Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Все романы в одном томе

Сборник

Francis Scott Fitzgerald

This Side of Paradise

The Beautiful and Damned

The Great Gatsby

Tender is the Night

The Last Tycoon

© Перевод. М. Лорие, наследники, 2013

© Перевод. В. Рогов, наследники, 2019

© Перевод. Л. Папилина, 2018

© Перевод. И. Доронина, 2014

© Перевод. И. Майгурова, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

По эту сторону рая

…По эту сторону рая

Мудрость – опора плохая.

Руперт Брук

Опытом люди называют свои ошибки.

Оскар Уайльд

Книга первая. Романтический эгоист

Глава I. Эмори, сын Беатрисы

Эмори Блейн унаследовал от матери все, кроме тех нескольких трудно определимых черточек, благодаря которым он вообще чего-нибудь стоил. Его отец, человек бесхарактерный и безликий, с пристрастием к Байрону и с привычкой дремать над «Британской энциклопедией», разбогател в тридцать лет после смерти двух старших братьев, преуспевающих чикагских биржевиков, и, воодушевленный открытием, что к его услугам весь мир, поехал в Бар-Харбор, где познакомился с Беатрисой О’Хара. В результате Стивен Блейн получил возможность передать потомству свой рост – чуть пониже шести футов – и свою неспособность быстро принимать решения, каковые особенности и проявились в его сыне Эмори. Долгие годы он маячил где-то на заднем плане семейной жизни, безвольный человек с лицом, наполовину скрытым прямыми шелковистыми волосами, вечно поглощенный «заботами» о жене, вечно снедаемый сознанием, что он ее не понимает и не в силах понять.

Зато Беатриса Блейн, вот это была женщина! Ее давнишние снимки – в отцовском поместье в Лейк-Джинева, штат Висконсин, или в Риме, у монастыря Святого Сердца – роскошная деталь воспитания, доступного в то время только дочерям очень богатых родителей, – запечатлели восхитительную тонкость ее черт, законченную изысканность и простоту ее туалетов. Да, это было блестящее воспитание, она провела юные годы в лучах Ренессанса, приобщилась к последним сплетням о всех старинных римских семействах, ее, как баснословно богатую юную американку, знали по имени кардинал Витори и королева Маргарита, не говоря уже о менее явных знаменитостях, о которых и услышать-то можно было, только обладая определенной культурой. В Англии она научилась предпочитать вину виски с содовой, а за зиму, проведенную в Вене, ее светская болтовня стала и разнообразнее, и смелее. Словом, Беатрисе О’Хара досталось в удел воспитание, о каком в наши дни нельзя и помыслить; образование, измеряемое количеством людей и явлений, на которые следует взирать свысока или же с благоговением; культура, вмещающая все искусства и традиции, но ни единой идеи. Это было в самом конце той эпохи, когда великий садовник срезал с куста все мелкие неудавшиеся розы, чтобы вывести один безупречный цветок.

В каком-то промежутке между двумя захватывающими сезонами она вернулась в Америку, познакомилась со Стивеном Блейном и вышла за него замуж – просто потому, что немножко устала, немножко загрустила. Своего единственного ребенка она носила томительно скучную осень и зиму и произвела на свет весенним днем 1896 года.

В пять лет Эмори уже был для нее прелестным собеседником и товарищем. У него были каштановые волосы, большие красивые глаза, до которых ему предстояло дорасти, живой ум, воображение и вкус к нарядам. С трех до девяти лет он объездил с матерью всю страну в личном салон-вагоне ее отца – от Коронадо, где мать так скучала, что с ней случился нервный припадок в роскошном отеле, до Мехико-Сити, где она заразилась легкой формой чахотки. Это недомогание пришлось ей по вкусу, и впоследствии она, особенно после нескольких рюмок, любила пользоваться им как элементом атмосферы, которой себя окружала.

Таким образом, в то время как не столь удачливые богатые мальчики воевали с гувернантками на взморье в Ньюпорте, в то время как их шлепали и журили и читали им вслух «Дерзай и сделай» и «Фрэнка на Миссисипи», Эмори кусал безропотных малолетних рассыльных в отеле «Уолдорф», преодолевал врожденное отвращение к камерной и симфонической музыке и подвергался в высшей степени выборочному воспитанию матери.

– Эмори!

– Что, Беатриса? (Она сама захотела, чтобы он так странно ее называл.)

– Ты и не думай еще вставать, милый. Я всегда считала, что рано вставать вредно для нервов. Клотильда уже распорядилась, чтобы завтрак принесли тебе в номер.

– Ладно.

– Я сегодня чувствую себя очень старой, Эмори, – вздыхала она, и лицо ее застывало в страдании, подобно прекрасной камее, голос искусно замирал и повышался, а руки взлетали выразительно, как у Сары Бернар. – Нервы у меня вконец издерганы. Завтра мы уедем из этого ужасного города, поищем где-нибудь солнца.

Сквозь спутанные волосы Эмори поглядывал на мать своими проницательными зелеными глазами. Он уже тогда не обольщался на ее счет.

– Эмори!

– Ну что?

– Тебе необходимо принять горячую ванну – как можно горячее, как сможешь терпеть, и дать отдых нервам. Если хочешь, можешь взять в ванну книжку.

Ему еще не было десяти, когда она пичкала его фрагментами из «Fêtes galantes»[1] Дебюсси; в одиннадцать лет он бойко, хотя и с чужих слов, рассуждал о Брамсе, Моцарте и Бетховене. Как-то раз, когда его оставили одного в отеле, он отведал абрикосового ликера, которым поддерживала себя мать, и, найдя его вкусным, быстро опьянел. Сначала было весело, но на радостях он попробовал и закурить, что вызвало вульгарную, самую плебейскую реакцию. Этот случай привел Беатрису в ужас, однако же втайне и позабавил ее, и она, как выразилось бы следующее поколение, включила его в свой репертуар.

– Этот мой сынишка, – сообщила она однажды при нем целому сборищу женщин, внимавших ей со страхом и восхищением, – абсолютно все понимает и вообще очарователен, но вот здоровье у него слабое… У нас ведь у всех слабое здоровье. – Ее рука сверкнула белизной на фоне красивой груди, а потом, понизив голос до шепота, она рассказала про ликер. Гостьи смеялись, потому что рассказывала она отлично, но несколько буфетов было в тот вечер заперто на ключ от возможных поползновений маленьких Бобби и Бетти…

Семейные паломничества неизменно совершались с помпой: две горничные, салон-вагон (или мистер Блейн, когда он оказывался под рукой) и очень часто – врач. Когда Эмори болел коклюшем, четыре специалиста, рассевшись вокруг его кроватки, бросали друг на друга злобные взгляды; когда он подхватил скарлатину, число услужающих, включая врачей и сиделок, достигло четырнадцати. Но несмотря на это, он все же выздоровел.

Имя Блейн не было связано ни с одним из больших городов. Они были известны как Блейны из Лейк-Джинева; взамен друзей им вполне хватало многочисленной родни, и они пользовались весом везде – от Пасадены до мыса Код. Но Беатриса все больше и больше тяготела к новым знакомствам, потому что некоторые свои рассказы, как, например, о постепенной эволюции своего организма или о жизни за границей, ей через определенные промежутки времени требовалось повторять. Согласно Фрейду, от этих тем, как от навязчивых снов, нужно было избавляться, чтобы не дать им завладеть ею и подточить ее нервы. Но к американкам, особенно к кочевому племени уроженок Запада, она относилась критически.

