское восхождение с ног на голову: полностью зависимые от Бога в своей любви, мы спускаемся от любви Христа обратно на землю, чтобы любить других.

Таким образом, любовь устремляется вверх только после того, как она спустилась свыше, от Бога. Затем Божья любовь укрепляется и усиливается в церковных конгрегациях, а прежде всего в семьях. Высокая ценность, которую за тысячелетие до Реформации Ориген, монахини, монахи и многие другие люди придавали девственности, теперь подверглась сомнению. В протестантских землях монастыри и женские обители были распущены, а представителям духовенства, монахам и монахиням, как и всем остальным, надлежало иметь семью. Кроме того, ожидалось, что у них будут дети, которые при правильном воспитании выступят наследниками Божьей любви, переданной им родителями. В «Застольных беседах» Мартина Лютера — сборнике неофициальных высказываний самого Лютера и других миссионеров — обнаруживается такое высказывание: «Любовь родителей напоминает об образе Божественного и является таковым образом, запечатленным в человеческом сердце. Божья любовь к человечеству так же велика, как любовь родителей к своим детям, как сказано в Писании; она поистине велика и горяча»[69].

Новый акцент на семье как на главном средоточии Божьей любви в мире привел к распространению литературы с советами по браку и руководств по воспитанию детей. Английский богослов Ричард Бакстер (ум. в 1691 году) говорил о родительской любви как о главном «мотиве для набожного и тщательного воспитания детей». Поскольку дети, по его утверждению, являются подлинной ветвью от родительского дерева, за их физическим и духовным благополучием нужно тщательно ухаживать: «Если вы любите их, покажите свою любовь в том, от чего зависит их вечное благополучие. Не говорите, что любите их, если ведете их в ад»[70]. По утверждению английского священника Исаака Эмброуза (ум. в 1664 году), правильное воспитание детей приносит спасение как родителям, так и их потомству. Хорошо воспитанные дети будут делать то же самое для своих собственных отпрысков, и так будет продолжаться до конца времен. А затем, в последний день человечества, наступит горе тем родителям, которые проявляли небрежение, ибо сказано: «богач восстанет против них в судный день и осудит их»[71].

Религиозные призывы продолжали звучать даже после того, как во многих кругах загробной жизни перестали придавать значимость. Журнал Mother’s Magazine, издававшийся в Соединенных Штатах в середине XIX века, давал родителям советы, полные религиозного благочестия. Одна мать на его страницах просила подумать, что «закон природы — это любовь. Каждая мать может вспомнить эмоции, с которыми она впервые посмотрела на лицо своего ребенка… Некогда мы думали только о своей смерти и стремились обрести одежды спасения, чтобы без препятствий войти в великое духовное существование. Но, мои дорогие друзья, теперь мы не можем сделать этого»[72]. Иными словами, как только у женщины появляются дети, ее жизнь и спасение оказываются связанными с их жизнью.

Однако для того, чтобы сосредоточиться на семье и возвышенных возможностях воспитания детей, необязательно призывать к спасению. Не существует никакой лестницы, по которой совершают восхождение отцы и матери, — скорее, следует медленно и терпеливо формировать новое человеческое существо на всех этапах его младенчества, детства, юности и взросления. В XVIII–XIX веках смерть родителей рассматривалась как еще один этап процесса трансценденции: на смену им приходили дети, передававшие те же самые добродетели следующему поколению, и т. д. По любым меркам это была соблазнительная фантазия: любящие и преданные матери воспитывали благодарных детей, готовых продолжить традицию. Вот как сформулирована идея признательности родителям в стихотворении Энн Тейлор «Моя мать» (1815):

Когда от боли, тошноты пускалась я реветь,

Кто на мучения мои без слез не мог смотреть,

Страдал от страха, что могу я умереть?

Родная мама[73].

Вскоре появилось и аналогичное стихотворение «Мой отец» (1817):

Когда, спустившись с маминых колен,

Впервые попыталась я пойти,

Чьи распростертые объятья берегли меня?

Моего отца[74].

И все же мечтания родителей и детей преследовала смерть — в полном соответствии с мрачным предупреждением Диотимы. Потеряв свет своей жизни — сына Джона, мелкий английский чиновник Томас Райт (ум. в 1801 году) вспоминал те счастливые дни, когда ребенок резвился, лепетал и целовал его, а затем ужасный момент, когда сын умер у него на руках. Утешая себя, Райт полагал, что его утрата, возможно, угодна небесам:

Тебя забрали, моя дорогая любовь,

Чтобы побудить твоего отца взойти,

Чтобы привлечь мое сердце к тому, что там,

И призвать меня в небеса [?][75].

Ханна Робертсон — шотландская мемуаристка, чьи произведения были написаны в 1770‐х годах, — точно так же ощущала, что ее преследуют призраки умерших продолжателей рода, и сокрушалась, что «похоронила девять детей, не считая внуков»[76].

Автобиографии Райта и Робертсон, наполненные описаниями и различных тягот в духе Диккенса, адресованы детям их авторов и последующим поколениям, в которых, согласно формулировке Робертсон, «мы продолжаем жить». Ее повествование отличается особой слезливостью: объявившая себя внучкой Карла II, английского короля эпохи Реставрации[77], Робертсон всю свою жизнь не испытывала материальных сложностей, однако на склоне лет, судя по описаниям, осталась престарелой бабушкой с «разбитым сердцем», ухаживающей за осиротевшим внуком. Единственная ее надежда, утверждала она, заключалась в том, чтобы какая-нибудь благородная леди взяла внука под свою опеку, — сама же Робертсон хотела после смерти остаться духом «незримо на земле», чтобы присматривать за своим юным питомцем. Диотима отвергала бессмертие, обретаемое посредством детей, поскольку они могли умереть, но это возражение опровергалось верой в бессмертие души: трансцендентным возможностям любви не воспрепятствует даже смерть ребенка.

* * *

В наши дни, утверждает философ Саймон Мэй, «ребенок становится высшим объектом любви»[78]. Но, по его словам, это происходит совсем не потому, что обладание детьми гарантирует нам трансцендентный опыт. Мэй формулирует новое определение любви: любовь — это радость от того, что мы находим кого-то или что-то, что дает нам ощущение корней и «заземленности», в ком или в чем мы видим наш «дом», как бы далеко мы ни ушли от начальной точки. Для Мэя потенциал любви противоположен трансцендентности: любовь зарывается в землю, пускает корни, подпитывается от почвы мира, который ценит любящий, будь то мир, откуда мы вышли, или некий другой мир, куда мы надеемся попасть. В любом случае мы воспринимаем этот мир, этот дом как источник самого нашего бытия. Сегодня, по утверждению Мэя, рождение детей для многих является первым этапом путешествия в неизвестное, но многообещающее место, даже если этот вояж так и не увенчается идеальным образом. Для Мэя фантазия трансцендентности состоит в том, чтобы наиболее полно испытать чувство укорененности.

Мэй делает акцент на нас самих — наших потребностях и нашем желании чувствовать себя «как дома». На человеческом «я» сосредоточена и аргументация еще одного современного философа — Гарри Франкфурта: любовь, по его утверждению, это забота о том, что важно для нас самих. Если мы преданы самим себе (что свойственно большинству из нас), то любим вещи, которые важны для нас и для наших жизненных целей. Нам нужно любить, и из этого проистекает наша «бескорыстная забота» о благополучии тех, кого мы любим[79]. Это легче всего увидеть, когда речь идет о нас самих (Франкфурта вполне устраивает идея любви к себе) и наших детях — и в том и в другом случае любовь проистекает из биологического императива, «встроенного в нашу природу». У Франкфурта любовь не обладает трансцендентностью, поскольку она всегда возвращается к «я». Она выступает «конфигурацией воли» — нашей воли, которая является продуктом нашего воспитания и характера, в сочетании с ограничениями (экономическими, социальными, экологическими и правовыми), с которыми мы сталкиваемся.

Мэй и Франкфурт, современные философы, говорят, что любовь касается этого мира и нас самих, предлагая особые определения любви и обосновывая их с остроумием и страстью. Сколь бы ни отличались друг от друга эти дефиниции, любовь в них все же предстает естественным, исходящим изнутри феноменом — она не вонзается в наше сердце извне благодаря стрелам и не вливается Богом.

Впрочем, раньше люди действительно думали иначе, а многие и до сих пор разделяют старинные взгляды. Эта книга не является исследованием того, что есть любовь, — она посвящена тому, как ее представляли: это позволит увидеть, какие элементы были отброшены, а какие сохранились, вдохновляя, а порой и мешая нам сегодня. В то же время не стоит отрицать, что принципиально нетрансцендентные представления о любви, сформулированные в работах Мэя и Франкфурта, характерны для некоторых эмоциональных сообществ в прошлом, и такая ситуация сохраняется (а возможно, является еще более распространенной) ныне. В самом деле, именно отказ от соблазнов трансцендентности становится у Гомера мотивом, заставляющим Одиссея отринуть прекрасную и соблазнительную богиню Калипсо с ее обещанием бессмертия, чтобы вернуться домой, к своей стареющей и смертной жене. Во времена Платона мало кто представлял, что люди рожают детей, дабы превзойти себя и мир, не говоря уже о том, что люди могут подниматься по лестнице любви. Тем не менее в некоторых эмоциональных сообществах идеи Платона действительно утвердились, подпитывая собой определенный образ жизни, чувства и веру: это происходило как до появления христианства, так и в дальнейшем — в монастырях, которыми были усеяны средневековая Европа и территории за ее пределами. В средневековый период, как мы видели с случае с Элоизой, возлагавшей надежды на иную фантазию о любви, не все культивировали точку зрения о трансцендентности любви. Не все, но многие. Трансцендентность продолжала служить источником вдохновения в эпоху Реформации и далее, вплоть до XIX века. Впрочем, она вернулась к тому, что Платон считал «первой ступенью» восхождения, — к семье и детям.

Возвращение на первую ступень

А что сегодня? В наши дни источником трансцендентной силы любви для многих является любовь к другому человеческому существу — эротическая, а не родительская. Именно этот мотив можно услышать в фальцете Уилсона, воплощающем восхождение в звуке, а также в финальной сцене «Вестсайдской истории», когда влюбленные Мария и умирающий Тони поют, смешивая горе и радость, о том, что даже после смерти для любви найдется «место»[80].

Однако теперь эта идея оторвана от классических представлений о добродетели, от христианской концепции союза с Богом или от надежд трубадуров на облагораживание человека посредством любви, к которым мы обратимся в главе 4 — скорее, она выступает выражением эротического экстаза, который неизбежно недолговечен. Именно это происходит после того, как Марк Шагал и его Белла проплыли над городом: «Ты вдруг опять стоишь на ногах. И смотришь то на холст, то на меня. То отстраняешься, то наклоняешься к мольберту. „Еще доделать? Или можно оставить так?“»[81]. Никакая трансцендентная любовь не длится вечно — по крайней мере, в этом мире. Об этом знал даже Платон, утверждавший, что Сократ по пути на пир, «предаваясь своим мыслям, всю дорогу отставал» (Пир. 174d) — шутливая аллюзия на осмеянный в пьесе Аристофана «Облака» образ Сократа, где философ парит в небесах, сидя в корзине. Но даже Сократ в конце концов спустился с небес на землю, оторвавшись от созерцания чистой красоты, — если, конечно, именно этим он и занимался, — чтобы рассказать гостям пира о восхождении. Св. Бернар Клервоский также покинул брачную опочивальню Бога и снизошел к своим монахам для беседы. Маргарита Поретанская мельком увидела ожидавшее ее полное уничтожение, однако всецело она узрит его только после своей смерти — поэтому Маргарита находит время, чтобы написать о своем видéнии для других «простых душ». Томас Райт перестал оплакивать своего сына и ждать их воссоединения на небесах, найдя силы на то, чтобы снова жениться и взяться за новые труды. Любовь способна поднимать нас все выше и выше, но если мы не осознаем, насколько мимолетными неизбежно будут такие моменты, то существует риск, что наши ожидания окажутся чересчур радужными.

Глава 3

Обязательство

«Любовь — это когда не нужно говорить „прости“», — заявляет Дженни Оливеру в получившей огромную популярность повести Эрика Сигала «История любви», написанной в 1970 году[82]. Эта же линия проводится в экранизации романа, которая вышла год спустя. Имел ли в виду Сигал, профессор классической литературы, описанный Одиссеем брак единодушных людей? Маловероятно, поскольку единодушия среди героев-молодоженов не наблюдалось: в предшествующей сцене Оливер вырывает из рук Дженни телефон и швыряет его через всю комнату, а затем, раскаявшись, произносит слова извинений. В дальнейшем Оливер адресует те же самые речи своему убитому угрызениями совести отцу, хотя они ни разу не встречаются взглядами.

Перед нами иная идея любви — «необходимость». Любовь уничтожает долг. Когда вы любите кого-то, все ваши действия представляют собой акт любви. «Все, что тебе нужно, это любовь» — пели «Битлз» примерно в то же время, когда Сигал написал «Историю любви»[83]. Однако эта идея не была изобретением 1970‐х годов. Вспомним реакцию Элоизы на прозвучавшее в XII веке предложение Абеляра вступить в брак: она, скорее, предпочла бы стать его «шлюхой», поскольку это доказало бы, что ее любовь не имеет скрытой цели и не связывает его никакими обязательствами. (Однако, как мы видели в главе 1, здесь присутствовала и невысказанная надежда Элоизы, что и в сердце Абеляра все же спонтанно возникнет безоговорочная ответная любовь.) Давайте теперь в еще более радикальном ключе поразмыслим о любви христианского Бога. Он совершенно не был обязан любить человечество — у него и правда были все основания не делать этого, учитывая предательство Адама и Евы в Эдемском саду. И все же Бог настолько заботился об их грешном потомстве, что послал собственного сына на жертву, дабы искупить их грехи. Божья любовь была и остается безвозмездной.

Если все, что нам нужно, это любовь, то предельно простой брачный обет Дженни и Оливера — «любить и лелеять друг друга, пока смерть не разлучит нас» — обретает смысл.

А теперь представим, что они поженились в соответствии с обрядами, которые появились в Англии примерно в XII веке, а затем сохранялись еще долгое время, и произнесли при этом клятвы наподобие тех, против которых возражала Элоиза. «Оливер, — сказал бы священнослужитель на латыни, — желаешь ли ты взять эту женщину в жены, любить и почитать ее, поддерживать и охранять в здравии и болезни так, как муж должен оберегать жену, отказаться от всех других женщин ради нее и оставаться с ней вместе, пока вы оба будете живы?» Почти такой же вопрос был бы задан и Дженни, и оба ответили бы: «Да, я этого желаю». Затем от каждого потребовалось бы дать обещания на местном наречии, очень похожие на латинские формулировки, хотя только Дженни пришлось бы поклясться в двух дополнительных обязательствах: «Быть покладистой и послушной, в постели и за столом»[84].

Таким образом, когда Дженни и Оливер дают обязательства любви, они, по сути, обязуются любить исключительно друг друга. Кроме того, жена недвусмысленно обещает удовлетворять физические и репродуктивные потребности своего мужа.

Многие наблюдатели полагают, что в 1960–1970‐х годах ситуация полностью изменилась: давно зарождавшаяся концепция «любовь минус обязательства» принесла полноценные плоды. Обращаясь к тем временам с точки зрения XXI века, многие считают подобный поворот событий прискорбным. Например, социолог Зигмунт Бауман говорит о «жидкой любви», которая ни к кому не привязывается[85], Жан-Клод Кауфман считает, что такое положение дел означает конец радостной любви[86], а Стефани Кунц утверждает, что оно предельно фрагментирует отношения между людьми[87].

Фантазия о любви как обязательствах подразумевает, что на пути от прошлого к настоящему произошла существенная трансформация: если раньше люди приносили публичные клятвы, то теперь мы утверждаем, что все, что нам нужно, — это любовь. Однако я полагаю, что любовь — если речь идет о продолжительных чувствах — связана с обязательствами, сегодня так же, как прежде. Безусловно, в ходе западной истории произошли огромные изменения как в характере этих обязательств, так и в значении и ощущении любви. Ныне, на мой взгляд, обязательства «бескорыстной» любви, если угодно, больше и столь требовательны, нежели те, что закреплялись в брачных контрактах и подобных документах. Любовь без обязательств предполагает, что когда мы любим, то все, что мы делаем, исходит из любви. Иногда в результате появляется шутливое обязательство делать все что угодно по любви, ожидая, что наш любимый человек будет поступать так же. Но когда и если то, что мы делаем, кажется нам тяжелой работой или когда наш партнер утверждает, что наши встречные ожидания представляются ему или ей тяжелой работой, мы чувствуем разочарование в любви.

Неправильное представление о любовных обязательствах является следствием некорректного понимания истории западного института брака, в которой прослеживается прогресс от чистого долга до полной свободы. Современная фантазия состоит в том, что сегодня люди, в отличие от партнеров в прошлом, вступают в брак (или формируют интимные партнерские отношения) не из‐за внешнего давления, родительского или культурного, а исключительно по любви. Поэтому считается, что сегодняшние браки отличаются или должны отличаться от браков прошлого, которые наверняка были ограничены внешними силами и нагружены обременительными обязанностями наподобие «покладистости и послушания» в постели или за ее пределами.

Однако в прошлом браки редко оказывались столь уж вынужденными или принудительными, как мы себе это представляем (в особенности для мужчин), а сегодня в любви не настолько присутствуют свободный выбор или отсутствуют обязательств, как нам хотелось бы верить. Обязательства стали иными вместе с изменением способов ощущения и переживания любви — так можно вкратце сформулировать содержание этой главы. Но представление о том, будто «все, что нам нужно, — это любовь», будто все, что мы и наши партнеры делаем друг для друга сегодня, это непременно дар любви, не требующий быть «должным» или «обязанным», — это представление является миражом.

Зазоры в патриархальном греческом укладе

В течение семи лет, если верить Гомеру, Одиссей был пленником прекрасной нимфы Калипсо, не имея никаких «обязательств», кроме как оставаться на ее райском острове и заниматься с ней любовью. Днем Калипсо, подобно послушной древнегреческой домохозяйке, сидит за своим ткацким станком и, пока летает его золотой челнок, поет, как сирены, которые завлекают моряков на смерть своими чудесными, непреодолимо манящими песнями. А ночью, когда они с Одиссеем ложатся спать вместе, она жаждет его нежностей, «волшебством коварно-ласкательных слов об Итаке // Память надеяся в нем истребить» (I, 56)[88]. Но вот после семи лет этого мнимого блаженства Одиссей сидит «на прибрежном утесе, // Горем, и плачем, и вздохами душу питая» (V, 156–157) и хочет вернуться домой.

Таков образцовый греческий мужчина, женатый на образцовой гречанке Пенелопе, которая остается верной ему, пока он отсутствует дома — сначала Одиссей проводит на войне примерно десять лет, а затем еще десять лет уходит на обратное путешествие, в котором его задерживают различные приключения, в том числе связь с Калипсо и продолжавшаяся год интрижка с Цирцеей, еще одной богиней. Тем не менее за двадцать лет своего отсутствия Одиссей все же остается по-своему верным Пенелопе. Греческие мужья могли иметь любовные связи: в поэме Гесиода «Теогония», написанной примерно в то же время, что и поэма Гомера, сообщается, что у Одиссея было двое детей от Калипсо и трое от Цирцеи[89], — однако мужья не забывали о своих женах. Матримониальные обязательства были четкими: добродетельным мужьям наподобие Одиссея не следовало выставлять напоказ свои любовные дела, так что после того, как Одиссей с Пенелопой наконец воссоединяются и восторженно занимаются любовью, он сообщает жене обо всех своих подвигах — за исключением любовных эпизодов. Точно так же отец Одиссея воздерживался от того, чтобы иметь связь с рабыней, «опасаяся ревности женской» (I, 433). Таким образом, греческие мужья по-своему уважали чувства своих жен.

Одна из причин, по которой Калипсо не может убедить Одиссея остаться с ней, заключается в том, что он ей не доверяет — даже, а возможно, в особенности после того, как она разыгрывает свою козырную карту, обещая Одиссею бессмертие, если он останется с ней. Подобное недоверие почти «встроено» в западную культуру — этим и объясняется позиция некоторых комментаторов (но не самого Гомера!), утверждавших, что даже Пенелопа была соблазнена одним из своих женихов. Гомер не делает здесь акцента, но хитроумный Одиссей открывается своей жене только после того, как он убеждается, что она была ему абсолютно верна.

Все древнегреческие браки предполагали двойные стандарты. Гомер ясно дает это понять в самом начале «Одиссеи», причем так обстояло дело даже среди богов. Зевс заставил Калипсо — богиню[90], в обычной ситуации не подчиняющуюся человеческим законам, — позволить Одиссею оставить ее, хотя и сам Зевс, и другие боги-мужчины могли развлекаться с любыми женщинами, которые им нравились.

Верная Пенелопа отвергает близость со всяким мужчиной, кроме Одиссея. Конечно, она могла бы снова выйти замуж, и никто не смог бы ее за это упрекнуть. Перед тем, как отправиться на войну, Одиссей и правда сказал ей: «Когда ж наш сын возмужает, ты замуж // Выдь, за кого пожелаешь, и дом наш покинь» (XVIII, 269–270). Этот момент почти наступил: Пенелопа оказалась в отчаянном положении, поскольку соперничающие за ее руку женихи поселились в доме, принадлежащем ей и Одиссею, пировали за их счет и разрушали домашнее хозяйство, которое придавало смысл гомеровскому «единодушию».

Если бы в их жизни все происходило надлежащим образом, то Пенелопа руководила бы хозяйственными делами — ткачеством, управлением домашними слугами и рабами, а прежде всего занималась бы взращиванием и воспитанием детей. Raison d’être [смысл существования — фр.] греческой жены состоял в том, чтобы рожать детей, и Пенелопа по-прежнему была на это способна: если она вышла замуж в возрасте четырнадцати лет, как это делали многие греческие девушки, то к моменту возвращения Одиссея она все еще была достаточно молода. Что же касается работ за пределами дома — ухода за скотом, виноградниками и полями с зерном, — то они находились бы под присмотром ее мужа. Однако в результате у супругов все идет не так, как должно: Одиссей блуждает по свету, а Пенелопа плачет.

Правила этой игры, похоже, были созданы для мужчин. Либо Одиссей вернется, чтобы все исправить, либо придет один из мужчин Итаки и заберет Пенелопу и все ее имущество в собственный дом. Или же Пенелопа вернется к отцу — без сомнения, именно он устроил ее брак с Одиссеем, — и тот выберет для нее другого мужа. Таким образом, складывается впечатление, что в гомеровском обществе у женщин есть только обязанности и нет никаких свобод. Однако женщины вроде Пенелопы знают, как выполнять свою роль и при этом обладать свободой действий. Днем Пенелопа, как послушная домохозяйка, ткет полотно, но по ночам его распускает — чтобы обнаружить этот трюк, ее поклонникам требуется почти четыре года. Пенелопа оставляет возможность выбора за собой, в связи с чем один из женихов утверждает, что,

…нами играя, она подает нам надежду,

Всем и каждому порознь себя обещает и вести

Добрые шлет к нам, недоброе в сердце для нас замышляя

(II, 90–92).

Блистая красотой, Пенелопа спускается в палату, где находятся мужчины, и

…колена

Их задрожали при виде ее красоты, и сильнее

Вспыхнуло в каждом желание ложе ее разделить с ней

(XVIII, 212–213).

У Пенелопы даже находится собственный способ проверить Одиссея, когда тот объявляет ей, кто он такой. Она притворяется, что передвинула их кровать, и только ярость Одиссея, когда он слышит об этом ложе, которое он буквально пригвоздил к земле, построив его вокруг оливкового дерева, наконец доказывает Пенелопе, кто перед ней находится. Только тогда Пенелопа покрывает Одиссея слезами, поцелуями и объятиями. Таким образом, она обнаруживает зазоры в господствующем патриархальном укладе и использует их.

При переходе от эллинских монархий времен Гомера к полисам классической Греции институт брака сохранил почти те же обязательства, правила и свободы. И даже когда браки, как следствие перемен, перестали служить союзу целых семейств, а сутью брака стали сама семейная пара и ее обязательства перед политией, главной целью брака оставалось продолжение рода. В «Законах» Платона, где рассматривается законодательство, необходимое для создания с нуля нового политического устройства, провозглашается, что первым шагом при формировании полиса является «союз двух людей в партнерстве брака»[91]. Брак оказывается градообразующей единицей — ячейкой, из которой рождается все остальное. Работа семейной пары, заявляет Платон, состоит в том, чтобы пополнять население города, хотя к тому времени это была уже заезженная идея. Примерно за полвека до Платона афинский лидер Перикл предостерегал своих сограждан после того, как они потеряли много людей в одном из первых сражений Пелопоннесской войны: «Те из вас, кому возраст еще позволяет иметь других детей, пусть утешатся этой надеждой. Новые дети станут родителям утешением, а город наш получит от этого двойную пользу: не оскудеет число граждан, и сохранится безопасность»[92].

Где же тут любовь? Мы увидим ее мельком примерно столетие спустя в списке множества обязательств, описанных в «Домострое» («Диалоге о домашнем хозяйстве») Ксенофонта (ум. в 356 году до н. э.), современника Платона, с которым они вместе учились у Сократа. Стремясь рассмотреть радости и многообразные обязанности жены аристократа, Ксенофонт представляет читателю образцового мужа Исхомаха, беседующего с Сократом. Когда жена, которую Исхомах никогда не называет по имени, впервые вошла в его дом, она была необразованной четырнадцатилетней девочкой, которую он приютил. Но затем, дав ей время привыкнуть к новой жизни, Исхомах твердо берет жену в оборот, обучая тем задачам, которые она должна выполнять. Подобно тому как боги повелевают «предводительнице пчел», матке, оставаться в своем улье, пока она «ткет» соты, кормит детенышей, прежде чем они полностью вырастут, и посылает рабочих пчел собирать пыльцу, жена должна оставаться в своем доме. Ее работа состоит в доведении до ума всего, что попадает в дом через дверь, — зерна для хлеба, шерсти для одежды и прочего. Если же ей понадобится нечто извне, она посылает своих рабов, а внутри дома жена отвечает за то, чтобы все пребывало в порядке и находилось на своем месте. Жена заботится о детях семейной пары, ибо бог «наделил ее и большей любовью к новорожденным младенцам, чем мужчину» (VII, 24)[93]. Соответственно, место мужа — вне дома: он должен наблюдать за всеми делами за его пределами. Это разделение труда, радостно провозглашает Исхомах, работает идеально: муж и жена являются «партнерами» в уходе за домашним хозяйством.

Любовь в этом оживленном улье оказывается обязанностью жены, если ее муж честен и откровенен с ней, какой и она должна быть с ним. Исхомах поясняет этот момент, вспоминая времена, когда его жена еще наносила на лицо румяна и носила туфли на высокой подошве, желая выглядеть красивой. Но Исхомах не желает терпеть ничего подобного: «Скажи мне, жена, — спросил я, — когда бы ты считала меня как владельца общего с тобою состояния более заслуживающим любви — если бы я показал тебе, что есть в действительности: не хвастался бы, что у меня больше, чем есть, и не скрывал бы ничего, что есть; или же если бы вздумал обмануть тебя: рассказывал бы, что у меня больше, чем есть». Благоразумная жена быстро отвечает: «Я не хочу, чтоб ты был таким. Если бы ты стал таким, я не смогла бы любить тебя от всей души» (Домострой, Х, 3–4). Она обязана любить своего мужа — если он честен с ней.

Однако и муж обязан любить свою жену, если она поступает правильно по отношению к нему, хотя Исхомах говорит об этом косвенно. Поскольку супруги являются «партнерами в телах друг друга», разве он, задается риторическим вопрошанием Исхомах, не «заслуживал бы больше любви», если бы заботился о том, чтобы тело его было сильным, а не разукрашивал себя суриком, дабы казаться более привлекательным? Разумеется, так и есть, из чего следует, что муж сочтет жену «заслуживающей большей любви», если она предстанет перед ним без украшений. Жена улавливает этот намек: «Мне меньше удовольствия было бы касаться сурика, чем тебя… смотреть на цвет краски, чем на твой собственный» (Х, 6–7).

Обязательство любить требует определенных условий, образцового поведения с обеих сторон — и дает женам шанс заключить более выгодную сделку. Именно поэтому жена Исхомаха застенчиво спрашивает его, действительно ли жена является «предводителем» своего улья, ведь «роль главы принадлежит скорее тебе, чем мне: я удивилась бы, если бы это было не так. Хранение и распределение мною того, что находится в доме, казалось бы, думаю, смешным, если бы ты не стал заботиться о внесении в дом чего-нибудь снаружи» (VIII, 39). От жизни, которую Исхомах рисует для своей жены, она не рассчитывает на большее удовольствие, и оба это знают. Это заставляет Исхомаха заверять жену, что некоторые аспекты домашней работы ей понравятся, а затем он предлагает ей серьезную уступку: ей будет «всего приятнее», если она станет настолько деловита, что окажется лучше, чем он: ведь «тебе нечего будет бояться, что с годами тебе будет в доме меньше почета» (VIII, 43). Немощи и морщины старческого возраста представляют серьезную проблему для женщины, которая является «партнером» для тела ее мужа. Пожизненная честь, которую Исхомах обещает своей прилежной жене, дает ей определенное пространство для маневра в рамках параметров, заданных патриархальным укладом.

* * *

Беглый взгляд на классическую греческую семью позволяет предположить, что женщины в самом деле могли находить зазоры в патриархальных порядках, хотя и рисковали слишком сильно их расшатать. Из одного дела, которое рассматривалось в афинском суде, до нас дошли слова некоего Эвфилета, обвинявшегося в убийстве любовника своей жены. В его показаниях говорится:

Когда я решил жениться, афиняне, и ввел в свой дом жену, то сначала я держался такого правила, чтобы не докучать ей строгостью, но и не слишком много давать ей воли делать что хочет; смотрел за нею по мере возможности и наблюдал, как и следовало. Но, когда у меня родился ребенок, я уже стал доверять ей и отдал ей на руки все, что у меня есть, находя, что ребенок является самой прочной связью супружества[94].

Поскольку каждый раз, когда жена хотела искупать ребенка, ей было необходимо спускаться вниз, Эвфилет переселился в женскую половину дома наверху. Их брачное ложе оставалось там же, наверху, но жена часто спускалась вниз, чтобы покормить ребенка и поспать с ним. В конце концов там у нее и завелся любовник. Нам нет нужды знать, чем закончилась эта история, — самое главное, что через некоторое время после заключения брака между мужем и женой возникло своего рода доверие, которое было достаточно сильным, чтобы нарушить правила устройства греческого дома, буквально перевернув его вверх ногами. Но, по-видимому, жена Эвфилета слишком заигралась: как и любовь Исхомаха и его супруги, эта разновидность любви оказалась совершенно условной.

Удачная пара

Возвышение Рима над греческим миром во II веке до н. э. сместило акценты в сфере длительных интимных отношений. Римские браки имели много общего с греческими браками времен Ксенофонта: женщина перебиралась из дома отца в дом мужа, в моногамном браке делался упор на деторождении ради продолжения мужской линии, а в отношении сексуальных связей вне брака использовались двойные стандарты — тем не менее римляне открыто подчеркивали, что мужа и жену должны связывать друг с другом узы чувственности.

Для заключения брака требовалось согласие обоих партнеров, которому надлежало сохраняться в течение всей их совместной жизни, иначе любая из сторон могла инициировать развод. С середины I века до н. э. (возможно, из‐за растущего внимания к отдельной личности и ее счастью) ожидания римлян заключались в том, что супруги будут любить друг друга или по меньшей мере испытывать взаимную привязанность. Идеалом были любящие семьи: мужья и жены обменивались поцелуями, демонстрировали нежную любовь к своим детям и скучали друг по другу в разлуке.

Именно в этой новой атмосфере Музоний Руф, стоик I века н. э., и Плутарх, философ-моралист и автор биографий (ум. в 120 году), бросили вызов давнему представлению о том, что главной целью брака является зачатие детей. Как признавал Музоний, «рождение человеческого существа от такого союза — дело, конечно, великое, но отношения мужа и жены оно не исчерпывает, ибо такое случается и от внебрачного сожительства». Поэтому «в браке прежде всего должно присутствовать настоящее совместное существование, должна быть взаимная забота мужа и жены друг о друге — и в здоровье, и в болезни, и в любых прочих обстоятельствах»[95]. Плутарх, в свою очередь, описывал множество типов брака, лучшим из которых он считал брак, основанный на любви, как наиболее естественный: «Супружеский союз, если он основан на взаимной любви, образует единое, сросшееся целое [по природе]; если он заключен ради приданого или продолжения рода, то состоит из сопряженных частей [подобно комнатам в доме]; если же только затем, чтобы вместе спать, то состоит из частей обособленных, и такой брак правильнее считать не совместной жизнью, а проживанием под одной крышей»[96].

Однако что означали на практике столь возвышенные слова о браке? Ответ на этот вопрос можно найти в ряде писем все того же Цицерона, с чьими размышлениями о дружбе мы уже познакомились в главе 1. Когда Цицерон был изгнан из Рима врагами и опасался за собственную жизнь и имущество, он писал оставшейся в столице супруге Теренции:

Когда я пишу или читаю ваши письма, я обливаюсь слезами так, что не в силах выдержать… Я жажду увидеться с тобой, жизнь моя, как можно скорее и умереть в твоих объятиях… Что мне делать? Как мне просить о приезде тебя, женщину, больную телом и утратившую душевные силы? Не просить? И быть без тебя?.. Знай одно: если ты будешь со мной, то мне не будет казаться, что я совсем погиб. Но что будет с моей любимой [дочерью] Туллиолой?.. Ну а что будет делать мой [сын] Цицерон? Писать больше я уже не в силах; мешает скорбь[97].

Поток слез считался у римлян совершенно приличным для мужчины способом выражения любви между мужем и женой. Увидеть Теренцию еще раз, умереть в ее объятиях — эти страстные чувства выражал человек, женатый уже более тридцати лет. Они, безусловно, служили выражением любви, а к ним примешивались и обязательства — ответственность Цицерона за здоровье жены (как физическое, так и духовное), забота отца о детях и неявная уверенность в том, что если он попросит Теренцию присоединиться к нему, то она не откажет.

И правда, в том же письме Цицерон незамедлительно добавляет конкретные просьбы, которые, полагал он, женой будут исполнены. Цицерон знал, что Теренция была его политической союзницей, прилагавшей все свое значительное влияние, чтобы он смог вернуться в Рим, поэтому писал ей: «Если есть надежда на мое возвращение, то ты укрепляй ее и способствуй этому; если же, чего я опасаюсь, все кончено, то постарайся, каким только сможешь способом, приехать ко мне». Как водилось во многих семьях римлян из высшего общества, жена Цицерона владела собственностью, отдельной от имущества мужа, однако в этом конкретном случае можно было ожидать, что вторая половина станет заодно следить и за делами супруга. Поэтому Цицерон дал Теренции ряд инструкций относительно их рабов: освобождать следует только принадлежащих ей невольников, тогда как судьба его собственных рабов будет зависеть от его успехов на политическом поприще.

Впрочем, самое главное сожаление Цицерона заключалось в том, что ему приходилось просить жену позаботиться о повторном замужестве их дочери Туллии вместо того, чтобы довести это дело до ума самолично. В письме Цицерона Туллия предстает ребенком, хотя в действительности на тот момент ей было почти тридцать лет, причем она уже дважды выходила замуж: первый ее муж умер, а с другим она развелась. Туллия и сама принимала активное участие в поисках очередного супруга — словом, можно утверждать, что у римлян добрачная охота за подходящей парой была еще более тщательной, чем поиски рыцаря, изображенного на карикатуре в New Yorker, который осмотрительно устроил девушке допрос, прежде чем спасти ее от дракона.

Почему же Туллия не могла оставаться незамужней? Как раз это было немыслимо в контексте римских нравов: отсутствие супруга привело бы к утрате репутации, еще одного шанса обрести супружескую привязанность и счастье, а также возможности иметь детей, чтобы порадовать как себя, так и родителей. Когда несколько лет спустя Цицерон потерял веру в Теренцию и развелся с ней, она снова вышла замуж, хотя в то время ей было уже за пятьдесят. Но и для мужчин не жениться снова было столь же немыслимо, поэтому Цицерон тоже обзавелся новой супругой — на сей раз своей юной подопечной. В результате и избранница оратора, и мужчина, на котором в конце концов остановилась Туллия, похоже, оказались довольно опрометчивым выбором «любви» — судьбы обеих пар сложились неудачно.

Разумеется, Цицерон, Теренция и Туллия не были «типичными» римлянами, поскольку они вращались в высших социальных кругах. Тем не менее в их биографиях и любовных историях проявляются некоторые обычаи и идеалы эпохи. Как и другие римские мужья, Цицерон не выставлял напоказ патриархальную властность, а скорее выказывал заботу об обязанностях перед семьей и сожалел о неспособности выполнить собственную часть брачной сделки. Но прежде всего Цицерон демонстрировал себя любящим семьянином.

Впрочем, та бурная политическая эпоха завершилась установлениями императора Августа, который под предлогом возвращения величия Рима ввел и новые — более строгие — брачные правила. При Августе было не только немыслимо, но и незаконно, чтобы взрослые люди не состояли в браке. Внебрачный секс и сексуальные отношения между мужчинами были криминализированы, а бездетные пары подвергались штрафам. А что же любовь? На сей счет свидетельства противоречивы. Историк-ультраконсерватор Дионисий Галикарнасский, писавший в эпоху Августа, подчеркивал важность власти, а не привязанности, ссылаясь на древнюю практику, которая «вынуждала замужних женщин, поскольку у них не было иного выхода, жить в согласии с желаниями мужа, и это заставляло мужей контролировать своих жен, поскольку последние рассматривались как необходимая и неотъемлемая собственность»[98].

При всем том идеал любящей пары сохранял свою актуальность, как можно заметить по надгробным надписям, которые заказывали мужья и жены: на этих памятниках супруги именуются «самыми дорогими», а порой и «самыми любимыми». В одной особенно трогательной эпитафии (сочиненной, несомненно, мужем) покойная супруга утверждает: «Здесь лежит любимая, скромная и счастливая жена, которая была соединена с целомудренным [в этом контексте — верным ей] мужем, но завистливый закон судьбы сделал наши клятвы бесплодными и оставил мне, любящей и несчастной, утешение лишь в том, что позволено мне было окончить жизнь свою в объятиях моего супруга»[99]. На другом надгробии (см. ил. 4) изображены двое освобожденных рабов, которые обращаются друг к другу в назидание случайным прохожим. Муж, находящийся слева, выступает первым:

Она, умершая прежде меня, была моей женой, целомудренной телом, чье сердце было столь же любящим, как и мое.

Жена, справа, отвечает:

При жизни меня звали Аврелия Филематиум, я была целомудренна, скромна, не водилась с простонародьем, была верна своему мужу. Супруг мой был, как и я, вольноотпущенник, и теперь, увы, мы разлучены. На деле был он для меня больше, чем родитель: когда мне было семь лет, он взял меня на колени; теперь же мне сорок лет, и встретилась я со смертью. Муж мой процветал благодаря моей заботе[100].

Между этими надписями на барельефе изображены две сжимающие друг друга руки.

На римских надгробиях была увековечена и любовь к детям, как следует из одной погребальной надписи середины I века до н. э.:

Любезной Лиценции.

Образованная и обученная всем искусствам дева прожила 14 лет.

О вы, блуждающим взглядом глядящие на дом смерти,

замедлите шаг и внимательно прочтите нашу надпись,

которую любовь отца посвятила его дочери

там, где похоронены останки ее тела[101].

В свете имперского законодательства Августа, сохранявшегося с некоторыми изменениями на протяжении нескольких столетий, упомянутый в предыдущей главе отказ св. Перпетуи от семейной жизни оказывается еще более удивительным.

Влияние христианства

Одновременно «бунт» Перпетуи соответствовал христианскому учению, которое являло собой одно из крайних проявлений некоего эмоционального сообщества, изначально имевшего неримское происхождение. По мере того как эта группа укреплялась, расширялась и все более точно определяла себя и свои ценности, ее представления о любви в конечном счете переворачивали представления языческого Рима. Церковь возвела целомудрие — определяемое уже не как верность одному супругу (как было прежде), а как полное безбрачие — на высший уровень, видя в нем лучший способ любить Бога. Супружеская любовь считалась более низкой, а любовь вне брака, согласно учению церкви, вообще не была любовью. Но церковь говорила не за всех, так что кое-кто (мы уже сталкивались с этим в случае с Элоизой и Абеляром и вновь обратимся к подобным примерам в главе 4), а возможно, и многие превозносили до небес любовь, не связанную с браком, даже несмотря на то что власти, поддерживающие официальную линию, устанавливали для нее ограничения.