– Их невозможно слушать, милый, – объясняла она сыну. – Они говорят не как на Юге и не как в Бостоне, их говор ни с какой местностью не связан, просто какой-то акцент… – Начиналась игра фантазии. – Они откапывают какой-нибудь обветшалый лондонский акцент, давно оставшийся не у дел, – надо же кому-то его приютить. Говорят, как английский дворецкий, который несколько лет прослужил в оперной труппе в Чикаго. – Дальше шло уже почти непонятное. – Наверно… период в жизни каждой женщины с Запада… чувствует, что ее муж достаточно богат, чтобы ей уже можно было обзавестись акцентом… они пытаются пустить мне пыль в глаза, мне…

Собственное тело представлялось ей клубком всевозможных болезней, однако свою душу она тоже считала больной, а значит – очень важной частью себя. Когда-то она была католичкой, но, обнаружив, что священники слушают ее гораздо внимательнее, когда она готова либо вот-вот извериться в матери-церкви, либо вновь обрести веру в нее, удерживалась на неотразимо шаткой позиции. Порой она сетовала на буржуазность католического духовенства в Америке и утверждала, что, доведись ей жить под сенью старинных европейских соборов, ее душа по-прежнему горела бы тонким язычком пламени на могущественном престоле Рима. В общем, священники были, после врачей, ее любимой забавой.

– Ах, епископ Уинстон, – заявляла она, – я вовсе не хочу говорить о себе. Воображаю, сколько истеричек толпится с просьбами у вашего порога, зная, какой вы симпатико… – Потом, после паузы, заполненной репликой священника: – Но у меня, как ни странно, совсем иные заботы.

Только тем священнослужителям, что носили сан не ниже епископского, она поверяла историю своего клерикального романа. Давным-давно, только что вернувшись на родину, она встретила в Ашвилле молодого человека суинберновско-языческого толка, чьи страстные поцелуи и недвусмысленные речи не оставили ее равнодушной. Они обсудили все «за» и «против» как интеллигентные влюбленные, без тени сентиментальности, и в конце концов она решила выйти замуж в соответствии со своим общественным положением, а он пережил духовный кризис, принял католичество и теперь звался монсеньор Дарси.

– А знаете, миссис Блейн, он ведь и сейчас еще интереснейший человек, можно сказать – правая рука кардинала.

– Когда-нибудь, я уверена, Эмори обратится к нему за советом, – лепетала красавица, – и монсеньор Дарси поймет его, как понимал меня.

К тринадцати годам Эмори сильно вытянулся и стал еще больше похож на свою мать – ирландку. Время от времени он занимался с учителями, – считалось, что в каждом новом городе он должен «продолжать с того места, где остановился». Но поскольку ни одному учителю не удалось выяснить, где именно он остановился, голова его еще не была сверх меры забита знаниями. Трудно сказать, что бы из него получилось, если бы такая жизнь тянулась еще несколько лет. Но через четыре часа после того, как они с матерью отплыли в Италию, у него обнаружился запущенный аппендицит – скорее всего от частых завтраков и обедов в постели, – и в результате отчаянных телеграмм в Европу и в Америку, к великому изумлению пассажиров, огромный пароход повернул обратно к Нью-Йорку, и Эмори был высажен на мол. Согласитесь, что это было великолепно, если и не слишком разумно.

После операции у Беатрисы был нервный срыв, подозрительно смахивающий на белую горячку, и Эмори на два года оставили в Миннеаполисе у дяди с теткой. И там его застигла, можно сказать, врасплох грубая, вульгарная цивилизация американского Запада.

Эпизод с поцелуем

Он читал, презрительно кривя губы:

«Мы устраиваем катание на санях в четверг семнадцатого декабря. Надеюсь, что и Вы сможете поехать. Приходите к пяти часам.

Преданная Вам

Майра Сен-Клер».

Он прожил в Миннеаполисе два месяца и все это время заботился главным образом о том, чтобы другие мальчики в школе не заметили, насколько выше их он себя считает. Однако убеждение это зиждилось на песке. Однажды он отличился на уроке французского (французским он занимался в старшем классе), к великому конфузу мистера Рирдона, над чьим произношением он высокомерно издевался, и к восторгу всего класса. Мистер Рирдон, который десять лет назад провел несколько недель в Париже, стал в отместку на каждом уроке гонять его по неправильным глаголам. Но в другой раз Эмори решил отличиться на уроке истории, и тут последствия были самые плачевные, потому что его окружали сверстники, и они потом целую неделю громко перекрикивались, утрируя его столичные замашки: «На мой взгляд… э-э-э… в американской революции были заинтересованы главным образом средние классы…», или: «Вашингтон происходил из хорошей семьи, да, насколько мне известно, из очень хорошей семьи…»

Чтобы спастись от насмешек, Эмори даже пробовал нарочно ошибаться и путать. Два года назад он как раз начал читать одну книгу по истории Соединенных Штатов, которую, хоть она и доходила только до Войны за независимость, его мать объявила прелестной.

Хуже всего дело у него обстояло со спортом, но, убедившись, что именно спортивные успехи обеспечивают мальчику влияние и популярность в школе, он тут же стал тренироваться с яростным упорством – изо дня в день, хотя лодыжки у него болели и подвертывались, совершал на катке круг за кругом, стараясь хотя бы научиться держать хоккейную клюшку так, чтобы она не цеплялась все время за коньки.

Приглашение мисс Майры Сен-Клер пролежало все утро у него в кармане, где пришло в тесное соприкосновение с пыльным остатком липкой ореховой конфеты. Во второй половине дня он извлек его на свет божий, обдумал и, набросав предварительно черновик на обложке «Первого года обучения латинскому языку» Коллара и Дэниела, написал ответ:

«Дорогая мисс Сен-Клер!

Ваше прелестное приглашение на вечер в будущий четверг доставило мне сегодня утром большую радость. Буду счастлив увидеться с Вами в четверг вечером.

Преданный Вам

Эмори Блейн».

И вот в четверг он задумчиво прошагал к дому Майры по скользким после скребков тротуарам и подошел к подъезду в половине шестого, решив, что именно такое опоздание одобрила бы его мать. Позвонив, он ждал на пороге, томно полузакрыв глаза и мысленно репетируя свое появление. Он без спешки пройдет через всю комнату к миссис Сен-Клер и произнесет с безошибочно правильной интонацией:

«Дорогая миссис Сен-Клер, простите ради Бога за опоздание, но моя горничная… – он осекся, сообразив, что это было бы плагиатом, – но мой дядя непременно хотел представить меня одному человеку… Да, с вашей прелестной дочерью мы познакомились в танцклассе».

Потом он пожмет всем руку, слегка, на иностранный манер поклонится разряженным девочкам и небрежно кивнет ребятам, которые будут стоять, сбившись тесными кучками, чтобы не дать друг друга в обиду.

Дверь отворил дворецкий (один из трех во всем Миннеаполисе). Эмори вошел и снял пальто и шапку. Его немного удивило, что из соседней комнаты не слышно хора визгливых голосов, но он тут же решил, что прием сегодня торжественный, официальный. Это ему понравилось, как понравился и дворецкий.

– Мисс Майра, – сказал он.

К его изумлению, дворецкий нахально ухмыльнулся.

– Да, она-то дома, – выпалил он, неудачно подражая говору английского простолюдина.

Эмори окинул его холодным взглядом.

– Только, кроме нее-то, никого дома нет. – Голос его без всякой надобности зазвучал громче. – Все уехали.