Христиане рассматривают слова как Ветхого, так и Нового Завета в качестве призыва к действию. Вот некоторые из этих формулировок: «Плодитесь и размножайтесь» (Быт. 1: 28), «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть» (Быт. 2: 24), «Почитай отца твоего и мать твою» (Исх. 20: 12). Однако, с другой стороны, в Евангелии от Луки (Лк 14: 25) мы встречаем такую фразу: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником».

Первым, кто примирил эти противоречивые правила, упорядочив их в рамках единой иерархии, был апостол Павел. В Первом послании к коринфянам (1 Кор.: 7), где излагается его основная доктрина, Павел высказывает желание, «чтобы все люди были, как и я», то есть неженатыми и безбрачными. Если это невозможно, то, адаптируя римское право своего времени, Павел формулирует, что «каждый мужчина должен иметь собственную жену, а каждая женщина — собственного мужа. Муж должен передать своей жене ее супружеские права, а также жена своему мужу» (1 Кор.: 2–3[102]). «Супружеские права» означали секс по первому требованию, но Павел упомянул одно исключение из этого правила: время, посвященное молитве. Наконец, Павел отговаривал супругов от развода: «А вступившим в брак не я повелеваю, а Господь: жене не разводиться с мужем… и мужу не оставлять жены своей» (1 Кор.: 10–11).

Таким образом, мы вновь встречаем множество обязательств и, кажется, речь совсем не идет о любви. Так и есть: в Послании к Ефесянам (5: 22 — 6: 4) любовь сама по себе выступает обязанностью, хотя она закреплена лишь за мужем, который в нуклеарной семье занял место Христа: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу… Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее». Таким образом, брак выступает отражением всего механизма спасения, в связи с чем неудивительно, что церковные соборы пытались взять на себя задачу регулирования матримониальной сферы. Послание к Ефесянам (хотя теперь считается, что оно было написано одним из учеников Павла, которого можно назвать псевдо-Павлом) считалось авторитетным документом, и каноническое право бесконечно разрабатывало положения, выдвинутые самим Павлом, псевдо-Павлом и отцами церкви. Поначалу, восхваляя собственное целомудрие, церковники рассматривали брак прежде всего как способ предотвратить грех прелюбодеяния. Но даже в этом случае они ограничивали супружеский секс запретами, призванными уменьшить его частоту и получаемое от него удовольствие. Периоды воздержания включали Великий пост, Рождественский пост, Пасху, воскресенья, а также время менструации и беременности. Секс считался законным только для продолжения рода, и чем меньше от него удовольствия, тем лучше, — именно поэтому нельзя было использовать необычные позы, предаваться ненужным ласкам или поцелуям, снимать одежду. Кроме того, восхвалялись целомудренные браки. В качестве примера можно привести двух образцовых влюбленных, описанных епископом VI века Григорием Турским: они состояли в браке в течение всей жизни, но никогда не вступали в сексуальную близость, хотя их взаимная любовь была настолько сильна, что после того, как их похоронили отдельно, их могилы чудесным образом соединились.

Поначалу большинство мирян и мирянок относились ко многим из этих запретов совершенно безразлично: брак был семейным делом, и церковь не имела к нему никакого отношения. Однако ситуация начала меняться по мере постепенного появления системы приходов и все более глубокого проникновения церковных учений в жизнь простых людей.

Тем временем менялась и сама церковь, постепенно восстанавливая ценность супружеской любви. Церковь все чаще настаивала на том, чтобы как жених, так и невеста давали публичное согласие на брак, что несколько подрывало родительский контроль, а некоторые духовные лица даже стали утверждать, что брак есть «таинство любви». Все это происходило в то же самое время, когда священнослужителям окончательно навязали безбрачие, в связи с чем целомудренная жизнь (как мы видели на примере св. Бернара) начала насыщаться эротическим зарядом. Проповеди Бернара, превозносившие святое целомудрие, отражали восхваления любви, приносимые многими мирянами (к ним мы обратимся в главе 4). К этому пьянящему вареву из эротических бесед, песен, литературы и, без сомнения, соответствующего поведения церковники добавили священные отношения супругов, провозгласив брак единственным местом, где может существовать подлинная любовь, настоящая любовь между мужчиной и женщиной. Все остальное объявлялось похотью.

Богослов Гуго Сен-Викторский (ум. в 1141 году), велеречивый сторонник этой точки зрения, считал, что Адам и Ева сразу же после своего сотворения стали брачной парой посредством «договора любви», установленного Богом с целью заселения Земли людьми. Этот договор не изменился и после грехопадения, хотя к благой цели брака — рождению детей — затем добавилась не столь добродетельная: брак стал уступкой плотской слабости. «Соединение плоти», в ином случае совершенно греховное, оказалось почетным в браке, хотя целомудренные браки все равно считались лучшим вариантом. Любовь мужа и жены в браке была «таинством и знаком той любви, посредством которой Бог соединяется с разумной душой… при помощи вливания благодати Его»[103].

Наряду с возвышенным взглядом на брак, появились и новые представления о Святом семействе и тех узах любви и заботы, которые его объединяли. Об этом можно судить, к примеру, по резьбе из слоновой кости XII века (см. ил. 5), на которой Мария, Иосиф и младенец Иисус связаны вместе скрещением их ладоней и рук. Бесчисленные последующие изображения Святой девы, кормящей грудью или играющей с младенцем Христом, свидетельствуют об обожествлении семейной жизни и придании ей эмоциональной насыщенности. Эмоциональное значение семьи для того времени раскрыл не кто иной, как Элред Ривоский, столь патетически рассуждавший о прелестях дружбы единомышленников (см. главу 1) — он же давал и пояснения о том, как нужно творчески соучаствовать в жизни Христа и Марии:

Сначала войдите в горницу пресвятой Марии и вместе с ней прочтите книги, которые пророчествуют о девственном рождении и пришествии Христа. Ожидайте там появления ангела… Затем со всей вашей преданностью сопровождайте мать, когда она направляется в Вифлеем. Приютитесь вместе с ней в укрытии, присутствуйте во время родов и помогайте ей, а когда младенца положат в ясли, произнесите слова ликующей радости[104].

Излагая этот сюжет дальше, Элред велит читателю присоединиться к Деве Марии в поисках юного Иисуса, потерявшегося в Иерусалиме (Лк 2: 48), разразиться слезами облегчения, когда он обнаружится, и т. д.

Подобное эмоциональное отождествление со сценами из земной жизни Христа привело к тому, что примерно столетие спустя св. Франциск Ассизский впервые разыграл сцену с яслями, о которой повествуется в Евангелиях от Матфея и Луки[105]. А это, в свою очередь, было частью более масштабных инсценировок в реальном времени всех главных событий Ветхого и Нового Заветов не только в пространстве храмов, но и в городах по праздничным дням, когда все люди могли выйти на улицы, чтобы посмотреть представление, провозгласить здравицы Святому семейству и высмеять гонителей Христа. В одной дошедшей из Германии народной драме семейный круг с участием Иосифа, предстающего в качестве самого любящего мужа и отца, получает такое воплощение:

Иосиф (неся колыбель): Мария, я крепко поразмыслил и вот принес тебе колыбель, в которую мы можем положить младенца.

Мария (поет): Иосиф, дорогой мой муж, помоги мне укачать малыша.

Иосиф отвечает: С радостью, моя дорогая женушка[106].

* * *

Разумеется, одно дело — бросить взгляд на любящую семью Христа, и совсем другое — узнать, какой была настоящая средневековая семья: во втором случае мы, несомненно, обнаружим огромное разнообразие сценариев. Тем не менее не вызывает сомнений, что идеальные образы будут одновременно и отражением земных отношений, и моделью для них. Святость и неразрывность брачных уз, идея супружеского долга, предписание иметь детей, подразумевающее обязательства воспитывать их в почтении к родителям и быть хорошими христианами, — этим темам посвящались еженедельные проповеди в церкви, которые миряне обязаны были посещать по меньшей мере раз в год.

Действительно, в Послании к Ефесянам (6: 1–4) прямо сказано: «Дети, повинуйтесь своим родителям в Господе… И вы, отцы, не раздражайте детей ваших, но воспитывайте их в учении и наставлении Господнем». А что должны были делать матери? Один из ранних образцов должного материнского поведения обнаруживается в биографии жившей на юге Франции дворянки Дуоды, чей младший сын Гильом находился на севере страны при дворе короля. Мальчик был взят в заложники после того, как его отец и муж Дуоды, граф Бернар Септиманский, один из самых влиятельных людей монархии Каролингов, поссорился с королем. «Я взволнована и исполнена желания совершить нечто для тебя», писала Дуода своему сыну. Это «нечто» было наставлением, наполненным молитвами, стихами и советами «для здоровья души твоей и тела». Мать также хотела напомнить Гильому о том, что ему следует делать ради нее[107]. Она опасалась за жизни всех членов семьи, но никогда не ставила под сомнение права или решения своего мужа: Гильому Дуода предписывала чтить отца своего сразу же вслед за Богом, то есть у нее были четкие приоритеты. Однако уже то, что Дуода взялась за составление руководства для сына, утверждает ее материнскую прерогативу указывать Гильому, как вести свою жизнь. В этом документе говорилось не только о любви матери к сыну, но и — причем в первую очередь — о его обязательствах перед ней. Патриархальный контроль мужа и отца над супругой и семьей от этого не уменьшался, однако наставление Дуоды сыну, как и ряд других примеров, демонстрирует, каким образом жены могли раздвигать границы отведенных им ролей, даже при их исполнении.

Наставления обычно писались мужчинами-священнослужителями, а не женщинами. Одним из практических руководств с житейскими советами был популярный труд Роберта де Брюнна (Мэннинга) «Наставление о грехах» (1303), где библейские и церковные учения использовались для изложения в очаровательных стихотворных куплетах на народном языке идеалов и нормативных социальных ожиданий, бытовавших в Англии того времени. В этом перечне нередко появляются семейная любовь и налагаемые ею обязательства. Родителям предписывалось любить своих детей и не порицать их за мелкие проступки, тогда как детям надлежало не пренебрегать дисциплиной, установленной родителями. А когда детям приходит время жениться, родители должны не стремиться к обогащению, а заботиться о том, чтобы их отпрыски вступали в брак по «непоколебимой любви»[108].

Родители действительно выигрывали от богатой партии, да и многие дети, вероятно, не возражали против этого. Тем не менее случались и исключения, как это явствует из истории Марджери Пейстон, жившей в Англии в XV веке. Ее семья дворянского происхождения обладала большими амбициями, дела ее шли в гору. Тем не менее Марджери тайно вышла замуж за судебного пристава, работавшего на ее семью, а когда об этом узнали родители, настаивала, что пошла на этот союз по своему согласию и «если эти слова не делают его юридически обязательным, она готова заключить его» прямо здесь и сейчас[109]. Брак Марджери оказался заключен по любви.

Однако во французском «Наставлении для хорошей жены» — руководстве, написанном неким мужчиной, предположительно, в конце XIV века, — места любви не находилось. Автор этого произведения, аттестующий себя в качестве преуспевающего пожилого парижского мужа, охотно дает наставления своей пятнадцатилетней невесте, но не столько, по его утверждению, для самого себя, сколько для того, чтобы она тем самым «могла лучше служить другому мужу»[110]. Подобно Ксенофонту в диалоге о домашнем хозяйстве, только гораздо более подробно, автор «Наставления» перечисляет все, что должна освоить его жена, дабы обеспечить деятельную, комфортную и благоустроенную домашнюю жизнь. Когда он рассказывает жене, как приучить ястреба лететь на поиски добычи, а затем возвращаться на руку, когда преподносит ей поверхностные уроки по садоводству, кулинарии, развлечениям, удовлетворению потребностей мужа и нравоучения об опасностях секса для удовольствия, заметно, что за всем этим скрывается единственная главная обязанность — послушание. Поведению жены задается модель необычайно терпеливой и покорной Гризельды — героини одной из новелл «Декамерона» Джованни Боккаччо (ум. в 1375 году), которая обрела невероятную популярность в течение последующих столетий. В этой истории, не без удовольствия сообщает автор «Наставления для хорошей жены», могущественный дворянин Вальтьери выбирает себе в жены добрую и красивую дочь очень бедного человека. Прежде чем жениться, он просит, чтобы Гризельда поклялась быть послушной ему во всем, без противления «словом или делом, знаком или мыслью». Гризельда соглашается: в этой истории, появившейся в эпоху укрепления власти сеньоров, домашнее хозяйство должно выступать отражением политии. Стремясь проверить послушание и терпение жены, Вальтьери забирает их детей, чтобы, по его утверждению, убить их. Подобно библейскому Иову — и даже в большей степени — Гризельда не выказывает обиды, когда муж обрушивает на нее все свои удары. Наконец Вальтьери притворяется, что у него имеется папское разрешение на развод с ней и новый брак — теперь Гризельда должна подготовить свадебные торжества. Она покорно подчиняется всему, говоря мужу: «все, что нравится тебе, должно нравиться и мне». В «счастливом конце» и этот недоверчивый муж наконец обретает доверие: обнаруживается, что все перипетии были лишь испытанием, и семья воссоединяется, — но фантазия об обязательствах уступает здесь место извращению — тотальному контролю над другим человеком.

Идеал Вальтьери усвоили или по меньшей мере проповедовали и некоторые женщины. Например, Кристина Пизанская (ум. в 1430 (?) году), которая рано овдовела, но могла содержать себя и свою семью на собственные писательские доходы и в определенном смысле выступала предшественницей феминизма. Тем не менее она завершила свою книгу «О граде женском», посвященную «славным дамам и женщинам, достойным похвалы», таким предостережением:

Вы, замужние дамы, не презирайте подчинение своим мужьям, поскольку иногда независимость не самое лучшее для детей творения… Жены, чьи мужья отличаются миролюбием, добротой и благоразумием, чьи мужья им преданы, хвалят Бога за это благо… А те жены, чьи мужья свирепы, подлы и жестоки, должны стараться терпеть их, пытаясь преодолеть их пороки[111].

Такие формулировки вторили официальной точке зрения — но этим она не исчерпывалась. Каноническое право, помимо всего прочего, призывало супругов заботиться друг о друге. Это требование, которое буква закона именовала «супружеской привязанностью», наряду с условием, что жених и невеста должны добровольно согласиться на брак, позволяло некоторым женам (равно как и некоторым мужьям) оспаривать браки в церковных судах. Ряд дел, которые рассматривались в епископальном суде сицилийского города Катания в позднем Средневековье, демонстрируют, что и у мужей были обязанности: их наказывали за оставление семьи, за неспособность содержать своих жен и детей, а порой и за прелюбодеяние. Кроме того, суд признал недействительной помолвку двух молодых людей, Бетты и Джованни, которые оспорили ее, утверждая, что на это согласились лишь их родители; Бетта говорила: «я никогда не хотела быть помолвленной с ним или выйти замуж за него; я не желала его и не желаю»[112].

Любовь — это все, что нам нужно?

В XVIII веке мы постоянно находим слова любви в письмах, которыми обменивались мужья и жены, а равно и те, кто делал в любви лишь первые шаги. В те времена, когда европейцы стремились исследовать, эксплуатировать и завоевывать Новый Свет и Африку, именно письма зачастую оказывались единственным способом поддерживать связи между людьми. Этой практике способствовала всеобщая грамотность, а появление регулярных служб доставки почты позволяло влюбленным парам даже ухаживать друг за другом на расстоянии. В необходимости добиваться согласия возлюбленной не было ничего нового — это уже давно служило неотъемлемым условием для осуществления брака. Более того, представление о том, что любовь должна предшествовать браку, в определенных кругах уже стало культурным идеалом (прежде мы видели отдельные признаки этого представления, а более подробно рассмотрим его в главе 4). Новизной в эпоху Просвещения было всеобщее убеждение, что для вступления в брак мужчина и женщина должны сначала полюбить друг друга. Кроме того, вступать в брак приходилось почти всем — по меньшей мере в протестантских странах, где монахов и монахинь изгоняли из монастырей, а священникам надлежало иметь семью. В то же время протестантские теологи еще более решительно, чем католические священнослужители, настаивали, что брак — это союз любви. В результате поиск любовного партнера стал своего рода обязанностью.

Любовные письма, которыми в XVIII веке обменивались на протяжении длившихся годами ухаживаний, — написанные от руки со скрупулезной тщательностью, на самой лучшей бумаге, которую только могли позволить себе корреспонденты, заполненные постскриптумами, выражающими неудержимость любви, — свидетельствовали о чувствах, которые часто служили прелюдией к браку. Письма мужчин, как правило, были напористыми, письма женщин — более скромными и осторожными. Эти документы демонстрируют культурные модели маскулинности и феминности, при помощи которых люди выражали свои эмоции (см. ил. 6). Даже сегодня, стремясь рассказать о своей любви и других чувствах, мы, как правило, обращаемся за советом к сильно потрепанным временем образцам. Чувства от этого не становятся менее искренними — мы и правда не можем быть полностью оригинальными в подобного рода ситуациях, иначе нас не поймут. В XVIII веке существовало множество доступных для влюбленных моделей поведения. Некоторые из них представляли собой руководства, где предлагались уместные образцы для признаний в любви, ведущей к браку; другие модели содержали советы, как завязать роман (их мы рассмотрим в следующей главе). Так или иначе, ключом к отношениям влюбленных выступали письма: в таких романах, как «Памела» Сэмюэла Ричардсона и «Юлия, или Новая Элоиза» Жан-Жака Руссо, главные герои раскрывались перед читателем исключительно в письмах, а не через повествование.

Впрочем, не все зафиксированные в письменном виде модели ухаживания относились к эпистолярному жанру. Анонимное английское произведение «Искусство ухаживания, или Школа любви» представляет собой несколько лукавый диалог влюбленных по имени Томас и Сара, который начинается с высказывания Томаса: «О, любовь моя, как счастлив я, что встретил тебя!» Однако Сара дает осмотрительный ответ: «Я слишком умна, чтобы верить всему, что говорят мужчины». Но когда Томас настойчиво признается в своей любви, она перестает ходить вокруг да около: «Хорошо, буду откровенной с вами, Том, потому что не могу больше терпеть: если вы любите меня так, как утверждаете, давайте поженимся, как только вы этого пожелаете, а затем делайте то, что вам будет угодно. Что касается наших состояний, то они вполне сопоставимы, так что не обращайте на это внимания». (Любовь для мудрой Сары тут явно выступает не единственным соображением.) Том отвечает ей восторженными, хотя и посредственными стихами:

Коль согласна ты стать моей милой невестой,

Все заботы я изгоню, и пока будешь ты рядом

Лежать, тяжко дыша, ночь скроет твой румянец.

Ночь, пристанище юной любви,

Расскажет тебе, как сильно люблю я[113].

Как можно заметить, обязанности Сары начинаются с постели, а продолжаются традиционными домашними занятиями. Элиза Моуд, богатая и хорошо образованная молодая женщина из Филадельфии середины XVIII века, писала своей подруге об одном человеке, которого они обе знали:

Неужели он думает, что все дело нашей жизни состоит только в том, чтобы научиться готовить колбаски или пожарить кусок мяса, заботиться о доме — в общем, упражняться в приличном ведении домашнего хозяйства? Все это, не спорю, необходимо. Но разве мы не можем заниматься этим и одновременно заботиться о своей душе? Следует ли нам пренебрегать самым ценным из опасения обидеть наших хозяев?[114]

«Наших хозяев»! В контексте колониальной Америки, населенной рабами и их хозяевами, Элиза использовала действительно очень сильную формулировку, хотя и признавала, что забота женщины о домашнем хозяйстве и правда «необходима». Подобно образцовой жене у Ксенофонта и послушной супруге из «Наставления почтительной жене», она принимала все ожидания, даже если ее раздражала мысль о том, что они создадут ограничения для ее собственной деятельности.

За полвека до того, как Элиза из Филадельфии задумалась об обязанностях жен, француженка Мадлен де Скюдери (ум. в 1701 году) могла позволить себе состоятельную жизнь на доходы от своих произведений, чтобы вообще не вступать в брак. Кроме того, она не хотела заводить любовника, опасаясь душевных страданий, вероятной беременности и последующего появления детей. Вместо этого она ввела в оборот и культивировала идею сверхутонченной любви-дружбы между мужчиной и женщиной, называя ее «нежностью». Кульминация такой любви достигалась не в постели, но, как и в случае соблазнения, «нежность» зависела от страстного мужского влечения. Героиня популярного произведения мадам де Скюдери «Клелия» предлагает своим потенциальным любовникам — или, точнее, «друзьям» — карту Страны нежности. Подобно детской игре «Конфетляндия», участники должны начать с самой первой ступеньки — Новой дружбы — и далее подняться по узкой тропинке, полной испытаний, к цели — Благодарности и Уважению. По пути потенциальный друг должен посетить города Поклонения, Любовных писем, Почтения и многие другие места, избегая пойти путем Сплетен или Непостоянства, а также самого пагубного исхода — утонуть в озерах Вражды или Безразличия. В верхней части карты находится Море опасностей, а за ним расположились Неизведанные земли — вероятно, именно там случается секс. Страна нежности мадам де Скюдери появилась в эпоху, когда в моде были исследования и завоевания европейцев в Новом Свете — когда поэт Джон Донн мог сравнить раздевание своей любовницы с исследованием Америки. Она служила дерзким ответом женщины на мужские фантазии. Возможно, мужчины желали, чтобы женщины вели себя так, как призывал Донн: «Моим рукам-скитальцам дай патент // Обследовать весь этот континент»[115]. Но в мире, созданном де Скюдери, эти руки были связаны — написанием любовных писем. Обязанности в этом мире — быстро перемещаться по карте или оказаться в глухом тупике — ложились на мужчин, тогда как суждение о том, продвигаются ли мужчины в верном направлении, выносили женщины. В своем салоне, который регулярно собирался по субботам, де Скюдери одевалась как древнегреческая поэтесса любви Сафо, а ее поклонники-мужчины носили костюмы других исторических или мифических персонажей. Все это было чем-то большим, чем игра, ибо такие отношения длились годами: близкая дружба де Скюдери с коллегой-писателем Полем Пеллиссоном завершилась лишь с его смертью, случившейся незадолго до ее собственной. Возможно, сегодня это можно сравнить с любовными ролевыми играми — по меньшей мере с теми, которые требуют от участников погружения, самоотдачи и отложенного удовлетворения.

* * *

Как поиски любви, так и описанные де Скюдери поиски нежности не предполагали четких описаний того, что вас ждет, когда вы пересечете Море Опасностей — когда вы и в правду вступите в брак. В XIX веке романы наподобие «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте заканчивались словами «Читатель, я стала его женой»[116]. Или же, как в «Госпоже Бовари» Гюстава Флобера, в таких произведениях рассматривались трагические последствия брака, который не оправдал блаженных ожиданий, обещанных романами и красочными книгами с картинками. «Там было все про любовь, там были одни только любовники, любовницы, преследуемые дамы, падающие без чувств в уединенных беседках… дремучие леса, сердечные тревоги, клятвы, рыдания, слезы и поцелуи… герои, храбрые, как львы, кроткие, как агнцы, добродетельные донельзя»[117]. Эмма Бовари, до замужества думавшая, что влюблена в своего мужа, обнаружила, что он отнюдь не был мчащимся к ней на вороном коне «рыцарем в шляпе с белым плюмажем» из ее мечтаний, а представлял собой унылую посредственность, чья «речь была плоской, словно панель». Когда же в Эмме пробудилось возбуждение, вызванное любовником, она почувствовала, что наконец вступила в царство, где жили в «трепете счастья» героини романов, но все же вскоре ей захотелось надеть «кольцо, настоящее обручальное кольцо, в знак любви до гроба». Жизнь с возлюбленным не оказалась вечной и вскоре закончилась. Но предположим, что мечты Эммы сбылись и они жили бы вместе вечно. Что тогда? Принесла бы Эмме семейная жизнь с возлюбленным удовлетворение, которого она так жаждала?

Примерно в то же время, когда писал Флобер, представители белого американского среднего класса, в особенности из северных штатов, вырабатывали ритуалы ухаживания, призванные обеспечить счастье, которое для Эммы Бовари оказалось столь неуловимым, и возлагали надежды на познание «истинного я» друг друга[118]. Как и в XVIII веке, важным средством выражения чувств оставались письма, но теперь, столетие спустя, требовалось гораздо больше, чем признание в любви, — возникла потребность в раскрытии себя. «Свободное излияние мыслей ваших и чувств стало одним из величайших удовольствий в моей жизни», — писал некий Альберт Жанен объекту своих ухаживаний Вайолет Блэр. Издатель цитируемого сборника писем извинялся, что предлагает «образцовую» любовную корреспонденцию, поскольку «подходящие формулировки могут исходить только из самых глубоких тайников человеческого сердца». Одна юная дама умоляла своего сдержанного жениха: «Джеймс, напишите мне обо всем этом. Может быть, это станет для вас облегчением. Позвольте мне разделить ваши трудности. Дайте мне знать о них. Я смогу посочувствовать вам». Здесь обязательство быть откровенным сливается с фантазией о единодушии. Точно так же американский писатель Натаниэль Готорн, ухаживая за Софией Пибоди в 1830‐х годах, утверждал: «Ваши письма позволяют все глубже проникать в ваше существо, но все же у меня не возникает чувство удивления от того, что я вижу, чувствую и узнаю в них. В глубинах вашего сердца мне все знакомо так же, как у себя дома».

Католики уже давно привыкли исповедоваться в своих грехах, а американцам-нонконформистам было свойственно обращаться к собственной душе перед Богом, порой представляя свидетельства о своем духовном прогрессе перед всей конгрегацией. Романтическое движение, начавшееся в самом конце XVIII века (см. главу 4), противопоставляло социальным условностям, общественным нравам и предписанному этикету «истинные» мысли, личные страсти и неподдельную искренность. Для авторов любовных писем XIX века стало обязательным моментом размышлять о своем внутреннем «я» и выражать его, культивировать свою особую индивидуальность, чтобы доверить ее другому человеку. Частью ритуалов ухаживания стали поцелуи и ласки, поскольку секс тоже понимался в качестве одного из аспектов самораскрытия как тела, так и души.

Несмотря на то что влюбленные раскрывались в отношениях полностью, им — в особенности мужчинам-ухажерам — часто требовалось пройти дополнительные испытания, чтобы доказать свою непоколебимую привязанность. В некотором смысле эти испытания замещали практику принятия решения родителями: сомнения женщин по поводу их «свободного» выбора устранялись путем возникновения серьезных препятствий, которые следовало мужественно преодолеть. Например, даже после того, как Вайолет Блэр излила Альберту свое сердце, она все же подвергла возлюбленного чрезвычайным испытаниям, в какой-то момент сделав вид, что у него есть соперник, в другой раз «вроде бы» прервав их взаимные ухаживания, а в третий — дав Альберту повод сделать это самому. Несмотря на то что Альберт весьма умело справлялся с этими испытаниями, Вайолет предвидела грядущие неприятности, признаваясь в письме: «Что за злосчастная буква М, с которой начинаются медицина, мученичество, мертвечина и матримониальные связи!»

Вайолет очень хорошо знала, что, как только пара вступает в брак, обязательства по ухаживанию, как правило, заканчиваются, поскольку каждый из супругов берет на себя предписанные им гендерные роли: мужчины преуспевают в общественной жизни вне дома, а женщины следят за домашним очагом. Большинство супругов старались проводить различия между романтическими волнениями и устоявшимся течением супружеской жизни, но это автоматически не приводило к удовлетворенности. В целом, пока мужчины купались в лучах семейного счастья, наслаждаясь «своим милым маленьким домом», женщины, как правило, стремились к тому, что по определению обещали ритуалы ухаживания, — к партнерскому браку, в котором два человека, раскрыв друг другу душу, становились компаньонами в общем предприятии, которое приносило удовольствие обоим супругам. Однако случалось такое редко.

Начиная с 1920‐х годов в книгах с полезными советами, журнальных статьях и романах стали предлагаться новые способы сохранения пикантности ухаживаний и любовных отношений еще долгое время после свадьбы. Первая мировая война привела к тектоническим изменениям ценностей и традиций, среди прочего освободив «женщин-эмансипе». Еще до того, как это произошло, новое значение эротической жизни придали сексология Хэвлока Эллиса и психоанализ Зигмунда Фрейда. Вслед за этими изменениями вышла получившая огромную популярность книга Мэри Стоупс о супружеском сексе, где мужьям советовалось учитывать ежемесячные «приливы любви» своих жен. В этой работе приводились графики приливов и отливов женского сексуального желания, объясняющие, когда следует заниматься любовью, а когда необходимо от этого воздерживаться. Мужьям было рекомендовано превращать каждый половой акт в момент «нового ухаживания», что совершенно противоречило понятию супружеского долга или женского послушания[119]. Но не только мужья должны были следить за «приливами любви» — свои обязанности существовали и у жен, от которых требовалось позволять супругам заниматься чем-то помимо семейных отношений, а кроме того, женам следовало формировать собственные интересы за пределами дома. Тем самым Стоупс разглядела будущий тип семьи, которая будет производить на свет не только детей (сама она выступала за контроль над рождаемостью), но и некую «метафизическую сущность», представляющую собой «идеальный союз мужчины и женщины в любви». Однако речь не шла о «компаньонском браке», на который в XIX веке рассчитывали некоторые женщины в откровенных любовных письмах.

Другие специалисты и писатели послевоенного периода действительно указывали, что женщинам следует максимально идти на компромиссы, необходимые для гармоничного брака, — вести домашнее хозяйство в рамках разумного бюджета, противостоять соблазнам все более охваченного консюмеризмом общества и прислушиваться к сексуальным пожеланиям своих мужей. Популярная писательница, журналист и сценарист Элинор Глин предложила мужчинам выполнить несколько заданий в браке: «Обращайте внимание на свои манеры и будьте вежливыми. Подумайте о мелочах, которые могли бы понравиться вашей жене… Постарайтесь запомнить годовщины, имеющие для нее эмоциональное значение, делайте ей маленькие подарки, а главное, говорите то, что ей приятно»[120]. В то же время Глин советовала женам: «Оставайтесь неизменно милыми и любящими, чтобы вне зависимости от того, какие настроения и капризы охватывают его при встречах со многими другими представительницами вашего пола, у него никогда не возникало бы иных воспоминаний, кроме как о любви и мире дома». Таким образом, перед нами вновь оказываются старинные двойные стандарты, знакомое навязывание отдельных сфер — мужчина за пределами дома, а женщина внутри. И все же Глин была готова в равной степени возлагать вину за несчастливый брак на обоих супругов, призывая их извиняться, «мириться» и не дуться друг на друга.

* * *

Фантазия о том, что любовь — это все, что нам нужно, — на самом деле включает два сюжета. Первый из них — о том, что лишь сегодня брак (или пожизненные партнерские отношения) ассоциируется с любовью, а второй — о том, что благодаря любви все, что раньше было обязательным, основанным либо на патриархальных традициях, либо на обетах, либо на том и другом сразу, теперь должно автоматически проистекать из любви. Однако эти сюжеты основаны на непонимании как прошлого, так и настоящего. Некие ожидания относительно разделения труда действительно существовали всегда: домашняя сфера принадлежала жене, а работа, путешествия, военная служба и общественная жизнь — мужу. Но, наряду с этими обязательствами, любовь в целом также выступала ожидаемой составляющей брака, а иногда и самóй его основой: Одиссей сделал выбор в пользу своей жены, а не влюбленной в него богини, Цицерон терзался в изгнании без своей Теренции, псевдо-Павел предписывал мужьям любовь в качестве долга, христианская церковь объявила, что брак есть таинство любви, влюбленные раннего Нового времени обменивались письмами с уверениями в своих чувствах, а Мэри Стоупс рассказывала мужьям, как поддерживать свою страсть. Конечно, в прошлом случались и несчастливые браки, семьи создавались по вынужденным обстоятельствам и без любви (вспомним о том, в какой брак могли бы вступить сицилийцы Бетта и Джованни, если бы на помощь им не пришел церковный суд), или же браки заключались не по принуждению, но все равно без любви — сегодня о таких браках свидетельствует значительное число разводов.

В наши дни на Западе большинство людей женятся по любви, однако — по меньшей мере в экономически развитом мире — сфера за пределами дома принадлежит как мужьям, так и женам. В 1948 году на долю женщин приходилось 28,6% рабочей силы США, а в 2016‐м этот показатель почти удвоился и составлял 46,8%. В 1975 году среди матерей детей в возрасте до трех лет работали 34,3%, а к 2016-му соответствующая доля выросла до 63,1%[121]. Тем не менее, за некоторыми привилегированными исключениями, как мужчины, так и женщины не отказались от ожиданий, характерных для прошлого. Проблема заключается в том, что теперь домашняя сфера превратилась, используя формулировку Арли Хохшилд, во «вторую смену» для женщин, которые обычно выполняют основную часть работы по дому и уходу за детьми — в среднем они посвящают домашним делам на два часа в день больше, чем мужчины[122]. (Любопытно, что, согласно одному исследованию, опубликованному в 2007 году, бремя домашнего труда распределяется гораздо более справедливо в семьях геев и лесбиянок, чем в гетеросексуальных парах[123].) Понятие «вторая смена» появилось в работе Хохшилд из рассуждений одной участвовавшей в ее опросах женщины, которая, впрочем, «решительно противилась самой идее, что ведение домашнего хозяйства является чем-то вроде „трудовой смены“. Семья была ее жизнью, и она не хотела сводить эту жизнь к работе»[124]. Анонимная респондентка Хохшилд сопротивлялась такой постановке вопроса, но в действительности ситуация обстояла именно так — или по меньшей мере таково было ее ощущение. «Семья была ее жизнью», но у этой женщины еще была и работа вне дома — представим себе, что жена из произведения Ксенофонта поставила (сама себе!) задачи не только по дому, но и по управлению поместьями, будучи пчелиной маткой и рабочей пчелой одновременно.

Сегодня многие женщины считают, что «вторая смена» — это не просто работа, а еще и то, что Хохшилд называет «эмоциональным трудом» — требование «проявлять чувства» определенным образом[125]. Этот термин нередко использует исследовательница Джемма Хартли в работе о разочарованиях, гневе и полном истощении, связанных с ведением домашнего хозяйства наряду с работой вне дома. По утверждению Хартли, девочек с детства обучают (в семьях, школах и при помощи ролевых моделей) управляться с «эмоциями своего партнера — предвосхищать его потребности, предупреждать его неудовольствие и сохранять мир»[126]. Женщинам, добавляет Хартли, надлежит брать на себя все разнообразные обязанности по рождению и воспитанию детей — даже если их мужья предлагают свою «помощь», — а заодно они еще и должны пытаться чувствовать себя бодрыми, выполняя свои обязанности, какими бы измученными или обиженными они ни были. Женщины притворяются, позволяя ожиданиям — как собственным, так и других людей — управлять их сердцами. «Почему мы придаем больше ценности бесхитростным, неуправляемым чувствам?» — задается вопросом Хохшилд. Ответ, по ее мнению, «должен заключаться в том, что их становится все меньше»[127].

Апофеоз представления о том, что любовь — это все, что нам нужно, пришелся на 1960–1970‐е годы. Идеалы «свободной любви» и «внутренней подлинности» обретали популярность на фоне ожесточенной войны США во Вьетнаме и требований образовательных реформ, выдвинутых европейскими студентами. В Соединенных Штатах менеджеры продвигали те же самые ценности в сфере труда, как будто такие реалии, как увеличение рабочего времени и снижение заработной платы, становятся второстепенными проблемами, если работа является «осмысленной». «Делай то, что любишь», — так звучала мантра Кремниевой долины[128]. О «менеджерах» идеологии, выраженной формулировкой «Все, что нам нужно, это любовь», тоже можно сказать, что они занимались продвижением собственных интересов. Одноименная песня была написана и исполнена группой молодых мужчин, роман «История любви» тоже был создан мужчиной, который вложил эту историю в уста вымышленного мужчины по имени Оливер. Если повнимательнее вчитаться в это произведение, то можно обнаружить, что на самом деле его героиня Дженни безоговорочно приняла все, что требовал от нее брак с Оливером: отказалась от университетского образования ради изучения музыки, поддерживала мужа, пока он учился на юридическом факультете, готовила ужин на скромные деньги, вернувшись с работы, и, конечно же, сменила фамилию. Однако автор романа самоуверенно утверждает, что все ее действия были мотивированы любовью.

Мощное обязательство не чувствовать себя обязанным противоречит другому идеалу — партнерскому браку, который фактически требует, чтобы оба компаньона вместе работали, ухаживали за детьми и вели домашние дела. Когда все происходит не так, как предполагает каждый из партнеров, они задаются вопросом: действительно ли он/она любит меня? Марджори Хансен Шевиц, автор книги «Синдром суперженщины», признает, что даже она, утверждающая в своем произведении, что женщины на все способны, в какой-то момент представила, что если бы муж «действительно любил» ее, то заметил бы, как усердно она работала… и спешил бы к ней на помощь с неутомимой находчивостью»[129]. Однако вместо этого муж жаловался, что такие мужчины, как он, и так много всего делают, устали от жалоб женщин и вполне готовы бросить своих жен, чтобы «найти кого-то другого, кто мог бы заботиться о них». По сути, он утверждал, что если бы жена действительно его любила, то оценила бы все, что он уже сделал, и перестала бы ворчать, побуждая его делать еще больше.

Идеал Оливера и Дженни еще сильнее противоречит модели «текучей любви», предложенной социологом Энтони Гидденсом. Эта модель «предполагает равенство в эмоциональной отдаче и получении». В такой любви присутствует множество обязательств, зависящих от той «степени, до которой каждый из партнеров готов раскрыть свои интересы и потребности другому и стать уязвимым со стороны этого другого»[130]. Это предполагает еще большие требования в сравнении с обязанностями, которые возлагали друг на друга влюбленные XIX века: любовь здесь должна не только раскрывать личность, но и в качестве собственного «первого приоритета» выступать в качестве «саморазвития». Гидденс в работе конца 1980‐х годов называл это «чистой любовью», полагая, что она начинает характеризовать — и должна это делать, учитывая акцент, который в эпоху модерна делается на автономии и индивидуальности, — любовную жизнь молодых людей того времени. Такая любовь не обязательно моногамна — скорее, она зависит от признания партнерами, «„вплоть до дальнейшего уведомления“, что каждый приобретает из этих отношений выгоду, достаточную для того, чтобы считать их продолжение стоящим делом».

Гидденс признает, что партнер, получивший подобное «дальнейшее уведомление», может испытывать страдание, — и это почти наверняка произойдет. Даже в преданных друг другу отношениях, допускает Гидденс, царит беспокойство, в них всегда возникает вопрос: «Действительно ли она любит меня — или же я люблю ее больше?» Тем не менее Гидденс, похоже, вполне уверен, что идеал возможен: вся штука заключается в том, чтобы достичь равновесия между автономией и зависимостью. Однако, как показали последующие исследования, взаимность и обоюдность не обязательно являются идеалом для многих современных пар даже в западных обществах вне зависимости от возраста, классовой принадлежности, сексуальной ориентации, политических убеждений, религиозных верований, широты социальных связей и многих других факторов. И даже когда слияние душ является идеалом, реальность «пережитого опыта» редко ему соответствует[131].

Популярный философ Ален де Боттон в одной опубликованной несколько лет назад и вызвавшей масштабную дискуссию статье попытался утешить разочаровавшиеся пары, в чьих отношениях отсутствует слияние душ (не говоря уже о романтике), показав, что сама возможность этого довольно низка. По утверждению де Боттона, необходимо отказаться от представления «о том, что существует совершенное существо, которое может удовлетворить все наши потребности и предупредить каждое наше желание. На смену романтическому взгляду должно прийти трагическое — а порой и комическое — осознание того, что любой человек способен нас расстраивать, злить, раздражать, сводить с ума и разочаровывать, а мы делаем то же самое в ответ, причем без всякого злого умысла». Здесь перед нами появляется нечто противоположное слиянию в любви: это попытка искоренить фантазию о любви — а возможно, и любые фантазии в принципе, — не предлагая иной альтернативы, кроме того, что наш партнер «не совсем уж плохой человек»[132].

Фильм «Малкольм и Мари», выпущенный на Netflix в 2021 году, дает остроумный ответ на вопрос об отношениях без обязательств из «Истории любви», причем не столь пессимистичный, как решение, предложенное де Боттоном. Главные герои, два профессионала сцены, уже давно вместе: он — режиссер, только что добившийся успеха, она — неудачливая актриса. На закрытом просмотре своего нового кинохита он благодарит всех, кто помогал ему, кроме нее. Какое-то время она переживает боль, а затем — как того требовали бы близкие отношения — выражает свои чувства. Он просит прощения, но этого оказывается недостаточно, и на протяжении большей части фильма герои предаются взаимным нападкам — их слова становятся все более резкими и обидными, а затем они безуспешно пытаются «забыть об этом» и заняться любовью. Оба персонажа питали определенные фантазии, которые проговариваются в ходе их споров, о том, что каждый должен дать другому нечто, но этого не произошло. Она отдала ему всю себя (в основе сюжета фильма, снятого режиссером, фактически лежала история ее жизни), и он должен быть за это благодарен. Но и он помог ей (в момент их знакомства она страдала от наркомании), и она тоже должна быть благодарна. Мораль фильма, говоря простыми словами, состоит в том, что любить — значит не забывать говорить «спасибо». Малкольм и Мари не могут быть полностью «уязвимы для нужд друг друга», как выразился бы Гидденс, но в то же время им не приходится довольствоваться «достаточно хорошим» партнером, о котором идет речь у де Боттона. Каждый многим обязан другому, и им нужно сказать об этом — самим себе, друг другу и всему миру.

И это — только для начала.

* * *

Сегодня брак по любви наталкивается на множество препятствий, больших и малых, и одним из них, несомненно, выступают «необязательные» обязательства любви. Любовь как идеал является некой данностью в браке — в западной традиции дело в том или ином виде обстояло именно так еще с тех пор, как Одиссей вернулся к Пенелопе. Однако такой же данностью являлись и обязанности, нередко провозглашавшиеся в самих брачных обетах. В мире после Второй мировой войны супруги зарабатывают на жизнь вместе, и эта ситуация требует, так сказать, новых обетов — однако представление о том, что нам вообще не нужны никакие обеты, ироничным образом укрепляет старые традиции, в частности оставляя домашнее пространство женщинам. В самом деле, во время пандемии 2020–2021 годов «каждая третья работающая мать отмечала, что именно она в основном занималась воспитанием [своих детей], тогда как среди работающих отцов это делал только один из десяти. Кроме того, дети проводили с работающими удаленно матерями как минимум в два раза больше времени, чем с отцами. Работающие удаленно отцы стали больше времени проводить с детьми, но не больше работать по дому»[133]. Еще Ксенофонт знал, что уход за детьми и хлопоты по дому — это серьезная и важная работа, а с появлением мобильных коммуникаций различие между хлопотами по дому и работой «вне дома» в значительной степени утратило актуальность. Новые обеты, возможно, и не являются лекарством от старых привычек, но могут стать отправной точкой для движения вперед. Сегодняшние обязательства нуждаются в соответствующих основаниях, включая трансформацию идей маскулинности и феминности и изменение представлений о рабочем месте. В совокупности задач «работа» созрела для перераспределения, а «обязательства» — для переопределения.

Глава 4

Одержимость

Любовь Пенелопы к Одиссею находит выражение в нескончаемых слезах. Они орошают брачную постель супругов, пока Пенелопа ждет возвращения Одиссея, которое, возможно, никогда и не произойдет. Только слушатели аэда знают, что Одиссей находится на пути домой. Продлевая печаль Пенелопы, Гомер делает ее самой последней из тех, кто узнает, что Одиссей вернулся на Итаку. Непоколебимая верность памяти о муже — самая примечательная характеристика Пенелопы.

Эта модель оказалась чрезвычайно устойчивой. В начале 1940‐х годов американка Бесс Горник после смерти мужа села на диван и почти не вставала с него в течение многих лет, покидая это место лишь по необходимости, когда ей нужно было идти на работу. Она причитала, стонала, почти не разговаривала, отвергала всякое утешение. «Скорбь по отцу, — пишет ее дочь Вивиан, — стала ее профессией, ее идентичностью, ее личностью»[134]. Когда муж Бесс умер, ей было за сорок, она была способной и умной женщиной, но после смерти супруга утратила всякую надежду на будущее счастье, и даже когда ей перевалило за восемьдесят, она все еще оплакивала свою потерю. В этот момент Вивиан упрекает ее: «Ты хотела оставаться одержимой идеей любви к отцу. Но это же безумие! Ты провела тридцать лет в плену идеи любви».

Оставаться «в плену идеи любви» — это не исключительно женская черта. Вспомним одну известную песню: «Когда мужчина любит женщину, // Он не может думать о чем-то другом». Лирический герой песни одержим женщиной, и хотя она совершенно не собирается умирать, он уже предчувствует, что потеряет ее и станет несчастным: «Она может принести ему такие страдания, // Если выставляет его дураком». Эта песня, исполненная американцем Перси Следжем и ставшая главным хитом 1966 года, находит отклик и сегодня, о чем свидетельствуют комментарии под роликом с ее концертным исполнением на YouTube: «В его голосе можно почувствовать боль. Абсолютно трансцендентная вещь» (32 лайка), «Всякий раз эта песня трогает мою душу» (493 лайка), «Именно так я люблю свою жену» (323 лайка)[135].

Страдание. Экстаз. Озабоченность. «Как видно, влюбилась», — утверждает Эмма из одноименного романа Джейн Остин, размышляя о своем избраннике Фрэнке Черчилле. «Как видно, да, — повторяет она. — Эта тупая апатия, вялость, неохота сесть и заняться полезным делом, это ощущение, что все в доме надоело, постыло!»[136] Подобные симптомы были столь же хорошо знакомы и античным, и средневековым врачам, которые именовали их любовной тоской, а сегодня некоторые ученые сравнивают их с зависимостью.

Пренебрежение к одержимости

Несмотря на такой образец, как Пенелопа, в античном мире в целом не одобрялась и даже высмеивалась та разновидность любви, которая у нас ассоциируется с романтикой и приходит на ум, когда мы говорим, что «влюбились». Греки полагали, что женщины слабы, а следовательно, нет ничего удивительного, что они восприимчивы к такой любви. Однако считалось, что мужчины должны быть сильнее. Один из ораторов платоновского «Пира» — незваный гость Алкивиад — приходит к столу пьяным, ревнивым, разъяренным и несчастным, потому что он одержим Сократом. По его утверждению, всякий раз, когда он слышит слова Сократа, у него подкашиваются ноги: «Сердце у меня бьется гораздо сильнее… а из глаз моих от его речей льются слезы… [Раньше я] ничего подобного не испытывал, душа у меня не приходила в смятение, негодуя на рабскую мою жизнь». Удивительно слышать такие слова из уст афинского аристократа, владеющего большим состоянием, имеющего прочное социальное положение, хозяина множества рабов. Единственное его желание — быть рядом с Сократом, но и это приносит ему мучения: «И порою мне даже хочется, чтобы его вообще не стало на свете, хотя, с другой стороны, отлично знаю, что, случись это, я горевал бы гораздо больше» (215e–216c)[137]. Прежде, когда Алкивиад был уверен в своих чарах, он воображал, что Сократ хочет стать его наставником и любовником. Вот и славно: он станет потворствовать этому и поощрять ухаживания. Но даже после того, как он пригласил Сократа переночевать у него дома, даже после того, как он забрался к нему под одеяло, чтобы приласкать старшего мужчину, он «встал точно таким же, как если бы спал с отцом или со старшим братом» (219d). Какое унижение! Любовь Алкивиада оказывается грязной и непристойной, а Сократ, любитель трансцендентной красоты, сохраняет спокойствие и выходит явным победителем из этой игры.

* * *

Если Алкивиад стыдился своей всепоглощающей и безответной любви к другому мужчине, то можно представить себе, насколько постыдным делом для древнегреческого мужчины было страстно влюбиться в женщину, в особенности если эта любовь была незаконной. Такая любовь переворачивала правильный — космический — порядок вещей. Как свидетельствует Ксенофонт, выбор невесты являлся семейным делом, а сама она имела право на одержимость любовью лишь в тот момент, когда собиралась выходить замуж. Именно поэтому Эрот на античных изображениях (см. ил. 7) возлагает венок на голову молодой женщины в момент ее свадебных приготовлений — в любое другое время страстная любовь женщины считалась результатом колдовских заклинаний или действия афродизиаков, то есть вмешательства внешних сил. Этой любви следовало противостоять при помощи ответных магических действий и колдовства.

Некоторые врачи — правда, они были в меньшинстве — придерживались другой точки зрения, утверждая, что любовь зарождается внутри человека. Они рассматривали любовь как болезнь души и тела, сродни меланхолии (или как одну из ее разновидностей), как эффект, порождаемый чрезмерным количеством черной желчи — одной из телесных жидкостей, определяющих человеческую физиологию. Как писал Аристотель или один из его последователей, «те, кто обладает большим количеством горячей черной желчи, становятся безумными, или хитрыми, или вожделеющими, или легко поддающимися гневу и желанию… Если этот жар приближается к области интеллекта, многие также страдают от безумия и одержимости»[138]. Позже, уже в римский период, философ и медик Гален (ум. ок. 200 года), чьи труды станут основополагающими для последующей медицины, утверждал, что нашел хорошее лекарство для тех, кого мучает эротическое желание:

Я знаю мужчин и женщин, которые были поражены страстной любовью и впали в уныние и бессонницу, а затем заболели мимолетной лихорадкой из‐за иных причин, помимо своей любви… Когда мы обнаружили, что поглощавший их недуг был любовью, то стали, не сообщая им, а тем более другим, о том, что мы выяснили, прописывать им купания, употребление вина, езду верхом и устройство забавных представлений для зрения и слуха. Кроме того, мы… пробуждали [в них] возмущение несправедливостью, любовь к соперничеству и желание одержать победу над другими людьми в зависимости от заинтересованности каждого человека в том, что он выбрал для себя[139].

В падком на удовольствия и в высшей степени конкурентном древнеримском обществе развлечения, честь и слава были хорошими лекарствами от болезни влюбленности, истинный источник которой являлся столь постыдным и болезненным, что даже страдающие от нее отказывались признаваться в этом самим себе.

Развлечения, честь и слава могли бы сделать свое дело, однако во времена Галена многие римляне ценили превыше всего самодисциплину и долг. Фактически можно утверждать, что в Риме существовало два эмоциональных сообщества любви: одно из них ценило любовь — игривую, болезненную, беззаботную, одержимую и глупую в одно и то же время, — а другое отвергало такую любовь как легкомысленную или даже безумную затею.

Первое из этих сообществ находит отображение в произведениях римского поэта Катулла (ум. в 55 году до н. э.), написанных примерно в то же время, когда Цицерон писал письма своей Теренции. Катулл оттачивал литературные навыки, описывая интимные детали любовной связи с Лесбией — так он именовал свою возлюбленную в честь острова Лесбос, где схожим поэтическим практикам предавалась Сафо.

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга…

Дай же тысячу сто мне поцелуев…

А когда мы дойдем до многих тысяч,

Перепутаем счет… (5)[140]

Когда же их роман терпит крах, поэт жалуется: «Любил я крепче всех в мире». Тем хуже для Лесбии — он и сам полон решимости:

Терпи, скрепись душой упорной, будь твердым.

Прощай же, кончено! Катулл уж стал твердым,

Искать и звать тебя не станет он тщетно (8).

Итоговые рассуждения Катулла о состоянии влюбленного звучат в таком коротком язвительном стихотворении:

Ненависть — и любовь. Как можно их чувствовать вместе?

Как — не знаю, а сам крестную муку терплю (85).

Впрочем, в то же самое время, когда Катулл изливал всю беспорядочную турбулентность своих эмоций, еще один римский поэт, Лукреций (ум. в 55 до н. э.), высмеивал эротическую страсть. Будучи эпикурейцем, Лукреций признавал, что тысяча поцелуев от Катулла являются естественной частью жизни, однако никто не должен допускать, чтобы все это нарушало душевное спокойствие. Иными словами, жажда «сойтись и попасть своей влагою в тело из тела» прекрасна, но не стоит забывать, что за «сладострастья Венериной влагой» идет

…холодная следом забота.

Ибо, хоть та далеко, кого любишь, — всегда пред тобою

Призрак ее, и в ушах звучит ее сладкое имя.

Но убегать надо нам этих призраков, искореняя

Все, что питает любовь, и свой ум направлять на другое,

Влаги запас извергать накопившийся в тело любое,

А не хранить для любви единственной, нас охватившей,

Тем обрекая себя на заботу и верную муку[141].

Будучи автором фрагмента о «теле любом», призывавшим к неразборчивости в сексуальных связях, в остальном Лукреций был провозвестником будущего. Едва ли не последней эмблемой римского эмоционального сообщества, ценившего «все, что питает любовь», во многом выступал случившийся в начале следующего столетия бунт Овидия (ум. ок. 17 года) и нескольких его единомышленников из поэтического мира против введенных Октавианом Августом правовых ограничений, предполагавших, что неженатые подвергались штрафам, а прелюбодеяние становилось преступным действием. В стихах Овидия, задыхавшегося в этой затхлой атмосфере и в итоге оказавшегося из‐за своих взглядов в изгнании, присутствует острое осознание того, как сила любви способна сводить с ума, и столь же живое приятие чистого удовольствия от флирта, секса, изнуренности желанием, последующего его преодоления и движения дальше:

Я признаюсь, я новой твоей оказался добычей,

Я побежден, я к тебе руки простер, Купидон (I, 2, 19–20)[142].

Овидий влюблен в некую Коринну, замужнюю женщину, которая приведет своего мужа на пиршество, где будет присутствовать и поэт. Его снедает ревность, но у него есть план. «Раньше супруга приди», — говорит он ей:

Только он ляжет за стол, с выражением самым невинным

Рядом ложись, но меня трогай тихонько ногой.

Глаз с меня не своди (I, 4, 15–17).

В поэтическом цикле «Наука любви», созданном после «Любовных элегий», Овидий рассказывает мужчинам, как соблазнять женщин, давая советы в помощь мужчине-хищнику, а женщинам объясняет, как быть соблазнительными, хотя и делает такую оговорку:

Я не к тому ведь зову, чтобы всем уступать без разбора,

Я лишь твержу: не скупись! (III, 97–98)[143].

Этот совет в значительной степени был полезен и для мужчин. Однако Овидий не проявлял бессердечия, когда речь шла о женской точке зрения. Воображая, какие чувства испытывала мифическая царица Карфагена Дидона, брошенная своим приплывшим из Трои любовником Энеем, который затем отправляется основывать Рим, Овидий вкладывает в ее уста совершенно здравые и в то же время страстные слова якобы написанного ею письма:

Будешь искать там другую любовь, другую Дидону,

И, чтоб ее обмануть, клятвы ей будешь давать?..

Но если даже молитв исполненье твоих не замедлит,

Где ты отыщешь жену, чтобы любила, как я?

Вся я горю, как горит напитанный серою факел

Или как ладан святой, брошенный в дымный костер

(17–18, 21–24)[144].

Дидона у Овидия демонстрирует глубокое понимание психологии человека, который не только оставил ее ради более злачных пастбищ, утверждая, что в этом состоит его долг, но и бросил свою первую жену, которую Эней «по оплошности» забыл, убегая из Трои со своим сыном и престарелым отцом:

Все это ложь! И меня ты в обман не первую вводишь,

Мне не первой пришлось горькую кару нести.

Спросят: где теперь мать прекрасного Юла? Погибла.

Муж бессердечный ее бросил одну средь врагов.

Сам ты рассказывал мне… Но смутилась ли я?

По заслугам

Жги Дидону: вины легче грядущая казнь (81–86).

И все же Овидий не вполне расходился с Лукрецием, поскольку в дополнение к своим любовным произведениям написал книгу «Лекарство от любви», где прежде всего советовал по возможности не влюбляться, обращаясь как к мужчинам, так и к женщинам. Если же влюбленность случится, утверждал Овидий, то следует заняться делами, или отправиться в длительную поездку, или вспомнить всю ложь, которая прозвучала из уст женщины, или убедить себя, что она уродлива, или же удовлетворить свою похоть с другой женщиной. Если бы «Лекарство от любви» прочла Дидона, то

С башни Дидона своей не глядела бы в муке последней

Вслед дарданийским ладьям, парус направившим вдаль[145].

Овидий оставался в учебных программах на протяжении всего Средневековья не только благодаря своему поэтическому мастерству, но отчасти и потому, что в подобных пассажах он демонстрирует пренебрежение к страстной любви и разделяет общее женоненавистничество, которое всегда доминировало в мужском сознании Античности. Его поэзия стала образцом для любовной переписки средневековых студентов и их преподавателей — наиболее известным примером такой корреспонденции были письма, которыми обменивались Абеляр и Элоиза (см. главу 1), — а его любовные произведения нашли отражение в средневековой литературе о романтической любви. Но не будем забегать вперед.

Если творчество Овидия представляло собой последний вздох о любви-одержимости в античном мире (вместе с определенной попыткой излечиться от нее), то стойкий и верный долгу Эней задает тренд для следующего тысячелетия. Вергилий (ум. в 19 году до н. э.) в «Энеиде» описывает, как «стала метаться она [Дидона], совладать не в силах с безумьем» (IV, 300)[146]. Хотя считается, что Эней был влюблен в Дидону, он «жаждет скорее бежать, покинуть милые земли» (IV, 282). Выполняя повеление богов, он размышляет, как ему легче всего избежать обязательств перед Дидоной. На борту корабля, еще не вполне готового к отплытию, он видит сон, в котором Меркурий советует ему бежать — причем быстро:

Как обступивших тебя опасностей можешь не видеть?

Дует попутный Зефир, — и того ты, безумец, не слышишь?

Ныне, решившись на смерть, нечестивые козни царица

В сердце лелеет, и гнев оскорбленной бушует прибоем.

Что ж ты бежать не спешишь, пока поспешить еще можно?

(IV, 560–565).

Проснувшись, Эней приказывает своим людям развернуть паруса и отправляется основывать Рим, где со временем будет царствовать

…муж, о котором тебе возвещали так часто:

Август Цезарь, отцом божественным вскормленный, снова

Век вернет золотой на Латинские пашни (VI, 792–793).

Возвышение одержимости

Христианство с пренебрежением отнеслось к надеждам Вергилия — его «золотой век» остался в другом мире — и настойчиво перемещало цель любви с земли на небеса (см. главу 2). Многим это удавалось, однако начиная с XI века — или по меньшей мере в письменных памятниках литературы того времени — появилась новая концепция мирской любви, которую ее приверженцы именовали прекрасной (куртуазной) любовью, или fin’amor на разговорном языке Южной Франции. Эта любовь была страстной и откровенно эротичной, но в то же время сдержанной и игривой. Ее ценность оказалась столь высока, что мужчине (а иногда и женщине), который ощущал такую любовь, было даровано своего рода благородство. Адепт куртуазной любви превосходил в добродетели и величии души всякого, кто заявлял о своей принадлежности к элите, апеллируя к собственному происхождению и наследству. Куртуазная любовь обязывала служить до конца жизни своей возлюбленной, даже если последняя была холодна и не испытывала взаимных чувств, даже если любовь причиняла сильную боль.

Во всяком случае, именно так повествовалось в песнях и сюжетах о куртуазной любви. Их изобретательные рифмы, метрика и мелодии, блестящая игра слов и бесконечные вариации вызывают восхищение и по сей день, но в то же время, вероятно, провоцируют неизменный вопрос: были ли чувства, выражаемые в этой литературе, «настоящими»? Если вкратце, то так оно и было, вернее, более правильно говорить о том, что фантазии вроде куртуазной любви подобны тем моделям, в которых отливаются чувства. Ими могут «злоупотреблять» — эксплуатировать их неискренне, в шутку, с намерением оскорбить или просто развлечься. Однако ими можно пользоваться, поскольку эти фантазии действенны, уместны и выражают нечто реальное. В то же время фантазии не похожи на модели, поскольку они сами создают то, что формируют: чувствам нужны слова и истории, с помощью которых мы можем выразить себя. Люди используют осколки и фрагменты ценностей, институтов и лексиконов окружающих их обществ. В эпоху средневековых трубадуров на помощь адептам куртуазной любви приходили идеалы и слова верности, служения, поклонения, подчинения и господства, давая им возможность выразить охватывавшую их страсть.

Именно так, зародившись в Южной Франции, где впервые раздалась песнь трубадуров, куртуазная любовь получила признание в других европейских странах, где она приобрела новые обличья: «благородное сердце» (cor gentil) в Италии[147], бесстрашные рыцари французских романов, миннезингеры (певцы Госпожи Любви) в Германии. Адепты этой любви показывали нос ограниченным представлениям церкви даже там, где отыскивали способы использовать в своих выразительных средствах религиозную образность и чувственность. В итоге эта разновидность любви, как уже отмечалась в главе 2, просочилась даже в благочестивые проповеди священнослужителей, таких как св. Бернар.

Новый вид любви практиковался во всех слоях общества: у него были приверженцы и среди аристократов, стремившихся усилить свое благородство «по крови» благородством «по любви», и среди представителей социальных низов, получавших покровительство знатных сеньоров и дам. Все они имели аудиторию, которая радовалась их шуткам, намекам и остроумным стихам, купалась в их чувствах и на мгновение погружалась в их сердечные страдания и радости.

Эталонным образцом куртуазной любви в исполнении трубадуров является стихотворение «Немудрено, что я пою» Бернарта де Вентадорна — расцвет творчества этого поэта, вероятно, происходившего из не очень знатной семьи, выпал на 1147–1170 или 1170–1200 годы:

Немудрено, что я пою

Прекрасней всех певцов других:

Не запою, пока свой стих

Любовью светлой не вспою[148].

Более того, сохранилась музыка для этой песни, зафиксированная в одном из самых ранних образцов нотных записей, и сегодня это произведение нередко исполняется[149]. Когда Бернарт утверждает, что он — или по меньшей мере его лирическое alter ego — поет «прекрасней всех певцов других», именно любовь наделяет поэта гением, необходимым для сочинения стихотворения, которое по-прежнему ослепляет своей метрикой, рифмами и движением строф[150]. Бернарт похваляется, что превосходит всех остальных трубадуров именно потому, что охотнее повинуется «приказам» любви. Вот как эта мысль звучит в его песне:

Я сердцем, волею, умом,

Душой и телом предан ей.

Не ведаю других путей,

Всевластной силой к ней влеком.

Поскольку сила любви столь велика, поэт отдал ей всего себя — сердце и разум, тело и душу — и восхваляет свою преданность. Бернарт является рабом любви и этим немного напоминает Алкивиада, но он полностью отличается от платоновского персонажа, поскольку полагает, что в этом рабстве и заключается сама его добродетель. В следующих строках Бернарт утверждает:

А тот, кто чужд Любви и в ком

Навеки голос сердца стих,

Тот мается среди живых

Непогребенным мертвецом.

Доблесть во времена Бернарта обычно выступала атрибутом воина, рыцаря и дворянина, но теперь на нее претендует поэт.

К тому же Бернарт и сам является добрым и верным рыцарем, а не предателем, в отличие от множества других людей тех времен: «Я славу Донне воздаю // В словах правдивых и простых». Но вот проблема: как Донна узнает, что он по-настоящему влюблен, а не просто хочет ее соблазнить? Поэту нужен какой-нибудь ясный знак — он желал бы, чтобы предатели и «любезники пустые» носили «парочку рогов витых»! Он отказался бы от всех богатств этого мира (которых, правда, у него и так не было), «чтоб Донна… любви внимала лишь моей». Впрочем, она в любом случае должна это понять, как только взглянет на Бернарта:

Бледнея пред ее лицом,

Не скрою даже от чужих,

Что ног не чувствую своих,

Бессильным трепещу листом.

Любовь заставляет поэта не только трепетать, но и, что еще хуже, доводит его до слез, поскольку Донна не отвечает ему так, как он хотел бы:

В плену Любви лежу ничком,

Тюремных не открыть дверей

Без сострадания ключей, —

А Донны нрав с ним не знаком.

В отличие от страдающих любовной болезнью пациентов Галена, которых слишком смущали собственные чувства, Бернарт готов признать и принять опыт любви со всеми его взлетами и падениями:

Любовь палит меня огнем,

А сладко мне от мук таких —

Умру и вновь воскресну в них

Сто раз на дню, и день за днем.

Блажен пораженный стрелой Купидона! Быть больным любовью — значит открыть в себе самое лучшее:

Я в муках наслажденье пью —

Но стать ему еще полней.

Что же просит поэт взамен этой любви? Кажется, что любовь сама по себе является достаточной наградой:

Себя вам, Донна, отдаю,

И мне сеньоров нет иных.

Не нужно мне наград любых,

О них и мысли не таю.

Вам предан я всем существом,

Слуги покорного верней.

Дамы, господа и слуги — совершенно привычные фигуры как для юга Франции, где жил Бернарт, так и для большинства других мест в Европе. Предполагалось, что слуги будут «любить» своих господ и дам, а те в ответ «полюбят» своих слуг. При дворе графа Тулузы Раймунда V, одного из главных покровителей трубадуров, слова из лексикона любви регулярно использовались для обозначения подданных: в официальных документах графа, не имеющих ничего общего с сухой казенщиной, говорилось о его «любви» к своим «верным людям», которые выступали с ним на войну; граф любил и людей, служивших у него при дворе, и горожан, и монахов в монастырях, которым он покровительствовал. В классическом ритуале вассалитета одним из способов, при помощи которого давалась клятва в подобной любви, выглядел так: вассал опускался на колени, клал руки, соединенные в молитвенном жесте, между руками своего господина, обещал быть ему верным, а затем вставал, после чего они могли поцеловать друг друга в губы. В дальнейшем коленопреклонение станет позой, принятой для предложения руки и сердца. Бернарт же, подобно тому воздыхателю, рассчитывает разделить постель со своей госпожой:

Но, Донна, — вот какое

Терпение людское! —

Коль вас не расцелую,

Мне не найти покоя.

Дверь вашего покоя

Открыть ночной порою, —

И вас обнять нагую! —

Вот счастье золотое![151]

Вполне возможно, поэт имел в виду, что хочет жениться на этой даме: утверждая, что отдал любви свое сердце и разум, тело и душу, Бернарт определенно обыгрывал формулировку стандартного обета при вступлении в брак, используемого на юге Франции: «Я отдаю себя тебе». Однако ключевым в рассмотренном выше знаменитом стихотворении оказывается слово «игра»: в финале поэт надеется, что Донна простит его за «немало дней, как я оставил милый дом». Иными словами, он даже не был поблизости от женщины, которую так страстно желал, и на деле превозносит не ее самое, а собственный чудесный и мучительный опыт, полнейший отказ от несбыточного желания.

Тот же сюжет разворачивается во многих песнях трубадуров, чьи эротические надежды редко сбывались. Например, Жофре Рюдель (расцвет творчества ок. 1125–1148 годов) воспевал свою «далекую любовь» (amor de lonh), а другие трубадуры повествовали, как жестоко отвергали их дамы, повергая в безнадежное отчаяние.

Так воспринимали свою непоколебимую любовь мужчины, но среди трубадуров было немало и женщин (trobairitz), имевших собственное представление о мужчинах, которых они любили в свой черед. Женщины-трубадуры тоже обретали добродетель в любви и потому любили открыто и радостно, хотя часто, как и мужчины, были вынуждены сетовать на предательство. Но даже в этом случае их любовь сама по себе была настолько ценной, что превращала боль в предмет гордости. Вот как писала об этом во второй половине XII века графиня де Диа, которая, как и Бернарт де Вентадорн, вероятно, происходила из не очень знатной семьи:

Повеселей бы песню я запела,

Да не могу — на сердце накипело!

Я ничего для друга не жалела,

Но что ему душа моя и тело,

И жалость, и любви закон святой!

Покинутая, я осиротела,

И он меня обходит стороной[152].

Как и Бернарт, графиня де Диа не только сочиняла песни, но и исполняла их (музыка к этой песне также сохранилась[153]), и петь ее побуждают чувства, пусть они и горьки. Она любит — и все тут. Но ничто не помогает — ни ее милости (merces; спала ли она со своим возлюбленным?), ни ее сострадание (cortezia; она подает пример хорошего поведения), ни ее прекрасная внешность, достоинство или здравый смысл. Ее любовник оказался обманщиком, но, даже несмотря на это, она продолжает: «Но вам не шлю упрека, // Лишь о любви напомню молодой». Она самая лучшая, самая верная любовница, и вместо того, чтобы попрощаться (как это сделал Катулл, хотя он, вероятно, не имел этого в виду), она находит утешение в самой силе своей любви.

Трубадуры — мужчины и женщины, всегда исполнявшие свои произведения, — иногда устраивали между собой поединки. В качестве примера можно привести спор Марии де Вентадорн и Ги д’Юсселя в их песнях, чем-то напоминающий перепалку Энни Оукли с ее будущим мужем Фрэнком в мюзикле «Хватай свою пушку, Энни»[154]. В стихотворении «Ужель, Ги д’Юссель, вы сполна // Стихи отказались слагать?» (Gui d’Ussel, be.m pesa de vos?), Мария задается вопросом: «Есть ли для любящих общий закон, // Донну и друга равняет ли он?»[155] Вот как развивается их диалог дальше:

Ги: Как бы у донны был род ни высок.

Он для господства в любви — не предлог!

С донной, — отвечу вам, — друг уравнен,

Если и в низкой он доле рожден.

Мария: Тот, кто по донне тоской изнемог,

Должен прийти к ней с мольбой на порог,

Чтобы любовью он был одарен

Не потому, что он знатный барон.

Вопреки эгалитаризму Ги, Мария заявляет, что влюбленный, который клянется в служении, находится ниже своей дамы и должен выполнять ее повеления. Их спор продолжается, но в последнем куплете Ги поддерживает «подрывающую устои» идею, что влюбленные должны быть равны. Ироничный, но в то же время серьезный, этот поэтический диалог переворачивал патриархальный порядок с ног на голову.

Критика любовной одержимости

Хитросплетенные фантазии Бернарта де Вентадорна и графини де Диа полностью отличаются от фантазий, которыми Вергилий наделил Энея, едва ли продолжавшего думать о Дидоне, как только его корабль покинул ее царство. И уж совершенно ничего общего эти фантазии не имеют с идеей любви у Оригена (см. главу 2), презиравшего телесное желание как оскверняющее и опасное для души. Кроме того, трубадуры не претендовали на единодушие наподобие того, что было у Элоизы с Абеляром или у Монтеня с его другом Ла Боэси. Тем не менее все эти фантазии о любви сохранились до наших дней, со всеми последующими наслоениями и искажениями, вырванные из контекста, но все же продолжающие творить свою магию — к добру или к худу.

И все же фантазия о любви как одержимости отличается прежде всего тем, что сомневается в себе, а порой даже насмехается над собой. Представим для сравнения, что Вергилий ставит под вопрос действия Энея, или Ориген гадает, не присутствует ли нечто странное в бегстве от земных привязанностей, или же церковь игриво сомневается в обязательствах супружеских пар! Все эти представления о любви отличала серьезность и уверенность в себе.

Поэзия трубадуров — мужчин и женщин, — подобно той самой карикатуре из New Yorker, была готова смешать собственные карты: посреди уверений о бессмертной любви трубадуры упоминали чувство гнева, а зачастую и позволяли себе игривые насмешки над основаниями собственных действий. Именно поэтому «прекраснейшая и лучшая» любовь, которую воспевает Бернарт, может оказаться — хотя он надеется, что этого не произойдет, — «медведем или львом», который вонзит в него свои когти. Так что, быть может, любовь не так уж и справедлива!

* * *

По мере того как поэзия куртуазной любви появлялась в других частях Европы, она совершенствовалась, перерабатывалась и подвергалась критике. Появлялись и ее новые жанровые разновидности — прежде всего рыцарские романы (длинные поэмы о приключениях) и сонеты, состоявшие всего из четырнадцати энергичных строк. Иногда в этих более поздних воплощениях шутливо критиковались предшествующие им произведения. Для примера можно обратиться к одной из рукописных копий чрезвычайно популярного в позднем Средневековье «Романа о Розе». В иллюстрациях к этому экземпляру, созданных, скорее всего, супругой переписчика Жанной де Монбастон, нижние поля используются для высмеивания как идеализированных чувств, восхваляемых в книге, так и персонажей якобы благочестивого общества в целом. На одной из иллюстраций (см. ил. 8) монахиня в левой части рисунка срывает растущие на дереве пенисы, а в правой части она же обнимает монаха. Каламбур этого художественного высказывания тем более эффектен, что в «Романе о Розе» повествуется о мужчине, пытающемся сорвать одну-единственную розу, в которой сосредоточено его эротическое желание. Монахине же гораздо легче: ей все равно, какой пенис она добудет, и чем он больше, тем веселее. Столь же бурлескными были фаблио — краткие, зачастую непристойные частушки, рассчитанные как на придворную, так и на городскую аудиторию, где высмеивались священники, неспособные совладать с неодолимой эрекцией, и мужья-рогоносцы. С множеством подобных изображений похабства и непристойностей мы встретимся в следующей главе, посвященной ненасытной любви и сопряженному с ней столь же жадному поиску новых эротических впечатлений.

Любовь-одержимость тоже в некотором смысле была ненасытной, хотя и сосредоточенной на конкретном возлюбленном. Этот акцент сохранялся во многих серьезных обращениях к теме любви, которые стали популярны по всей Европе в XII–XIII веках. Миннезингеры — германский аналог странствующих трубадуров — воспроизводили исходные любовные темы: радость и печаль, верное служение, — но порой смело бросали вызов этим основам. Кое-кто из миннезингеров утверждал, что если прекрасная любовь облагораживает, то дама сама должна быть благородной и обладать добродетелями. Последние по определению обязаны приносить радость — а если любовь к женщине приносит с собой боль, тогда зачем упорствовать? Гартман фон Ауэ (расцвет творчества — ок. 1180–1220 годов) в своей песне «Я теперь не слишком рад» («Многие приветствуют меня», Maniger grüezet mich alsô) поворачивается спиной ко двору и дамам, заявляя: «и я бы даму полюбил, когда бы дамам был я мил». Поэт полон решимости искать любви обычных женщин, среди которых он найдет ту, «что и меня любить готова»:

Коль знатных я не стою,

Утешусь я с простою[156].

Чуть позже еще один немецкий миннезингер Вальтер фон дер Фогельвейде (расцвет творчества — ок. 1190–1230 годов) в стихотворении «Любовь — что значит это слово?» сообщал своей даме, что «любовь — двух душ соединенье. // Без разделенных чувств любви счастливой нет». Итак, миннезингеры сомневаются в том, что прекрасная куртуазная любовь действительно прекрасна: является ли она благом, если не приносит ничего, кроме боли? Порой Вальтер делает короткий шаг назад:

Но ты, Любовь, мой слух и зренье отняла.

Что ж может видеть тот, кого ты ослепила?[157]

Тем не менее в других своих песнях он заигрывает с относительно новым идеалом — не высокой любовью (hôhe minne), а «равной любовью» (ebene minne), мечтой о взаимном чувстве.

* * *

Сицилийские, а немногим позднее и тосканские поэты, вместо того чтобы сомневаться в облагораживающей силе куртуазной любви, поставили даму так высоко, что могли лишь взирать на нее с благоговением, похвалой и удивлением. На Сицилии поэты не странствовали — они были государственными служащими, нотариусами или вельможами при дворе императора Фридриха II, одного из самых искушенных и мудрых правителей Средневековья. Хотя Фридрих одновременно был королем Германии, которому служили многие миннезингеры, «сицилийская школа» зачастую смотрела на любовь совершенно иначе. Например, в поэзии Джакомо да Лентини (расцвет творчества — середина XIII века) сетования на боль и разочарование уступают место ощущению, что для выражения его чувств недостаточно слов:

Мою страсть

словами не выразить,

ведь то, что я чувствую,

никакому сердцу не постичь,

никаким языком не высказать[158].

Джакомо считает слова бессильными отчасти потому, что обожествляет свою госпожу: радость, которую она ему дарит, превосходит блаженство рая:

Без госпожи не надо мне и [рая],

без той, чьи волосы белы и лоб сияет,

ведь без нее не будет счастья мне,

когда в разлуке с госпожой пребуду я.

Джакомо, в отличие от Бернарта, не думает о радостях «обнять нагую» даму. Напротив, он хочет быть вместе с ней на небесах,

чтобы узреть ее достойную осанку,

прекрасное лицо и нежный взгляд,

ведь будет для меня огромным утешеньем

увидеть госпожу мою, стоящую во славе[159].

Дама для сицилийского поэта оказывается райским видéнием.

Всего один шаг отделяет Джакомо да Лентини от Данте, к которому мы уже обращались в главе 2. Именно Джакомо, скорее всего, изобрел ту форму сонета, которую впоследствии разрабатывали Данте и прежде всего Петрарка. В то же время Данте испытывал влияние своих предшественников из Центральной Италии, в особенности болонца Гвидо Гвиницелли (расцвет творчества — вторая половина XIII века), который утверждал превосходство благородного сердца (cor gentil) над всеми остальными разновидностями высокого положения или знатности. В отличие от трубадуров, для Гвиницелли не прекрасная любовь облагораживает человека, а наоборот. Способность любить заключена в самой природе благородного сердца точно так же, как природа огня заключается в теплоте. В канцоне Гвидо «Амор пребудет в сердце благородном» (Al cor gentil rempaira sempre amore) дама — это лишь искра, воспламеняющая костер. Подобно тому как Бог вдохновляет небеса познавать своего создателя и повиноваться ему, прекрасная дама зажигает в благородном сердце «желание, которое никогда не перестает ей повиноваться». Станет ли Бог возражать против того, чтобы поэт сравнивал движение звезд с желанием влюбленного? Вовсе нет! Гвиницелли может прямо ответить Богу:

Сей образ ангельский, конечно,

Из сфер Твоих лишь может

Сойти — любя, душа моя безгрешна[160].

Однако такая дама едва ли подобна человеку.

Флорентиец Петрарка, самый известный и влиятельный из поэтов, писавших о любви на местном просторечном диалекте, утверждал, что, подобно Данте, влюбился в свою мадонну Лауру в юности. Как и Данте, он придавал большое значение их первой встрече и ее смерти, случившейся ровно двадцать один год спустя, — большая часть стихов Петрарки посвящена именно Лауре. В его книге «Канцоньере» («Разрозненные стихи на обыденные темы») мы видим уже знакомые мотивы навязчивой любви: ее боль, тоска, служение, которого требует любовь, восхваление совершенства дамы, добродетель, которую она дарует ему за любовь к ней. Новым же в поэзии Петрарки является то, что стихотворения следуют друг за другом в одной книге (всего их 366), и это позволяет читателю проследить, как поэт представляет весь ход своей внутренней — скрытой от посторонних глаз — эмоциональной жизни. Этот момент, наряду с особенно чутким использованием Петраркой звучания итальянского языка, вдохновлял композиторов на музыкальные адаптации его стихотворений. При жизни поэта лишь одно-два из них были положены на музыку, но в XVI веке произошел настоящий всплеск, в особенности в сборнике «Новая музыка» (Musica nova, около 1540 года (?)) Адриана Вилларта. В этой компиляции присутствуют 25 сонетов Петрарки, составляющих песенный цикл, который в скорбных тонах отражает меланхолию поэта:

И ясным днем, и под луной пустынной

Я плачу. Жребий мой тому причиной,

Мадонна и Амур[161].

И все же нельзя исключать, что Петрарка на деле вовсе не был знаком ни с какой Лаурой. Она была прежде всего женщиной из фантазий и созерцаний — необычайно красивой, всецело пренебрегавшей поэтом и бывшей причиной его нескончаемой душевной боли. Но голос Петрарки не мог возвыситься настолько, чтобы хотя бы коснуться ее ушей. Он сгорает от желания, когда не может ее видеть, а стихи, которые он посвящает ей, пробуждают в нем еще более сильную любовь. И все же он не может остановиться: его поэзия подобна благородному сердцу у Гвиницелли, нуждающемуся в том, чтобы дама воспламенила его. Таким образом, в стихах итальянских поэтов куртуазная любовь, оставаясь навязчивой идей, перемещается из телесных образов в фантомы.