Эмори даже ахнул от ужаса:

– Как?!

– Она осталась ждать Эмори Блейна. Скорей всего это вы и есть? Мать сказала, если вы заявитесь до половины шестого, чтобы вам двоим догонять их в «паккарде».

Отчаяние Эмори росло, но тут появилась и Майра, закутанная в меховую накидку, – лицо у нее было недовольное, вежливый тон давался ей явно с усилием.

– Привет, Эмори.

– Привет, Майра. – Он дал ей понять, что угнетен до крайности.

– Все-таки добрался наконец.

– Я сейчас тебе объясню. Ты, наверно, не слышала про автомобильную катастрофу.

Майра широко раскрыла глаза.

– А кто ехал?

– Дядя, тетя и я, – бухнул он с горя.

– И кто-нибудь убит?

Он помедлил и кивнул головой.

– Твой дядя?

– Нет, нет, только лошадь… такая, серая.

Тут мужлан-дворецкий поперхнулся от смеха.

– Небось лошадь убила мотор, – подсказал он. Эмори не задумываясь послал бы его на плаху.

– Ну, мы уезжаем, – сказала Майра спокойно. – Понимаешь, Эмори, сани были заказаны на пять часов, и все уже собрались, так что ждать было нельзя…

– Но я же не виноват…

– Ну, и мама велела мне подождать до половины шестого. Мы догоним их еще по дороге к клубу Миннегага.

Последние остатки притворства слетели с Эмори. Он представил себе, как сани, звеня бубенцами, мчатся по заснеженным улицам, как появляется лимузин, как они с Майрой выходят из него под укоряющими взглядами шестидесяти глаз, как он приносит извинения… на этот раз невыдуманные. Он громко вздохнул.

– Ты что? – спросила Майра.

– Да нет, я просто зевнул. А мы наверняка догоним их еще по дороге?

У него зародилась слабая надежда, что они проскользнут в клуб Миннегага первыми и там встретят остальных, как будто уже давно устали ждать, сидя у камина, и тогда престиж его будет восстановлен.

– Ну конечно, конечно, догоним. Только не копайся.

У него засосало под ложечкой. Садясь в автомобиль, он наскоро подмешал дипломатии в только что зародившийся сокрушительный план. План был основан на чьем-то отзыве, кем-то переданном ему в танцклассе, что он «здорово красивый и что-то в нем есть английское».

– Майра, – сказал он, понизив голос и тщательно выбирая слова. – Прости меня, умоляю. Ты можешь меня простить?

Она серьезно поглядела на него, увидела беспокойные зеленые глаза и губы, казавшиеся ей, тринадцатилетней читательнице модных журналов, верхом романтики. Да, Майра с легкостью могла его простить.

– Н-ну… В общем, да.

Он снова взглянул на нее и опустил глаза. Своим ресницам он тоже знал цену.

– Я ужасный человек, – сказал он печально. – Не такой, как все. Сам не знаю, почему я совершаю столько оплошностей. Наверно, потому, что мне все – все равно. – Потом, беспечно: – Слишком много курю последнее время. Отразилось на сердце.

Майра представила себе ночную оргию с курением и Эмори, бледного, шатающегося, с отравленными никотином легкими. Она негромко вскрикнула:

– Ой, Эмори, не надо курить, ну пожалуйста. Ты же перестанешь расти.

– А мне все равно, – повторил он мрачно. – Бросить я не могу. Привык. Я много делаю такого, что если б узнали мои родственники… На прошлой неделе я ходил в театр варьете.

Майра была потрясена. Он опять взглянул на нее зелеными глазами.

– Из всех здешних девочек только ты мне нравишься, – воскликнул он с чувством. – Ты симпатико.

Майра не была в этом уверена, но звучало слово модно, хотя почему-то и неприлично.

На улице уже сгустилась темнота. Лимузин круто свернул, и Майру бросило к Эмори. Их руки соприкоснулись.

– Нельзя тебе курить, Эмори, – прошептала она. – Неужели ты сам не понимаешь?

Он покачал головой.

– Никому до меня нет дела.

Майра сказала не сразу:

– Мне есть.

Что-то шевельнулось в его сердце.

– Еще чего! Ты влюблена в Фрогги Паркера, это всем известно.

– Неправда, – произнесла она медленно – и замолчала.

Эмори ликовал. В Майре, уютно отгороженной от холодной, туманной улицы, было что-то неотразимое. Майра, клубочек из меха, и желтые прядки вьются из-под спортивной шапочки.

– Потому что я тоже влюблен… – Он умолк, заслышав вдали взрывы молодого смеха, и, прильнув к замерзшему стеклу, разглядел под уличными фонарями темные контуры саней. Нужно действовать немедля. С усилием он подался вперед и схватил Майру за руку – вернее, за большой палец.

– Скажи ему, пусть едет прямо в Миннегагу, – шепнул он. – Мне нужно с тобой поговорить, обязательно.

Майра тоже разглядела сани с гостями, на секунду представила себе лицо матери, а потом – прощай, строгое воспитание! – еще раз заглянула в те глаза.

– Здесь сверните налево, Ричард, и прямо к клубу Миннегага! – крикнула она в переговорную трубку.

Эмори со вздохом облегчения откинулся на подушки.

«Я могу ее поцеловать, – подумал он. – В самом деле могу. Честное слово».

Небо над головой было где чистое как стекло, где туманное; холодная ночь вокруг напряженно вибрировала. От крыльца загородного клуба тянулись вдаль дороги – темные складки на белом одеяле, и высокие сугробы окаймляли их, словно отмечая путь гигантских кротов. Они постояли на ступеньках, глядя на белую зимнюю луну.

– Такие вот бледные луны… – Эмори неопределенно повел рукой, – облекают людей таинственностью. Ты сейчас похожа на молодую колдунью без шапки, растрепанную… – Ее руки потянулись пригладить волосы. – Нет, не трогай, так очень красиво.

Они не спеша поднялись на второй этаж, и Майра провела его в маленькую гостиную, как раз такую, о какой он мечтал, где стоял большой низкий диван, а перед ним уютно потрескивал огонь в камине. Несколько лет спустя комната эта стала для Эмори подмостками, колыбелью многих эмоциональных коллизий. Сейчас они поговорили о катании с гор.

– Всегда бывает парочка стеснительных ребят, – рассуждал он, – они садятся на санки сзади, перешептываются и норовят столкнуть друг друга в снег. И всегда бывает какая-нибудь косоглазая девчонка, вот такая, – он скорчил жуткую гримасу, – та все время дерзит взрослым.

– Странный ты мальчик, – задумчиво сказала Майра.

– Чем? – Теперь он был весь внимание.

– Да вечно болтаешь что-то непонятное. Пойдем завтра на лыжах со мной и с Мэрилин?

– Не люблю девочек при дневном свете, – отрезал он и тут же, спохватившись, что это слишком резко, добавил: – Ты-то мне нравишься. – Он откашлялся. – Ты у меня на первом, на втором и на третьем месте.

Глаза у Майры стали мечтательные. Рассказать про это Мэрилин – вот удивится! Как они сидели на диване с этим необыкновенным мальчиком, и камин горел, и такое чувство, будто они одни во всем этом большущем доме.

Майра сдалась. Очень уж располагающая была обстановка.

– Ты у меня от первого места до двадцать пятого, – призналась она дрожащим голосом, – а Фрогги Паркер на двадцать шестом.

За один час Фрогги потерял двадцать пять очков, но он еще не успел это заметить.