* * *

Однако авторы средневековых романов не продавали сюжеты об ангелах или призраках, а рассказывали истории, зачастую основанные на устных кельтских преданиях о рыцарях двора короля Артура. Эти образцовые рыцари появляются и в сказках, а один из них в конечном счете оказался на картинке Мэдди Дай, опубликованной в New Yorker.

Покровители-аристократы платили авторам рыцарских романов за то, чтобы они в своих пространных поэмах описывали, к каким последствиям приводят куртуазная любовь и ее притязания. Оправдывает ли куртуазная любовь прелюбодеяние? Совместима ли она с браком? Часто утверждается, что в поэзии «куртуазной любви» возлюбленная стоит настолько выше любовницы, что брак немыслим. Это неверное представление: брак, безусловно, рассматривается — например, графиня де Диа мечтает: «чтоб истинным, любимым мужем // На ложе вы взошли со мной»[162], а Бернарт де Вентадорн использует формулировку из брачного обета в одной из своих песен, воспевая «прекраснейшую и лучшую». Брак во многих рыцарских романах оказывается естественным и логичным продолжением любви, — но когда рыцарь женат, а его возлюбленная замужем, возникает еще одна трудность: как рыцарю примирить любовь-одержимость, которую он испытывает к своей супруге, с обязательствами правителя и воина? Если влюбленный мужчина «не может сосредоточиться ни на чем другом», как выразился Перси Следж, то как он может управлять королевством? или проводить время вдали от дома, сражаясь с враждебными рыцарями и великанами? или быть преданным своим друзьям? или совершать поступки из верности своим вассалам, стоящим ниже его по статусу, или ради сеньора, которому он служит? или пылко поклоняться Богу? Все эти достойные и законные обязательства можно совмещать без особых проблем — но влюбленному мужу трудно уделять им внимание. Тем временем определенные дилеммы возникают и у его жены. Как можно совместить страстную любовь к мужу с необходимостью защищать свою и его честь? Можно ли удерживать супруга при себе и вместе с тем позволять ему пускаться в приключения, которые составляют смысл его существования? Страстная любовь склонна выходить из берегов, и рыцарские романы предлагали читателям или слушателям способы овладения этим чувством и контроля над ним. Поведенческие модели можно было примерить на себя, но в то же время от них, несомненно, нередко отказывались. Эти средневековые фантазии продолжают очаровывать нас и сегодня, не в последнюю очередь благодаря фильмам Диснея.

Герой написанного около 1170 года романа Кретьена де Труа «Эрек и Энида», один из рыцарей Круглого стола, красив, доблестен, щедр, благороден и заслуживает всяческих похвал. Встретив даму по имени Энида, он влюбляется в нее: она красива и добродетельна, пусть и бедна. Ее образ напоминает Гризельду (см. главу 3), однако Эрек ведет себя иначе, чем Вальтьери, который, женившись на Гризельде, сразу же стал испытывать ее любовь. Эрека, напротив, переполняет любовь к жене:

Такой любовью нежной, верной,

Эрек жену свою любил,

Что об оружьи позабыл.

Да и турниры не нужны

Тому, кто для своей жены

И рыцарь и поклонник страстный,

И были в эти дни так властны

Все радости любви над ним,

Что стал он в них неутомим (2432–2440).

В результате люди Эрека начинают роптать, но он ни на шаг не отходит от жены и не совершает подвигов.

Бароны заворчали вскоре,

Ведь это же беда и горе (2457–2458)[163].

Энида видит, что происходит, рассказывает об этом Эреку, и тот яростно ее отвергает, как будто любовь — это либо все, либо ничего. Эрек отправляется на поиски «приключений», но заставляет Эниду ехать впереди войска в качестве лазутчика, который первым сможет заметить любую опасность. При этом он запрещает жене говорить, пока не заговорит он сам, а когда Энида осмеливается предупредить его о приближающихся мародерах, отрекается от нее. Эрек становится похожим на Вальтьери: он испытывает любовь супруги, а заодно старается избавиться от своего позора. Впрочем, Энида остается преданной мужу и пытается покончить с собой, когда думает, что он мертв. После того как он оживает, Эрек понимает, что жена действительно любит его, и обещает ей:

Любимая моя сестрица!

Душа твоя да не смутится…

Теперь я вечный пленник твой.

Моей ты будешь госпожой (4904–4910).

Однако это оказывается неправдой — Эрек научился совмещать в своей жизни и верность супруге, и рыцарскую доблесть. Он любит Эниду, но в то же время побеждает злых врагов, наследует трон своего отца и делает то, что подобает правителям, от раздачи милостыни бедным и даров духовенству до возвращения в круг рыцарей при дворе короля Артура.

А вот история Ивейна, еще одного персонажа артуровского цикла. В версии Гартмана фон Ауэ герой был сражен прекрасной Лодин: «Любовь его чувства смутила, себя совершенно забыл он» (1301)[164]. Гартман слегка издевается над влюбленным мужчиной, который залечивает душевные раны, «что оказались больнее мечом иль копьем нанесенных» (1519). После женитьбы Ивейна на Лодин его добрый друг Гавейн, с которым они служат при дворе, предупреждает героя, что он может повторить судьбу Эрека: тот «долго предавался праздности из‐за Эниды. Если бы потом он не пришел в себя и не стал делать то, что подобает рыцарю, его честь была бы запятнана» (2763). Ивейн внимает словам друга и уходит вместе с ним, но сначала дает торжественное обещание Лодин, что вернется в течение года. В этот момент они так страстно любят друг друга, что «меняются сердцами» (2971). Однако дружба с Гавейном столь восхитительна, а их полная забав жизнь так привлекательна, что Ивейн совершенно забывает о жене. Гартман усматривает в этом вину Гавейна: можно слишком сильно любить друга точно так же, как можно любить женщину до безумия. Год спустя Лодин встречается с Ивейном, и тот демонстрирует всю глубину человеческой испорченности: сходит с ума, срывает с себя одежду и уносится «нагишом по полям в глухомань» (3221). Возможность вернуться к Лодин Ивейн получает, лишь совершив множество доблестных подвигов, и теперь их любовь становится размеренной и спокойной. Как пишет Гартман, оба супруга молоды и свободны от бесчестья: они «стали товарищами, которые могут и будут держаться друг за друга — и если Бог позволит им прожить долгую жизнь, то впереди у них еще много счастливых моментов» (8137). Любовь Ивейна и Лодин преодолела одержимость.

Самый популярный средневековый роман (он остается таковым и по сей день), повествующий о любви-прелюбодеянии Тристана и Изольды, имел множество вариантов. В версии этой истории на старофранцузском языке, созданной в конце XII века поэтом по имени Беруль, порождающее любовь-одержимость волшебное зелье, которое по ошибке пьют Тристан (у Беруля Тристран) и Изольда, действует три года. После этого любовники обращаются за помощью к одному отшельнику, чтобы он помирил Изольду с ее мужем, королем Марком. Как объясняет Изольда,

От грешной жизни отрекаюсь,

Хотя, святой отец, не каюсь,

Что рыцаря люблю бессрочно

Любовью чистой, непорочной.

Раздельна будет наша плоть,

Свидетелем тому господь (2323–2330)[165].

Поэт знает, что в действительности дела обстояли не совсем так, но для него это не имеет значения. Автор романа выступает в защиту верных возлюбленных, ведь Изольда такая красивая и добрая, а Тристран — лучший из всех воинов, живших на свете. Да, любовь переходит все границы — какое несчастье! Но ведь это и чудо! Любовь требует величайшей верности, на какую только способны люди, — а заодно и самой изощренной лжи и самых героических поступков во имя друг друга.

Восхитительная природа любви Тристана и Изольды еще яснее проявляется в других версиях романа, гораздо более известных в наши дни, чем в Средние века. Зелье в них действует на протяжении всей жизни героев, а их любовь настолько истинна, сильна и всепоглощающа, что не предполагает иного выхода, кроме смерти в вечных объятиях. Поэт Готфрид Страсбургский (расцвет творчества — 1200–1210 годы) объяснял, почему изложение этой истории потребовало от него долгих и усердных трудов:

Если бы эти двое, о которых повествует моя история любви, не перенесли горе ради радости, боль от любви ради любовного экстаза, соединяясь в одном сердце, то их имя и история никогда бы не подарили столько восторга многим благородным душам!.. Ибо везде, где еще сегодня можно услышать рассказ об их верности, их абсолютной преданности, радости и печали их сердец, всякая благородная душа находит себе пищу… Их жизнь и их смерть — это хлеб наш[166].

В Евангелии от Иоанна (6: 35) Иисус сказал: «Я есмь хлеб жизни». Но с точки зрения Готфрида, хлебом жизни для человека благородного сердца выступает любовь, подобная той, что соединила Тристана и Изольду.

Восторженная и совершенно прелюбодейная любовь также была описана Кретьеном де Труа в «Ланселоте» — романе, созданном для богатой покровительницы поэта Марии Шампанской. Главный герой романа и жена короля Артура Гвиневра охвачены настолько сильной и чистой любовью, что это фактически освобождает их от порицания. И вот, когда их любовь наконец увенчалась постелью,

Ему был сладок всякий миг

Лобзаний, ощущений нежных,

И в наслаждениях безбрежных

Такой восторг объял его,

Что о подобном ничего

Не говорили, не писали[167].

Прелюбодеяние в этом романе едва ли составляет проблему — гораздо более важной оказывается готовность героя рисковать своей жизнью и даже пожертвовать ею ради возлюбленной. Ланселот уподобляется Христу, когда в погоне за похищенной Гвиневрой пересекает мост, острый и узкий, как меч: перебираясь по нему, герой ранит руки и ноги — намек на раны Христа и стигматы, чудесным образом обретенные св. Франциском примерно в то время, когда был написан роман. По утверждению Кретьена, любовь-одержимость Ланселота делает его объектом как почитания, так и — по иронии — порицания: куртуазная любовь приводит героя к подвигам послушания и служения, которые любой настоящий рыцарь счел бы бесчестными.

Таким образом, даже когда поэты и романисты на разные лады воспевали чудеса куртуазной любви, они оставляли возможность для критики, и многие авторы приняли этот вызов — порой критика куртуазной любви звучала тяжеловесно в трактатах и церковных декларациях, а порой легко в пародийных произведениях. Как ни странно, один и тот же патрон мог покровительствовать как литературе о куртуазной любви, так и нападкам на нее. Обратимся к написанному на латыни трактату «О науке куртуазной любви» Андрея Капеллана[168], служившего при дворе все той же графини Марии Шампанской, что покровительствовала Кретьену. В отличие от последнего, Андрей не был сочинителем любовных романов. Цель его труда вызывает ожесточенные споры, но вряд ли можно утверждать, что она шла на пользу куртуазной любви. Разделив эту тему на две части — за и против, Андрей превращает идею любви в соревнование. В первой части трактата он представляет не соблазнительные речи, а строгие аргументы, которые должны использовать мужчины, общаясь с женщинами любого происхождения, чтобы втянуть их во внебрачные любовные отношения. В случае каждого из аргументов предлагается в целом отрицательный или уклончивый ответ, который следует использовать женщине. Во второй части Андрей решительно отвергает идею прелюбодейной любви, объявляя ее аморальной, неблагоразумной и опрометчиво расточаемой на самых отвратительных из всех возможных существ — женщин. Если ваш сексуальный зуд слишком силен, хорошо, найдите себе жену, но не воображайте, что в этом замешана любовь! Ибо единственная благая любовь — это любовь к Богу. Несмотря на то что сочинение Андрея маскировалось под трактат о любви, оно представляло собой речь замшелого зануды, направленную против всякой иной любви, кроме религиозной. Это было возвращение к эпохе, когда церковники наподобие Гуго Сен-Викторского восхваляли в супружестве святую любовь (см. главу 3).

Ритуализация одержимости

В сочинении Андрея Капеллана любовь-одержимость превратилась в нечто вроде «стиля», способа ухаживать за дамой и добиться от нее ответа так, чтобы при этом никто ничего по-настоящему не чувствовал. В подобном понимании любовь-одержимость оказывается игрой, и действительно, представление о любви как о битве понарошку, ведущейся между мужчинами и женщинами, в те времена было широко распространено. Их иллюстрациями выступали изображения Замка Любви (см. ил. 9). Порой такие представления разыгрывались в виде театрализованных представлений.

Еще одной разновидностью игры служили Суды Любви, в которых председательствовали дамы: у Андрея Капеллана первой среди судей оказывается графиня Мария Шампанская. Разумеется, если бы такие суды существовали на самом деле, они бы не обладали юридической силой, однако, как утверждает Андрей, они выносили безапелляционные решения, лишая куртуазную любовь спонтанности, ограничивая ее правилами и ритуализируя каждый ее жест. Так куртуазная любовь подражала тогдашнему церковному праву, которое дотошно регулировало вопросы брака, и даже превосходила его. Вот один из примеров судебных решений, демонстрирующий их сходство со стилем свода законов: «Женщина грешит против природы самой любви, не позволяя своему любовнику заключить ее в объятия… если у нее не имеется явных доказательств того, что он был ей неверен». Если же два совершенно равных кавалера предлагают свою любовь примерно в одно и то же время, то «в таком случае следует отдать предпочтение мужчине, который просит первым, но если их предложения поступят одновременно, то будет вполне справедливо предоставить выбор женщине». И наконец, «любая женщина, желающая заслужить похвалу этого мира, должна предаваться любви [с возлюбленным]».

В дополнение к судебным решениям, как будто их было недостаточно, Андрей приводит список установленных Королем Любви правил из 31 пункта, среди которых присутствовали следующие:

1. Брак не является достаточным основанием для того, чтобы не любить [кого-то другого]…

16. Когда влюбленный внезапно замечает свою возлюбленную, его сердце учащенно бьется…

26. Любовь ни в чем не может отказать другой любви…

27. Влюбленный никогда не может насытиться утехами со своей возлюбленной…

30. Истинный влюбленный постоянно и непрерывно одержим мыслью о своей возлюбленной…

31. Ничто не воспрещает одной женщине быть любимой двумя мужчинами или одному мужчине двумя женщинами.

Стиснутая правилами, осуждаемая в обличительных речах, наделенная сентиментальными мотивами в «день Святого Валентина, когда пернатые вступают в брак»[169], непреодолимая страсть куртуазной любви была укрощена в самих своих истоках. Конечно же, такая любовь всегда находилась под контролем — куртуазная любовь по определению была чувством, очищенным дисциплиной, служением и добродетелями, которых требовали от мужчин дамы. Но к XIV веку — даже при том что куртуазная любовь никогда полностью не теряла своей привлекательности как подлинный способ выражения эмоций — она стала прежде всего просто признаком хороших манер придворного.

Для примера обратимся к «Декамерону» Джованни Боккаччо, где изображена одна благовоспитанная компания во время чумы во Флоренции. Десять молодых людей, все как один благородные, ученые, вежливые и остроумные, покидают город на десять дней, уединяясь в сельской местности. Под «председательством» Пампинеи, одной из юных дам, они по очереди рассказывают истории: некоторые из них похабные, другие — нежные, во многих критикуется духовенство, но каждая новелла непременно забавна. Участники собрания вместе поют песни о любви и танцуют, а затем удаляются в свои комнаты. Несмотря на то что кое-кто из них влюблен, они остаются «разделенными» по образу и подобию безнадежной любви Петрарки к Лауре.

Двор, возникший в фантазии Боккаччо, просуществовал всего десять дней. Зато Бальдассаре Кастильоне (ум. в 1529 году) в своей книге «Придворный» задался целью описать настоящий двор герцога и герцогини Урбинских[170]. Он восхвалял людей, искусных «в турнирах, в состязаниях, в скачках, в умении владеть любым оружием, равно как и в праздничных развлечениях, в играх, в музыке, словом, во всех занятиях, приличных для благородных рыцарей». Все это устраивалось ради развлечения герцога, а настоящие войны в XV–XVI веках вели уже не рыцари, а наемники с ружьями и пушками. Атмосфера при дворе герцога была напряженной, но, по словам Кастильоне, его супруга умела сглаживать острые углы: «В душе каждого рождалась величайшая радость всякий раз, когда мы собирались перед очами синьоры герцогини. Казалось, эта радость была цепью… соединявшей всех любовью». Мужчины при дворе, утверждал автор, были как братья. Им разрешалось свободно общаться с дамами, однако эротическое влечение отсутствовало. В играх и забавах компании, состоявшей из представителей двора обоих полов, в присутствии герцогини было много «смеха и шуток», но прежде всего они разыгрывались «с грациозным и степенным достоинством».

В XVII — начале XIX века в Италии, Франции, Великобритании и Германии наблюдался расцвет салонов. Возглавляемые богатыми и образованными женщинами (salonnières), чье мастерство в оживленной беседе возвышало «общительность» до уровня изящного искусства, они привлекали выдающихся писателей, философов, художников, музыкантов и дипломатов. Живой обмен идеями в разнополой компании или (в Британии) на собраниях женщин был таким же обязательным атрибутом салонов, как и не слишком скрываемые любовные связи. Писатель из Далмации Михо Соркочевич восхищенно характеризовал ученую хозяйку одного венецианского салона, писательницу Изабеллу Теотоки Альбрицци (ум. в 1836 году) такими словами: она являла «чистую чувственность и умеренную пристойность благородства»[171]. Альбрицци, будучи, конечно же, замужем, и правда поддерживала связь сразу с несколькими любовниками. Подобные салоны выступали местом, где можно было нащупать и проверить границы социальных, эмоциональных и политических норм. Наряду с клубами, театрами и кафе, в них зарождались революционная мысль и та страстная эмоциональная экспрессия, которую историки назвали сентиментализмом. И все же в любовных авантюрах Теотоки Альбрицци вряд ли прославлялась любовь-одержимость — неужели эта фантазия подошла к своему концу?

Возвращение одержимости

Вовсе нет, ибо в то самое время, когда Теотоки развлекала и наставляла избранный круг международных талантов, покровительствовала им, а также имела нескольких любовников на стороне, в Европе зарождалась культура романтизма. Любовь, воспеваемая в «долгом девятнадцатом веке», в какой-то степени возрождала романтические темы Средневековья, но сама по себе не вызывала игривого веселья. Ее одержимость выходила за рамки метра и рифмы, породив относительно новую литературную форму — роман в прозе, в котором исследовались социальная жизнь и чувства современников, авторов и читателей. Как сформулировала эту идею Шарлотта (Лотта) из романа Гёте (ум. в 1832 году) «Страдания юного Вертера» (1774) влюбленному в нее Вертеру, «и мне милее всего тот писатель, у которого я нахожу мой мир, у кого в книге происходит то же, что и вокруг меня, и чей рассказ занимает и трогает меня, как моя собственная домашняя жизнь»[172].

Услышав меткие замечания Лотты о романе Оливера Голдсмита «Вексфильдский священник» (1766), молодой поэт Вертер испытывает прилив чувств: «Проникаясь смыслом ее речей, я порою не слышал самых слов». Вертер не видит в Лотте ничего, кроме доброжелательности. Впервые он встречает ее в идиллической домашней обстановке, когда после недавней смерти матери она взяла на себя эту роль для своих младших братьев и сестер. После встречи Вертер признается в одном из писем другу (эти письма составляют основную часть романа Гёте): «Не знаю, удастся ли мне рассказать по порядку, каким образом я познакомился с одним из прелестнейших в мире созданий. Я счастлив и доволен, а значит, не гожусь в трезвые повествователи». Всякий раз, когда их тела случайно соприкасаются, Вертера мучает невыразимая «тайная сила» — «и голова идет кругом». По утрам и ночам он тянется к ней в постели, мечтая, что покрывает ее руку «градом поцелуев». Когда одежда, в которой Вертер был при первой встрече с Лоттой, изнашивается, он приобретает точно такую же — брюки до колен, желтый жилет, синее пальто. Он охвачен счастьем, когда взбирается на грушевые деревья в саду и передает плоды Лотте. Ею были наполнены молитвы и воображение Вертера, он «на каждом шагу открывал рай, и сердце имел достаточно вместительное, чтобы любовно объять целый мир». Ни один трубадур не смог бы переживать большее очарование или предлагать даме служение с большей готовностью.

Однако в Вертере нет ничего от игривости трубадуров. Какое-то время он пытается держаться подальше от Лотты, но затем следует зову сердца и возвращается к ней. Тем временем она выходит замуж за некоего Альберта, которому была обещана в жены матерью. Вертер представляет, какое блаженство он бы испытал, находясь на месте Альберта, и жалуется на свою участь: «Порой мне непонятно, как может и смеет другой любить ее, когда я так безраздельно, так глубоко, так полно ее люблю, ничего не знаю, не ведаю и не имею, кроме нее!»

В Вертере есть что-то от Раскольникова: он с гордостью признает, что «в страстях своих всегда доходил до грани безумия», видя в последнем признак неординарного человека. Перед свадьбой Лотты он берет с собой книгу Гомера, а затем обращается к творениям Оссиана — поэтическим подражаниям устному и письменному кельтскому эпосу, бывшим в моде во времена Гёте. Особенно притягательной для Вертера оказывается героиня одного из стихотворений, которая оплакивает погибшего возлюбленного на его могиле, пока сама не умирает. Вертер погружается в мрачную депрессию, наконец берет у Альберта пистолет и кончает с собой.

Книга Гёте произвела магнетический эффект — ее переводили, адаптировали, высмеивали… Мужчины одевались, как Вертер, а женщины душились парфюмом под названием «Eau de Werther». Монстр из «Франкенштейна» Мэри Шелли восхищался Вертером как «высшим из всех виденных или воображаемых им существ», примеряя несчастное состояние гётевского героя к самому себе[173]. Множество людей совершили самоубийство в подражание Вертеру, в итоге социолог Дэвид Филлипс даже придумал для обозначения этого феномена термин «эффект Вертера». Сам Гёте в дальнейшем утверждал, что не собирался делать Вертера героем, однако его книга начинается с предисловия к читателям от имени вымышленного издателя, который собрал все письма Вертера. Он уверен: «вы будете мне признательны. Вы проникнетесь любовью и уважением к его уму и сердцу и прольете слезы над его участью». Гёте осознавал, что его вымысел может иметь реальные последствия.

Оригинальность этой романтической выдумки заключалась не в том, что влюбленность приносит боль, — об этом неплохо знал еще Гомер, и не в том, что любовь может стать навязчивой идеей — лекарства от этого предложил еще Овидий. Не было диковинным даже то, что влюбленный может умереть от неразделенных чувств, — для избавления от такого недуга прежде обращались к врачам наподобие Галена. Подлинная новизна романтической фантазии Гёте, пусть она и опиралась на давние традиции, заключалась в том, что влюбленный пойдет на все — должен пойти на все, — если он действительно влюблен. В своей предсмертной записке Вертер сообщает Лотте: «Это не отчаяние — это уверенность в том, что я выстрадал достаточно и жертвую собой ради тебя»[174]. А что же женщина? Должна ли она переживать такие же чувства? В конце романа, когда вымышленный издатель рассказывает о последней встрече Вертера с Лоттой, ответ ясен — да! Они встретятся, «и так в объятиях друг друга пребудем мы навеки перед лицом предвечного». Так что если Гёте прав, то женщина тоже должна пойти на все — по меньшей мере в чувствах, даже несмотря на то что, к бесконечному своему несчастью, она неспособна преодолеть ограничения социальных отношений наподобие брака. В операх XIX века женщины сходили с ума от любви точно так же, как мужчины, — с соответствующими трагическими результатами.

«Вертер» и другие романы, пьесы, оперы и стихи эпохи романтизма содержали образцы, которые на свой страх и риск усвоила героиня Флобера Эмма Бовари (о ней мы уже писали в главе 3). Особенно трогательной историей ей казался роман Жака-Анри Бернардена де Сен-Пьера «Поль и Виргиния» (1788). Его действие разворачивается на острове, удаленном от растленной европейской цивилизации (здесь сразу же вспоминается Руссо), а главные герои вместе растут, затем влюбляются друг в друга и хотят пожениться. Однако их чистую и невинную любовь разрушают материалистические ценности цивилизованного общества. Виргинию вызывает во Францию жестокая, но богатая тетка, которая мешает естественному исходу их любви с Полем. Когда Виргиния наконец избавляется от ужасающих требований тетки и направляется домой, ее корабль попадает в шторм. Из-за «природной» стыдливости она отказывается сбросить одежду и тонет, а Поль вскоре угасает и умирает. В романе Флобера Эмма мысленно возвращается к той части романа, где изображены счастливые дни влюбленных: Поль взбирается на дерево, чтобы принести Виргинии немного сладких фруктов — подобно тому как Вертер собирал груши для Лотты, — и предлагает ей вечную сладостную любовь в тропической стране чудес. И Поль, и Вертер уделяют внимание любому желанию женщины — не удивительно, что эта романтическая модель стала ядом для Эммы. Фантазии способны формировать надежды, мысли и ожидания — порой это идет нам на пользу, но иногда приводит к гибели. Флобер знал об этом задолго до появления концепции, которая лежит в основе настоящей книги.

Фантазия в реальной жизни

Безусловно, знали об этом и несчастные женщины на юге Италии в 1870‐х годах. Обратимся к истории неверной жены капитана Джованни Фадды по имени Раффаэлла. Когда в город, где они жили, приехал цирк, она влюбилась в знаменитого акробата Пьетро Кардинали, который в итоге убил мужа Раффаэллы. Суд над циркачом стал cause célèbre [громким судебным делом — фр.][175], благодаря чему мы хорошо знаем и о самом случае, и о других подобных сюжетах.

В те времена уже сформировались всеобщие ожидания, что замужество должно быть основано на любви, но что это значило для юных женщин, чьи семьи бдительно блюли девственность своих дочерей и ограничивали их возможности знакомиться с мужчинами? Раффаэлла вспоминала период ухаживаний своего мужа так: капитан Фадда «был принят у нас дома, мы понравились друг другу». Он попросил ее руки, после чего Раффаэлла пополнила легион разочарованных жизнью итальянских домохозяек XIX века.

Какими бы ни были частные обстоятельства несчастий, постигших их дом, Раффаэлла была не единственной женщиной, искавшей романтические отношения вне его стен. Пьетро Кардинали был звездой цирка, который славился захватывающими представлениями и артистами, выступавшими в обтягивающей тело одежде. За здоровье Пьетро произносились тосты во многих состоятельных семьях тех городов, где гастролировал цирк. Некоторые женщины влюблялись в циркача и считали, что их любовь взаимна, — по крайней мере, именно об этом они (в основном под вымышленными именами) сообщали в письмах, где изливали свои чувства. Должно быть, эти письма имели определенное значение для Кардинали, поскольку он хранил их в запертом сундуке — возможно, из сентиментальных чувств, хотя не исключено, что и как основание для шантажа. Женщинам же все это давало возможность «примерить» и исследовать чувства, на которые обычно налагалось табу.

Одна из любовниц Кардинали — явно в ответ на то, что он разорвал их отношения, — писала: «Любимый Пьетро, я знаю, что тебя любили многие женщины, но не может быть, чтобы кто-то из них мог любить тебя больше, чем я». А вот что писала циркачу другая женщина: «Моя дражайшая любовь! Наконец спустя тринадцать дней я получила твое письмо… Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, и, конечно же, должен знать, что отсутствие новостей от тебя [то есть ответного письма] для меня смерти подобно». Еще одна женщина отправила Кардинали 36 писем — надеясь на вечную любовь, она вообразила: «Бог осчастливит нас священными узами, чтобы никогда больше мы не разлучались до самой смерти. Я всегда буду верна тебе. Скажи мне, любовь моя, что ты любишь меня, что ты всегда останешься таким же». За этим пассажем следует минутное сомнение: «Могу ли я верить твоим обещаниям? Ради всего святого, скажи мне правду». Вскоре Кардинали попросил у этой женщины денег, однако она не решилась пойти ему навстречу. Ее упреки, звучащие после того, как он перестал ей отвечать, как будто списаны из стихов о любви-одержимости, сочиненных трубадурами несколькими столетиями ранее: «Что плохого я когда-либо делала, что ты так со мной обращаешься? Если бы ты любил по-настоящему, ты бы так не поступал, ведь ты всегда клялся любить меня вечно».

* * *

В современном западном мире найдется не много женщин, которых настолько опекают родители, что они не могут встречаться с разными мужчинами, заводить несколько романов, расставаться, страдать и жить дальше. Несчастливые браки можно расторгнуть, не проблема и найти новых друзей или партнеров. В новых условиях брак Лотты с Альбертом вряд ли стал бы препятствием для любви, ведь она могла развестись и выйти замуж за Вертера, да и Поль не стал бы долго тосковать по Виргинии, которая отказалась сбросить одежду, чтобы спастись. Фантазия о том, что «если бы я действительно любил, я был бы одержим им/ею» или «если бы он/она действительно любил/любила меня, то он/она был/была бы одержим/одержима мной», может показаться пережитком прошлого.

Тем не менее разрыв романтических отношений остается весьма распространенной причиной для попыток самоубийства. В одном недавнем исследовании, пусть и без страстных формулировок, характерных для языка Гёте, делается вывод, что чем больше преданы и увлечены партнеры, находящиеся в романтических отношениях, тем выше вероятность того, что в случае, если их отношения распадутся, они впадут в депрессию и попытаются покончить с собой[176]. Некоторые ученые, специализирующиеся на химии мозга, сравнивают насыщенную романтическую любовь со злоупотреблением психоактивными веществами: и то и другое вызывает привыкание, в обоих случаях мы сталкиваемся с «путями вознаграждения» мозга. «Наиболее характерна ситуация, когда влюбленный одержимо думает о любимой»[177]. В фокусе авторов исследования оказываются методы излечения от любовной зависимости, которые напоминают средства, предложенные Галеном около двух тысяч лет назад, — они советуют отвлечься различными способами наподобие дела по душе, занятий спортом, хобби и т. д. Если же кое-кто не стремится к исцелению — как Бесс Горник, после смерти мужа проводившая все свое время на диване, как Вертер, предстающий одержимым в своих письмах, как Бернарт де Вентадорн, наслаждавшийся болью неразделенной любви, или как Пенелопа, проливавшая слезы на протяжении двадцати лет, — то необходимо отметить, что их безумию, возможно, тоже присущ собственный метод, оказывающийся такой же системой вознаграждения мозга.

В опубликованном в New Yorker рассказе Кейт Фолк «Там, снаружи» повествование ведется от лица женщины, находящейся в поисках романтического партнера[178]. Она пробует ряд приложений для онлайн-знакомств, однако опасается, что повстречает там не только какого-нибудь подонка, но и «блота» — робота-виртуала, который создает тактильную иллюзию: на фото он выглядит как красивый мужчина, производит впечатление обаятельного, чуткого и искусного в сексе, но исчезает, как туман, как только получит личную информацию женщины. В рассказе Кейт Фолк такие «блоты» используются некой компанией из России — «их мишенью становятся уязвимые женщины». Как следствие, рассказчица радуется, когда у Сэма, мужчины, с которым она познакомилась в тиндере, обнаруживаются некоторые очевидные недостатки: он не такой уж красавец, не очень чуткий или обаятельный и не слишком хорош в сексе. Ну и замечательно! Однако после нескольких совершенно утомительных месяцев, проведенных с Сэмом, рассказчица прерывает отношения с ним — он, конечно, не «блот», но точно и не любовь всей ее жизни.

Чуть позже, прогуливаясь по парку «Золотые ворота», она видит за столиком для пикника «пятерых одинаковых мужчин», один из которых замечает ее и затевает соблазнительную льстивую болтовню. Она с готовностью присоединяется к его компании — лучше уж идеальный «блот», похожий на Поля или Вертера, внимательный к каждому ее желанию, чем реальный мужчина! Даже если «блот» вскоре растает, как туман, получив всю информацию о ней. Иллюзия любви-одержимости для рассказчицы оказывается привлекательнее, чем та любовь, которую могут дать реальные люди. Возможно, так же было и с Пенелопой.

Глава 5

Ненасытность

Первоначальной задачей участников платоновского «Пира» было восхваление бога любви. Но две речи бросили вызов этой цели. Павсаний, выступивший в начале собрания, провозгласил, что существует два бога любви, причем один из них стоит ниже другого. А затем, уже ближе к концу пира, Сократ излагает провокационную точку зрения Диотимы: Эрот вообще не является богом. Оба оратора опирались на разные мифы о происхождении любви.

Согласно Павсанию, сомнения в том, что Эрот — спутник Афродиты, отсутствуют, однако такое имя носят две богини: одну из них самостоятельно породило некое мужское божество, а другая является дочерью бога и водной нимфы. Таким образом, Эрот, спутник второй, «пошлой»[179], Афродиты, уступает Эроту, сопровождающему рожденную богом «небесную» Афродиту. Обычная разновидность любви «поражает везде, где ей представляется шанс». Она не привередлива: мужчины, женщины, мальчики — они просто прекрасны, и все тут. Более того, такая любовь ненасытна, и воодушевленные ею заботятся лишь о том, чтобы «совершить сексуальный акт» (181b)[180]. Им все равно, как и почему они это делают, — они попросту привязываются к каждому встречному. Павсаний выражает моральное возмущение этой формой любви и в своей речи выступает за принятие законов против таких излишеств.

Диотима не участвовала в платоновском пире, поэтому не могла вступить в прямой спор с Павсанием. Но если бы она оказалась среди выступающих, то наверняка возразила бы: по утверждению Диотимы, приведенному Сократом, существует лишь один Эрот. Он является не земным и не небесным существом, а помесью и потомком двух демонов — матери Нужды и отца Находчивости. Да, он выступает спутником богини Афродиты, но потому лишь, что был зачат на праздновании ее рождения, причем зачатие это оказалось случайным: демон Находчивость гостил на празднике, опьянел, вышел из дома и уснул. Нужда же, просившая подаяния у дверей, усмотрела шанс получить хоть что-то, возлегла с Находчивостью и забеременела Эротом. По мнению Диотимы, подобно матери, Эрот неопрятен и необут, всегда ищет удачи, всегда к чему-то стремится, в чем-то нуждается и чего-то желает. В то же время, подобно отцу, «он храбр, смел и силен, он искусный ловец, непрестанно строящий козни, он жаждет разумности и достигает ее, он всю жизнь занят философией, он искусный чародей, колдун и софист» (203d)[181]. Эрот не так мудр, прекрасен и добродетелен, как боги, но достаточно умен, чтобы желать заполучить все эти качества, и делает для этого все возможное. И все же он всегда испытывает разочарование, поскольку никогда не может добиться своего. Затем Эрот умирает, но вскоре возвращается к жизни — он не бог, но и не смертный, он нечто среднее между ними.

Таково мрачное представление Диотимы о любви — всякой любви, — и потому не удивительно, что она быстро отказывается от преходящей радости чувства к другому человеку. Вместо этого Диотима использует движущее человеком ненасытное желание любовного обладания, наряду с неисчерпаемым набором любовных хитростей, чтобы заполучить все, чего желает любовь, возвести влюбленного по лестнице, ведущей от тел к душам, законам, идеям и, наконец, к наслаждению вечными красотой, истиной и добродетелью.

Но если бы Диотима оставила Эрота на первой ступени, стремящимся охотно переходить от тела к телу, то он бы весьма напоминал «пошлую любовь» Павсания, пусть даже Эрот — повеса, готовый приударить за каждым, кто попался ему на глаза, — намного умнее, хитрее, словом, соблазнительнее.

Ненасытная любовь представляет собой наименее сентиментальную из всех фантазий, представленных в этой книге, и кое-кто из читателей задастся вопросом: действительно ли это любовь? Разве это не обычная похоть?

Однако «похоть» сама по себе является фантазией отрицания любви, созданной в основном церковниками для осуждения сексуального желания в целом, если только оно не применяется по тому назначению, которое изначально установил для него Бог. Стремясь дать определение греху похоти, церковь сузила значение латинского слова luxuria, изначально охватывавшего все виды излишеств, не только или не столько эротического рода. Когда св. Григорий Великий перечислял семь смертных грехов на древе пороков, он поставил luxuria на первое место, прямо над обжорством. Это, согласно Григорию, два «плотских порока»: обжорство связано с животом, похоть — с гениталиями[182]. Хотя, как уже говорилось в главе 2, Ориген был уверен, что в библейской Песни песней говорится о лестнице духовной любви, его беспокоило, что некий читатель, все еще погрязший в «своей телесной природе», может подумать, будто «таким способом божественные писания… побуждают и подстрекают его к плотской похоти!»[183]. Поэтому Ориген предупреждал, что таким лицам не следует читать Песнь песней. В XII веке, когда теологи превратили супружескую любовь в божественное таинство, а следовательно, в нечто чудесное и отделенное от секса (см. главу 3), они исключили все другие формы плотской любви как греховную похоть.

Правда, в эпоху Античности также бытовали представления о необузданном Эроте (о чем вкратце будет сказано ниже), которым соответствовало неодобрительное отношение Павсания к «пошлой любви». Однако он не утверждал, что такая ее разновидность вообще не является любовью, а лишь считал ее низшей формой любви. Диотима же принижала все формы любви, сосредоточенные на телесных аспектах. При этом, подводя итог своим рассуждениям, что любовь представляет собой сочетание нужды и находчивости, Диотима могла бы признать, что ненасытная любовь действительно является проявлением Эрота, однако в данном случае происходит простое восхождение с одной ступеньки на другую. Флирт между мужчинами в «Пире» был просто фоновым шумом этого платоновского диалога, но если выдвинуть его на первый план, то он мог бы звучать как восхваление бесконечных странствий Эрота.

Помимо прочего, существует еще один аргумент в пользу того, чтобы дать ненасытности столь желанное ей признание в качестве одной из форм любви: ненасытность использует точно такой же язык, как и все иные разновидности любви, пусть и более откровенный, грубый и непочтительный. Ненасытность объявляет себя любовью, и хотя кто-то, конечно, возразит, что она лжет, а эта ложь есть часть ее манипуляций, в ответ можно утверждать, что в данном случае Диотима была права. Всякая фантазия о любви предполагает то или иное позирование, притворство и приукрашивание, для себя или для возлюбленного. Вспомним, что Одиссей не сообщил Пенелопе о своих любовных связях, имевших место до его возвращения домой, но и она не рассказала ему о том случае, когда спустилась в большую залу их дома, заставив всех своих женихов встать на колени.

Сексуальные забавы в древнем мире

Павсаний определенно был прав, разделяя два вида любви, но в греческом мире его времени они, безусловно, смешивались друг с другом. Добропорядочные семьи выставляли напоказ вазы с изображениями черных и красных фигур мужчин, проникающих в женщин и шлепающих их, или сатиров с огромными пенисами, которые преследовали в лесу менад. Древние греки считали эти изображения непристойными и забавными одновременно. У сатиров были очень большие пенисы, тогда как греческим мужским идеалом был маленький пенис, аккуратный и компактный.

В Риме Август попытался узаконить верность и секс, направленный только на продолжение рода, но в терракотовых мастерских его эпохи, где делали чаши с изображением элегантных мужчин и женщин, совокупляющихся в разнообразных соблазнительных позах, об этой стороне жизни знали лучше. Представители высшего класса приобретали предметы роскоши с более изысканными изображениями аналогичных сцен (см. ил. 10). Римляне, жившие в Помпеях, украшали свои дома, включая даже помещения, которые предназначались для приемов, фресками с парами, развлекающимися в идиллической обстановке. Комнатки в борделях, предназначенные для быстрого секса, расписывались томными изображениями бесконечных занятий любовью.

В античном мире — а кое-где эти представления сохраняются и сегодня — считалось, что фаллосы защищают от опасности и зла. Во многих респектабельных лавках, в банях и гробницах фаллические изображения приобретали стратегическое значение в качестве защитных амулетов. Все это не являлось порнографией в современном смысле этого слова, равно как и эротические сцены, украшавшие кувшины с вином, которыми пользовались римские солдаты в лагерях вдоль Роны. В этих изображениях секса и гениталий не было ничего скрытного — они предназначались для того, чтобы все могли их видеть и наслаждаться.

Под влиянием христианства многое изменилось, хотя мы уже отмечали, что ненасытная любовь была хорошо известна ученым (как мужчинам, так и женщинам), читавшим Овидия в средневековых школах. Рассмотренная выше иллюстрация на полях «Романа о Розе» (см. ил. 8) и непристойные куплеты фаблио открыто демонстрируют, что в Средневековье необузданный секс являлся частой и вызубренной наизусть темой. Он мог даже становиться материалом для поэтических произведений, как, например, в стихах одного трубадура, известного под псевдонимом Триболе:

Трахаль тот не любил

Ни единой женщины, но трахать хотел

С вечным стояком и страстным желаньем

Поиметь любую, кого только сможет.

Автор этого сочинения отрицает, что его персонаж был влюблен, но сам «трахаль» считает совершенно иначе:

И рек он: «Плох тот, кто не имеет

Днем и ночью ту, которую любит»[184].

У короля Арагона Хайме I (ум. в 1276 году), жившего примерно в то же время, когда были написаны эти строки, было три жены и по меньшей мере три любовницы. Судя по записям о королевских подарках, он любил их всех, поскольку одну из жен называл «любимой» и «дражайшей», тогда как все его дамы были просто «любимыми»[185].

Однако отыскивать в официальных постановлениях монархов слова любви все равно, что вспахивать каменистую почву палкой. Многие средневековые мужчины бросали своих жен ради более злачных пажитей, и некоторые местные обычаи прямо разрешали им это делать. Правда, трудно понять, какое отношение к этому имела любовь: для Средневековья у нас просто нет достаточного объема свидетельств ненасытной любви в духе Павсания, хотя в период раннего Нового времени они обнаруживаются в избытке.

Наши руки не для скуки

Выше уже цитировалось написанное около 1600 года стихотворение Джона Донна, в котором он сравнивал свою любовницу с Новым Светом, а собственные руки — с нетерпеливыми искателями колониальных наслаждений:

Моим рукам-скитальцам дай патент

Обследовать весь этот континент;

Тебя я, как Америку, открою,

Смирю и заселю одним собою[186].

Лично участвовавший в экспедиции Уолтера Рэли в Гвиану, Донн, несомненно, согласился бы с утверждением, что Новый Свет — «это страна, еще сохранившая девственность, которую никогда не грабили, не портили и не прикасались к ней»[187], словом, место, созревшее для захвата. На одной гравюре XVI века, изображающей высадку Америго Веспуччи в Америке, этот континент представлен в виде пышной, почти обнаженной женщины, с удивлением пробуждающейся ото сна (см. ил. 11). Она приветствует исследователя, который встречает ее изумленный взор пристальным взглядом — его ноги твердо стоят на земле, а тело хорошо защищено броней. Держа в одной руке астролябию, символ научного прогресса Европы, другой он водружает флаг, украшенный крестом. Это изображение провозглашает безоговорочное превосходство Европы — мужского, неуязвимого и христианского континента. Герой-завоеватель Веспуччи готов «овладеть» женщиной, подчинить животных, все еще вольно пасущихся в нетронутой дикой местности, и погасить огонь, на котором поджаривается человеческая плоть, — за ним на гравюре следят туземцы, расположившиеся позади женской аллегории Америки.

Триумфальное завоевание европейцами «девственной» территории позволяет объяснить, почему художники эпохи Возрождения, гуманисты и поэты стали по-новому смотреть на древние эротические изображения. Ренессанс не «открыл» классическую древность — она всегда присутствовала в книгах, фресках и статуях, которые ценились и в Средние века. Однако новые интересы диктовали трансформацию прошлого. Поэт Пьетро Аретино (ум. в 1556 году), вдохновляясь гравюрами с изображением различных сексуальных поз, напоминающих настенные росписи Помпеи, написал к ним сопроводительные сонеты. Если у Петрарки жанр сонета становился способом выразить непреходящую любовь, то Аретино сделал его непристойным:

Бедра пошире раздвиньте, отринув страх,

Дабы мой взор насладился эдемским склоном

Ягодиц и несравненным, прелестным лоном,

Перед которым сердца полегли во прах.

Расцеловать Вас, моя дорогая, ах,

Страстно хочу, и Нарциссом кажусь влюбленным

Я себе — юным, преображенным

Зеркалом этим, что жадно держу в руках[188].

Это был перевернутый мир венецианского карнавала, перенесенный с улиц в поэзию и потому вдвойне скандальный. Аретино показал нос церкви и респектабельности, утверждая, что демонстрировать эротическое «естественно». В письме одному из друзей он провозглашал: «Я отвергаю стремление к скрытности и тот отвратительный обычай, который запрещает глазам видеть то, что их больше всего радует». Аретино хотел прославить «предмет, что дан нам природой для сохранения рода» — а именно пенис, который «надлежит носить на шее в виде кулона или прикреплять к шапке, как брошку»[189]. Примерно одновременно с написанием этого письма Аретино заказал себе бронзовый медальон, на лицевой стороне которого был изображен его портрет, а на оборотной — личная эмблема поэта: голова сатира, полностью состоящая из пенисов и яичек (см. ил. 12).

В «Рассуждениях», еще одном дерзком сочинении Аретино, куртизанка по имени Нанна обсуждает, какое будущее она должна устроить для своей дочери Пиппы. Следует ли Пиппе стать монахиней, женой или шлюхой? Подруга Нанны Антония считает, что найти решение несложно, ведь сама Нанна практиковала эти занятия поочередно. Как выясняется, они почти не отличаются друг от друга: все это империи блуждающих рук. Например, сразу же после поступления в монастырь Нанна потеряла девственность, завела целый полк любовников, наблюдала за оргиями сквозь щели в стенах своей кельи и обнаружила, что всякое отверстие в теле можно использовать по эротическому назначению. Одним словом, Нанна резвится, подобно менаде, в лесах и горах воображения Аретино. После того как ревнивый любовник чуть не содрал с нее шкуру заживо, она попросила мать спасти ее от уединенного «спокойствия» и вскоре стала жить с мужем. Но от этого мало что изменилось, поскольку мужья едва ли в состоянии принести удовлетворение, в связи с чем любая жена вынуждена заводить любовников. Нанна и Антония весело обсуждают «благочестивых» жен, которые развлекаются со своими ухажерами — священниками, отшельниками и монахами. Один из этих любовников мог похвастаться «белым посохом длиной в ярд с красноватым наконечником», а другой обладал инструментом, толстым, «как ножка табурета, весь в бородавках, с красной дымящейся головкой»[190]. Что же касается куртизанок, то они наслаждаются теми же удовольствиями, да еще и зарабатывают деньги. Решено: Пиппа должна стать шлюхой.

Аретино издевался над обществом своего времени, когда многие итальянские семьи отдавали своих дочерей в монастыри, в которых не придерживались строгих нравов, либо потому, что у родителей не было достаточно средств на приданое, либо потому, что это считалось благочестивым поступком. Точно так же многие отцы и матери выдавали своих дочерей замуж за мужчин, подобных вымышленному мужу Нанны, — богатых, старых и живых лишь «потому, что он ел». Некоторые женщины действительно занимались проституцией или становились куртизанками, а иногда выходили замуж за одного из своих любовников. За отдельными исключениями (например, в искусстве и музыке, а также, согласно простонародным поверьям, в колдовстве), в Италии того времени для женщин существовало немного других профессиональных занятий. Поэтому Нанна и Антония обсуждали реальное положение дел, пусть и с допускаемыми сатирическим жанром преувеличениями.

Но говорили ли они о любви? По утверждению Аретино, именно этой теме и посвящены их дискуссии, ведь Нанна делится откровениями о том, что такое настоящая любовь. Тема секса в «Рассуждениях» сопровождается всевозможными формулировками, придуманными поэтами, которые воспевали любовь: перед нами и сладкие слова нежности («душа души моей, сердце моего сердца, жизнь моей жизни», заявляет один влюбленный, готовый наброситься на свою подругу), и страстная ревность, и цитаты из поэтических произведений, и сами ключевые слова — «любовь» (amore) и «влюбленные» (amanti). Наконец, есть еще потомство, ибо, как учит монахинь один лжемонах, «природа счастлива, когда видит, что ее создания растут и плодятся». А по поводу любви, которую испытывает шлюха, Нанна поясняет: «Девка, она как жук-древоточец — любит того, у кого есть что погрызть, а когда грызть больше нечего, только вы ее и видели!» Так уж устроен этот мир.

Аретино проповедовал ненасытную любовь, наслаждался ею, смеялся над ней и изведал всю глубину той любви, которую удовлетворяет куртизанка, чья жизнь, заявлял он, «божественна», потому что наименее лицемерна. В такой формулировке присутствовал намек, невзначай предупреждавший о корыстолюбии самого Аретино: наилучшая жизнь для него — это деньги, соединенные с удовольствиями. О том, как разбогатеть, Аретино знал не понаслышке: его произведения были занесены в составленный церковью Индекс запрещенных книг, но вопреки — или благодаря? — этому их изучала пытливая читающая публика в разных странах. Аретино был одним из немногих людей своего времени, кто понимал, как воспользоваться преимуществами такого головокружительного «стартапа», как печатный станок. Зарабатывая на своих бестселлерах, он избавился от тирании покровителей, а самой популярной его книгой оказалось собрание писем — собственноручных посланий, смело опубликованных еще при жизни автора. Эти письма свидетельствовали о формировании вокруг Аретино широкого круга общения, что делало его одним из первых в мире лидеров общественного мнения. Тициан, близкий друг Аретино, несколько раз писал его портреты, а однажды использовал его в качестве натурщика для фигуры Понтия Пилата. К концу жизни Аретино стал знаменитостью: на оборотной стороне медальона, созданного в его честь, он был изображен уже не сатиром, а восседающим на троне импресарио, которому, склонив головы, отдают дань уважения четыре князя в античных одеяниях.

Даже несмотря на то что Аретино разделял древний предрассудок о ненасытности женских сексуальных аппетитов, он предоставлял женщинам определенную свободу действий. В самом деле, ведь именно они руководят любовным действом, исполняя роль — в соответствии с мужской фантазией — чистых, послушных и старательных дев. Нанна рассказывает Пиппе, как притворяться женственной перед любовником, даже если он стар и уродлив или когда от него дурно пахнет: сначала она должна вздохнуть и покраснеть, потому что так выглядят «признаки любви, заставляющие пульсировать молот страсти». Ей следует вести себя так, как описано в «Руководстве для хорошей жены» (см. главу 3), за тем исключением, что в постели она должна прикинуться, будто ей нравится заниматься любовью со своим спутником. Все это, конечно, притворство, но ей удастся хорошо заработать. В то же время это тяжелая работа, ведь именно на женщине лежит бремя поддержания фантазии. Аретино подшучивает над легковерными мужчинами, падкими на ложь, но пишет в основном для них, предлагая им нечто вроде любви, существующей для удовлетворения их потребностей.

Столетие спустя традиция, основанная Аретино, переживала расцвет. Книги эротического содержания, заодно, как предполагалось, обучающие мужчин и женщин секретам служения ненасытной любви — собственной и чужой, — выпускались в избытке. Например, во Франции появились такие сочинения, как «Академия для дам» (L’Académie des dames) и «Школа для девушек, или Философия для дам» (L’École des filles, ou la philosophie des dames) (1655). Последняя работа была переведена на английский под названием «Школа Венеры» — на фронтисписе книги были помещены три дамы, радостно разглядывающие пенисы, которые можно было купить у продавщицы, а внутри присутствовали многочисленные изображения всевозможных «непристойных поз»[191]. Сюжет «Школы Венеры» сводится к соглашению между неким Роджером, влюбленным в наивную юную Кэти, и Фрэнсис, ее мудрой кузиной. Выполняя свою часть сделки, Фрэнсис посвящает несведущую девушку в то, каким образом одна «половина человечества е..тся с другой». Поскольку этим занимаются все, ничто не выходит за рамки дозволенного. Осведомленная леди перечисляет части тела, принимающие участие в сексе, используя для них как собственные, так и иносказательные названия — всевозможные вульгарные термины, какие только можно подобрать. Фрэнсис объясняет природу прелюдии для секса, описывает позы для полового акта и настолько образно восхваляет его удовольствия, что у Кэти «возникло большое желание попробовать себя в этом виде спорта». Чем она и занимается, во второй половине книги радостно описывая Фрэнсис свои приключения с Роджером. В дальнейшем сочинения вроде «Школы Венеры» становились отправной точкой для художественных романов.

Подобные произведения подрывали общественные устои и таким же образом воспринимались — предполагаемые авторы «Школы Венеры» были привлечены к суду и наказаны. Однако в книге оказался выдвинут радикальный аргумент, вложенный в уста Фрэнсис: «Я не считаю сладострастие грехом. Я уверена, что если бы женщины правили миром и церковью, как мужчины, то вот видишь, вскоре бы е…ю (fucking) признали вполне законной, ибо она не должна считаться даже проступком». Единственная причина, по которой мужчины называют это грехом, утверждает далее Фрэнсис, заключается в том, «чтобы не дать слишком много свободы женщине». Подобные идеи служили насмешкой над благочестивыми традициями, однако они вполне соответствовали новой науке XVII века, когда Ньютон, Галилей и другие ученые переосмыслили разрозненные тела как абстрактные «массы», каждая из которых оказывает на другую воздействие, ничем не сдерживаемое, если к ней не прилагает силу еще один объект. Точно так же мужчины и женщины были равны во влечении друг к другу, и этот факт неумолимо приводил к борьбе двух противоположностей и непостоянству в сексе. Потребности любви были столь же естественны, как вращение Земли вокруг Солнца.

Еще более точная аналогия: потребности любви так же естественны, как вечное движение гладких шаров по абсолютно ровной поверхности. Любовники в «Школе Венеры», даже несмотря на свои сексуальные контакты, вырваны из обычной жизни и исторического контекста. Все происходящее в «Школе Венеры» помещено в обстановку, отдаленно напоминающую антураж высшего класса, в котором появляется суетливая горничная, однако главные герои выступают преимущественно в качестве секс-машин, оторванных от родственных связей, принадлежности к церкви и конкретного места жительства. Они прокладывают собственный путь в мире, действуя согласно своим «воображению» и «страсти» — феноменам, которые примерно в то же время описывал философ-материалист Томас Гоббс (ум. в 1679 году). Для отношения Фрэнсис к беременности характерна предельная атомизация: прячь свой живот почти до конца срока, затем поезжай в деревню, роди ребенка и оставь его там. А еще лучше выходи замуж, чтобы все дети, которые могут появиться на свет, считались детьми твоего мужа — вне зависимости от того, так это или нет. Эта фантазия почти наверняка принадлежала мужчине.

Анонимными авторами подобной литературы, вероятно, почти всегда являлись именно мужчины. Тем не менее изучение документов парижской полиции того времени демонстрирует, что в изготовление и распространение таких сочинений были основательно вовлечены и женщины — по меньшей мере так обстояло дело во Франции[192]. Кроме того, женщинам принадлежат раздающиеся в этих книгах голоса. Хотя изложенные в них истории, несомненно, возбуждали мужскую аудиторию, а изображаемые удовольствия имели фаллический характер, героинями их оказывались женщины. И сколь бы мужскими ни были эти фантазии, они так или иначе разрушали строгость христианской морали столь же неуклонно, как теория Коперника бросала вызов геоцентрическим представлениям о мире. Некоторые из героинь фривольной литературы, не столь чопорные, как двоюродные сестры в «Школе Венеры», даже рассказывали о радостях при совокуплении мужчин с мужчинами, женщин с женщинами, а порой и всех вместе.

* * *

В романах XVIII века изучение мыслительных процессов и субъективных переживаний вышло на новый уровень. В «Памеле, или Вознагражденной добродетели» Сэмюэла Ричардсона (1740), как и во многих других произведениях этого жанра, непосредственность писем использовалась для того, чтобы перенести читателей в размышления главных героев при помощи отождествления с ними, сопереживания им и воображения. «Памела» представляла собой нечто вроде жития английской протестантской святой, прототипом которой выступало множество католических святых — женщин, а порой и мужчин, — осаждаемых соблазнами. Однако новым мотивом «Памелы» являлось то, что похоть (со стороны мужчины) и отвращение (со стороны женщины) в итоге превращались в любовь и брак.

В пространном романе Ричардсона рассказывается о бедной, но прекрасной служанке Памеле и совершенном ею побеге в духе иллюзиониста Гудини от попыток изнасилования со стороны ее «господина», некого мистера Б., джентльмена, склонного к «хитрым уловкам злодея»[193]. В конце концов она понимает, что любит его (а он, в свою очередь, понимает, что любит ее), они женятся — и только тогда занимаются сексом, хотя подробности их первой брачной ночи читателю остается лишь воображать. Но тот факт, что муж вскоре знакомит Памелу со списком правил хорошего поведения жены из 47 пунктов, включающим и такое требование: «Ты, как гибкий тростник, должна сгибаться перед ураганом, а не пытаться, как мощный дуб, противостоять ему», — предполагает, что он может продолжить попытки «изнасилования» даже после заключения брака. Слово изнасилование здесь взято в кавычки потому, что английское законодательство того времени прямо отрицало возможность «изнасилования в браке»: муж всегда имел право заниматься сексом со своей женой, с ее согласия или без. Такой закон сохранялся в Англии и Уэльсе до 1990‐х годов, а в США был частью общего права до 1970‐х годов[194].

«Памела», сразу же ставшая бестселлером, породила заодно и критические и сатирические реакции. Пожалуй, самой резкой из них была «Шельмела» Генри Филдинга, где героиня — дочь проститутки и похотливая интриганка — обманом завлекает своего безвольного господина, чтобы тот на ней женился. Но самым популярным и долгоиграющим «ответом» «Памеле» были, безусловно, «Мемуары женщины для утех» Джона Клеланда, более известные под заголовком «Фанни Хилл» (1748–1749). В своей похоти Фанни несколько напоминает Нанну, в экстатическом наслаждении сексом она очень похожа на Кейти, с Памелой же эту героиню объединяет то, что она вышла замуж за человека, которого в конце концов полюбила.

«Мемуары женщины для утех», первая книга Клеланда, были написаны им в тюрьме, где он оказался за долги, и в дальнейшем это произведение неизменно вредило серьезным литературным амбициям автора и определяло восприятие публикой многих других его сочинений. Разумеется, книга оказалась распродана и выдержала множество подпольных изданий и переводов, однако ее запрещали в США до 1963 года, а в Англии до 1970 года. Подробные и восторженные описания Клеландом восхитительных чувственных удовольствий Фанни вместе с кратким упоминанием секса между двумя мужчинами заслонили для большинства читателей серьезные доводы книги: чувственный опыт как для мужчин, так и для женщин является прекрасной прелюдией и для истинной любви, и для добродетели. Иными словами, ненасытная любовь может проложить путь к моногамии.

Клеланд опирался на новейшие философские мысли своей эпохи. Джон Локк (ум. в 1704 году) в «Опыте о человеческом разумении» утверждал, что люди не появляются на свет с врожденными идеями, заложенными в них Богом или природой. Напротив, все знания мы получаем только благодаря нашим чувствам. Опыт — вот в чем все дело. Кое-кто, конечно, просто придерживается некоторых элементарных идей и нескольких лежащих на поверхности ассоциаций, наподобие признаваемой Локком универсальной формулировки «Я люблю все, что доставляет мне удовольствие»[195], или же отдельных привычных и укоренившихся представлений, таких как «Моя мать говорила мне, что девственность добродетельна, поэтому так и должно быть». Однако другие, более развитые люди, размышляя над своими идеями и ассоциациями, придают им новые формы в соответствии с совершенно иными рассуждениями.

Фанни из романа Клеланда размышляет на тему, к которой Локк не обращался ни в одной из своих работ, — секс. Кажется странным, что философ предпочел ее опустить, ведь именно секс выступал основным чувственным опытом в «Школе Венеры» и другой популярной литературе подобного рода. Если бы Локк дожил до публикации «Памелы» и захотел прокомментировать поведение героини этого романа, то он, вероятно, отметил бы, что такое моральное правило, как «храни свою девственность», Памела усвоила лишь благодаря обычаю. Ибо, учитывая ее неискушенность, откуда она вообще могла знать, что такое секс, хорошо это или плохо? А если учесть локковский принцип универсального удовольствия, то как она могла «влюбиться» в мужчину, который причинял ей только боль?

Фанни, в отличие от Памелы, получает опыт во всех видах секса, какие только можно представить. Это ее обязанность, ведь главным органом чувств героини выступает ее «мягкая лаборатория любви», в которой, как добросовестный ученый, она и проводит свои эксперименты[196]. Можно согласиться с точкой зрения, что Клеланд не настолько смел, как Аретино, поскольку у него присутствует некий континуум любви, на вершине которого находится «настоящая любовь», та любовь, что Фанни испытывает к Чарльзу, красивому молодому человеку, с которым она теряет девственность. Но, как и в случае с вольтеровским Кандидом, повесть о котором была опубликована через десять лет после романа Клеланда, идиллия Фанни резко прерывается, когда Чарльза отправляют в Южные моря. Борясь за существование в мире хороших, плохих и равнодушных людей, Фанни обретает мудрость.

Тело знает больше, чем разум. Когда перед встречей с Чарльзом другие девушки в борделе миссис Браун посвящают Фанни в тайну сексуальных прикосновений, она «мечется, изматывается и впадает в забытье». Юная невинная девушка пятнадцати лет от роду, у которой еще почти не сформировались идеи, Фанни не знает, что делать со своими ощущениями; у нее нет «свободы мысли». Однако «резвость и бездумное веселье» других девушек и сексуальные сцены, которые она украдкой видит в публичном доме, разжигают в ней «принцип удовольствия». Поскольку у Фанни есть только привычки, полученные благодаря воспитанию, а не хорошо продуманные идеи, ее мораль вскоре опускается до нравов соседок по борделю. Ей становится любопытно, когда она слышит шум в соседней комнате, а затем она загипнотизирована тем, что видит в глазок мужчину, расстегивающего штаны и достающего «свою чудесную машину, оголенную, напряженную и возбужденную». Это зрелище возбуждает «место наслаждения»: Фанни понимает «природным инстинктом», что от этой «напряженной машины» она «должна ожидать того высшего удовольствия, которое [природа] вложила во встречу этих частей, так превосходно подогнанных друг к другу».

Это превосходное соответствие оказывается одним из многочисленных уроков, выученных Фанни, хотя множество других разновидностей сексуального опыта поспособствовали формированию ее собственного «человеческого разумения». Например, мастурбация: она «рассматривает себя, трогает себя, наслаждается собой, в общем… использует все средства самопознания». Так выглядит самоудовлетворяющая любовь в ее самом крайнем, пусть и не в лучшем проявлении. Кроме того, Фанни получает всевозможный опыт общения с мужчинами, хотя остается одна форма познания, которую она (и, вероятно, сам Клеланд) осуждает — секс между мужчинами. Для Фанни он является «преступлением», что отражает возобновление запретов на «содомию», состоявшееся в Англии в XVIII веке (слово «гомосексуализм» будет изобретено только в конце следующего столетия). Но даже несмотря на осуждение этой формы любви, Фанни очень подробно описывает одну из гомосексуальных встреч, которую ей довелось увидеть; лишь пережив этот опыт опосредованно, читатели могли задуматься о его порочности. И как же иронично, что в таких отношениях обвиняли самого Клеланда!

Однако вернемся к тем нередким моментам, когда «части» мужчины и женщины подходят друг другу должным образом. В таком случае секс оказывается чистым блаженством. Лучше всего, когда двое искателей удовольствий красивы, женщина столь же прекрасна, как сама Фанни, а мужчина — «красавчик» или, по ее словам, «лакомый кусочек для женщины, как вы догадываетесь». Красивые люди возбуждаются и получают друг от друга более изысканную радость, чем дает обычное «чисто животное удовольствие» от «столкновений двух полов в результате пассивного телесного воздействия». О любви Фанни говорит в ситуациях, когда, подобно молодому Уиллу, которого она соблазняет, радуясь своей способности вызывать у него впечатляющую эрекцию, мужчина привлекателен и как личность. Таким образом, Клеланд пытается отличить животный секс от секса по любви, а секс по любви — от настоящей любви. Но Уилл — не настоящая любовь Фанни, с ним у нее не возникает ничего от «той сладкой ярости, той ярости деятельного восторга, которая венчает наслаждение взаимной любовной страстью, когда два сердца нежно и по-настоящему соединяются, образуя нечто вроде клуба радостной экзальтации». Слово «клуб» в данном случае выглядит странно, но не в контексте времен Клеланда: в XVIII веке оно обозначало взаимное общение. Здесь же слышен и отголосок Локка, который в «Двух трактатах о правлении» делал акцент на общительности человека, его потребности и желании объединяться с другими.

Когда Чарльз возвращается из своего долгого морского путешествия, его воссоединение с Фанни происходит столь же страстно, как у Одиссея с Пенелопой. Но Фанни отнюдь не проводила все это время в слезах. «Все к лучшему» — вот ответ, который подразумевается у Клеланда. Только пройдя через секс — через размышление и сравнение переживаний «истины, совершенно нагой истины», — Фанни смогла осознать, почему ее жизнь, полная ненасытной любви, была «скандальной». Лишь после этого она заслуживает «всяческого благословения в силе любви, здоровья и удачи», которое включает брак и детей — здесь Клеланд приходит к согласию с социальными нравами.

Жизнеописание Фанни едва ли привлекало читателей в качестве иллюстрации принципов философии Локка — книга Клеланда обрела аудиторию благодаря тому, что была шокирующей и услаждающей, а также оправдывала (по меньшей мере на поверхности) тот вид любви, который платоновский Павсаний считал низшим. И в том и в другом отношении эта книга являлась частью обширного корпуса текстов XVIII века о сексуальных манипуляторах, еретиках и вольнодумцах, которые бросали вызов религиозным чувствам, лицемерию социальных отношений среди высших классов и притворной верности между полами.

Однако, за исключением «Мемуаров» Клеланда, литература по большей части осуждала, нежели прославляла бесконечное двуличие ненасытной любви. Например, в «Опасных связях» Шодерло де Лакло (1782) виконт де Вальмон и маркиза де Мертей, главные герои, вокруг которых строится повествование, проводят тщательные различия между сексом и любовью, которой они пренебрегают: влюбляются только дураки. Тем не менее ради собственных целей они освоили все надлежащие «паразитические» слова и фразы — прямиком из сборников средневековой любовной поэзии[197]. Вооруженные инструментарием слов и жестов — слезами, вздохами и уверениями в бесконечной страсти, — герои получают доступ к той «пороховой бочке» эмоций, что скрывается внутри их жертв, и играют с огнем. «Даже стол, на котором я вам пишу, впервые для этого употребленный, превращается для меня в священный алтарь любви», — пишет Вальмон прекрасной и добродетельной госпоже де Турвель, новому объекту своих чувственных вожделений, хотя на самом деле в качестве «стола» выступает подвернувшийся под руку зад его готовой к наслаждениям компаньонки. В этой сцене Лакло демонстрирует картину той распущенности и безнравственности аристократии, которая способствовала началу Французской революции.

Однако в «Опасных связях» присутствует нечто большее, чем сатира. Любой читатель романа сразу догадывается, что между двумя манипуляторами, Вальмоном и маркизой де Мертей, складываются действительно важные отношения, — хотя сами они посмеялись бы над этим предположением. Ясно и то, что Вальмон не единственный, кто играет с идеей любви. Госпожа де Турвель, которая поначалу сопротивляется любым его ухаживаниям и разрывает одно из его пылких писем у него на глазах, оставшись наедине с собой, ощущает сильное волнение из‐за своей способности внушать такую страсть другому человеку. Не вполне отдавая отчет в своих действиях, она склеивает разорванное письмо и орошает его слезами. И госпожа де Турвель, и ее соблазнитель наслаждаются тем, что могут влюблять в себя. Вспомним формулировку Донна: «Моим рукам-скитальцам дай патент» — само признание в любви оказывается разновидностью власти над другими людьми, даже если оно выдает себя за подчинение.

Язык войны и охоты — это заодно и язык любви. Вальмон посвятил жизнь тому, чтобы сделать красивых женщин своей добычей, и ничего так не желает, как затягивать ухаживания до того момента, когда его жертва, после «долгой агонии», наконец откажется от своей добродетели. Маркиза де Мертей, со своей стороны, утверждает, что полностью овладела искусством притворяться влюбленной — как и Фанни, она вела тщательные наблюдения, «долго и упорно размышляла». Но, в отличие от Фанни, она концентрировалась не на своих ощущениях, а на том, что мужчины и женщины из высшего общества «пытались скрыть». Основываясь на своих наблюдениях, маркиза учится лицемерить, маскировать свои чувства и выражать в собственных жестах и словах нечто им противоположное. Она понимает, как внушать любовь, именно благодаря тому, что не испытывает никаких чувств, скрываясь за ширмой добродетели и ханжества, а на деле погружаясь в вихрь развлечений и удовольствий. Разве «не пришли вы к выводу, что я создана для того, чтобы мстить за свой пол и порабощать ваш?» — вопрошает маркиза Вальмона.

Герои «Опасных связей» полагают, будто овладели всей хитрой изобретательностью любви и ни капли в ней не нуждаются. Но они обманывают себя: страсть одерживает победу, когда Вальмон влюбляется в госпожу де Турвель, а затем это происходит вновь, когда де Мертей не может подавить свою ужасную ревность. Однако де Лакло стремится разоблачить нечто большее, чем эмоциональные слабости своих главных героев, — он хочет показать, как Вальмон и де Мертей идут на поводу у требований общества, даже когда воображают себя свободными. Например, де Мертей настаивает, чтобы Вальмон разорвал отношения с госпожой де Турвель. Он так и поступает — потому что боится насмешек общества, обвинения в том, что у него была «романтическая и несчастливая любовная связь». Репутация для Вальмона стоит превыше всего, и де Мертей указывает на это прямо: «Вы бы и тысячью женщин пожертвовали, лишь бы не снести насмешку». За два десятилетия лет до того, как де Лакло опубликовал «Опасные связи», в сочинении Руссо «Об общественном договоре» утверждалось, что мужчины — как, впрочем, и женщины, — родились свободными, но повсюду оказались в цепях, скованные социальными условностями. Де Лакло соглашается с этой мыслью: де Мертей и Вальмон думали, что замели все следы, а на самом деле им до конца пришлось тянуть одну и ту же лямку.

Влюбленные в движении

В конечном счете в «Опасных связях» страдают все — и главные герои, и их жертвы. Такова действительно судьба большинства вымышленных развратников XVIII века, хотя прежде они успевали получить более чем заслуженную долю удовольствий и посеять хаос в жизни других людей. Просвещение оправдывало — а социальные изменения этому способствовали — появление новой сексуализированной культуры не только среди аристократии, получившей столь плачевное изображение в романе де Лакло, но и среди буржуазии. Вместо расширения прав и возможностей женщин, на что, похоже, надеялась «эмансипированная» маркиза де Мертей, новый эротизм подвергал их еще большему сексуальному контролю со стороны мужчин. В теории влиятельного философа Иммануила Канта (ум. в 1804 году) природа женщины оказывалась морально и интеллектуально неполноценной — «наставником», как выразился Кант, для «прекрасной души» женщины должен выступать ее муж[198]. Женские издания XVIII века (точно так же как сегодняшние блоги, социальные сети и женские журналы) рассказывали только что получившим образование представительницам тогдашнего среднего класса, что для привлечения и удержания мужчины желательно поддерживать красоту лица и тела.

Все это способствовало развитию литературы обольщения, которое первоначально осуждалось, как в «Опасных связях», но затем постепенно стало восхваляться. Маркиз де Сад (ум. в 1814 году) совершенно не раскаивался в собственной распутной жизни и в своих художественных сочинениях вещал о «пороке», который считал добродетелью. Претендуя на статус философа, он сделал своим проводником саму Природу:

Сластолюбцы всех возрастов и любого пола, вам одним предлагаю я этот труд: проникнитесь принципами, в нем изложенными, ибо они поощряют ваши страсти, коими вас пытаются устрашить холодные и плоские моралисты, тогда как страсти эти — лишь орудия Природы, с помощью которых она направляет человека по нужному ей пути…

Юные девушки, так долго сдерживаемые причудливой нелепостью добродетели и опасными оковами мерзкой религии… разрушайте, отвергайте с презрением… все смехотворные наставления слабоумных родителей.

И вы, любезные распутники, вы, кто с молодости не ставит пределов своим желаниям и повинуется только своим капризам… проникнитесь убеждением, что только высвобождая и изощряя свои вкусы и прихоти, жертвуя всем во имя наслаждения, несчастное существо, именуемое человеком и брошенное в этот печальный мир вопреки своей воле, сумеет посеять несколько роз на тернистой тропе жизни[199].

Летопись жизни де Сада в научном издании его работ предстает литанией грехов: в возрасте девятнадцати лет он уже имел «репутацию человека непристойного поведения», после чего соблазнял женщин и мужчин, наслаждался садомазохистскими оргиями и ликовал, совершая «ужасные бесчестья» наподобие осквернения распятия. В одном только 1771 году, когда де Саду исполнился тридцать один год, произошли следующие события: жена маркиза родила третьего ребенка, он был заключен в тюрьму за долги и соблазнил сестру своей супруги. В следующем же году, когда де Сад, его камердинер и четыре проститутки предавались веселью, одна из женщин пострадала, приняв афродизиак. Стремясь избежать суда, маркиз и влюбленная в него сестра его жены сбежали в Италию, где он был арестован и вновь брошен в тюрьму. Однако во время многочисленных пребываний под замком де Сад находил время для писательства, сочиняя трактаты, пьесы и романы[200]. Если бы мы спросили у него, было ли хоть какое-то из этих произведений посвящено любви, он бы ответил: все до единого. Обратимся к вступительному диалогу «Философии в будуаре»:

Сцена: спальня госпожи де Сент-Анж. Она лежит на кровати, одетая только в ночную рубашку. Раздается стук в дверь. Входит Шевалье [ее брат].

Сент-Анж: Добрый день, Шевалье. Где, скажи на милость, твой друг Дольмансе?

Шевалье: Он скоро будет здесь, любовь моя. Уверен, что ты сможешь обуздать свои страсти в течение часа или двух. Если же нет, то раздвинь твои сладкие бедра и позволь мне обслужить тебя[201].

«Любовь моя», «твои сладкие бедра», клятвы служения — все это было и остается неотъемлемой составляющей западного языка любви.

Если же обратиться к таким фигурам, как Фауст и Дон Жуан, то их первоначальные воплощения вызывали моральное осуждение, но к концу XVIII века ими стали восхищаться. История Фауста, который в своей исходной германской инкарнации XVI века был чародеем, а главное, безбожником, превратилась в версии, созданной Гёте, в сюжет о ловеласе, который продает душу дьяволу и заслуживает за это похвалу. Легенда о Фаусте распространилась по всей Европе, и Гёте, несомненно, познакомился с ней в детстве, побывав на представлении бродячего кукольного театра, — этот сюжет занимал немецкого поэта всю его жизнь. В самом раннем варианте трагедии, так называемом «Пра-Фаусте», написанном в 1770‐х годах примерно в одно время с публикацией «Страданий юного Вертера», Гёте осуждал героя, который в поисках удовольствий соблазнил и бросил невинную Маргариту. Однако в окончательной редакции своей интерпретации истории Фауста Гёте спасает героя, восхваляя распутство как основание его «беспокойного стремленья». Самым главным в жизни оказывается мужская ненасытность — в любви и войне, в накоплении имущества и власти. Никогда и ничего не будет достаточно — беспокойный дух не сможет вынести стабильности. В конце трагедии Гёте Фауст, уже после его романа с Маргаритой и блаженного свидания с Еленой Троянской, становится успешным предпринимателем XIX века, расчищающим землю, строящим дамбы и безжалостно уничтожающим всех, кто стоит на его пути. Похоть здесь сочетается с алчностью, но и то и другое оказывается добродетелью. От любых тревожных сомнений по поводу своего образа жизни Фауст отмахивается, как от призраков:

Так и живи, так к цели и шагай,

Не глядя, вспять, спиною к привиденьям,

В движенье находя свой ад и рай,

Не утоленный ни одним мгновеньем! (11451–11452)[202]

Когда же Фауст умирает, небесные ангелы обманывают Мефистофеля относительно его заслуг и, унося душу героя в эмпиреи, объявляют:

Дух благородный зла избег,

Сподобился спасенья;

Кто жил, трудясь, стремясь весь век, —

Достоин искупленья (11934–11947).

Означает ли использованный Гёте курсив, что Фауст был спасен, несмотря на все его грехи? Нисколько. Он был спасен благодаря им. Соблазненная и брошенная Фаустом Маргарита, теперь предающаяся раскаянию на небесах, в восторге взывает к «славной матери» Марии:

Оплот мой правый,

В сиянье славы,

Склони свой лик над счастием моим.

Давно любимый,

Невозвратимый

Вернулся, горем больше не томим (12069–12075).

Останется ли Фауст верен ей на небесах? В этом можно усомниться. Ибо в самом конце своей объемной поэтической трагедии Гёте, как бы подводя ее моральный итог, устами мистического хора провозглашает:

Здесь — заповеданность

Истины всей.

Вечная женственность

Тянет нас к ней (12108–12111).

Вечная женственность (das Ewig-Weibliche): Маргарита и Елена просто воплощают собой тот магнитный полюс, который притягивает мужчин к совершению великих деяний. Фаустианский миф начался с осуждения Павсанием «пошлого» Эрота, а в итоге пришел к наделению его героическим ореолом.

* * *

В общих чертах столь же счастливо сложилась и судьба Дон Жуана. Первоначально, в пьесе Тирсо де Молины, опубликованной в 1630 году, ее герой Хуан предстает обманщиком, который насилует и уничтожает всякую женщину, которая встречается на его пути. В Неаполе Хуан переодевается любовником герцогини, чтобы забраться к ней в постель, а затем его выбрасывает волной к берегам Испании, где он обретает спасение в объятиях Тисбеи, дочери рыбака:

Что за лик и что за стан!

Да придите же в себя!

Кабальеро!..[203]

Хуан обещает ей вечную любовь, но прежде, чем они предадутся чувственным утехам, Тисбея напоминает ему, что «Бог существует — и смерть». Хуан же, беззаботный, как ветер, уже оседлал лошадей, чтобы уехать сразу после того, как затащит ее в постель. Он даже отдает приказ сжечь хижину бедной Тисбеи, чтобы отвлечь внимание от своего побега. Именно так Дон Хуан прокладывает свой путь через Испанию, и женщины падают к его ногам. Но его удовольствие заключается не столько в удовлетворении любовной потребности, сколько в обмане. Как признается он сам,

И в Севилью слух проник

Про меня, что озорник

Я большой, что нету лучшей

Мне забавы, чем спешить

К чьей-нибудь чужой невесте,

Поозорничать — и чести

Девичьей ее лишить!

Используя формулировки Диотимы, можно утверждать, что ненасытность Хуана объясняется не столько Нуждой, сколько восхищением собственной Находчивостью. Однако затем, совершив множество уловок, он убивает дона Гонсало, отца почти завоеванной им доньи Анны, которая обнаруживает его ложь до того, как Хуан добивается у нее успеха. Затем собственную уловку использует уже каменная статуя Гонсало, приглашая Хуана на совместный ужин в пустой гробнице. В конце трапезы из аспидов, уксуса, ногтей и льда статуя протягивает руку, и Хуан, схватив ее, ощущает адский огонь. Он умоляет позвать духовника, чтобы тот отпустил ему грехи, но статуя сообщает, что уже поздно, и Хуан падает замертво.

Однако в своих новых, появившихся через непродолжительное время воплощениях герой отказывается каяться, как в пьесе Мольера «Дон Жуан» (1665): «Нет, нет, что бы ни случилось, никто не посмеет сказать, что я способен к раскаянию»[204], — и заботится о сохранении даже посмертной репутации ловеласа. Восторг от такой жизни еще яснее проявляется в опере «Дон Жуан, или Наказанный развратник» (1787) Моцарта и его либреттиста Лоренцо да Понте. Соблазнитель Дон Жуан изображен в музыке и стихах столь очаровательно, что вряд ли можно винить крестьянскую девушку Церлину, за которой он ухаживает, в том, что она поддалась его мольбам:

Дон Жуан: Ручку мне дашь свою ты,

Скажешь навеки «да»!

Счастья лови минуты —

Идем скорей туда.

Церлина: Как сердце замирает! —

Не знаю, что сказать…[205]

Донна Эльвира, однажды уже соблазненная и брошенная Дон Жуаном, также не может отказаться от надежд вернуть его:

Донна Эльвира: Значит, верить могу, что ваше сердце

Мне смягчить удалось? Что Дон Жуан мой

Ко мне опять вернулся, что снова любит

Меня он, как и прежде?

Лучше бы ей не верить в это, ведь Дон Жуан не может жить без ненасытной любви, которую осуждали Павсаний, таинство брака и бóльшая часть общества:

Кто одной только верен,

Остальных обижает.

Сердце мое,

Полное огня и страсти,

Для всех женщин открыто.

В версии Моцарта Дон Жуан отказывается каяться десяток раз подряд.