Эмори же, будучи на месте, наклонился и поцеловал Майру в щеку. Он еще никогда не целовал девочку и теперь облизал губы, словно только что попробовал какую-то незнакомую ягоду. Потом их губы легонько соприкоснулись, как полевые цветы на ветру.

– Нельзя так, – радостно шепнула Майра. Она нашарила его руку, склонилась головой ему на плечо.

Внезапно Эмори охватило отвращение, все стало ему гадко, противно. Хотелось убежать отсюда, никогда больше не видеть Майру, никогда больше никого не целовать; он словно со стороны увидел свое лицо и ее, их сцепившиеся руки, и жаждал одного – вылезти из собственного тела и спрятаться подальше, в укромном уголке сознания.

– Поцелуй меня еще раз. – Ее голос донесся из огромной пустоты.

– Не хочу, – услышал он свой ответ.

Снова молчание.

– Не хочу, – повторил он со страстью.

Майра вскочила, щеки ее пылали от оскорбленного самолюбия, бант на затылке негодующе трепыхался.

– Я тебя ненавижу! – крикнула она. – Не смей больше со мной разговаривать!

– Что? – растерялся он.

– Я скажу маме, что ты меня поцеловал. Скажу, скажу, и она запретит мне с тобой водиться.

Эмори встал и беспомощно смотрел на нее, точно видел перед собой живое существо, совершенно незнакомое и нигде не описанное.

Дверь отворилась, на пороге стояла мать Майры, доставая из сумочки лорнет.

– Ну вот, – начала она приветливо, поднося лорнет к глазам. – Портье так и сказал мне, что вы наверно здесь… Здравствуйте, Эмори.

Эмори смотрел на Майру и ждал взрыва, но взрыва не последовало. Сердитое лицо разгладилось, румянец сбежал с него, и, когда она отвечала матери, голос ее был спокоен, как озеро под летним солнцем.

– Мы так поздно выехали, мама, я подумала, что нет смысла…

Снизу донесся звонкий смех и сладковатый запах горячего шоколада и пирожных. Эмори молча стал спускаться по лестнице вслед за матерью и дочерью. Звуки граммофона сливались с девичьими голосами, которые негромко вели мелодию, и словно налетело и окутало его теплое светящееся облако.

Кейси Джонс опять залез в кабину,

Кейси Джонс – работай, не зевай…

Кейси Джонс опять залез в кабину

И последним перегоном двинул в рай[2].

Моментальные снимки юного эгоиста

В Миннеаполисе Эмори провел почти два года. В первую зиму он носил мокасины, которые при рождении были желтыми, но после неоднократной обработки растительным маслом и грязью приобрели нужный зеленовато-коричневый оттенок; а также толстое, серое в клетку, пальто и красную спортивную шапку. Красную шапку съела его собака по кличке Граф дель Монте, и дядя подарил ему серый вязаный шлем, очень неудобный: в него приходилось дышать, и дыхание замерзало, один раз он этой гадостью отморозил щеку, и как ни оттирал ее снегом, она все равно посинела.

Граф дель Монте как-то съел коробку синьки, но это ему не повредило. А через некоторое время он сошел с ума и понесся по улице, натыкаясь на заборы, катаясь в канавах, да так навсегда и умчался безумным аллюром из жизни Эмори. Эмори бросился на кровать и заплакал.

– Бедный маленький Граф! – плакал он. – Бедный, бедный маленький Граф!

Несколько месяцев спустя ему пришло в голову, что сцена сумасшествия была Графом разыграна, и очень ловко.

Самым мудрым изречением в мировой литературе Эмори и Фрог Паркер почитали одну реплику из третьего действия пьесы «Арсен Люпен». И в среду, и в субботу они сидели на дневном спектакле в первом ряду. Изречение было такое:

«Если человек не способен стать великим артистом или великим полководцем, самое лучшее для него – стать великим преступником».

Эмори опять влюбился и сочинил стихи. Вот такие:

Их две, а я один —

Люблю и Салли, и Мэрилин.

Хоть Салли очень хороша,

Но к Мэрилин лежит душа.

Его интересовало, первое или второе место займет Макговерн из Миннесоты на всеамериканских футбольных состязаниях, как показывать фокусы с картами и с монетой, галстуки «хамелеон», как родятся дети и правда ли, что Трехпалый Браун как подающий сильнее Кристи Мэтьюсона.

Прочел он, среди прочих, следующие произведения: «За честь школы», «Маленькие женщины» (два раза), «Обычное право», «Сафо», «Грозный Дэн Макгру», «Широкая дорога» (три раза), «Падение дома Эшеров», «Три недели», «Мэри Уэр, подружка полковника», «Гунга Дин», «Полицейская газета» и «Сборник лучших острот и шуток».

В истории он следовал пристрастиям Хенти и очень любил веселые рассказы с убийствами, которые писала Мэри Робертс Рейнхарт.

Школа испортила ему французский язык и привила отвращение к литературным корифеям. Учителя считали, что он ленив, неоснователен и знания у него поверхностные.

Многие девочки дарили ему прядки волос. Некоторые давали поносить свои колечки, но потом перестали, потому что у него была нервная привычка покусывать их, держа палец у губ, а это вызывало ревнивые подозрения у последующих счастливцев.

Летом Эмори и Фрог Паркер каждую неделю ходили в театр. После спектакля, овеянные благоуханием августовского вечера, шли в веселой толпе домой по Хеннепин и по Николетт-авеню и мечтали. Эмори дивился, как это люди не замечают, что он – мальчик, рожденный для славы, и когда прохожие оборачивались на него и бесцеремонно встречались с ним глазами, напускал на себя самый романтический вид и ступал по воздушным подушкам, которыми устлан асфальт для четырнадцатилетних.

И всегда, улегшись в постель, он слышал голоса – смутные, замирающие, чудесные – совсем близко, прямо за окном, а перед тем как уснуть, видел один из своих любимых, им же придуманных снов: либо о том, как он становится знаменитым полузащитником, либо про вторжение японцев и как в награду за боевые заслуги его производят в чин генерала – самого молодого генерала в мире. Во сне он всегда кем-то становился, а не был. В этом очень точно выражался его характер.

Кодекс юного эгоиста

До того как его вытребовали обратно в Лейк-Джинева, он, робея, но не без тайного ликования, облекся в первые длинные брюки, а к ним – лиловый плиссированный галстук, воротничок «бельмонт» с плотно сходящимися на горле концами, лиловые носки и носовой платок с лиловой каймой, выглядывающий из нагрудного кармашка. И, что еще важнее, он выработал для себя кодекс, или свою первую философскую систему, которую вернее всего будет определить как аристократический эгоцентризм.

Он пришел к выводу, что самые важные его интересы совпадают с интересами некоего непостоянного, изменчивого человека, именуемого – дабы не отрывать его от прошлого – Эмори Блейном. Он установил, что ему повезло в жизни, поскольку он способен бесконечно развиваться и в хорошую, и в дурную сторону. Он не приписывал себе «сильный характер», но полагался на свои способности (заучиваю быстро) и на свое умственное превосходство (читаю уйму серьезных книг). Он гордился тем, что никогда не достигнет высот ни в технике, ни в точных науках. Все же остальные пути для него открыты.

Наружность. Эмори полагал, что он на редкость красив. Так оно, впрочем, и было. Он уже видел себя многообещающим спортсменом и искусным танцором.

Положение в обществе. Тут, пожалуй, таилась самая большая опасность. Однако он не отказывал себе в оригинальности, обаянии, магнетизме, умении затмить любого сверстника и очаровать любую женщину.

Ум. В этом смысле он ощущал свое явное, неоспоримое превосходство.

Далее придется выдать один секрет. Эмори был наделен чуть ли не пуританской совестью. Не то чтобы он слушался ее – в позднейшие годы он почти окончательно ее задушил, – но в пятнадцать лет она ему подсказывала, что он намного хуже других мальчиков… беззастенчивость… желание влиять на окружающих во всем, даже в дурном… известная холодность и недостаток доброты, порой граничащий с жестокостью… зыбкое чувство чести… неправедное себялюбие… опасливый, неотвязный интерес к вопросам пола.

И еще – все его существо пронизывала какая-то недостойная слабость. Резкое слово, брошенное мальчиком старше его годами (а они, как правило, терпеть его не могли), грозило выбить у него почву из-под ног, повергнуть его в хмурую настороженность или в трусливый идиотизм… он был рабом собственных настроений и сознавал, что хотя и способен проявить бесшабашную дерзость, однако лишен и настоящей храбрости, и упорства, и самоуважения.

Тщеславие, умеряемое если не знанием себя, то недоверием к себе, ощущение, что люди подвластны ему, как автоматы, желание «обогнать» возможно больше мальчиков и достичь некой туманной вершины мира – с таким багажом Эмори вступал в годы юности.

Накануне великих перемен

Поезд, разморенный летней жарой, медленно остановился у платформы в Лейк-Джинева, и Эмори увидел мать, поджидавшую его в своем электромобиле. Мотор был старый, одной из первых марок, серого цвета. Увидев, как грациозно и прямо она сидит и как на ее прекрасном, чуть надменном лице заиграла легкая, полузабытая им улыбка, он вдруг почувствовал, что безмерно гордится ею. Когда он, обменявшись с ней сдержанным поцелуем, залезал в автомобиль, его кольнул страх – не утратил ли он обаяния, необходимого, чтобы держаться на ее уровне.

– Милый мальчик, ты так вырос… Посмотри-ка, не едет ли что-нибудь сзади.

Она бросила взгляд направо, налево и двинулась вперед со скоростью две мили в час, умоляя Эмори быть начеку; а на одном оживленном перекрестке велела ему выйти и бежать вперед, чтобы очистить ей дорогу, как делают постовые полисмены. Беатриса была, что называется, осторожным водителем.

– Ты сильно вырос, но по-прежнему очень красив, ты перешагнул через нескладный возраст – а может быть, это шестнадцать лет? – или четырнадцать, или пятнадцать – всегда забываю, но ты через него перешагнул.

– Не конфузь меня, – еле слышно сказал он.

– Но, дорогой мой, как ты странно одет! Все словно подобрано в тон, или это нарочно? А белье на тебе тоже лиловое?

Эмори невежливо хмыкнул.

– Тебе нужно будет съездить к Бруксу, заказать сразу несколько приличных костюмов. Мы с тобой побеседуем сегодня вечером или, может быть, завтра вечером. Я хочу все выяснить насчет твоего сердца – ты, наверно, запустил свое сердце и сам этого не знаешь.

Эмори подумал, какую непрочную печать наложило на него общение со сверстниками. Оказалось, что, если не считать некоторой робости, его прежнее взрослое сродство с матерью нисколько не ослабло. И все же первые дни он бродил по саду и по берегу озера в состоянии предельного одиночества, черпая какую-то дремотную отраду в том, что курил в гараже дешевый табак с одним из шоферов.

По шестидесяти акрам поместья были во множестве разбросаны старые и новые беседки, фонтаны и белые скамейки, неожиданно возникавшие в тенистых уголках; жило там обширное и неуклонно растущее семейство белых кошек – они рыскали по клумбам, а вечерами внезапно появлялись светлыми пятнами на фоне темных деревьев. На одной из дорожек среди этих темных деревьев Беатриса наконец и настигла Эмори, после того как мистер Блейн, по своему обыкновению, удалился на весь вечер к себе в библиотеку. Побранив его за то, что он ее избегает, она вовлекла его в длинный интимный разговор при лунном свете. Его снова и снова поражала ее красота, которую он унаследовал, ее прелестная шея и плечи, грация богатой тридцатилетней женщины.

– Эмори, милый, – ворковала она, – после того как мы с тобой расстались, я пережила такое странное, нереальное время.

– В самом деле, Беатриса?

– Когда у меня в последний раз был нервный срыв… – она говорила об этом, как о геройском подвиге, – доктор сказал мне… – голос запел в доверительном регистре, – что любой мужчина, если бы он пил так же упорно, как я, буквально погубил бы свой организм и уже давно сошел бы в могилу, вот именно, милый, в могилу.

Эмори поморщился и попробовал вообразить, как воспринял бы такие слова Фрогги Паркер.

– Да, – продолжала Беатриса на трагических нотах, – меня посещали сны – изумительные видения. – Она прижала ладони к глазам. – Я видела, как бронзовые реки плещутся о мраморные берега, а в воздухе парят огромные птицы – разноцветные, с переливчатым оперением. Я слышала странную музыку и рев дикарских труб… что?

Это у Эмори вырвался смешок.

– Что ты сказал, Эмори?

– Я сказал, а дальше что, Беатриса?

– Вот и все, но это бесконечно повторялось – сады такой яркой расцветки, что наш по сравнению показался бы однотонным, луны, которые плясали и кружились, бледнее, чем зимние луны, золотистее, чем летние…

– А сейчас ты совсем здорова, Беатриса?

– Здорова – насколько это для меня возможно. Меня никто не понимает, Эмори. Я знаю, что не сумею это выразить словами, но… меня никто не понимает.

Эмори даже взволновался. Он обнял мать и тихонько потерся головой о ее плечо.

– Бедная, бедная Беатриса.

– Расскажи мне о себе, Эмори. Тебе эти два года жилось ужасно?

Он хотел было соврать, но передумал.

– Нет, Беатриса. Мне жилось хорошо. Я приспособился к буржуазии. Стал жить, как все. – Он сам удивился своим словам и представил себе изумленную физиономию Фрогги. – Беатриса, – начал он вдруг. – Я хочу уехать куда-нибудь учиться. В Миннеаполисе все уезжают в школу.

– Но тебе только пятнадцать лет.

– Ну что ж, в школу все уезжают в пятнадцать лет, а мне так хочется!

Беатриса тогда предложила оставить этот разговор до другого раза, но неделю спустя она, к его великой радости, заговорила сама:

– Эмори, я решила, пусть будет по-твоему. Если ты не раздумал, можешь ехать в школу.

– Правда?

– В Сент-Реджис, в Коннектикуте.

У Эмори даже сердце забилось.

– Я уже списалась с кем нужно, – продолжала Беатриса. – Тебе и правда лучше уехать. Я бы предпочла, чтобы ты поехал в Итон, а потом учился в Оксфорде, в колледже Христовой Церкви, но сейчас это неосуществимо, а насчет университета пока можно не решать, там видно будет.

– А ты что думаешь делать, Беатриса?

– Понятия не имею. Видимо, мне суждено доживать мою жизнь здесь, в Штатах. Имей в виду, я вовсе не жалею, что я американка, более того, таким сожалениям могут, на мой взгляд, предаваться только очень вульгарные люди, и я уверена, что мы – великая нация, нация будущего. Но все же… – она вздохнула, – я чувствую, что моя жизнь должна бы догорать среди более старой, более зрелой цивилизации, в стране зеленых и по-осеннему бурых тонов…

Эмори промолчал.