Таким образом, к моменту, когда за разработку образа взялся лорд Байрон (ум. в 1824 году), Дон Жуан уже стал романтическим героем, свободным не столько потому, что как дворянин он мог обводить дам вокруг пальца, а прежде всего потому, что этот персонаж — аристократ, повелитель и мужчина — оставался верным себе. У Байрона Дон Жуан предстает чрезвычайно привлекательным и к тому же находчивым молодым человеком. Пойманный in flagrante [на месте преступления — лат.] со своей первой возлюбленной, он вынужден скитаться по суше и морю. Подобно Одиссею, он терпит кораблекрушение, оказавшись на берегу Греции, но его исцеляет красивая молодая женщина Гайдэ, влюбляющаяся в героя, подобно Навсикае. Но, вопреки логике гомеровского сюжета, Дон Жуан не отвечает на ее приглашение благочестивыми словами о единодушии, которое способствует хорошему браку. Напротив, вместе с Гайдэ они предаются невероятным утехам, о которых мечтали все поклонники Пенелопы. Пока Ламбро, отец Гайдэ, путешествует по морям, грабя и порабощая другие земли и людей, юные влюбленные пируют за его счет, наслаждаясь бесконечными удовольствиями взаимной страсти:

Она любила и была любима,

Как вся природа диктовала ей;

Боготворя, была боготворима.

Их души в этом пламени страстей

То задыхались, то неутолимо

Взмывали снова к радости своей (II, 191)[206].

«Как вся природа диктовала ей»: как естественна любовь, так естественно и влюбляться много раз, очень часто, в разных людей. Таково уж свойство человеческой природы. Ничто так не подавляет любовь, как брак, и это утверждение справедливо для обоих полов. Женщины по природе своей ветрены:

Как легкий ум ее непостоянен!

Как много разных прихотей у ней! (IX, 64).

Да и мужчины, как бы ни старались, от них недалеко ушли:

Непостоянства я не признаю,

Противны, гадки, мерзки мне натуры,

Меняющие вечно суть свою,

Как ртуть от перемен температуры.

Но нынче в маскараде — не таю —

Попал в ловушку хитрого Амура:

Хорошенькое личико и мне

Внушило чувства, гнусные вполне (II, 209).

«Чувства, гнусные вполне»[207] — очень уместная формулировка, поскольку «Дон Жуан» был написан Байроном в особенно опасный период британской правительственной цензуры и основательно финансируемых частных инициатив против «непристойной литературы». Для Байрона же настоящим злодейством были именно нетерпимые законы и социальные обычаи, а также возмущенные матери и разъяренные отцы, которые провозгласили себя их защитниками. Моральные нормы в его поэме оказываются такими же хрупкими и произвольными, как идеалы красоты:

Но несомненно, будь я в Тимбукту,

Я черную бы славил красоту! —

все дело лишь в известной точке зренья (XII, 70–71).

И все же, в более глубоком смысле, Эрот для Байрона сам по себе является преступником: «Мстит любовь себе самой» (IV, 73). Любовь влечет непредвиденные и часто ужасающие последствия, причем не только из‐за приносимой ею тоски или венерических заболеваний, но и потому, что она обречена закончиться. Хотя Байрон так и не завершил поэму о Дон Жуане, ее мораль вполне ясна: дело не в том, что испытывающие ненасытную любовь попадут в ад, а в том, что лучше уж «побольше греться в солнечные дни, // Чтоб на зиму запомнились они» (Х, 9). Когда Дон Жуан, как и все мы, состарится, его страсти угаснут. Сей печальный факт относится даже к самым пылким из смертных — а в первую очередь склонный к рефлексии поэт применяет эту мысль к самому себе.

Поэт действительно намеренно делает Дон Жуана своим двойником. Выходец из британской аристократии, красавец, но при этом страдающий деформацией правой стопы и голени и почти всегда нуждающийся в деньгах, Байрон учился в Кембридже, а затем путешествовал по Европе, не обращая внимания на бушующие вокруг Наполеоновские войны. Из Португалии и Испании он отправляется в Грецию, Албанию и Турцию, перемещаясь примерно тем же маршрутом, по которому позже проследует его Дон Жуан. Байрон перебирается через Геллеспонт (Дарданеллы), заводит возлюбленных обоих полов и обретает славу после публикации первых двух песен поэмы «Паломничество Чайльд Гарольда». После этого он становится чем-то вроде кумира новой потребительской культуры (см. ил. 13), с той лишь разницей, что его поклонники надеялись изменить его образ мысли. Но, как писала его будущая жена, «попытка повлиять на Байрона с его магической властью лишь заставляет все сердца любить его и повиноваться ему»[208]. Сама она тоже попала под его чары, вышла замуж за поэта, несмотря на сомнения, но вскоре раскаялась: «Дон Жуана» Байрон написал после скандального развода, уехав из Англии в добровольное изгнание.

* * *

Джакомо Казанова (ум. в 1798 году) — фигура, весьма отличающаяся от Байрона, но очень похожая на де Сада, — жил до того, как в мире посленаполеоновской эпохи воцарилась реакция, вызванная либеральными идеями, вольнодумством и политическими свободами. Беззаботный Дон Жуан во плоти, Казанова родился в Венеции, уехал из Италии в Грецию, а затем отправился во Францию. Оттуда он перебрался в Вену, потом вернулся в Венецию, где попал в государственную тюрьму, а после совершения дерзкого побега жил в Германии, опять во Франции и в Нидерландах. Далее Казанова еще раз приезжает в Италию, но из разных итальянских городов его изгоняют, и он отправляется в Лондон, а затем все дальше и дальше — в Берлин, Россию, Польшу, через какое-то время в Испанию и т. д. Словом, он являл собой реактивный двигатель задолго до изобретения этого агрегата. В своем последнем убежище, работая библиотекарем в замке графа Вальдштейна в Богемии, Казанова, вероятно, немного помог Лоренцо да Понте в написании либретто для «Дон Жуана» Моцарта. Везде, за исключением последнего периода своей биографии, он встречал красивых женщин, которых любил, а они отвечали ему взаимностью. Как утверждал Казанова, работа над «Историей моей жизни», написанной им на пороге старости, приносила ему немалую радость, ведь он вспоминал многочисленные былые удовольствия, приключения и злоключения. Об одном Казанова не сказал, но это и так вполне очевидно: он писал в жанре автобиографического романа, замешивая свою жизнь как тесто, чтобы испечь ароматный хлеб, — придавая ей форму, подобающую для литератора, каковым Казанова всегда себя считал.

Казанова не был аристократом, как вымышленный Дон Жуан или реальные маркиз де Сад и лорд Байрон. Сын бродячих актеров, он участвовал в индустрии зрелищ своего времени, а в XVIII веке поддержание этого бизнеса на плаву зависело не от корпораций, а от высокопоставленных персон. Любовь Казановы тоже была своего рода зрелищем, зависевшим от потребностей, возможностей, желаний и обещаний удовольствий, а быть может, и богатства. Единственным табу для Казановы был секс с другими мужчинами, хотя он спал с несколькими сестрами одновременно, пил вино и столовался во множестве отелей, где останавливался, часто вступал в быстрые сексуальные контакты и удостаивал матримониальных соображений лишь немногих из встреченных им женщин. Размышления о собственной жизни Казанова нашпиговал моралью Павсания: «Если удовольствие существует, и мы можем лишь наслаждаться им в этой жизни, то жизнь — это счастье. Конечно, случаются несчастья; я это должен был познать лучше всех. Но само существование этих несчастий доказывает, что совокупность добра больше»[209]. По правде говоря, даже несчастья забавляли Казанову — по крайней мере, в те моменты, когда ему удавалось избежать их.

Многие женщины Казановы плыли по течению, как и он сам, — и точно так же были готовы воспользоваться подвернувшимся шансом. В одной гостинице Анконы Казанова познакомился с «кастратом» Беллино: его «лицо показалось мне женственным. Мужской наряд не помешал мне увидеть определенную полноту груди, которая навела меня на мысль, что, несмотря на выставленный напоказ внешний вид, это, должно быть, девушка. Убежденный в этом, я не сопротивлялся желаниям, которые он во мне пробуждал». Беллино и в самом деле оказался девушкой по имени Тереза, изучавшей вокал у великого кастрата Салимбени, и когда еще один его протеже, в самом деле бывший кастратом, умер, она взяла фамилию покойного и жила как член его семьи в Болонье, ожидая случая присоединиться к Салимбени. Но вскоре после этого великий учитель умер, так что в момент встречи с Казановой Тереза находилась в безвыходном положении. Поэтому она обращается к нему: «Увы, мой ангел! Спасите меня от позора. Возьмите меня с собой. Я не прошу взять меня в жены, я буду только вашей любящей подругой». В итоге пара объединяет усилия, и Казанова даже хочет жениться на Терезе, но, направляясь для бракосочетания в Болонью, теряет паспорт. К тому времени, когда им удается встретиться вновь, Тереза уже успела поработать певицей в Римини, где женщинам разрешалось выходить на сцену (в каждом итальянском городе на сей счет были свои правила), и намеревалась выступать в Неаполе в течение года. Казанова же тем временем выполнял некое поручение в Константинополе.

Новая встреча Казановы и Терезы происходит семнадцать лет спустя во Флоренции, где у них случается чрезвычайно короткая связь — на все про все им оказывается достаточно того времени, что муж Терезы тратит на приготовление горячего шоколада! После этого она объясняет Казанове, что «все еще любит» своего мужа, и ставит условие: отныне они встречаются только как друзья. В тот же вечер она знакомит Казанову со своим «братом» — молодым человеком, который на самом деле является их ребенком. Покровитель Терезы, герцог, который организовал ее неаполитанский дебют, позаботился о воспитании мальчика, наняв сначала няню, а затем преподавателя музыки. Теперь молодой человек следует за своей «сестрой», пока она получает очередные ангажементы в опере. Когда Казанова чуть позже получает новые известия о Терезе, она уже находится в Лондоне под именем Анджелы Калори, а спустя еще несколько лет они встречаются в Праге.

Одним словом, их жизнь представляет собой постоянное путешествие, получение удовольствия и любви везде, где только возможно, а попечение о потомстве они перекладывают на других. Образ жизни, осуждаемый Павсанием, здесь совершенно не кажется предосудительным: он полон веселья, приятен и комфортен, поскольку люди наподобие Казановы и Терезы всегда должны находиться в движении. Вспоминая свою жизнь в 1797 году, в возрасте семидесяти двух лет, Казанова признает, что «наслаждался тем, что сбивался с пути, что постоянно жил в заблуждении». Свои мемуары он называет исповедью, намекая не только на одноименное произведение Руссо, но и на Аврелия Августина. Однако, в отличие от последнего, Казанова не собирается отрекаться от собственной греховности, а в отличие от Руссо, не приукрашивает свои неудачи. О чем ему нужно сожалеть и что ему скрывать?

Мои глупости — это глупости юности. Вы увидите, что я смеюсь над ними, и если вы будете благорасположены, то будете смеяться над ними вместе со мной. Вы будете смеяться, когда узнаете, что я часто без зазрения совести обманывал ничтожеств, негодяев и глупцов, когда считал это необходимым. Что касается женщин, то такого рода взаимный обман устраняет сам себя, ибо, когда случается любовь, обычно оказываются обманутыми обе стороны.

Казанова верил в Бога и силу молитв, даже несмотря на то что считал себя «лицом свободной профессии». Он знал собственную природу, наслаждался своими страстями, интересовался всем — даже жестокостью и коррупцией — и прощал себе свои грешки. Он жил ради удовольствия и радовался жизни. Любовь была его второй натурой: «Я был рожден для противоположного пола. Я всегда любил его и делал все, что мог, чтобы он полюбил меня». Казанова надеялся, что читатели будут восхищаться им, и все же признавался, что не может «избавиться от страха быть освистанным».

В следующем, более суровом столетии Казанова был бы если не освистан, то подвергнут цензуре. В Европе наступила эпоха Меттерниха, реставрации французской монархии, промышленной революции и викторианства, а в Соединенных Штатах растущее беспокойство по поводу «добропорядочности» и «разрушения морали» привело к ряду судебных процессов. Можно вспомнить, например, иск, поданный в 1815 году штатом Пенсильвания против некоего Джесси Шарплесса и других лиц за демонстрацию «развратной, порочной, скандальной, позорной и непристойной картины» нескольким молодым людям с намерением «растлить и разрушить» их мораль, «пробудить и создать в их умах чрезмерные и похотливые желания»[210]. В XIX веке под категорию «порнография» стало подводиться все предназначенное для сексуального возбуждения и «взывающее к похотливым интересам» без какой-либо другой задачи[211]. Однако порнография совершенно неравнозначна ненасытной любви, ее целью является просто сексуальная стимуляция.

Любовь до гроба

В то самое время, когда порнография стала подвергаться осуждению со ссылкой на «добропорядочность», любовь была «одомашнена». Недостатка в романах, сексе и браках не наблюдалось и в XIX веке, но восхвалялся только брак — или его симулякр: любовь, которая длится всю жизнь. «Читатель, я стала его женой», — так начинает Шарлотта Бронте короткую последнюю главу романа «Джейн Эйр» (1847). Брак рассматривался как счастливая кульминация всех предшествующих событий.

Ненасытная любовь по большей части исчезла, заглушенная порнографией, с одной стороны, и супружеской любовью — с другой. Правда, в романе Льва Толстого «Анна Каренина» (1878) Алексей Вронский поначалу изображается как дамский угодник, но все меняется, когда он встречает Анну. После этого их жизнью управляет любовь, а заканчивается эта история, когда Анна бросается под поезд, уверенная, что Вронский больше ее не любит. Беззаботный Казанова — или, если уж на то пошло, Гёте, Байрон и Тереза — остались в прошлом: в аналогичной ситуации, утратив любимого человека, они бы просто проронили слезу и продолжили свой путь. Однако Анна оказалась на это неспособна — впрочем, как и Вронский: после ее самоубийства он тоже ищет смерти, записавшись добровольцем на войну с турками в Сербии.

Отдельные главы романа Стендаля «Красное и черное» (1830) предваряют эпиграфы из «Дон Жуана» Байрона, и читателю может показаться, что его ждет знакомство с еще одним персонажем из галереи великих соблазнителей. Как бы не так! У героя Стендаля Жюльена Сореля случается всего два любовных романа. Рожденный в бедности, чувствительный, амбициозный и любящий читать, он делает своим кумиром Наполеона, потерпевшего поражение при Ватерлоо. Жюльен пытается идти вперед, и, хотя в какой-то момент он понимает, что «красное» славной войны уступило место «черному» антиреволюционному страху, мелкому лицемерию, коварству, отступничеству и разработке детальных планов, ему так и не удается полностью приспособиться к реалиям жизни. В глубине души Жюльен презирает современное ему общество, возмущается очернением людей своего социального происхождения и хочет возвыситься как человек исключительной чести, долга и славы. Свои любовные дела, как и другие поступки, он организует как небольшие сражения, планируя дальнейшие ходы. Но бывает ли он когда-нибудь самим собой? Вовсе нет — он всегда играет роль: «Он боялся, что потом будет горько сожалеть, что навсегда уронил себя в собственных глазах, если хоть немножко отступит от того идеала, который он сам для себя выдумал. Короче говоря, как раз то, что делало Жюльена существом высшего порядка, и мешало ему вкушать счастье, которое само шло ему в руки»[212].

Тем временем во второй любовной победе Жюльена, над Матильдой де Ла-Моль, разыгрывается совершенно иная фантазия, основанная на страстной любви королевы Маргариты Наваррской (ум. в 1549 году), от которой вела свое происхождение Матильда. В истории, которую она рассказывает сама себе, любовь королевы была настолько сильна, что после того, как ее возлюбленного обезглавили, она «взяла эту голову, села в свою карету… и собственноручно похоронила ее».

Единственным человеком в «Красном и черном», который не разыгрывал определенную роль, оказалась первая любовница Жюльена г-жа де Реналь. Ее любовь была «настоящей», порождением того, что Стендаль в другом своем произведении называл «кристаллизацией», происходящей, когда вы осознаете, что другой человек настолько восхитителен, что является источником всего вашего счастья[213]. Такая идея приходит в голову г-же де Реналь задолго до того, как они с Жюльеном предались любви. Но развязка романа, к прискорбию, наступает прежде, чем его любовь к г-же де Реналь кристаллизуется. Уже слишком поздно: совершая последний героический жест, Жюльен пытается убить ее, поддавшись «наполеоновскому» возмущению тем, что она запятнала его честь в письме. Однако пуля только задевает ее, и Жюльен страстно воссоединяется в тюремной камере с г-жой де Реналь, после чего без печали ожидает смерть: «Пройтись по свежему воздуху было для него таким сладостным ощущением… „Ничего, все идет хорошо, — сказал он себе, — я не дрожу“». Счастливые воспоминания из прежних дней, проведенных с г-жой де Реналь, нахлынули вновь, и, возможно, впервые в жизни Жюльена «все совершилось очень просто, благопристойно и с его стороны без малейшей напыщенности»[214]. В конечном счете Стендаль поддерживает идею благой любви Павсания — неизменной любви, которая длится всю жизнь.

В этом он был человеком своей эпохи. Бесчинства французской аристократии, описанные де Лакло и де Садом, помогли родиться если не реальности, то идеалу совместного брака (параллельную траекторию в недавно появившихся на карте Соединенных Штатах мы уже прослеживали в главе 3). Даже после восстановления французской монархии в 1815 году общественное мнение оставалось решительно настроенным против «распутных» высших классов, а идеал супружеского блаженства приписывался «добродетельному» среднему классу. И все же, отражая характерное для его времени «сосуществование сексуальных нравов, не поддающееся рациональному объяснению», Стендаль сам мечтал о жизни Казановы[215]. В своей автобиографии, перечислив (лишь по имени) двенадцать женщин, которых он любил в течение жизни, писатель понуро заметил: «В действительности я обладал только шестью из любимых мною женщин», — сожалея о том, что «совсем не был волокитой, во всяком случае, далеко не чересчур»[216].

Ко второй половине XIX века, когда почти все население Франции умело читать, в стране возникло новое читательское сообщество — женщины. На этом фоне и появилась Эмма Бовари: героиня романа Флобера настолько погрузилась в романтические отношения Поля и Виргинии, что рассчитывала обнаружить их отражение в реальности. Впрочем, фантазии о любви были не только у женщин, и этому посвящен другой роман Флобера, «Воспитание чувств» (1869). Его главный герой Фредерик Моро — мнимый «ученик», получающий «воспитание», — влюбляется с первого взгляда в г-жу Арну, замужнюю женщину несколько старше его: «Словно видение предстало ему. Она сидела посередине скамейки одна; по крайней мере, он больше никого не заметил, ослепленный сиянием ее глаз»[217]. Хотя в какой-то момент их любовь почти дошла до кульминации, г-жа Арну оказалась слишком послушной женой и матерью, чтобы на это решиться. В конце концов они отдаляются друг от друга, но фантазия о любви остается живой для обоих. В финале романа Фредерик мельком видит седые волосы г-жи Арну: они состарились — любовь прошла мимо[218]. В «воспитании чувств» героев, а заодно и читателя возникает смешение горечи и сладости, весьма напоминающее парижскую революцию 1848 года, которая формирует исторический контекст романа. Лелеять мечту, будь то о свободе или о любви, безрассудно. В то же время мечтать легко, однако, по большому счету, лучше усомниться в том, что мечтания являются чем-то важным.

Флобер и в самом деле давал и себе, и своим читателям воспитание в области чувств. Даже когда фантазия о ненасытной любви была почти похоронена, верная любовь не всегда оставалась идеалом. Для того же Флобера любовь являлась музой искусства. В подростковом возрасте будущий писатель, подобно Фредерику, однажды увидел красивую замужнюю женщину, и этот момент потряс его до глубины души: «Она посмотрела на меня. Я опустил глаза и покраснел. Боже, что за взгляд! Как прекрасна была эта женщина! Я все еще вижу этот пылающий взгляд под черной челкой, обжигающий меня, как солнце»[219]. Впоследствии Флобер утверждал, что любил ее и только ее, хотя и редко видел эту даму. Она была такой же мечтой о любви, как Беатриче для Данте, а Лаура — для Петрарки. В то же время Флобер был падок на любовные удовольствия и писал своей подруге Луизе Коле в начале их почти восьмилетнего романа: «Мне хотелось бы в нашу следующую встречу окутать тебя любовью, ласками, экстазом. Я хочу насытить тебя всеми радостями плоти, пока ты не упадешь в обморок и не умрешь». Впрочем, ему не хотелось встречаться с Луизой слишком часто: в течение первых двух лет их страстной переписки он видел ее всего-то пять раз, хотя она горько жаловалась на это, к тому же их не разделяло большое расстояние. В каком-то смысле Флобер был так же предан ненасытной любви, как и Казанова, но в его случае это больше происходило в мечтах о такой любви, чем в реальной жизни. Как сам он объяснял Луизе, «я наслаждаюсь развратом и живу как монах». Тем временем Луиза, хотя она и была замужем, принимала и отвергала многих любовников — если не с легкостью, то всякий раз с новой надеждой. Как писал ей Флобер, «ты уважаешь страсти и стремишься к счастью». Поскольку корпус подобных текстов весьма обширен, можно утверждать, что и в XIX веке, несмотря на всю репутацию буржуазной респектабельности и подчеркнутую добропорядочность, жизнь распутника оставалась привлекательной для многих.

Эрос освобожденный

В конце XIX века Рихард фон Крафт-Эбинг (ум. в 1902 году), а вскоре после него Зигмунд Фрейд (ум. в 1939 году) изучали секс и любовь под микроскопом.

Как уже отмечалось в главе 2, врачи на протяжении столетий предлагали различные лекарства от навязчивой любви, однако для ученых XIX века их примитивные представления о любовной тоске были слишком просты. Крафт-Эбинг в своей книге «Сексуальная психопатия» (1886) проделал для сферы половых отношений ту же самую работу, что Карл Линней выполнил для классификации биологических видов, дав названия каждой патологической (а следовательно, и «нормальной») сексуальной форме. Вместе с другими авторами сочинений по медицине Крафт-Эбинг популяризировал термины «гомосексуальный» и «гетеросексуальный», а также наименования различных сексуальных «отклонений», таких как мазохизм, садизм и фетишизм. В основе всего этого разнообразия, утверждал он, лежит «сексуальное влечение».

Используя этот термин, Крафт-Эбинг опирался на направление немецкой мысли, которое возникло столетием ранее в трудах Гердера и Шиллера. Согласно этой доктрине, существует два влечения: одно направлено на самосохранение (голод), другое — на размножение (секс). Те же самые идеи были заложены и в образе гётевского Фауста — человека с натурой борца и ловеласа par excellence. Каковы эти побуждения, являются ли они врожденными или возникают в результате опыта, где они локализованы физически (если это вообще возможно установить) — все это подлежало обсуждению. Когда Крафт-Эбинг вступил на научную арену, было принято считать, что влечения присущи всем людям в одинаковой мере. Стремление к размножению в своей грубой форме было подобно «необузданной страсти», которая в его описании «подобна вулкану, все разрушающему, все уничтожающему, подобна пропасти, поглощающей все — честь, состояние, здоровье»[220]. «Уздой» для любви (идея, несомненно, пришедшая от Платона), полагал Крафт-Эбинг, могут стать мораль, воспитание, образование и наследственность: все это способно связывать любовь с ее истинной целью — размножением — или же, в неудачных случаях, выталкивать ее на девиантные траектории. В «Половой психопатии» содержится множество небольших описаний историй болезней, в которых подробно рассматриваются детские переживания, вызвавшие обнаруживаемые у взрослых отклонения. Крафт-Эбинг использовал прямые и простые цепочки связей: например, желание одной молодой женщины, чтобы мужчины, которых она любила, отшлепали ее, он объяснял тем, что в детстве эту женщину в шутку отшлепал отец ее подруги.

В то же время Крафт-Эбинг приписывал половому влечению более масштабные и глубокие последствия: «Лишь очень немногие вполне сознают могучее влияние, оказываемое половой жизнью на чувства, мышление и поступки как каждого отдельного человека, так и всего общества»[221]. Эта идея приобретала все большую значимость и для Фрейда по мере того, как он разрабатывал единую теорию, объясняющую как нормальную, так и патологическую психическую жизнь. Если за «мышлением и поступками» стоит сексуальное влечение, то оно в равной степени оказывается движущей силой и для «художественных достижений, религиозных и альтруистических чувств и т. д.»[222]. Хотя Фрейд тоже обращался к сексуальному влечению, он справедливо утверждал, что «расширил понятие сексуального и распространил его далеко за пределы обычных представлений»[223].

Фрейд пришел к теме «детской сексуальности», подразумевая под ней не только ту сексуальность, которая появляется в период полового созревания, но и сексуальность детей, кормящихся материнской грудью. Младенцы получают удовольствие как от утоления голода, так и от самого ощущения сосания, а вскоре обнаруживают эрогенные зоны за пределами своего рта, да и вообще на всей поверхности тела. С самого начала их сексуальное влечение неразрывно связано с любовью: сначала это любовь, которую они испытывают к матери, а вскоре и к обоим родителям; позже она привязывается к другим предметам и занятиям.

Согласно Фрейду, детские переживания, а прежде всего фантазии формируют взрослое развитие во всех отношениях, а не только в сексуальном поведении. И хотя цель сексуального влечения — наслаждаться чувственными удовольствиями, сами эти удовольствия приходят вместе с ментальными представлениями в форме идей, фантазий и идеализаций. В сублимированной форме и окольными путями сексуальное влечение также является «семенем», из которого произрастают искусство, музыка и познание любого рода. Как и Крафт-Эбинг, Фрейд насыщал свои работы описаниями историй заболеваний, но процесс излечения у него происходил намного дольше, поскольку Фрейд не ставил достижение психического здоровья в зависимость от нескольких бесед с пациентом, позволяющих выявить предпосылки болезни. По его мнению, те переживания, которые действительно имеют значение для взрослой жизни, скорее всего, уже давно «вытеснены» из сознания, поэтому их можно обнаружить и раскрыть только при длительной терапии. Ни одна из женщин, страдающих психическими заболеваниями, не выздоровеет, узнав, например, что отец подруги однажды сделал вид, что отшлепал ее. Пациентке станет лучше только в том случае, если она пройдет через болезненный опыт извлечения давно канувших в Лету деталей при помощи терапевта, к которому у нее возникает основательная привязанность (перенос). В таком случае у пациентки альтернатива: «или она должна отказаться от психоаналитического лечения, или должна примириться с влюбленностью во врача как с неизбежной участью»[224]. Эта «влюбленность в переносе» является ключом к психоаналитическому опыту и к результату в виде выздоровления. Пациенты влюбляются в своих терапевтов, однако последним, самим стоящим на пороге влюбленности, Фрейд предписывает «крепко держаться любовного переноса, но относиться к нему как к чему-то нереальному», как к неким воплощениям бессознательных фантазий, которые можно контролировать, если за ними следить. Короче говоря, взрослая любовь воспроизводит модели детской влюбленности, и при «влюбленности в переносе» это происходит еще более непосредственно, чем при большинстве других разновидностей любви. Как только повторение становится очевидным, то же самое происходит и со всеми неприемлемыми, пугающими и отвратительными чувствами, мыслями и фантазиями, которые супер-эго некогда отбросило в бездну бессознательного.

Согласно Фрейду, Эрос пронизывает всю человеческую жизнь, будь то бодрствование, сон, творчество и вообще любые важные для нас занятия. Цель терапии состоит в высвобождении подавленных элементов сексуального влечения, но не для того, чтобы наши сексуальные импульсы могли свободно властвовать (это само по себе было бы патологией), а чтобы мы были способны более полно наслаждаться удовольствиями, имеющимися в нашем распоряжении. Здесь сгодится любая из тех разновидностей любви, о которых рассуждал Павсаний, равно как и другие, о которых он даже не подозревал. Дело в том, что для Фрейда было совершенно привычным утверждать, что человеческие эмоции, как правило, двойственны: мы любим, ненавидим, боимся и желаем одних и тех же людей и вещей — причем в одно и то же время. Такова динамика феномена, получившего название эдипова комплекса: «Ненависть, проистекающая из соперничества за мать, не может беспрепятственно распространяться в душевной жизни мальчика, ей приходится бороться с издавна существующей нежностью к этому же человеку и восхищением перед ним»[225].

* * *

Мы могли бы представить, что постфрейдистский мир будет приветствовать все разновидности любви и сексуальности (или по меньшей мере благосклонно относиться к ним), поскольку общепризнанной целью психоанализа было увеличение «способности [пациента] любить»[226]. Отчасти это, безусловно, верно — сегодня для многих людей приемлемы однополые, трансгендерные и открытые браки. Как утверждает с дерзкой беззаботностью Лора Кипнис, любовь на всю жизнь — это мираж: «семейная пара — принудительная казарма для современной любви»[227]. Паскаль Брукнер предлагает разделять совместную жизнь и — если имеется такое желание — любовь и влечение за ее пределами[228]. Кое-кто делает выбор в пользу полиамории, вступая в романтические и сексуальные (либо близкие, но без секса) отношения с согласия всех их участников. Напротив, другие люди (похоже, в основном женщины) выбирают сологамию — «брак с самим собой», предполагающий в том числе и свадьбу, вдохновленную традицией: приглашения для семьи и друзей, поход к алтарю, обручальное кольцо, цветы, торт и свадебные обеты. Один из них, запечатленный в видеоролике на YouTube, гласит: «Заботиться о себе великолепной — практически, финансово и физически, поддерживать собственные творческие практики, питать свой дух приключений, больше рисковать в сердечных делах и погрузиться в личную траекторию индивидуальной трансформации, чтобы мне удалось помочь всем остальным проделать то же самое»[229]. Один из комментаторов этого частного видео сухо проронил: «Так как же прошла первая брачная ночь?» Фанни Хилл почти три столетия назад могла бы ответить на этот вопрос весьма решительно.

Тем не менее даже сегодня многие по-прежнему придают любви на всю жизнь большое значение. Критика современной любви у Жана-Клода Кауфмана, упомянутая в главе 3, дает надежду, что исторический конфликт между сопереживанием и страстью завершится в тот момент, когда люди научатся распространять безусловную любовь на своего партнера.

В романе Ларри Крамера «Гомики» (1978), горькой сатире на жизнь геев до начала эпидемии СПИДа, сперва кажется, что главный герой Фред Лемиш хочет вести жизнь гомосексуального Казановы. Но Казанове удавалось запоминать всех своих партнерш и получать удовольствие от каждой встречи, тогда как Фред, приступая к описанию многочисленных сексуальных контактов, «встревожен тем, сколько имен больше не связаны с воспоминаниями. Кем были эти Бэт, Иван, Томми, Сэм Джеллу… Слишком многие из двадцати трех, не говоря уже о восьмидесяти семи, были теперь неузнаваемы, и точно так же не удавалось вспомнить, сколько же у него было оргазмов — сто? двести? пятьдесят? двадцать три? — похоже, он был уже не в состоянии их сосчитать»[230]. Несмотря на жизнь, полную путешествий, сексуальных приключений, соперничающих с похождениями Нанны, и случайного секса в каждом новом месте, Фред жаждет настоящей любви, загородного дома, «счастливого будущего». Станет ли его друг Динки «тем единственным»? Стремясь понять, чего же он действительно хочет, Фред выворачивает себя наизнанку: «Нет, [любовь на всю жизнь] не обязательно должна оставаться фантазией. Я прихожу к мысли, что единственная фантазия — это Динки. Теперь он все меньше и меньше напоминает домохозяйку — или мужа». Но в дальнейшем Фред обнаруживает еще одно «стройное и молодое великолепие» и «снова влюбляется, снова погружается в фантазию… превращая очередного крошку в возлюбленного».

Фантазии о любви смешиваются и роятся — все они так притягательны. Фред жаждет взаимных обязательств и гармоничного единодушия идеального брака. В то же время для того, чтобы его жизнь обрела смысл, он должен быть одержим Динки или другим «юным великолепием», таким красивым, таким желанным и таким далеким. За всем этим кроется соблазн «следующего», ненасытное беспокойство, которое толкает Эрота к «Возбуждающему! Одурманивающему! К переменам, к которым влечет новый зов секса». К счастью для героя, в самом конце романа как-то случается, что «взгляд Фреда обращается к земле». Но избежал ли он тяги к фантазиям? Можно утверждать, что в итоге он просто обрел еще одну, сродни женитьбе на самом себе: «Я хочу измениться. Я должен изменить себя. Стать своими мамой и папой. Стать достаточно сильным для себя». Это тоже фантазия — фантазия о полной самодостаточности.

Ненасытная любовь оказывается сердцем тьмы — в ней живет угроза раскованного желания. Именно низость этой разновидности любви придает ей блеск бунтарской смелости, высекающей искры из «приличной» любви. Возможно, в этом и состоит ее цель, raison d’être [смысл существования — фр.], — это фантазия, которая разрушает и соблазняет других: дионисийское безумие древнего мира, похоть средневековых пороков, ненасытное Оно фрейдистов начала ХX века. А как обстоит дело в наше время? Сегодня, как и всегда, это способ экспериментировать, заново определять рамки приличий и играть с нормами. Платоновский Павсаний был возмущен мужчинами, которые любили женщин, средневековый священник Петр Дамиани был шокирован взаимной любовью между мужчинами, а герой ХX века Фред Лемиш встревожен собственной ненасытностью. Трудно предсказать, какой следующий рубеж предстоит преодолеть, но нет сомнений, что Находчивость и Нужда его обнаружат.

Заключение

Когда Матильда де Ла-Моль в «Красном и черном» сообщает Жюльену Сорелю, что он должен подняться по лестнице в ее спальню, она, в отличие от платоновской Диотимы, не имеет в виду, что ему необходимо возвыситься до добродетели. Героиня Стендаля просто хотела, чтобы Жюльен стал для нее таким же любовником, какой был у королевы Маргариты в XVI веке, — по меньшей мере так она себе это представляла. Но как только Жюльен вошел в ее покои, Матильда не ощутила ничего, кроме чувства обязанности. Она полагала, что должна исполнить свою роль — так и поступила. Но затем ее постигло разочарование: Матильда не чувствовала ничего, «кроме горя и стыда… вместо того упоительного блаженства, о котором рассказывается в романах». Жюльен, со своей стороны, тоже был обескуражен, ведь он «лелеял в своем воображении образ нежной возлюбленной, забывшей о своем существовании с того момента, как она составила счастье своего возлюбленного»[231]. Матильда не соответствовала этому образу — и все же они продолжали свои встречи, воображая, что влюблены, и планируя совместную жизнь.

Фантазии помогают организовать чувства и придать им форму — в противном случае они останутся в зачаточном состоянии. Дело не в том, что никакой любви нет в природе, — на самом деле она существует, но не является чем-то данным раз и навсегда. Привязанность, стремление, желание, гнев, ненависть, негодование, потребность, долг, честь, обида, презрение, горе, отчаяние, стыд, амбиции и расчет — все это может смешиваться друг с другом, формируя чувство, которое мы именуем словом «любовь», и лишь безразличие является ее полной противоположностью. Именно потому, что любовь столь сложна, мы пытаемся приручить ее c помощью категорий, одной из которых оказывается и само это ясное и лаконичное слово — «любовь». Все банальные высказывания о любви, прозвучавшие в начале этой книги, представляют собой очередные попытки дать ему определение и даже придать любви моральное значение.

Истории о любви содержат мощную кристаллизацию этого феномена, предлагая нам любовные сценарии и модели для подражания и раскрывая их преимущества. Фрейд называл влюбленность в переносе «чем-то нереальным», но даже он понимал, что в таком определении содержится лишь доля правды. Любые проявления любви подобны влюбленности в переносе, будучи основанными на наших чувствах, жизненном опыте и способах понимания всех этих вещей, включая наши фантазии. Нравится нам это или нет, но иллюзии — от детских игр до движения QAnon[232] — в значительной степени являются частью реальности, а воображаемое выступает для нас способом воссоздания смысла — а заодно и искусства — из скопления разрозненных элементов.

Поскольку фантазии о любви сильны, их можно использовать даже в качестве инструмента власти. Это легко обнаружить в случае той же Матильды с ее мелодраматической фиксацией на истории ее прародительницы: она присвоила представление о любви королевы Маргариты — и превратила судьбу Жюльена в судьбу ее возлюбленного. После казни Жюльена Матильда забирает его отрубленную голову и хоронит ее, до конца реализуя свою фантазию о королеве XVI века.

Сценарий, которому следовала Матильда, принадлежал только ей — он так и не получил признания в качестве некой универсальной истины о любви. Но многие любовные сюжеты с долгой историей продолжают оказывать влияние из поколения в поколение на протяжении длительного времени. Представление о любви как о поиске «другого я» столь же старо, как гомеровские поэмы. То же самое можно утверждать и о фантазии о любви как навязчивой идее, столь незабвенно воплощенной в непрерывных рыданиях Пенелопы и бесконечном страстном желании трубадуров. Представление, что любовь уводит нас из этого мира, восходит к речи Диотимы в «Пире» Платона и религиозному мистицизму Средневековья. Выступление Павсания на платоновском пире демонстрирует, что представление о ненасытной любви было хорошо известно еще в те времена. Однако тогда эта разновидность любви воспринималась как эротическое поведение богов — идеалом человеческой любви она оказалась лишь в момент, когда ее стали использовать против ограничений, налагаемых церковью и государством, а появление печатного станка дало возможность для ее повсеместного распространения. В отличие от этих сюжетов, широко распространенная фантазия о современной любви как любви, свободной от обязательств, проистекает из неправильного понимания истории и ошибочного представления об угнетении в прошлом.

Постепенно сквозь эти разрозненные фантазии проступают весьма разнообразные очертания истории феномена любви. Несмотря на то что в большинстве сюжетов, излагаемых мужчинами, они же и доминируют, женщины не были обречены на то, чтобы пассивно выслушивать мужские фантазии, — напротив, они разукрашивали, присваивали и переделывали их в собственных целях. Св. Перпетуя превратила придуманное Платоном трансцендентное восхождение в тяжкий путь мученицы за поколение до того, как Ориген заново сформулировал эту идею применительно к христианскому безбрачию. Когда Элоиза утверждала, что ей предпочтительнее стать шлюхой Абеляра, а не его женой, она отвергала просуществовавшее много столетий церковное учение, заявляя, что любовь следует свободно отдавать и принимать, а не связывать клятвами. Жанна де Монбастон, изобразившая монахиню, которая срывает растущие на дереве пенисы (см. ил. 8), запятнала церковь задолго до того, как Аретино заставил Нанну заниматься любовью со множеством всевозможных монахов и священников. Женщины-трубадуры любили столь же страстно и горько, как и любой поэт-мужчина тех времен. Мари де Гурне, энергично редактировавшая Монтеня, сделала все возможное, чтобы опровергнуть представление о том, что лишь мужчины могут быть друзьями в рамках традиции «другого я».

И все же в целом именно мужские голоса преобладают в западных фантазиях о любви — даже в том случае, когда женщинам принадлежит в них определенная роль. Мужчины доминируют в повествованиях о любовных обязанностях, наградах, страданиях и моральных ценностях. Именно они предлагают модели любви, которые явно или неявно призваны определять, кто кого любит, как долго и по каким причинам. Аврелий Августин поставил человеческую любовь в зависимость от христианского Бога. Церковь, где на всех уровнях иерархии доминировали мужчины, придала характер институтов библейским учениям, вписав их в брачные обеты. Платон оживил голос Диотимы, чтобы предложить собственное видение трансцендентной цели любви, а Казанова провозгласил удовольствия любви ее сущностью.

Тем не менее мужские голоса кажутся сильнее женских, возможно, лишь потому, что вклад женщин в историю, музыку, искусство и философию был преуменьшен. Вспомним, например, что некоторые стихи из цикла романтической поэзии Гёте «Зулейка» на самом деле были написаны его любовницей Марианной фон Виллемер. А по меньшей мере одна из наиболее оригинальных философских идей Абеляра, по-видимому, была впервые предложена Элоизой. И совсем нельзя исключать, что платоновская Диотима также существовала в действительности!