– О чем я жалею, – продолжала она, – так это о том, что ты не побывал за границей, но в общем-то тебе, мужчине, лучше взрослеть здесь, под сенью хищного орла… Так ведь это у вас называется?

Эмори подтвердил, что так. Вторжения японцев она бы не оценила.

– Мне когда ехать в школу?

– Через месяц. Выехать нужно пораньше, чтобы сдать экзамены. Потом у тебя будет свободная неделя, и я хочу, чтобы ты съездил в одно место на Гудзоне, в гости.

– К кому?

– К монсеньору Дарси, Эмори. Он хочет тебя повидать. Сам он учился в Англии, в Харроу, а потом в Йельском университете. Принял католичество. Я хочу, чтобы он с тобой поговорил, – я чувствую, он столько может для тебя сделать… – Она ласково погладила сына по каштановым волосам. – Милый, милый Эмори…

– Милая Беатриса…

И вот в начале сентября Эмори, имея при себе «летнего белья три смены, зимнего белья три смены, один свитер или пуловер, одно пальто зимнее» и т. д., отбыл в Новую Англию, край закрытых школ.

Были там Андовер и Экзетер, овеянные воспоминаниями о местных знаменитостях, – обширные демократии типа колледжей; Сент-Марк, Гротон, Сент-Реджис, набиравшие учеников из Бостона и старых голландских семейств Нью-Йорка; Сент-Пол, славившийся своими катками; Помфрет и Сент-Джордж – процветающие и элегантные; Тафт и Хочкисс, где богатых сынков Среднего Запада готовили к светским успехам в Йеле; Поулинг, Вестминстер, Чоут, Кент и сотни других, из года в год выпускавшие на рынок вымуштрованную, самоуверенную, стандартную молодежь, предлагавшие в виде духовного стимула вступительные экзамены в университет, излагавшие в сотнях циркуляров свою туманную цель: «Обеспечить основательную умственную, нравственную и физическую подготовку, приличествующую джентльмену и христианину, дать юноше ключ к решению проблем своего времени и своего поколения, заложить прочный фундамент для занятий Искусствами и Науками».

В Сент-Реджисе Эмори пробыл три дня, сдал экзамены с высокомерным апломбом, а затем вернулся в Нью-Йорк, чтобы оттуда отправиться с визитом к своему будущему покровителю. Огромный город, увиденный лишь мельком, не поразил его воображения, оставив только впечатление чистоты и опрятности, когда он ранним утром смотрел с палубы парохода на высокие белые здания вдоль Гудзона. К тому же он был так захвачен мечтами о спортивных триумфах в школе, что эту свою поездку считал всего лишь скучной прелюдией к великим переменам. Оказалось, однако, что его ждет нечто совсем другое.

Дом монсеньора Дарси – старинный, неопределенной архитектуры, стоял высоко над рекой, и владелец его жил там в промежутках между разъездами во все концы католического мира, как какой-нибудь король династии Стюартов, ожидающий в изгнании, когда его снова призовут на престол. Монсеньору было в то время сорок четыре года – цветущий, чуть располневший человек с волосами цвета золотой канители, блестящий и чарующий в обхождении. Когда он входил в комнату в своих алых одеждах, он напоминал закаты у Тернера и сразу привлекал к себе восхищенное внимание. Он успел написать два романа: один, незадолго до своего обращения, резко антикатолический, а второй – через пять лет, в котором пытался изменить свои остроумные выпады против католиков на не менее остроумные шпильки по адресу членов епископальной церкви. Он был ярым сторонником обрядов, великолепным актером, уважал идею Бога настолько, что соблюдал безбрачие, и неплохо относился к своим ближним.

Дети обожали его, потому что он был как дитя; молодежь блаженствовала в его обществе, потому что он сам был молод и ничто его не шокировало. В другое время и в другой стране он мог бы стать вторым Ришелье – теперь же это был очень нравственный, очень верующий (если и не слишком набожный) священнослужитель, искусный в пустяковых тайных интригах и в полной мере ценящий жизнь, хотя, возможно, и не так уж ею избалованный.

Он и Эмори с первого взгляда пленили друг друга: вальяжный, почтенный прелат, блиставший на посольских приемах, и зеленоглазый беспокойный мальчик в своих первых длинных брюках, поговорив полчаса, уже ощутили, что их связывают отношения отца с сыном.

– Милый мальчик, я уже сколько лет мечтаю с тобой познакомиться. Выбирай кресло поудобнее, и давай поболтаем.

– Я к вам приехал из школы, знаете – Сент-Реджис.

– Да, твоя мама мне писала – замечательная женщина; вот сигареты – ты ведь, конечно, куришь. Ну-с, если ты похож на меня, ты, значит, ненавидишь естествознание и математику…

Эмори с силой закивал головой:

– Терпеть не могу. Люблю английский и историю.

– Разумеется. В школе тебе первое время тоже не понравится, но я рад, что ты поступил в Сент-Реджис.

– Почему?

– Потому что это школа для джентльменов, и демократия не захлестнет тебя так рано. Этого успеешь набраться в университете.

– Я хочу поступить в Принстон, – сказал Эмори. – Не знаю почему, но мне кажется, что из Гарварда выходят хлюпики, каким я был в детстве, а в Йеле все носят толстые синие свитеры и курят трубки.

Монсеньор заметил со смешком:

– Вот и я там учился.

– Ну, вы-то другое дело… Принстон, по-моему, это что-то медлительное, красивое, аристократическое – ну, понимаете, как весенний день. Гарвард – весь замкнутый в четырех стенах…

– А Йель – ноябрь, морозный и бодрящий, – закончил монсеньор.

– Вот-вот.

Так, быстро и на вечные времена, у них установилась душевная близость.

– Я всегда был на стороне принца Чарли, – объявил Эмори.

– Ну еще бы. И Ганнибала…

– Да, и Южной конфедерации. – Признать себя патриотом Ирландии он решился не сразу – в ирландцах ему чудилось что-то недостаточно благородное, но монсеньор заверил его, что Ирландия – романтическая обреченная страна, а ирландцы – милейшие люди, и отдать им свои симпатии более чем похвально.

Пролетел час, в который вместилось еще несколько сигарет и в течение которого монсеньор узнал – с удивлением, но не с ужасом, – что Эмори не взращен в католической вере; а затем он сказал, что ждет еще одного гостя. Этим гостем оказался достопочтенный Торнтон Хэнкок из Бостона, бывший американский посланник в Гааге, автор ученого труда по истории средних веков и последний отпрыск знатного, прославленного своими патриотическими подвигами старинного рода.

– Он приезжает сюда отдохнуть, – доверительно, как равному, сообщил Эмори монсеньор. – У меня он спасается от слишком утомительного агностицизма, и, думается, только я один знаю, что при всем своем трезвом уме он носится по воле волн и жаждет ухватиться за такой крепкий обломок мачты, как церковь.

Их первый совместный обед остался для Эмори одним из памятных событий его юности. Сам он так и лучился радостью и очарованием. Монсеньор вопросами и подсказкой вытащил на свет его самые интересные мысли, и Эмори с легкостью и блеском рассуждал о своих желаниях и порывах, антипатиях, увлечениях и страхах. Говорили только он и монсеньор, а старший гость, по характеру не столь восприимчивый и всеприемлющий, хотя отнюдь не холодный, слушал и нежился в мягком солнечном свете, перебегавшем от одного к другому. Монсеньор на многих действовал, как луч солнца, и Эмори тоже – в юности и отчасти много позднее, но никогда больше не повторилось это непроизвольное двойное свечение.

«Какой лучезарный мальчик, – думал Торнтон Хэнкок, которому довелось на своем веку повидать величие двух континентов, беседовать с Парнеллом, Гладстоном и Бисмарком, а позже, в разговоре с монсеньором, он добавил: – Только не следовало бы вверять его образование какой-нибудь школе или колледжу».

Но в ближайшие четыре года способности Эмори были направлены главным образом на завоевание популярности, а также на сложности университетского общественного строя и американского общества в целом, в том виде, как они выявлялись на чаепитиях в отеле «Билтмор» и в гольф-клубах Хот-Спрингса.

…Да, удивительная неделя, когда весь духовный мир Эмори оказался перетряхнут и подтвердились сотни его теорий, а ощущение радости жизни претворилось в тысячу честолюбивых замыслов. Причем разговоры велись отнюдь не ученые, Боже сохрани! Эмори лишь очень смутно представлял себе, что такое Бернард Шоу, но монсеньор умел извлечь столько же из «Любимого бродяги» и «Сэра Нигеля», зорко следя за тем, чтобы Эмори ни разу не почувствовал себя профаном.

Однако трубы уже трубили сигнал к первому бою между Эмори и его поколением.

– Тебе, конечно, не жаль уезжать от меня, – сказал монсеньор. – Для таких, как мы с тобой, родной дом там, где нас нет.

– Мне ужасно жаль…

– Неправда. Ни тебе, ни мне никто по-настоящему не нужен.

– Ну, не знаю…

– До свидания.

Эгоисту плохо

Два года неудач и триумфов, проведенные Эмори в Сент-Реджисе, сыграли в его жизни столь же незначительную роль, как все американские подготовительные школы, придавленные пятой университетов, – в американской жизни в целом. У нас нет Итона, где формируется психология правящего класса; вместо этого у нас имеются чистенькие, пресные и безобидные подготовительные школы.

Эмори сразу взял неверный тон, его сочли высокомерным и наглым и дружно невзлюбили. Он усиленно играл в футбол, проявляя то залихватскую удаль, то максимум осторожности, совместимой с достойным поведением спортсмена на поле. Однажды, поддавшись безотчетному страху, он отказался драться с мальчиком одного с ним роста и веса, а через неделю, войдя в раж, сам полез в драку с другим мальчиком, гораздо более рослым и сильным, и вышел из схватки жестоко избитый, но вполне довольный собой.

В любом начальнике он видел врага, и это, в сочетании с ленивым равнодушием к занятиям, бесило преподавателей. Захандрив, он вообразил себя отверженным, стал искать мрачного уединения и читать по ночам. Страшась одиночества, он завел себе двух-трех приятелей, но поскольку они не принадлежали к школьной элите, использовал их просто как зеркало, как публику, перед которой позировал, – без этого он не мог жить. Ему было до ужаса тоскливо, до невероятия тяжело.

Кое-какие мелочи служили ему утешением. Когда его заливали волны отчаяния, последним на поверхности оставалось его тщеславие, так что он все же не остался равнодушен, когда Вуки-Вуки, старая глухая экономка, сказала ему, что такого красавца, как он, отродясь не видала. Ему было приятно, что он – самый быстрый и самый младший в футбольной команде; приятно было после оживленного диспута услышать от доктора Дугала, что при желании он мог бы выйти на первое место в школе. Впрочем, доктор Дугал ошибался. Выйти на первое место в школе Эмори не мог – не так он был создан.

Несчастный, загнанный, не любимый ни товарищами, ни учителями – таким был Эмори в первом триместре. Однако, приехав на рождественские каникулы в Миннеаполис, он ни словом никому не пожаловался, напротив.

– Сначала было непривычно, – небрежно рассказывал он Фрогги Паркеру, – а потом все наладилось. Я самый быстрый в нашей команде. Надо бы и тебе поехать в школу, Фрогги. Там просто здорово.

Эпизод с доброжелательным преподавателем

В последний вечер первого триместра старший преподаватель мистер Марготсон вызвал Эмори на девять часов к себе в кабинет. Эмори сразу заподозрил, что предстоит выслушивать советы, но решил держаться вежливо, потому что этот мистер Марготсон всегда относился к нему терпимо.

Учитель встретил его с серьезным лицом и знаком пригласил сесть. Потом откашлялся и придал себе нарочито доброе выражение, как человек, понимающий, что ступает на скользкую почву.

– Эмори, – начал он, – я хочу поговорить с вами по личному делу.

– Да, сэр?

– Я приглядывался к вам весь этот год, и я… я вами доволен. Мне кажется, у вас есть задатки очень… очень хорошего человека.

– Да, сэр? – выдавил из себя Эмори. Неприятно, когда с тобой говорят, как с отпетым неудачником.

– Однако я заметил, – продолжал учитель, набравшись духу, – что товарищи вас недолюбливают.

– Да, сэр. – Эмори облизал губы.

– Так вот, я подумал, может быть, вам не совсем ясно, что именно им в вас… гм… не нравится. Сейчас я вам это скажу, ибо я считаю, что если ученик знает свои недостатки, ему легче исправиться… понять, чего от него ждут, и поступать соответственно. – Он опять откашлялся, негромко и деликатно, и продолжал: – Видимо, они считают вас… гм… немного нахальным.

Эмори не выдержал. Он встал, и, когда заговорил, голос его срывался.

– Знаю, неужели вы думаете, что я не знаю? – Он почти кричал. – Знаю я, что они думают, можете мне не говорить. – Он осекся. – Я… я… мне надо идти… простите, если вышло грубо.

Он выбежал из комнаты. Вырвавшись на свежий воздух, по дороге в свое общежитие он бурно радовался, что не пожелал принять чью-то помощь.

– Старый дурак! – восклицал он злобно. – Как будто я сам не знаю!

Однако он решил, что теперь у него есть уважительная причина, чтобы больше сегодня не заниматься, и, уютно устроившись у себя в спальне, сунул в рот вафлю и стал дочитывать «Белый отряд».

Эпизод с чу́дной девушкой

В феврале сверкнула яркая звезда. Нью-Йорк в день рождения Вашингтона внезапно открылся ему во всем блеске. В то первое утро город промелькнул перед ним белой полоской на фоне густо-синего неба, оставив впечатление величия и могущества под стать сказочным дворцам из «Тысячи и одной ночи»; теперь же Эмори увидел его при свете электричества, и романтикой дохнуло от гигантских световых реклам на Бродвее и от женских глаз в ресторане отеля «Астор», где он обедал с Паскертом из Сент-Реджиса. И позже, когда они шли по проходу в партере, а навстречу им неслась будоражащая нервы какофония настраиваемых скрипок и тяжелый, чувственный аромат духов и пудры, он весь растворялся в эпикурейском наслаждении. Все приводило его в восторг. Давали «Маленького миллионера» с Джорджем М. Коэном, и была там одна миниатюрная брюнетка, которая так танцевала, что Эмори чуть не плакал от восхищения.

Чу́дная девушка,

Как ты чудесна, —

пел тенор, и Эмори соглашался с ним молча, но от всей души.