***

Древние греки поклонялись множеству богов и терпимо относились к разнообразным фантазиям о любви. Эти истории распространялись и, без сомнения, использовались в качестве ролевых моделей — подобно тому как во времена Гёте молодые люди, разыгрывая роль лишенного надежды любовника, носили наряд, в котором щеголял Вертер. Словом, эти сюжеты пользовались широкой популярностью в разные времена, поскольку их практиковали разные эмоциональные сообщества. Иногда они собирались воедино для исследования и обсуждения, как это было во время оживленной дискуссии на платоновском пире. Однако затем цветущая сложность древних эротических моделей была укрощена сокрушающей мощью Рима, а об их конце возвестил Август, подкрепив свои запреты законодательно. Несмотря на это, древние фантазии продолжали подспудное существование — так было даже во времена самых решительных попыток их искоренить, навязав единый стандарт фантазии о любви, который подразумевался в посланиях Павла и псевдо-Павла и постепенно закреплялся в каноническом праве. Но даже после того, как этот единственный любовный сюжет был кодифицирован в XI–XII веках, а церковь начала отправлять свою власть над брачными обычаями, которые ранее контролировались в границах частной жизни семей, пламя старых фантазий не угасло. Его раздували в академических аудиториях, искусно совершенствовали при дворах богачей, а простонародье приветствовало эти фантазии в своих непристойных фаблио. Кроме того, неверно полагать, что во всех церковных обителях доминировала лишь одна фантазия: экстатическая любовь Песни песней проникала в монастыри, где страсть к Богу развивалась почти тем же путем, что и тоска трубадура по своей даме. Конечно, в этой небольшой книге не получилось охватить все разнообразные фантазии о любви — в наше поле зрения попали лишь некоторые из них, причем западного образца, — однако они, несомненно, культивировались и в мусульманских, и в еврейских, и в «еретических» сообществах. Как мы могли убедиться, постепенно доминирующие фантазии распространялись, разветвлялись и принимали новые формы.

С появлением печатного станка, фрагментацией религиозных конфессий в эпоху Реформации, возникновением национальных государств и, как следствие, с появлением пространства для критики как церковных, так и политических институтов фантазии о любви, пышно расцветавшие в античном мире, смешались с христианскими идеалами или стали развиваться в решительной оппозиции к ним. Непочтительный Пьетро Аретино превратил необузданный секс в единственную форму любви, Мишель де Монтень прославлял дружбу со своим единомышленником Ла Боэси — но примерно в это же время в протестантских кругах обретение трансцендентности было связано с любовью к детям, а многие жители как католических, так и протестантских стран по-прежнему принимали традиционные брачные обеты. Страсти продолжали кипеть, и споры о любви одновременно представляли собой баталии о понимании природы Божественного. Таким образом, те же самые факторы, что обусловили одновременное активное развитие множества представлений о любви, заодно способствовали прекращению затянувшихся более чем на столетие религиозных войн.

Война и любовь? Два эти явления никогда не были чем-то совершенно противоположным — вопреки небезызвестному хиту 1960‐х годов «Занимайтесь любовью, а не войной». Взаимосвязи между властью, любовью и сексом, конечно же, были очевидны всегда — их исследовали еще Платон и Аристотель в своих трудах по этике и политике. В христианской культуре было закреплено послушание, которое по определению подразумевает иерархию власти — в монастырях, где монахи были «братьями», их аббат выступал «отцом», а Бог возвышался над всеми, а также в феодальных отношениях, в традиционных брачных обетах и в служении во имя любви, которую воспевали поэты. Связь между гегемонией и сексом была настолько укоренившейся, что после того, как европейцы завоевали Америку, они видели в ней женский образ добровольно отдающейся сладострастницы. У персонажей «Опасных связей» любовь превращается в оружие, размахивая которым можно манипулировать другими людьми. Правда, в рекламных слоганах типа «Вы просто влюбитесь в наши хлопья» слово «любовь» почти утрачивает свою силу.

Однако даже здесь любовь не исчезает начисто, ведь пылкие слова могут оставаться искренними, несмотря на всегдашний риск превращения в рутину и неверного употребления — либо же с их помощью можно и манипулировать, и быть искренним одновременно. Иной раз влюбленный и сам не вполне понимает, чего добивается: именно так Вальмон узнал, что любовь может обернуться против вас и нанести рану, даже если вы считаете, что вас защищают доспехи.

Сегодня мы являемся наследниками не только всего репертуара западных историй о любви, но и множества других — традиций любви, пришедших из Африки, Азии, Южной Азии и от коренных американских племен. Тем не менее людям легче придерживаться какой-то одной фантазии и позволять ей доминировать в их жизни. Элоиза была погружена в представление о любви, свободно отдаваемой и принимаемой влюбленными, чьи мысли выступают взаимным отражением. Данте в ранней юности нашел источник трансцендентности в Беатриче и никогда от него не отказывался. Муж «суперженщины» Марджори Хансен Шевиц настаивал, что даже несмотря на насыщенную карьеру она обязана заботиться о своем супруге. Рано овдовевшая Бесс Горник до конца жизни была одержима воспоминаниями о муже. Гёте воображал, что Фауст получил искупление за свою любовь к Маргарите и отказ от нее, поскольку в природе мужчины заложено стремление к «вечной женственности».

Зато Казанова, который буквально бесконечно преследовал женщин, был готов отбросить этот любовный сюжет, чтобы жениться на Терезе. Их брак, возможно, и не закончился бы любовью до гроба, подразумеваемой христианскими обетами, но Казанова по меньшей мере не исключал такой сценарий. На протяжении долгого времени фантазии о любви переворачивались, переосмысливались и обретали новые цели. Во всем этом присутствует некая освобождающая идея. У истории есть два основных назначения — она позволяет увидеть, как обстояли дела в прошлом и как они менялись с течением времени. Тем самым мы обретаем дистанцию и перспективу — то же самое можно утверждать об истории любви как клубке разрозненных фантазий. Вот почему мы должны осмыслить модели, идеалы, надежды и фантазии, лежащие в основе любви, оценить их преобразования и подвергнуть критике их проявления. «Что такое любовь?» — вопрошал философ Саймон Мэй в начале одной своей работы. В книге вопрос был поставлен иначе: «Чем любовь была?» Фантазии, распространенные сегодня, как будто существовали всегда — они представляются неотъемлемыми и «естественными». Но их рассмотрение в исторической перспективе доказывает, что именно в этом и заключается самая обманчивая фантазия. Когда Джеки Уилсон исполнял песню «Твоя любовь держит меня на высоте», эти слова звучали как еще одна вариация идеи, которая когда-то представляла собой философскую попытку преодолеть изменения и смерть, выступала желанием средневекового христианина вознестись к Богу, спасением поэта при помощи образа девушки, встреченной им на улицах Флоренции… Это прекрасная идея, но если она создает ожидания, которые не оправдываются и никогда не сбудутся, то с ней можно попрощаться. Если разочарование окажется слишком сильным, то можно испробовать методы лечения наподобие предложенных Ангусом и Гринбергом, стремившихся изменить рожденные нашим персональным опытом сюжеты, за которые мы цепляемся как индивиды[233]. Понимание истории любви, на мой взгляд, также может быть — и является — своего рода терапией, помогающей освободить нас от сюжетов, которые кажутся неизменными и актуальными для любых времен. Если эти истории нам не подходят, мы можем обнаружить — или создать — новые.

Я выбрала профессию историка отчасти для того, чтобы восстать против ограниченности теории Фрейда, в которой слишком много говорится о взаимодействии универсалий наподобие эдипова комплекса и индивидуальных неврозов типа подавленных детских фантазий, но ничего не сказано о духе времени или о нашей зависимости от обстоятельств и случайностей. Тем не менее, как выяснилось в процессе моих исследований и написания этой книги, фантазии предлагает сама история. Они меняются со временем вместе с их актуальностью и опытом, который они охватывают, — и даже несмотря на это, они продолжают источать свет и манить нас. Знание контекста и их прихотливых перипетий в прошлом помогает взглянуть на фантазии в исторической перспективе и освободить нас от их тирании.

Дополнительная литература

Глава 1. Единство душ

О диалоге Платона «Пир» см.: Martha C. Nussbaum. The Fragility of Goodness: Luck and Ethics in Greek Tragedy and Philosophy (rev. edn., Cambridge, 2001). О скептических представлениях Цицерона об эмоциях в целом см.: Margaret R. Graver, Cicero on the Emotions: Tusculan Disputations 3 and 4 (Chicago, 2002). Проницательный анализ истории Абеляра и Элоизы представлен в работе: M. T. Clanchy. Abelard and Medieval Life (Oxford, 1997). Дружеские отношения Монтеня интерпретируются в качестве одного из аспектов его амбициозной и преимущественно связанной с политикой биографии в книге: Philippe Desan. Montaigne: A Life, transl. by Steven Randall and Lisa Neal (Princeton, 2017). Становление понятия «эмпатия» и его многочисленных производных рассмотрено в работе: Susan Lanzoni. Empathy: A History (New Haven, 2018). Разбор научных представлений о зеркальных нейронах см. в статье: Ruth Leys. «Both of Us Disgusted in My Insula»: Mirror-Neuron Theory and Emotional Empathy // Frank Biess and Daniel M. Gross, eds. Science and Emotions after 1945: A Transatlantic Perspective (Chicago, 2014). Р. 67–95.

Глава 2. Трансцендентность

О римской семье в эпоху поздней Античности при переходе от язычества к христианству см.: Geoffrey Nathan. The Family in Late Antiquity: The Rise of Christianity and the Endurance of Tradition (London, 2000). О средневековой мистической традиции, к которой относились Ориген, св. Бернар и Маргарита Поретанская, см.: Bernard McGinn, ed. The Essential Writings of Christian Mysticism (New York, 2006). В более масштабном контексте эта тема представлена в работе: Harvey D. Egan, Soundings in the Christian Mystical Tradition (Collegeville, 2010). Фигура Данте компетентно и проницательно описана в монографии: Marco Santagata. Dante: The Story of His Life, trans. Richard Dixon (Cambridge, 2016). Отношения между родителями и детьми в XVIII веке рассмотрены в книге: Joanne Bailey. Parenting in England, 1760–1830: Emotion, Identity, and Generations (Oxford, 2012).

Глава 3. Обязательство

Римские браки с женской точки зрения анализируются в работе: Susan Treggiari. Terentia, Tullia and Publia: The Women of Cicero’s Family (London, 2007). Об иудейских истоках посланий св. Павла см.: David Instone-Brewer. Divorce and Remarriage in the Bible: The Social and Literary Context (Grand Rapids, 2002). Важнейшая работа о браке в Средневековье — James A. Brundage. Law, Sex, and Christian Society in Medieval Europe (Chicago, 1987). Об изменении теоретических представлений о христианском браке см.: John Witte, Jr. From Sacrament to Contract: Marriage, Religion, and Law in the Western Tradition (2nd edn. Louisville, 2012). Любовные письма и символы в Англии XVIII века рассмотрены в работе: Sally Holloway. The Game of Love in Georgian England: Courtship, Emotions, and Material Culture (Oxford, 2019). О роли любовных писем в жизни и литературе Франции см.: Katharine Ann Jensen. Writing Love: Letters, Women, and the Novel in France, 1605–1776 (Carbondale, 1995). Тема обязательств XIX века рассматривается в труде: Michael Grossberg. Governing the Hearth: Law and the Family in the Nineteenth-Century America (Chapel Hill, 1985). Требованиям любви в Англии ХX века посвящена работа: Claire Langhamer. The English in Love: The Intimate Story of an Emotional Revolution (Oxford, 2013). О неопределенности любви в наши дни, иллюзии обретения верного «контракта» и о том, как с этим справляться, см.: Eva Illouz. The End of Love: A Sociology of Negative Relations (Oxford, 2019).

Глава 4. Одержимость

О средневековом провансальском обществе см. монографию: Fredric L. Cheyette. Ermengard of Narbonne and the World of Troubadours (Ithaca; New York, 2001). Нетривиальное рассмотрение любви и желания в трех средневековых культурах присутствует в книге: William M. Reddy. The Making of Romantic Love: Longing and Sexuality in Europe, South Asia, and Japan, 900–1200 CE (Chicago, 2012). Идея облагораживающей любви в западной культуре прослеживается в работе: C. Stephen Jaeger. Ennobling Love: In Search of a Lost Sensibility (Philadelphia, 1999). Дарвинистский подход к одержимости любовью представлен в труде: Helen Fisher. Why We Love: The Nature and Chemistry of Romantic Love (New York, 2004) (рус. пер.: Фишер Х. Почему мы любим: Природа и химия романтической любви. М., 2013). В художественной романной форме современная любовь, которая губит, становится навязчивой идеей, а затем начинается вновь, изображена в: Elena Ferrante. The Day of Abandonment / Transl. by Ann Goldstein (New York, 2005).

Глава 5. Ненасытность

О ненасытной любви в античном мире см.: Thomas K. Hubbard, ed. A Companion to Greek and Roman Sexualities (Hoboken; New York, 2014). Венецианский мир Аретино подробно описан в работе: Guido Ruggiero. Blinding Passions: Tales of Magic, Marriage, and Power at the End of the Renaissance (New York, 1993). О важной роли романов в формировании фантазий о любви см.: Ruth Perry. Women, Letters, and the Novel (New York, 1980). Влияние философии Локка на Клеланда рассматривается в статье: Jad Smith. Now Fanny Comes to Know: Sensation, Sexuality, and the Epistemology of the Closet in Cleland’s Memoirs // The Eighteenth Century. 2003. Vol. 44/2–3. Р. 183–202. Взаимосвязанные истории Фауста и Дон Жуана рассмотрены в: Elizabeth M. Butler. The Fortunes of Faust (University Park, 1998). К многочисленным ранним версиям сюжета о Дон Жуане относятся пьеса Мольера (bit.ly3b39EMm) и опера Джузеппе Гаццаниги с либретто Джованни Бертати (bit.ly/3bc2q8X).

Список иллюстраций

Ил. 1. Св. Сергий и св. Вакх. Икона, 28,5×42 см, Византия, VII в. Киев, Национальный музей искусств им. Богдана и Варвары Ханенко, инв. № 111 KK. Фото В. Андреева

Святые воители Сергий и Вакх были лучшими друзьями, которые, по утверждению автора их жития, не разлучались друг с другом. На этой иконе нимбы двух святых и Христа образуют золотую цепь, объединяющую их в любви в соответствии с представлениями Блаженного Августина, который провозгласил тройственный характер дружбы.

Ил. 2. Инициал ветхозаветной книги Бытия. Манускрипт, ок. 1263. Biblia Veteris Testamenti, Bayerische Staatsbibliothek München, Clm. 28169, fol. 5r.

Поразительный пустой круг чуть ниже изображения Бога означает Ничто, которое существовало отдельно от Бога в момент, предшествовавший Творению. Уничтоженная душа в «Зеркале» Маргариты Поретанской замыслена как то самое небытие, в которое может изливаться Божественная Любовь.

Ил. 3. Шкатулка для обручальных колец с изображением аллегорических фигур Любви, пускающих стрелы из лука, ок. 1325–1350 © Rogers Fund and The Cloisters Collection, by exchange, 1950. The Metropolitan Museum of Art (New York)

Стрела, которую выпускает Госпожа Любовь, попадает в цель на пластине слева, а справа влюбленный демонстрирует ей свое раненое сердце. В эпоху высокого Средневековья женихи посылали подобные шкатулки своим будущим невестам. Этот предмет символизировал ожидание влюбленности с первого взгляда в ситуации, когда договоренность о браке, несомненно, уже существовала, но двое еще не видели друг друга.

Ил. 4. Эпитафия на могиле Луция Аврелия Хермия и его жены Аврелии Филематиум. Рим, Виа Номентана, 80 г. до н. э. © Alamy, British Museum (London)

В надписи на этом каменном надгробии супруги заявляют о своей взаимной любви.

Ил. 5. Святое семейство. Слоновая кость, ок. 1160–1180 © Dodge Fund, 1940. The Metropolitan Museum of Art (New York)

Эмоциональному воздействию этого изображения Святого семейства на зрителя почти не мешает отсутствие лица девы Марии. Св. Иосиф обнимает жену за плечи, закрывая своим телом мать и дитя, а Мария, в свою очередь, нежно обнимает спеленатого младенца.

Ил. 6. Луи-Марен Бонне, «Слушая любовника», ок. 1785 © Bequest of Ella Morris de Peyster, 1957. The Metropolitan Museum of Art (New York)

Пылкий обожатель на этой гравюре принимает скромную позу, а дама, держа ухо востро, бросает на него пристальный взгляд. Гравюра была настолько популярна, что одна текстильная фабрика в Нанте запустила ее в массовую серию.

Ил. 7. Золотой перстень с изображением Эрота. 2 пол. V в. до н. э. © Purchase, The Bothmer Purchase Fund and Lila Acheson Wallace Gift, 1994. The Metropolitan Museum of Art (New York)

Эрот влетает в комнату молодой женщины в момент ее свадебных приготовлений, слегка касается ее плеча и собирается возложить ей на голову венок — теперь она влюблена.

Ил. 8. Жанна де Монбастон. Маргиналия к иллюстрациям к «Роману о Розе» Гильома де Лориса и Жана де Мена. Франция, XIV в. © Paris Bibl. nat. ms fr. 25526, fol. 106v; 11

Монахиня с радостью собирает в корзину растущие на дереве многочисленные пенисы, тогда как главный герой «Романа о розе» хочет заполучить всего одну розу. На следующей иллюстрации монах, которого монахиня обнимает на этой картинке, предается с ней утехам на сеновале.

Ил. 9. Нападение на Замок Любви. Медальон, слоновая кость. Париж, ок. 1320–1340 © The Cloisters Collection, 2003. The Metropolitan Museum of Art (New York)

На этом небольшом медальоне, вероятно, украшавшем крышку шкатулки, населенный дамами замок осаждают рыцари-любовники. Дамы защищаются от них с помощью цветов и цветущих ветвей.

Ил. 10. Древнеримский сосуд с изображением эротической сцены, конец I в. до н. э. — начало I в. н. э. © George Ortiz Collection; 13

На этом флаконе для духов из стекла с камеей времен правления Октавиана Августа изображен мужчина, собирающийся проникнуть в мальчика. На другой стороне флакона мужчина (возможно, тот же самый) стоит на коленях над женщиной, его рука обхватывает ее талию.

Ил. 11. Ян ван дер Страт (Стратанус), «Америка приветствует Америго Веспуччи», ок. 1587–1589 © Gift of Estate of James Hazen Hyde, 1959. The Metropolitan Museum of Art (New York)

Эта иллюстрация представляла собой эскиз для гравюры (поэтому надпись сделана задом наперед) из серии, посвященной новым изобретениям и открытиям. Веспуччи, только что высадившегося в Америке (его корабль виден на заднем плане), встречает сладострастная обнаженная женщина в гамаке — первая мисс Америка.

Ил. 12. Бронзовый медальон с фаллической эмблемой Пьетро Аретино. Италия, XVI в. Sailko, Wikimedia Commons

На аверсе изображена голова Аретино в профиль, а на реверсе, будто его зеркальное отражение, представлена голова сатира, полностью состоящая из мужских гениталий. Эякулирующий пенис возле глаз является метафорой роли взгляда в возбуждении воображения и способности суждения, которые, в свою очередь, стимулируют мысль и речь — семя разума.

Ил. 13. Кулон с изображением Байрона. Ок. 1820 © The Milton Weil Collection, 1940. The Metropolitan Museum of Art

Поскольку Байрон стал отождествляться с таким великим любовником, как Дон Жуан, он стал культовой фигурой и до сих пор остается таковой: вспомним многочисленные чехлы для iPhone с портретами Байрона, выставленные на продажу. На этом изображении Байрон представлен в образе древнеримского юноши с вьющимися волосами.

Иллюстрации

Ил. 1. Св. Сергий и св. Вакх. Икона, 28,5 × 42 см, Византия, VII в. Киев, Национальный музей искусств им. Богдана и Варвары Ханенко, инв. № 111 KK. Фото В. Андреева

Ил. 2. Инициал ветхозаветной книги Бытия. Манускрипт, ок. 1263. Biblia Veteris Testamenti, Bayerische Staatsbibliothek München, Clm. 28169, fol. 5r.

Ил. 3. Шкатулка для обручальных колец с изображением аллегорических фигур Любви, пускающих стрелы из лука, ок. 1325–1350 © Rogers Fund and The Cloisters Collection, by exchange, 1950. The Metropolitan Museum of Art (New York)

Ил. 4. Эпитафия на могиле Луция Аврелия Хермия и его жены Аврелии Филематиум. Рим, Виа Номентана, 80 г. до н. э. © Alamy, British Museum (London)

Ил. 5. Святое семейство. Слоновая кость, ок. 1160–1180 © Dodge Fund, 1940. The Metropolitan Museum of Art (New York)

Ил. 6. Луи-Марен Бонне, «Слушая любовника», ок. 1785 © Bequest of Ella Morris de Peyster, 1957. The Metropolitan Museum of Art (New York)

Ил. 7. Золотой перстень с изображением Эрота. 2 пол. V в. до н. э. © Purchase, The Bothmer Purchase Fund and Lila Acheson Wallace Gift, 1994. The Metropolitan Museum of Art (New York)

Ил. 8. Жанна де Монбастон. Маргиналия к иллюстрациям к «Роману о Розе» Гильома де Лориса и Жана де Мена. Франция, XIV в. © Paris Bibl. nat. ms fr. 25526, fol. 106v; 11

Ил. 9. Нападение на Замок Любви. Медальон, слоновая кость. Париж, ок. 1320–1340 © The Cloisters Collection, 2003. The Metropolitan Museum of Art (New York)

Ил. 10. Древнеримский сосуд с изображением эротической сцены, конец I в. до н. э. — начало I в. н. э. © George Ortiz Collection; 13

Ил. 12. Бронзовый медальон с фаллической эмблемой Пьетро Аретино. Италия, XVI в. Sailko, Wikimedia Commons

Ил. 13. Кулон с изображением Байрона. Ок. 1820 © The Milton Weil Collection, 1940. The Metropolitan Museum of Art

Примечания

1

Anger’s Past: The Social Uses of an Emotion in the Middle Ages / Ed. by B. H. Rosenwein. Ithaca; New York, 1998.

2

Burke J. Fear: A Cultural History. Emeryville, 2005; McMahon D. M. Happiness: A History. New York, 2006; Rosenwein B. H. Emotional Communities in the Early Middle Ages. Ithaca; New York, 2006.

3

Rosenwein B. H. Generations of Feeling: A History of Emotions, 600–1700. Cambridge, 2016.

4

Id. Anger: The Conflicted History of an Emotion. London, 2020.

5

Стандартная формулировка американских противников абортов. — Прим. пер.

6

Hochschild A. R. Strangers in Their Own Land: Anger and Mourning on the American Right. New York, 2016. P. 6, 135.

7

Angus L. E., Greenberg L. S. Working with Narrative in Emotion-Focused Therapy: Changing Stories, Healing Lives. Washington, 2011; Jääskeläinen I. P., Klucharev V., Panidi K., Shestakova A. N. Neural Processing of Narratives: From Individual Processing to Viral Propagation // Frontiers in Human Neuroscience 14. 2020, doi: 10.3389/fnhum.2020.00253; Didion J. The White Album // We Tell Ourselves Stories in Order to Live: Collected Nonfiction. New York, 2006. P. 185 (Джоан Дидион (1934–2021) — американская писательница, одна из ключевых фигур «новой журналистики», наряду с такими авторами, как Том Вулф и Хантер Томпсон. — Прим. ред.).

8

Dai M. The New Yorker. 2019. December 16. P. 37.

9

May S. Love: A History. New Haven, 2011. P. 2.

10

Сериал «Просветленная», сезон 1, эпизод 6, см. онлайн: bit.ly/3kxjA4x.

11

Homer. The Odyssey / Transl. by P. Green. Oakland, 2018, в скобках указаны номера песней и стихов (цит. по: Гомер. Одиссея / Пер. В. Жуковского. М., 1981. С. 345, 54–55, 107, 346; приводимые в книге цитаты из художественной и научной литературы, при наличии уже выходивших на русском языке переводов, цитируются по соответствующим изданиям. В случае существенных расхождений между русской версией и исходным текстом даются необходимые комментарии. — Прим. ред.).

12

Ellen D. Reeder, Pandora: Women in Classical Greece. Princeton, 1995. P. 23.

13

Plato. Laws (8.836a–837d) / Transl. by T. J. Saunders // Plato: Complete Works / Ed. by J. M. Cooper. Indianapolis, 1997. P. 1498–1499 (рус. пер.: Платон. Законы // Платон. Законы. Послезаконие. Письма. М., 2014. С. 273–275; пер. А. Егунова).

14

Греческое слово συμ-πόσιον (пир) буквально означает попойку, где συμ- — приставка со значением совместности действия, а πόσις — питье. — Прим. пер.

15

Plato. Symposium / Transl. by A. Nehamas and P. Woodruff. Indianapolis, 1989; в скобках указана традиционная пагинация (цит. по: Платон. Пир / Пер. С. Апт // Платон. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. СПб., 2007. С. 119–122).

16

Aristotle. Nicomachean Ethics / Transl. by T. Irwin. 2nd ed. Indianapolis, 1999; в скобках приведена традиционная пагинация (цит. по: Аристотель. Никомахова этика // Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. М., 1983. С. 263; пер. Н. Брагинской).

17

Cicero. Laelius on Friendship // Cicero. De Senectute, de amicitia, de divinatione / Transl. by W. Armistead Falconer. Cambridge, 1923; в скобках приведены номера глав и разделов (цит. по: Марк Туллий Цицерон. О дружбе // Марк Туллий Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях / Пер. В. Горенштейна, с исправлениями. М., 1974. С. 44, 29, 43, 34–35, 48, 51).

18

Гай Лелий Мудрый (188–128/125 до н. э.) — древнеримский политический деятель, который покровительствовал литераторам и славился ораторским мастерством, в связи с чем Цицерон сделал его героем ряда своих диалогов. — Прим. ред.

19

Williams C. A. Roman Homosexuality. 2nd ed. Oxford, 2010.

20

Cicero. Letters to Atticus / Ed. and transl. by D. R. Shackleton Bailey. Vol. 1: 68–59 bc., № 18. Cambridge, 1965. Р. 171–173 (цит. по: Марк Туллий Цицерон. Письмо 24. Титу Помпонию Аттику, в Эпир // Марк Туллий Цицерон. Письма к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту. Т. 1, годы 68–51 / Пер. В. Горенштейна. М.; Л., 1949. C. 68).

21

Augustine. The Confessions of St. Augustine / Transl. by R. Warner. New York, 1963; в скобках приведены номера книг и разделов (цит. по: Августин Аврелий. Исповедь / Пер. М. Сергиенко. М., 1991. С. 110, 107).

22

Augustine. On the Trinity, Books 8–15 / Ed. by G. B. Matthews, transl. by S. McKenna. Cambridge, 2002. Ссылки даются на номер книги, главы и абзаца (цит. по: Августин Аврелий. О Троице. Кн. 9, гл. VI, 11 / Пер. А. Тащиана. М., 1997. С. 239–240).

23

Augustine. Letters. Letter 93 / Transl. by W. Parsons. Vol. 2. Washington, 1953. P. 60.

24

Hildesheim letter collection, Letter 36. С. 1073–1085; цит. по: Jaeger C. S. Ennobling Love: In Search of a Lost Sensibility. Philadelphia, 1999. P. 218–219.

25

Goscelin of St. Bertin. The Book of Encouragement and Consolation [Liber confortatorius] / Transl. by M. Otter. Cambridge, 2004. P. 19, 21.

26

Aelred of Rievaulx. Spiritual Friendship / Transl. by L. C. Braceland. Collegeville, 2010; в скобках указаны номера книг и разделов.

27

Первый сборник: Abelard and Heloise. The Letters and Other Writings / Transl. by W. Levitan. Indianapolis, 2007, далее указывается как Levitan с номерами страниц (рус. пер. цит. по: Абеляр П. История моих бедствий / Пер. В. Соколова. М., 1959. С. 67, 70–71, 66–67). Второй сборник анонимный, но вполне достоверно, что его авторство принадлежит Абеляру и Элоизе: Making Love in the Twelfth Century: Letters of Two Lovers // Context / Ed. and transl. by B. Newman. Philadelphia, 2016, далее указывается как Newman с номерами страниц.

28

В указанном в предыдущем примечании русском издании «Истории моих бедствий», в котором также представлена часть писем Элоизы, этот фрагмент выглядит так: «И хотя наименование супруги представляется более священным или прочным, мне всегда было приятнее называться твоей подругой, или, если ты не оскорбишься, — твоею сожительницей или любовницей» (с. 67). — Прим. ред.

29

В указанном выше русском издании дана несколько иная версия перевода: «Нимало не усомнилась бы по твоему приказанию предшествовать тебе или следовать за тобою, даже если бы ты поспешил в царство Вулкана». — Прим. ред.

30

Montaigne M. de. Friendship // Selected Essays with La Boétie’s Discourse on Voluntary Servitude / Transl. by J. B. Atkinson and D. Sices. Indianapolis, 2012. P. 74, 80, 81 (рус. пер. цит. по: Монтень М. О дружбе // Монтень М. Опыты / Пер. А. Бобовича, Ф. Коган-Бернштейн, Н. Рыковой. М., 2020. С. 133, 139, 141).

31

Montaigne M. de. Of Diversion. Essay 3.4 // The Complete Works / Transl. by D. M. Frame. New York, 2003. P. 769 (рус. пер. цит. по: Монтень М. Об отвлечении // Монтень М. Опыты. С. 557).

32

Montaigne M. de. Friendship. P. 74 (рус. пер. цит. по: Монтень М. О дружбе. С. 133).

33

Стихи Ла Боэси печатались во всех изданиях «Опытов», вышедших при жизни Монтеня, однако при подготовке издания, которое появилось в 1595 году, уже после смерти автора, Монтень изъял этот фрагмент. В цитируемом русском переводе «Опытов», сделанном с обнаруженного в библиотеке Бордо в 1789 году экземпляра книги с поправками и дополнениями самого Монтеня, сонеты Ла Боэси также отсутствуют. Монтень отдельно публиковал стихи Ла Боэси в посмертном издании его произведений, вышедшем в Париже в 1571 году, а «Рассуждение о добровольном рабстве» было выпущено гугенотами в 1576 году в сборнике антиправительственных памфлетов. — Прим. ред.

34

Freedom over Servitude: Montaigne, La Boétie, and On Voluntary Servitude / Ed. by D. Lewis Schaefer. Westport, 1998.

35

De La Boétie E. Poemata / Ed. by J. S. Hirstein, transl. by R. D. Cottrell // Montaigne Studies. 1991. № 3. P. 27.

36

De La Boétie E. Discourse on Voluntary Servitude // Montaigne M. Selected Essays. Р. 286, 289 (рус. пер. цит. по: Боэси Э. де ла. Рассуждение о добровольном рабстве / Пер. Ф. Коган-Бернштейн. М., 1952. С. 9, 14).

37

Appendix II: The Twenty-Nine Sonnets / Transl. by R. P. Runyon // Freedom over Servitude. Р. 224–235.

38

Montaigne M. Friendship. P. 77 (рус. пер. цит. по: Монтень М. О дружбе. С. 136).

39

Montaigne M. Being Presumptuous // Montaigne M. Selected Essays. Р. 175 (рус. пер. цит. по: МонтеньМ. Опыты. Книга вторая. М.; Л., 1958. С. 624–625. В комментариях к этому изданию «Опытов» утверждается, что данная вставка отсутствовала в упомянутом выше «бордоском экземпляре» с правками Монтеня, который существенно отличается от издания 1595 года, в связи с чем многие французские исследователи помещают ее в вариантах основного текста. — Прим. ред.).

40

Montaigne M. Les essais [1595 edn] / Ed. par D. Bjaï, B. Boudou, J. Céard et I. Pantin. Paris, 2001. P. 25, 31, 43, 48.

41

Montaigne M. Friendship. P. 79 (рус. пер. цит. по: МонтеньМ. О дружбе. С. 138).

42

Hume D. A Treatise of Human Nature / Ed. by D. Fate Norton and M. J. Norton. Oxford, 2001, в скобках указаны номера книг, глав, разделов и параграфов (рус. пер. цит. по: Юм Д. Исследование о человеческом разумении / Пер. С. Церетели. М., 2020. С. 368, 640–641, 397, 438).

43

Iacoboni M. The Human Mirror System and its Role in Imitation and Empathy // The Primate Mind: Built to Connect with Other Minds / Ed. by P. F. Ferrari et al. Cambridge, 2012. P. 42 (на русском языке опубликована другая работа этого автора: Якобони М. Отражаясь в людях. Почему мы понимаем друг друга. М., 2011. — Прим. пер.).

44

Rostowski J. Selected Aspects of the Neuropsychology of Love // Acta Neuropsychologica. 2009. Vol. 7. P. 240.

45

Bray A. The Friend. Chicago, 2003. P. 1 (Томас Бейнс (1622–1680) — английский физик, доктор университета Падуи. Его друг Джон Финч был послом во Флоренции и в Константинополе. После смерти Бейнса, который последовал за другом в Константинополь, Финч перенес его останки в Англию, а затем сам был похоронен в той же могиле. — Прим. ред.).

46

Цит. по: Anthony Rotundo E. Romantic Friendship: Male Intimacy and Middle-Class Youth in the Northern United States, 1800–1900 // Journal of Social History. 1989. Vol. 23. P. 1–25.

47

Love, Friendship and Faith in Europe, 1300–1800 / Ed. by L. Gowing, M. Hunter, and M. Rubin. Basingstoke, 2005. P. 3.

48

Proulx A. Brokeback Mountain. New York, 1997. P. 12, 15, 53 (рус. пер. цит. по: ПрулЭ. Горбатая гора // Прул Э. Горбатая гора. Рассказы. Сборник. М., 2006. С. 288–333; пер. Н. Кузовлевой).

49

Anthony Rotundo E. Romantic Friendship. P. 15.

50

Smith-Rosenberg C. The Female World of Love and Ritual: Relations between Women in Nineteenth-Century America // Signs. 1975. Vol. 1. Р. 4.

51

Ferrante E. My Brilliant Friend / Transl. by A. Goldstein. New York, 2012. P. 1, 18 (рус. изд.: Ферранте Э. Моя гениальная подруга / Пер. О. Ткаченко. М., 2016).

52

Zucchino D., Faizi F. After Losing His Legs to a Bomb, Afghan Veteran Is on a New Journey // New York Times. 2020. January 26, электронная версия: nyti.ms/3okgbsv.

53

Rose K. You Only Fall in Love Three Times: The Secret Search for Our Twin Flame. New York, 2020. P. 140.

54

Jackie Wilson, «(Your Love Keeps Lifting Me) Higher and…», lyrics by Raynard Miner, Billy Davis, and Gary Jackson, 1967 © Sony/ATV Music Publishing LLC, Warner Chappell Music, Inc. (см.: bit.ly/31dL1c3, см. видео на Youtube: bit.ly/36wVNdq).

55

Chagall B. First Encounter / Transl. by B. Bray. New York, 1983. P. 228 (рус. пер. цит. по: Шагал Б. Горящие огни / Пер. Н. Мавлевич. М., 2001. С. 226).

56

Цит. по: Платон. Пир // Платон. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 2. СПб., 2007. С. 139, 142, 143, 145, 146; пер. С. Апта.

57

В приведенном выше русском переводе дана несколько иная версия: «та доля бессмертия и вечности, которая отпущена смертному существу». — Прим. ред.

58

Lucretius. De rerum natura, III, 894–896 // Lucretius: On the Nature of Things / Transl. by M. Ferguson Smith. Indianapolis, 2001. P. 91 (рус. пер. цит. по: Лукреций. О природе вещей / Пер. Ф. Петровского. М., 1983. С. 116).

59

The Passion of Perpetua and Felicity / Ed. and transl. by T. J. Heffernan. Oxford, 2012. P. 127, 128, 130, 133. (Существует перевод этого текста на русский язык, выполненный с латинского иеромонахом Амвросием (Погодиным) и опубликованный на сайте Российской православной автономной церкви http://www.rpac.ru/article/316/. Однако во многих местах он концептуально отличается от использованного автором английского перевода. Например, в переводе Амвросия фрагмент «И я была раздета догола, и я стала мужчиной» выглядит как «И я была облечена в воинскую одежду и стала воином-мужчиной», что подтверждает дальнейшее замечание Розенвейн о смущении верующих при упоминании о гендерной трансформации св. Перпетуи. — Прим. пер.)

60

Имеются в виду специальные ворота античных арен, через которые проходили гладиаторы, оставшиеся в живых после сражения. — Прим. пер.

61

Origen. The Song of Songs: Commentary and Homilies / Transl. by R. P. Lawson. Westminster, 1957. P. 24, 270.

62

The Rule of Saint Benedict / Ed. and transl. by B. L. Venarde. Cambridge, 2011, в скобках указаны номера глав и разделов (рус. пер. цит. по: Устав преподобного Венедикта Нурсийского // Древние иноческие уставы пр. Пахомия Великого, св. Василия Великого, пр. Иоанна Кассиана и пр. Венедикта, собранные епископом Феофаном. М., 1892; электронная версия: https://azbyka.ru/otechnik/Feofan_Zatvornik/drevnie-inocheskie-ustavy/5_9).

63

Bernard of Clairvaux. On the Song of Songs / Transl. by K. Walsh. Vol. 1 and 2. Kalamazoo, 1971, в скобках указаны номера томов и страниц.

64

Marguerite Porete. The Mirror of Simple Souls / Transl. Ellen L. Babinsky. New York, 1993. P. 198–199, 162, 181, 141, 134, 189, 190–191, 135, 109.

65

Dante Alighieri. Vita Nuova / Transl. by D. S. Cervigni and E. Vasta. Notre Dame, 1995. P. 47, 49, 51, 111 (рус. пер. цит. по: Данте Алигьери. Новая жизнь // Данте Алигьери. Малые произведения. М., 1968. С. 7, 8, 9, 37; пер. И. Голенищева-Кутузова).

66

Dante Alighieri. The Divine Comedy / Transl. by Ch. S. Singleton. 3 vols. Princeton, 1970–1975. Purgatorio, XXX, 46–48; 128–129 (рус. пер. цит. по: ДантеАлигьери. Божественная комедия // Данте Алигьери. Новая жизнь. Божественная комедия. М., 1967. С. 357, 359; пер. М. Лозинского).

67

Dante Alighieri. The Divine Comedy. Paradiso, I, 68–69 (в переводе Лозинского этот фрагмент первой песни «Рая» выглядит так: «Пречеловеченье (trasumanar) вместить в слова // Нельзя; пример мой близок по приметам, // Но самый опыт — милость божества», см.: Данте. Божественная комедия. С. 377. — Прим. ред.).

68

Ibid. Paradiso, XXXIII, 80–81 (в переводе Лозинского перед Данте является «Нескончаемая Сила». — Прим. ред.).

69

Цит. по: Luther on Women: A Sourcebook / Ed. and transl. by S. Karant-Nunn and M. Wiesner-Hanks. Cambridge, 2003. P. 200.

70

Baxter R. A Christian Directory. Vol. 3. London, 1825. P. 106–107.

71

Ambrose I. The Well-Ordered Family. Boston, 1762. P. 13.

72

Цитата из обращения, написанного участницей Ассоциации матерей Ньюарка. Опубликовано в: Mother’s Magazine. 1839. № 7. Р. 174; электронная версия: bit.ly/37gxdBJ.

73

Taylor A. My Mother // Armitage D. M. The Taylors of Ongar. Cambridge, 1939. P. 181–182; электронная версия: bit.ly/36ySdTR (цит. в пер. Д. Говзича, см.: https://stihi.ru/2020/11/29/7323).

74

Elliott [Belson] M. My Father: A Poem Illustrated with Engravings. Philadelphia, 1817.

75

Autobiography of Thomas Wright, of Birkenshaw, in the County of York, 1736–1797 / Ed. by T. Wright. London, 1864. P. 313.

76

Robertson [H.]. The Life of Mrs. Robertson… A Tale of Truth as Well as of Sorrow. Edinburgh, 1792. P. v, 26.

77

Карл II Стюарт, правивший в 1660–1685 годах, благодаря своим многочисленным фавориткам получивший у современников прозвище «веселый король», признал наличие четырнадцати внебрачных детей (также ходили слухи о его гомосексуальных связях), однако его официальный брак с португальской принцессой Екатериной был бездетным. Многие потомки Карла обладали титулами пэра Англии. — Прим. ред.

78

May S. Love: A New Understanding of an Ancient Emotion. Oxford, 2019. P. XVII.

79

Frankfurt H. G. The Reasons of Love. Princeton, 2006. P. 42, 30, 87.

80

Stephen Sondheim and Leonard Bernstein, Somewhere, lyrics © 1956, 1957, Amberson Holdings LLC and Stephen Sondheim, электронная версия: www.westsidestory.com/somewhere.

81

Chagall M. First Encounter. P. 228 (рус. пер. цит. по: ШагалМ. Горящие огни. С. 226).

82

Segal E. Love Story. New York, 1970. P. 131, 73 (рус. пер. цит. по: Сигал Э. История любви // Юность. 1990. № 7. С. 9–33; пер. Л. Алексеевой и Ю. Полякова).

83

Paul McCartney, John Lennon. All You Need Is Love. Текст песни см.: http://bit.ly/2QJE25N (© Sony/atv Tunes LLC. 1967) (упоминание «Битлз» в одном контексте с Сигалом не случайно, поскольку именно он написал сценарий для знаменитого анимационного фильма «Желтая подводная лодка» (1968). — Прим. ред.).

84

Missale ad usum… Sarum / Ed. by F. H. Dickinson. Burntisland, 1861–1883. Р. 831–832.

85

Bauman Z. Liquid Love: On the Frailty of Human Bonds. Cambridge, 2003.

86

Kaufmann J.-C. The Curious History of Love / Transl. by D. Macey. Cambridge, 2011.

87

Coontz S. Marriage, a History: How Love Conquered Marriage. New York, 2005.

88

В этом разделе цитаты приведены по изд.: Гомер. Одиссея. С. 29, 92, 38, 278, 42, 277. — Прим. пер.

89

Hesiod. Works and Days (1012–1018) // Theogony and Works and Days / Transl. by C. M. Schlegel and H. Weinfield. Ann Arbor, 2006. P. 4 (рус. пер. цит. по: Гесиод. Теогония // Гесиод. Полное собрание текстов. М., 2001. С. 51; пер. В. Вересаева, О. Цыбенко).

90

В русской традиции Калипсо, дочь Океана, Атланта или Нерея и одной из Океанид, обычно именуется не богиней, а нимфой острова Огигия. — Прим. ред.

91

Plato. Laws 4.721a / Transl. by T. J. Saunders // Plato: Complete Works / Ed. by J. M. Cooper. Indianapolis, 1997. P. 1407 (перевод А. Егунова дает несколько иную версию: «Основа же для рождения детей во всех государствах — это брачные отношения и союзы», см.: Платон. Законы. С. 210. — Прим. пер.).

92

Thucydides. History of the Peloponnesian War 2.44 / Transl. by R. Warner. London, 1972. P. 150 (рус. пер. цит. по: Фукидид. История / Пер. Г. Стратановского. Л., 1981. С. 83).

93

Xenophon. Oeconomicus / Transl. by C. Lord // The Shorter Socratic Writings / Ed. by R. C. Bartlett. Ithaca; New York, 1996, в скобках указаны номера глав и разделов (рус. пер. цит. по: Ксенофонт. Домострой // Ксенофонт. Воспоминания о Сократе / Пер. С. Соболевского. М., 1993. С. 221, 231, 222–223).

94

Freeman K. The Murder of Herodes and Other Trials from the Athenian Law Courts. Indianapolis, 1994. P. 44 (рус. пер. цит. по: Лисий. Речи / Пер. С. Соболевского. М., 1994. С. 49. О деле Эвфилета известно из речи афинского оратора Лисия (ум. 380 до н. э.). Эвфилет подстерег любовника своей жены Эратосфена на месте прелюбодеяния и убил его. Чем закончился суд, доподлинно неизвестно — возможно, Эвфилет был оправдан, так как убийство в таком случае считалось допустимым. Впрочем, существует предположение, что Лисий описал вымышленную ситуацию и персонажей. — Прим. пер.).

95

Musonius Rufus. What is the Chief End of Marriage? // Musonius Rufus: «The Roman Socrates» / Ed. and transl. by C. E. Lutz. New Haven, 1947. P. 89 (рус. пер. цит. по: Гай Музоний Руф. Фрагменты / Пер. А. Столярова. М., 2016. С. 85–86).

96

Plutarch. Advice to the Bride and Groom (34.142) // Plutarch’s Advice to the Bride and Groom and a Consolation to His Wife / Ed. and transl. by S. B. Pomeroy. New York, 1999. P. 10 (рус. пер. цит. по: Плутарх. Наставление супругам // Плутарх. Сочинения / Пер. Э. Юнца. М., 1983. С. 354–355).

97

Cicero. Selected Letters / Transl. by P. G. Walsh. Oxford, 2008. P. 61 (рус. пер. цит. по: Марк Туллий Цицерон. Письмо 63. Жене и детям в Рим, 29 апреля 58 г. // Письма Марка Туллия Цицерона к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту / Пер. В. Горенштейна. Т. 1. М.; Л., 1949. С. 155–156).

98

Цит. по: Treggiari S. Roman Marriage: Iusti Coniuges from the Time of Cicero to the Time of Ulpian. Oxford, 1991. P. 212.

99

Ibid. P. 232–233.

100

Treggiari S. «Women in Roman Society» // I, Claudia: Women in Ancient Rome / Ed. by D. E. E. Kleiner and S. B. Matheson. New Haven, 1996. P. 121.

101

Duncan A. The Roman Mimae: Female Performers in Ancient Rome // The Palgrave Handbook of the History of Women on Stage / Ed. by J. Sewell and C. Smout. Cham, 2020. P. 39.

102

Автор цитирует английскую версию Библии (издание 2001 года), которая отличается от русского Синодального перевода, где этот фрагмент выглядит следующим образом: «Но, во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа. Муж оказывай жене должное благорасположение; подобно и жена мужу». — Прим. пер.

103

Hugh of Saint Victor. On the Sacraments of the Christian Faith (De sacramentis, 2.11.3.) / Transl. by R. J. Deferrari. Cambridge, 1951. P. 325–326.

104

Aelred of Rievaulx. A Rule of Life for a Recluse // Treatises: The Pastoral Prayer / Transl. by M. P. Macpherson. Spencer, 1971. P. 80–81.

105

Как повествуют «Францисканские анналы», в декабре 1223 года Франциск уехал из Рима, где получил от папы Гонория III одобрение своего монашеского устава. По пути он остановился в городе Греччо, где инсценировал эпизод рождения Иисуса, который, согласно евангельской легенде, лежал в яслях на сене между быком и ослом. Эта постановка быстро стала одним из важнейших рождественских ритуалов католической церкви. — Прим. ред.

106

Drage Hale R. Joseph as Mother: Adaptation and Appropriation in the Construction of Male Virtue // Medieval Mothering / Ed. by J. Carmi Parsons and B. Wheeler. New York, 1996. P. 105.

107

Dhuoda. Handbook for William: A Carolingian Woman’s Counsel for her Son / Transl. by C. Neel. Washington, 1991. P. 2.

108

Roberd of Brunnè [Robert Mannyng]. Handlyng Synne, with the French Treatise on Which it is Founded, Le Manuel des Pechiez / Ed. by F. J. Furnivall. London, 1862. P. 345.

109

Paston Letters and Papers of the Fifteenth Century, pt I / Ed. by N. David. Oxford, 2004. P. 342.

110

The Good Wife’s Guide: Le Ménagier de Paris, a Medieval Household Book / Transl. by G. L. Greco and C. M. Rose. Ithaca; New York, 2009. P. 50, 108, 110.

111

Christine de Pizan. The Book of the City of Ladies / Transl. by E. J. Richards. Rev. ed. New York, 1998. P. 11, 255 (на русский переводились отдельные главы этого сочинения, см.: Кристина Пизанская. Из «Книги о Граде Женском» // «Пятнадцать радостей брака» и другие сочинения французских авторов XIV–XV веков. М., 1991. С. 218–256).

112

Цит. по: Titone F. The Right to Consent and Disciplined Dissent: Betrothals and Marriages in the Diocese of Catania in the Later Medieval Period // Disciplined Dissent: Strategies of Non-Confrontational Protest in Europe from the Twelfth to the Early Sixteenth Century / Ed. by F. Titone. Rome, 2016. P. 150, прим. 40.

113

Anonymous. The Art of Courtship; or The School of Love. London (?), 1750. P. 1–5.

114

Цит. по: Eustace N. Passion Is the Gale: Emotion, Power, and the Coming of the American Revolution. Chapel Hill, 2008. P. 120.

115

Donne J. To His Mistress Going to Bed [1654], Poetry Foundation, bit.ly/3396Bam (рус. пер. цит. по: ДоннД. На раздевание любимой // Донн Д. Избранное. М., 1994. С. 50; пер. Г. Кружкова).

116

Brontë Ch. Jane Eyre. New York, 1899. P. 550 (рус. пер. цит. по: Бронте Ш. Джейн Эйр / Пер. В. Станевич. М., 1988. С. 518).

117

Flaubert G. Madame Bovary / Transl. by L. Bair. New York, 1972. P. 31–35, 140, 147 (рус. пер. цит. по: Флобер Г. Госпожа Бовари / Пер. Н. Любимова. Нижний Новгород, 1994. С. 55–56, 62, 218, 227).

118

Все письма, приводимые в этой главе, цит. по: Lystra K. Searching the Heart: Women, Men, and Romantic Love in Nineteenth-Century America. New York, 1989. Р. 32, 14, 36, 197.

119

Carmichael Stopes M. Married Love: A New Contribution to the Solution of Sex Difficulties. London, 1919. P. 93, 108.

120

Glyn E. The Philosophy of Love. Auburn, 1923. P. 220–221, 226, 216.

121

Статистика Бюро по делам женщин Министерства труда США, см.: bit.ly/3nem7m6.

122

Hochschild A. R., Machung A. The Second Shift: Working Families and the Revolution at Home. New ed. New York, 2012. P. 4. Схожие данные для Восточной и Западной Европы см. в: Gálvez-Muñoz L., Rodríguez-Modroño P., Domínguez-Serrano M. Work and Time Use by Gender: A New Clustering of European Welfare Systems // Feminist Economics. 2011. Vol. 17/4. Р. 137.

123

Kurdek L. A. The Allocation of Household Labor by Partners in Gay and Lesbian Couples // Journal of Family. 2007. Vol. 28. Р. 132–148.

124

Hochschild A. R., Machung A. The Second Shift. Р. 7.

125

Hochschild A. R. The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. Berkeley, 1983.

126

Hartley G. Fed Up: Emotional Labor, Women, and the Way Forward. New York, 2018. P. 7.

127

Hochschild A. R. The Managed Heart. Р. 194.

128

McCallum J. K. Worked Over: How Round- the-Clock Work is Killing the American Dream. New York, 2020. P. 136, 147.

129

Цит. по: Hochschild A. R., Machung A. The Second Shift. Р. 27–28.

130

Giddens A. The Transformation of Intimacy: Sexuality, Love and Eroticism in Modern Societies. Stanford, 1992. P. 62–63, 94, 63, 137 (цит. по: Гидденс Э. Трансформация интимности: Сексуальность, любовь и эротизм в современных обществах / Пер. В. Анурина. СПб., 2004. С. 83, 84, 151).

131

Gabb J., Fink J. Couple Relationships in the 21st Century. Basingstoke, 2015; отдельно об этом говорилось в главе 2.

132

Botton A. de. Why You Will Marry the Wrong Person // New York Time. 2016. May 28, электронная версия: https://nyti.ms/2NopgCs. Де Боттон также разъясняет свою точку зрения в видеовыступлении, см.: www.youtube.com/watch?v=DCS6t6NUAGQ.

133

Dunatchik A., Gerson K., Glass J., Jacobs J. A., Stritzel H. Gender, Parenting, and the Rise of Remote Work during the Pandemic: Implications for Domestic Inequality in the United States // Gender and Society. 2021. Vol. 20/10. Р. 4.

134

Gornick V. Fierce Attachments: A Memoir. New York, 1987. P. 76, 203.

135

Слова песни см.: bit.ly/3fdhl4u © Pronto Music, Mijac Music, Quinvy Music Publishing Co. Исполнение и комментарии: bit.ly/3d6AXGx. Популярность этой песни обсуждается в одной из статей «Википедии», см.: bit.ly/3cRLYgM.

136

Цит. по: Остин Д. Эмма / Пер. М. Кан. СПб., 2009 (гл. 12).

137

Plato. Symposium / Transl. by A. Nehamas and P. Woodruff. Indianapolis, 1989 (рус. пер. цит. по: Платон. Пир. С. 151; в английском переводе первой из приведенных цитат сделан несколько иной акцент: «Сама душа моя начинала восставать против того, что моя жизнь — моя жизнь! — была не лучше жизни несчастнейшего из рабов». — Прим. ред.).

138

Aristotle [?] Problems 30.1. (954a 30) // The Complete Works of Aristotle / Ed. by J. Barnes. Princeton, 2014 (цитируемый античный трактат «Механические проблемы» иногда включается в корпус сочинений Аристотеля, однако почти общепризнанно, что его автор (так называемый псевдо-Аристотель) жил значительно позднее, хотя и был хорошо знаком с аристотелевской философией. — Прим. ред.).

139

Galen. Commentary on Epidemics 6, pt 8, lemma 62c // Corpus Medicorum Graecorum, Supplementum Orientale. Vol. V 3: Galeni in Hippocratis Epidemiarum librum VI commentariorum I–VIII versio Arabica. Berlin, в печати; transl. by U. Vagelpohl. Перевод выполнен с арабской версии, так как оригинал на древнегреческом утрачен.

140

Catullus. The Complete Poetry of Catullus / Transl. by D. Mulroy. Madison, 2002, в скобках указаны номера стихотворений (рус. пер. цит. по: Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений / Пер. С. Шервинского. М., 1986. С. 7, 9, 95).

141

Lucretius. On the Nature of Things (4.1060–68) / Transl. by M. Ferguson Smith. Indianapolis, 2001. Р. 129 (рус. пер. цит. по: Лукреций. О природе вещей / Пер. Ф. Петровского. М., 1983. С. 152).

142

Ovid. Love Poems // Love Poems, Letters, and Remedies of Ovid / Transl. by D. R. Slavitt. Cambridge, 2011, в скобках указаны номера частей, стихотворений и строк (рус. пер. цит. по: Овидий. Любовные элегии (Amores) // Овидий. Элегии и малые поэмы. М., 1973. С. 36; пер. С. Шервинского).

143

Ovid. The Art of Love / Transl. by J. Michie. New York, 2002. Р. 117, указаны номера книги и стихов (рус. пер. цит. по: Овидий. Наука любви // Овидий. Собрание сочинений. Т. 1. СПб., 1994. С. 185; пер. М. Гаспарова).

144

Ovid. Letter 7 // Love Poems, Letters, and Remedies of Ovid, cited by line number. The Art of Love / Transl. by J. Michie. New York, 2002. Р. 117, в скобках указаны номера стихов (рус. пер. цит. по: Овидий. Героиды. Письмо седьмое. Дидона — Энею // Овидий. Собрание сочинений. Т. 1. СПб., 1994. С. 97–102; пер. С. Ошерова).

145

Ovid. Remedies // Love Poems, Letters, and Remedies of Ovid, стихи 64–65 (рус. пер. цит. по: Овидий. Лекарство от любви. С. 212).

146

Vergil. The Aeneid / Transl. by S. Bartsch. New York, 2021, в скобках указаны номера песней и стихов (рус. пер. цит. по: Вергилий. Энеида // Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М., 2009. С. 224, 225, 231, 279; пер. Н. Старостиной).

147

Направление итальянской поэзии, получившее название по первой строке канцоны учителя Данте Гвидо Гвиницелли «Al cor gentil ripara sempre amore» (букв.: «В благородном сердце всегда пребывает любовь»), подробнее см. ниже. — Прим. ред.

148

Bernart de Ventadorn. It is no wonder if I sing (Non es meravelha s’eu chan) // Troubadour Poems from the South of France / Transl. by W. D. Paden and F. Freeman Paden. Cambridge, 2007. P. 80–81 (рус. пер. цит. по: Бернарт де Вентадорн. Песни / Пер. В. Дынник. М., 1979. С. 22–23. Бернарт де Вентадорн был сыном пекаря или обедневшего рыцаря, получившим фамильное имя своего покровителя — сеньора де Вентадорна из Окситании. — Прим. ред.).

149

Например, см. в исполнении ансамбля Folger Consort: bit.ly/30DssOp.

150

Слово «трубадур» считается происходящим от окситанского глагола trobar, означающего «сочинять», «изобретать», «находить», в чем и заключалась особенность стиля этих поэтов. — Прим. ред.

151

Цит. по: Бернарт де Вентадорн. Песни. С. 46.

152

La Comtessa de Dia. «I’ll sing of him since I am his love». A chantar m’er de so qu’eu non volria) // Troubadour Poems from the South of France. P. 107–108 (рус. пер. цит. по: Поэзия трубадуров, миннезингеров, вагантов. М., 1974. С. 75; пер. В. Дынник. Не исключено, что фигура графини де Диа является литературной мистификацией, поскольку ее составленная в Средневековье художественная биография не соответствует историческим фактам. — Прим. ред.).

153

См. в исполнении Эвелин Тьюб, Майкла Филдса и Дэвида Хатчера: bit.ly/3fDyLtr.

154

Бродвейский мюзикл композитора Ирвинга Берлина (1946), в оригинальном составе см.: bit.ly/3nwgmk7.

155

Maria de Ventadorn and Gui d’Ussel. «Gui d’Ussel, I am concerned». Gui d’Ussel, be.m pesa de vos) // Troubadour Poems from the South of France. P. 129–130 (рус. пер. цит. по: Поэзия трубадуров, миннезингеров, вагантов. С. 75. Мария, происходившая из знатного рода Тюреннов, была супругой сеньора Поля V де Вентадорна, внука покровителя Бернарта де Вентадорна. — Прим. ред.).

156

The Complete Works of Hartmann von Aue / Transl. by F. Tobin, K. Vivian, and R. H. Lawson. University Park, 2001. P. 46–47 (рус. пер. цит. по: Поэзия трубадуров, миннезингеров, вагантов. М., 1974. С. 308; пер. В. Микушевича).

157

Walther von der Vogelweide. «Can anyone tell me what love is?». Saget mir ieman, waz ist minne? // Medieval German Literature / Ed. by M. E. Gibbs and S. M. Johnson. New York, 1997. P. 271; transl. by W. Hasty (рус. пер. цит. по: Поэзия трубадуров, миннезингеров, вагантов. С. 321; пер. В. Левика).

158

Giacomo da Lentini. «My lady, I wish to tell you» (Madonna, dir vo voglio) // The Poetry of the Sicilian School / Ed. and transl. by F. Jensen. New York, 1986. P. 3.

159

Giacomo da Lentini. «Just like the butterfly, which has such a nature» (Sì como ’l parpaglion ch’ha tal natura) // Ibid. Р. 36–37.

160

Guido Guinizelli. «Love seeks its dwelling always in the noble heart». (Al cor gentil rempaira sempre amore) // German and Italian Lyrics of the Middle Ages: An Anthology and a History / Ed. and transl. by F. Goldin. Garden City; New York, 1973. P. 287–291 (рус. пер. цит. по: По просьбе Донны. Стихотворения Гвидо Кавальканти и других итальянских поэтов XIII–XIV вв. в переводе Шломо Крол. Киев, 2017. С. 190).

161

Petrarch. «Aspro core et selvaggio et cruda voglia». (A harsh heart and wild cruel desire) // Petrarch’s Lyric Poems: The Rime sparse and Other Lyrics / Ed. and transl. by R. M. Durling. Cambridge, 1976. Р. 434; сонет 265 (рус. пер. цит. по: Петрарка Ф. Лирика. М., 1980. С. 177; пер. Е. Солоновича). Запись песен Вилларта, выполненная студией Naxos, см.: bit.ly/3lkXpio.

162

La Comtessa de Dia. «I have been in heavy grief» (Estat ai en greu cossirier) // Troubadour Poems from the South of France. Р. 110 (рус. пер. цит. по: Графиня де Диа. Я горестной тоски полна // Поэзия трубадуров, миннезингеров, вагантов. С. 76; пер. В. Дынник).

163

Chrétien de Troyes. Erec and Enide / Transl. by D. Gilbert. Berkeley, 1992, в скобках указаны номера стихов (рус. пер. цит. по: Кретьен де Труа. Эрек и Энида. Клижес / Пер. Н. Рыковой. М., 1980. С. 78, 151).

164

Hartmann von Aue. Iwein // The Complete Works of Hartmann von Aue / Transl. by R. H. Lawson. University Park, PA, 2001, в скобках указаны номера стихов.

165

Béroul. The Romance of Tristran / Ed. and transl. by N. J. Lacy. New York, 1989, в скобках указаны номера стихов (рус. пер. цит. по: Легенда о Тристане и Изольде / Пер. Э. Линецкой. М., 1976. С. 64).

166

Gottfried von Strassburg. Tristan / Transl. by A. T. Hatto. Harmondsworth. 2004. P. 44.

167

Chrétien de Troyes. Lancelot or, The Knight of the Cart / Ed. and transl. by W. Kibler. New York, 1984, стихи 4674–4679 (рус. пер. цит. по: Кретьен де Труа. Ланселот, или Рыцарь Телеги / Пер. Н. Забабуровой и А. Триандафилиди. М., 2013. С. 172).

168

Andreas Capellanus. The Art of Courtly Love / Transl. by J. J. Parry. New York, 1960. Р. 168–170, 172, 184–186.

169

Chaucer G. The Parliament of Fowls // The Riverside Chaucer / Ed. by L. D. Benson. 3rd edn. Boston, 1987, строки 308–309 (рус. пер. цит. по: Чосер Д. Птичий парламент // Чосер Д. Книга о королеве. Птичий парламент. М., 2005. С. 110; пер. С. Александровского).

170

Castiglione B. The Book of the Courtier / Transl. by Ch. S. Singleton. Garden City; New York, 1959. P. 15–16 (рус. пер. цит. по: Кастильоне Б. Придворный / Пер. П. Епифанова. М., 2021. С. 21–22).

171

Цит. по: D’Ezio M. Isabella Teotochi Albrizzi’s Venetian Salon: A Transcultural and Transnational Example of Sociability and Cosmopolitanism in Late Eighteenth- and Early Nineteenth-Century Europe // Social Networks in the Long Eighteenth Century: Clubs, Literary Salons, Textual Coteries / Ed. by I. Baird. Newcastle upon Tyne, 2014. P. 182.

172

Goethe J. W. von. The Sorrows of Young Werther / Ed. by D. Constantine. Oxford, 2012. Р. 19, 12–14, 33, 46, 48, 68, 41, 73, 3, 93, 105 (рус. пер. цит. по: Гёте И. В. Страдания юного Вертера / Пер. Н. Касаткиной. СПб., 2001. С. 32, 33, 27, 54, 123, 119, 107, 114, 5, 146, 164).

173

Wollstonecraft Shelley M. Frankenstein (1831). P. 107; электронная книга в формате pdf на сайте globalgreyebooks.com (рус. пер. цит. по: Шелли М. Франкенштейн, или Современный Прометей / Пер. З. Александровой. СПб., 2000. С. 175).

174

В переводе Касаткиной этот фрагмент письма Вертера выглядит так: «О, если бы мне даровано было счастье умереть за тебя! Пожертвовать собой за тебя, Лотта! Я радостно, я доблестно бы умер, когда бы мог воскресить покой и довольство твоей жизни», см.: Гёте. Страдания юного Вертера. С. 174. — Прим. ред.

175

Все источники по этому делу взяты из работы: Seymour M. Emotional Arenas: Life, Love, and Death in 1870s Italy. Oxford, 2020. P. 91–112.

176

Love H. A., Nalbone D. P., Hecker L. L., Sweeney K. A., Dharnidharka P. Suicidal Risk Following the Termination of Romantic Relationships // Crisis. 2018. Vol. 39/3. P. 166–174.

177

Fisher H. E., Xu X., Aron A., Brown L. L. Intense, Passionate, Romantic Love: A Natural Addiction? How the Fields That Investigate Romance and Substance Abuse Can Inform Each Other // Frontiers in Psychology. 2016. May 10. doi: 10.3389/fpsyg.2016.00687.

178

Folk K. Out There // New Yorker. 2020. March 23. Электронная публикация: bit.ly/34L7VZF.

179

В древнегреческом оригинале используется слово Πάνδημος — «присущий всем людям», в английском переводе — «common». В цитируемом здесь переводе С. Апта слово «пошлый» употреблено в исконном значении — обычный. — Прим. ред.

180

Plato. Symposium / Transl. by A. Nehamas and P. Woodruff. Indianapolis, 1989, в скобках указаны номера страниц оригинала (перевод С. Апта («только о том, чтобы добиться своего») более соответствует греческому оригиналу, см.: Платон. Пир. С. 109. — Прим. ред.).

181

Платон. Пир. С. 136.

182

Gregory the Great. Moralia in Job 3.45.89 / Ed. by M. Adriaen. Corpus Christianorum Series Latina 143B. Turnhout, 1985. P. 1611.

183

Origen. The Song of Songs: Commentary and Homilies / Transl. by R. P. Lawson. Westminster, 1957. P. 22–23.

184

Tribolet (?). «Us fotaires qe no fo amoros» (A fucker who was not in love) // Troubadour Poems from the South of France / Transl. by W. D. Paden and F. Freeman Paden. Cambridge, 2007. P. 238 (От этого трубадура сохранилось всего одно стихотворение, которое присутствует в сборнике, датируемом последней третью XIII века; предположительно, оно представляло собой пародию на некий не сохранившийся до наших дней текст. — Прим. ред.).

185

См.: Paden W. D. Love and Marriage in the Time of the Troubadours (издание находилось в печати на момент выхода книги).

186

Donne J. To His Mistress Going to Bed [1654], Poetry Foundation, bit.ly/3396Bam (рус. пер. цит. по: ДоннДж. Стихотворения и поэмы. М., 2011. С. 82; пер. Г. Кружкова).

187

Ralegh [Raleigh] W. The Discovery of the Large, Rich and Beautiful Empire of Guiana [1596]. London, 1848. P. 115 (рус. пер. цит. по: Рэли У. Открытие богатой, обширной и прекрасной Гвианской империи / Пер. А. Дридзо. М., 1963. С. 110).

188

Pietro Aretino. I modi, sonnet 11, quoted and transl. Paula Findlen, «Humanism, Politics and Pornography in Renaissance Italy» // The Invention of Pornography: Obscenity and the Origins of Modernity, 1500–1800 / Ed. by L. Hunt. New York, 1996. P. 69–70 (рус. пер. цит. по: Любовные позиции эпохи Возрождения. СПб., 2002; пер. А. Пурина. С. 38. В комментариях к этому изданию указывается, что перевод выполнен в академических традициях, хотя Аретино использует такие слова, как cazzo (хер, хрен, член, в приведенном в оригинале англ. переводе — prick), potta («дырка», англ. — cunt) и fottere (отодрать, трахнуть, англ. — fuck). Подстрочный перевод последних двух строк из этого отрывка выглядит так: «И я кажусь себе прекраснее Нарцисса в том зеркале, что держит член мой наготове». — Прим. ред.).

189

Pietro Aretino. Lettere 1.315 [1537] // Epistolario aretiniano, books 1–2 / Ed. by F. Erspamer. Milan, 1995. Электронная версия: at bit.ly/2GE8kVD. Цит. по: Waddington R. B. Aretino’s Satyr: Sexuality, Satire, and Self-Projection in Sixteenth-Century Literature and Art. Toronto, 2004. P. 26, 115.

190

Pietro Aretino. Dialogues / Transl. by R. Rosenthal. Toronto, 2005. P. 55, 64, 52, 27, 42, 107, 161 (рус. пер. цит. по: Пьетро Аретино. Рассуждения / Пер. С. Бушуевой. СПб., 1995. С. 95, 54, 71, 143).

191

Michel Millot (?). The School of Venus: The Ladies Delight, Reduced into Rules of Practice / Transl. by Anonymous. 1680. P. 55, 11, 17, 28 (рус. пер. цит. по: Школа Венеры, или Наслаждение женщины. Диалог первый // Valla. 2017. Т. 3. № 1 (8). С. 67, 70, 75; пер. А. Титовой).

192

Jacob M. C. The Materialist World of Pornography // The Invention of Pornography: Obscenity and the Origins of Modernity, 1500–1800 / Ed. by L. Hunt. New York, 1996. P. 157–282.

193

Richardson S. Pamela, or Virtue Rewarded. New York, 1958. P. 91, 476 (рус. пер. цит. по: Ричардсон С. Памела, или Вознагражденная добродетель // Памела. Шельмела. Бестселлеры XVIII века. СПб., 2013. Ч. 1. С. 204; Ч. 2. С. 129; пер. Т. Ковалевской).

194

Williamson A. The Law and Politics of Marital Rape in England, 1945–1994 // Women’s History Review. 2017. Vol. 26. P. 382–413; Ryan R. M. The Sex Right: A Legal History of the Marital Rape Exemption // Law and Social Inquiry. 1995. Vol. 20. P. 941–1001.

195

Locke J. An Essay Concerning Human Understanding // The Clarendon Edition of the Works of John Locke / Ed. by P. H. Nidditch. Oxford, 1975. Электронная версия: www.oxfordscholarlyeditions.com (соответствующий фрагмент русского перевода выглядит так: «Каждый размышляющий человек при мысли о наслаждении, которое может доставить ему присутствие или отсутствие какой-нибудь вещи, имеет идею, называемую нами любовью», см.: Локк Дж. Опыт о человеческом разумении // Локк Дж. Сочинения: В 3 т. Т. 1. М., 1985. С. 281; пер. А. Савина. — Прим. пер.).

196

Cleland J. Memoirs of a Woman of Pleasure / Ed. by P. Sabor. Oxford, 1985. P. 116, 11–12, 22, 25, 108, 80, 64 (имеющаяся русская версия романа (Клеланд Дж. Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех / Пер. В. Мисюченко. М., 1993) не передает нюансы оригинала. — Прим. пер.).

197

Laclos Ch. de. Dangerous Liaisons / Transl. by H. Constantine. London, 2007. P. 201, 104, 148, 181, 180, 349, 352 (рус. пер. цит. по: Лакло Ш. де. Опасные связи / Пер. Н. Рыковой. Ярославль, 1994. С. 95, 158–159, 306).

198

Никогда не бывший в браке Кант изложил свои представления о природе мужчин и женщин в ранней работе «Наблюдения над чувствами прекрасного и возвышенного» (1764), где, в частности, писал, что «у прекрасного пола столько же ума, сколько у мужского пола, с той лишь разницей, что это прекрасный ум, наш же, мужской, — глубокий ум» (см.: Кант И. Сочинения: В 6 т. Т. 2. М., 1964. С. 151; пер. Б. Фохта). — Прим. ред.

199

Sade. Philosophy in the Bedroom // The Complete Marquis de Sade / Transl. by P. J. Gillette. Vol. 1. Los Angeles, 1966. P. 208, 209 (рус. пер. цит. по: Маркиз де Сад. Философия в будуаре / Пер. М. Армалинского и И. Карабутенко. Minneapolis, 1992, онлайн-версия: https://bookscafe.net/book/de_sad-filosofiya_v_buduare-21497.html).

200

The Marquis de Sade. The Crimes of Love: Heroic and Tragic Tales, Preceded by an Essay on Novels / Transl. by D. Coward. Oxford, 2005. P. xl–xlv.

201

Sade. Philosophy in the Bedroom. Р. 209 (рус. пер. цит. по: МаркиздеСад. Философия в будуаре).

202

Goethe J. W. von. Faust: A Tragedy in Two parts with the Walpurgis Night and the Urfaust / Transl. by J. R. Williams. Ware, 2007, в скобках указаны номера стихов (рус. пер. цит. по: Гёте И. В. Фауст / Пер. Б. Пастернака. М., 2020. С. 398, 396, 400, 401).

203

Tirso de Molino. The Trickster of Seville and his Guest of Stone // Life is a Dream and Other Spanish Classics / Ed. by E. Bentley. New York, 1985. P. 152, 163, 173; transl. by R. Campbell (рус. пер. цит. по: ТирсодеМолина. Севильский озорник, или Каменный гость // Тирсо де Молина. Театр. М.; Л., 1935. С. 338, 374–375; пер. В. Пяста).

204

Molière. Don Juan / Transl. by B. B. Bodemer, adigi-talcommons.calpoly.edu (рус. пер. цит. по: Мольер Ж.-Б. Дон Жуан, или Каменный гость // Мольер Ж.-Б. Собрание сочинений: в 2 т. Т. 2. М., 1957. С. 247; пер. А. Федорова).

205

Mozart W. A., Ponte L. da. Don Giovanni / Transl. by W. Murray, 1961: bit.ly/3jBZe9X (рус. пер. цит. по: МоцартВ. А., ПонтеЛ. да. Дон Жуан. СПб.; М.; Краснодар, 2016. С. 15, 30, 32).

206

Byron [G. G.]. Don Juan // Lord Byron: The Major Works / Ed. by J. J. McGann. Oxford, 1986, в скобках указаны номера песней и строф (рус. пер. цит. по: Байрон Д. Г. Дон Жуан // Байрон Д. Г. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1. М., 1974. С. 116, 332, 120, 401, 172, 340; пер. Т. Гнедич).

207

В оригинале — sensations like a villain (чувства, как у злодея). — Прим. пер.

208

Цит. по: Douglass P. «Byron’s Life and His Biographers // The Cambridge Companion to Byron / Ed. by D. Bone. Cambridge, 2004. P. 11 (в оригинале: «Reforming Byron with his magic sway / Compels all hearts to love him and obey». Женой Байрона была Анна Изабелла Милбэнк, внучка и наследница лорда Уэнтворта. Первое предложение, сделанное ей Байроном в 1812 году, осталось без ответа, но после двух лет переписки они все же поженились, а в декабре 1815 года у супругов родилась дочь Ада. Однако практически сразу Анна уехала от Байрона в имение отца и сообщила поэту, что решила к нему не возвращаться. Вокруг развода, состоявшегося в апреле 1816 года, ходило множество слухов, в частности о бисексуальных пристрастиях Байрона. — Прим. ред.).

209

Casanova G. History of my Life / Transl. by W. R. Trask, abridged by P. Washington. New York, 2007. P. 199, 192, 211, 16–17, 20, 22 (в русском переводе, который сильно отличается от цитируемой Розенвейн версии мемуаров Казановы, имеется похожий пассаж: счастье «проявляется во всех удовольствиях, что доставляет себе философ, и еще когда он сознает, что доставил их себе своими собственными трудами, поправ притом любые предрассудки… Иными словами, философ — это тот, кто не отказывает себе ни в каком удовольствии, если только не ведет оно к большим, нежели само, горестям, и кто умеет их себе придумывать», см.: Казанова Д. История моей жизни / Пер. И. Стаф, А. Строева. М., 1997. Кн. 1. С. 151. — Прим. ред.).

210

См. дело Commonwealth v. Sharpless, рассмотренное в Верховном суде Пенсильвании, 1815, 91, https://cite.case.law/serg-rawle/2/91/.

211

См. дело Roth v. U. S., 354 U. S. 476. 1957.

212

Stendhal. Red and Black / Transl. by R. M. Adams, ed. by S. Lee. New York, 2008. P. 75, 250 (рус. пер. цит. по: Стендаль. Красное и черное // Стендаль. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 1. М., 1978. С. 117, 353; пер. С. Боброва и М. Богословской).

213

Stendhal. Love / Transl. by G. and S. Sale. London, 2004 (Стендаль. О любви // Стендаль. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 7. М., 1978).

214

Stendhal. Red and Black. Р. 417 (Стендаль. Красное и черное. С. 459–460).

215

Counter A. J. The Amorous Restoration: Love, Sex, and Politics in Early Nineteenth-Century France. Oxford, 2016. P. 13.

216

Stendhal. The Life of Henry Brulard [i. e. Stendhal] / Transl. by J. Sturrock. New York, 1995. P. 19–20 (рус. пер. цит. по: Стендаль. Жизнь Анри Брюлара // Стендаль. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 13. М., 1959. С. 20; пер. Б. Реизова).

217

Flaubert G. Sentimental Education / Transl. by R. Baldick, rev. by G. Wall. London, 2004. Р. 8 (рус. пер. цит. по: Флобер Г. Воспитание чувств / Пер. А. Федорова. М., 1989. С. 20).

218

Можно также вспомнить самую последнюю сцену романа, в которой Фредерик и его друг вспоминают об одном походе в бордель в годы своей юности и признают эту историю лучшим, что было в их жизни. — Прим. ред.

219

Winock M. Flaubert / Transl. by N. Elliott. Cambridge, 2016. P. 32, 77, 425, 427–428.

220

Krafft-Ebing R. von. Psychopathia sexualis / Transl. by F. S. Klaf. New York, 2011. P. 42, 35 (рус. пер. цит. по: Крафт-Эбинг Р. фон. Преступления любви. Половая психопатия. М., 2017. Цит. по онлайн-версии: https://www.rulit.me/books/polovaya-psihopatiya-download-49.html).

221

Эту мысль Крафт-Эбинг иллюстрирует отрывком из стихотворения Шиллера «Мудрецы», в котором присутствует упомянутая выше концепция двух влечений: «Покуда мира строй и вид / Нам философия хранит, / Землею правит всею / Любовь и голод с нею» (пер. Ф. Миллера). — Прим. ред.

222

См.: Cotti P. Freud and the Sexual Drive before 1905: From Hesitation to Adoption // History of the Human Sciences. 2008. Vol. 21/3. Р. 32.

223

Freud S. Wild Psycho-Analysis (1910). P. 222, 226; электронная версия: bit.ly/3iKCFyV (рус. пер. цит. по: ФрейдЗ. О «диком» психоанализе // Фрейд З. Психоаналитические этюды. Минск, 1997. С. 72–77; пер. А. Боковикова).

224

Freud S. Observations on Transference-Love. Further Recommendations on the Technique of Psycho-Analysis III // On Freud’s «Observations on Transference-Love» / Ed. by E. S. Person, A. Hagelin, and P. Fonagy. London, 2013. P. 24 (рус. пер. цит. по: Фрейд З. Заметки о любви в переносе // Эротический и эротизированный перенос / Под общ. ред. М. Ромашкевича. М., 2015. С. 31, 38; пер. М. Вульфа).

225

Freud S. Totem and Taboo: Resemblances between the Psychic Lives of Savages and Neurotics / Transl. by A. A. Brill. New York, 1918. P. 167 (рус. пер. цит. по: Фрейд З. Тотем и табу / Пер. А. Боковикова. М., 2020. С. 126).

226

Freud S. Observations on Transference-Love. Р. 19 (цит. по: ФрейдЗ. Заметки о любви в переносе. С. 32).

227

Kipnis L. Against Love: A Polemic. New York, 2003. P. 27.

228

Bruckner P. Has Marriage for Love Failed? / Transl. by S. Rendall and L. Neal. Cambridge, 2013.

229

Gelder G. Adventures in Self Marriage, TED talk. 2016, см.: bit.ly/3loO9d3.

230

Kramer L. Faggots. New York, 1978. P. 16, 20, 316, 349–351, 335, 363, 362.

231

Stendhal. Red and Black / Transl. by R. M. Adams, ed. by S. Lee. New York, 2008. P. 286–287 (рус. пер. цит. по: Стендаль. Красное и черное. С. 398, 400).

232

Распространенная в США теория заговора, согласно которой всем миром правит клика сатанистов-педофилов. — Прим. пер.

233

Angus L. E., Greenberg L. S. Working with Narrative in Emotion-Focused Therapy: Changing Stories, Healing Lives. Washington, 2011.

Content

Барбара Розенвейн
Любовь: история в пяти фантазиях

Благодарности

Уведомление для читателей

Введение

Глава 1 Единство душ

Партнерства

Бог как связующий элемент

Женское «другое я»

Зеркальное отображение

Делить одну подушку

Глава 2 Трансцендентность

По ту сторону тела

Божественная любовь

Путь к трансцендентности через воспитание детей

Возвращение на первую ступень

Глава 3 Обязательство

Зазоры в патриархальном греческом укладе

Удачная пара

Влияние христианства

Любовь — это все, что нам нужно?

Глава 4 Одержимость

Пренебрежение к одержимости

Возвышение одержимости

Критика любовной одержимости

Ритуализация одержимости

Возвращение одержимости

Фантазия в реальной жизни

Глава 5 Ненасытность

Сексуальные забавы в древнем мире

Наши руки не для скуки

Влюбленные в движении

Любовь до гроба

Эрос освобожденный

Заключение

Дополнительная литература

Список иллюстраций

Иллюстрации

Примечания