Чудные речи твои

Мне сердце пронзили…

Смычки пропели последние ноты громко и трепетно, девушка смятой бабочкой упала на подмостки, зал разразился аплодисментами. Ах, влюбиться бы вот так, под звуки этой томной, волшебной мелодии! Последнее действие происходило в кафе на крыше, и виолончели вздохами славили луну, а на авансцене, легкие, как пена на шампанском, порхали комические повороты сюжета. Эмори изнывал от желания стать завсегдатаем таких вот кафе на крышах, встретить такую девушку – нет, лучше эту самую девушку, и чтобы в волосах ее струилось золотое сияние луны, а из-за его плеча официант-иностранец подливал ему в бокал искрометного вина. Когда занавес опустился в последний раз, он вздохнул так глубоко и горестно, что зрители, сидевшие впереди, удивленно оглянулись, а потом он расслышал слова:

– До чего же красив мальчишка!

Это отвлекло его мысли от пьесы, и он стал думать, действительно ли его внешность пришлась по вкусу населению Нью-Йорка.

К себе в гостиницу они шли пешком и долго молчали. Первым заговорил Паскерт. Его неокрепший пятнадцатилетний голос печально вторгся в размышления Эмори.

– Хоть сейчас женился бы на этой девушке.

О какой девушке шла речь, было ясно.

– Я был бы счастлив привести ее к нам домой и познакомить с моими родителями, – продолжал Паскерт.

Эмори проникся к нему уважением и пожалел, что не сам произнес эти слова. Они прозвучали так внушительно.

– Я вот думаю про актрис. Интересно, они все безнравственные?

– Ничего подобного, – уверенно ответил многоопытный юноша. – Эта девушка, например, безупречна, тут сразу видно.

Они шли, смешавшись с бродвейской толпой, паря на крыльях музыки, вырывавшейся из дверей кафе. Всё новые лица вспыхивали и гасли, как сотни огней, бледные лица или нарумяненные, усталые, но все равно возбужденные. Эмори вглядывался в них с жадностью. Он строил планы на будущее. Он поселится в Нью-Йорке, станет знакомой фигурой во всех ресторанах и кафе, будет носить фрак с раннего вечера до раннего утра, а днем, когда делать нечего, – спать.

– Да-да, я хоть сейчас женился бы на этой девушке!

Эпизод в героических тонах

Октябрь второго, и последнего, года, проведенного в Сент-Реджисе, крепко запомнился Эмори. Матч с Гротоном начался в три часа в прохладный, погожий день, а закончился, когда уже сгустились холодные осенние сумерки; и Эмори, игравший полузащитником, в отчаянии взывая о поддержке, совершая немыслимые захваты, выкрикивая команды голосом, осевшим до хриплого, исступленного шепота, все же нашел время с гордостью ощутить и белую, в пятнах крови, повязку у себя на голове, и героику сцепившихся в беспорядочной схватке потных, наседающих тел, ноющих рук и ног. В эти минуты храбрость, как вино, вливалась в него из октябрьского полумрака, и вот он, извечный герой, родной брат морскому бродяге с ладьи викинга, родной брат Роланду и Горацию, сэру Нигелю и Теду Кою, вырывается вперед и, собственной волей брошенный в прорыв, сдерживает натиск живой стены, слыша издалека одобрительный рев трибуны… и наконец, весь в ушибах и ссадинах, вымотанный, но неуловимый, мчится с мячом по широкой дуге, виляет вправо, влево, меняет темп, работает кулаком и, чувствуя, что сразу двое хватают его за ноги, валится наземь за воротами Гротона, одержав для своей команды желанную победу.

Философия прилизы

С высоты своих успехов в старшем классе Эмори только посмеивался, вспоминая, как нелегко ему пришлось в первый год. Он изменился настолько, насколько Эмори Блейн вообще мог измениться. Эмори плюс Беатриса плюс два года в Миннеаполисе – таков он был, когда поступал в Сент-Реджис. Но годы в Миннеаполисе наложили на него лишь очень тонкий внешний слой, недостаточный, чтобы скрыть «Эмори плюс Беатрису» от всевидящих глаз закрытой школы, так что сама эта школа взялась безжалостно вытравливать из него Беатрису и натягивать на изначального Эмори новую, не столь экзотическую оболочку.

Однако ни Сент-Реджис, ни Эмори не оценили того обстоятельства, что изначальный-то Эмори не изменился. Свойства, за которые ему так жестоко доставалось – обидчивость, позерство, лень, склонность прикидываться дурачком, – теперь принимались как должное, как невинные чудачества блестящего полузащитника, способного актера и редактора сент-реджисского «Болтуна»: он с удивлением убеждался, что некоторые младшие школьники подражают тем самым замашкам, которые еще так недавно в нем осуждались.

Когда кончился футбольный сезон, он расслабился в мечтательном довольстве. В вечер бала перед каникулами он рано улизнул к себе и лег, чтобы насладиться музыкой скрипок, летевшей к нему в окно поверх газонов. И много еще вечеров он провел там, грезя наяву о тайных кабачках Монмартра, где матово-бледные женщины поверяют романтические секреты дипломатам и кондотьерам и оркестр играет венгерские вальсы, а воздух густо настоян на лунном свете, интригах и авантюрах. Весной он по заданию преподавателя прочел «L’Allegro» и, вдохновленный Мильтоном, стал упражняться в лирических стихах на тему об Аркадии и свирели Пана. Он передвинул свою кровать к окну, чтобы солнце будило его пораньше, и, едва одевшись, бежал к старым качелям, подвешенным на яблоне возле общежития шестого класса. Раскачиваясь все сильней и сильней, он чувствовал, что возносится в самое небо, в волшебную страну, где обитают сатиры и белокурые нимфы – копии тех девушек, что встречались ему на улицах Истчестера. Раскачавшись до предела, он действительно оказывался над гребнем невысокого холма, за которым бурая дорога терялась вдали золотою точкой.

Среди множества книг, прочитанных им в ту весну, когда ему только-только пошел восемнадцатый год, были «Джентльмен из Индианы», «Новые арабские ночи», «Человек, который был четвергом» (понравилось, хотя и не понял), «Стоувер в Йеле» (книга, ставшая для него своего рода руководством), «Домби и сын» (когда решил, что надо быть разборчивей в выборе чтения), Роберт Чемберс, Дэвид Грэм Филлипс и Филлипс Оппенгейм – все подряд; и кое-что Теннисона и Киплинга. Из всей школьной программы его, кроме «L’Allegro», привлекла только строгая ясность стереометрии.

К началу июня он ощутил потребность в собеседнике, чтобы было перед кем облекать в слова свои новые мысли, и сам удивился, найдя собрата-философа в лице Рэхилла, старосты шестого класса. В долгих беседах – то шагая по дорогам, то лежа на животе на краю бейсбольного поля, или поздно вечером, попыхивая в темноте сигаретами, – они обсуждали школьные дела, и тогда-то родился термин «прилиза».

– Курить есть? – шепнул как-то вечером Рэхилл, всунув голову к Эмори в спальню через пять минут после отбоя.

– Ага.

– Я вхожу.

– Возьми пару подушек и можешь лечь у окна.

Эмори сел в постели и закурил, пока Рэхилл устраивался. Любимой темой Рэхилла была будущность шестиклассников, и Эмори не уставал снабжать его прогнозами.

– Тед Коннерс? Ну, это просто. На экзаменах срежется, все лето будет заниматься с репетитором, по трем-четырем предметам сдаст переэкзаменовки, а первую же сессию опять завалит. Вернется к себе на Запад и с годик будет кутить напропалую, а потом папаша пристроит его торговать красками. Женится, народит четырех безмозглых сыновей. На всю жизнь сохранит уверенность, что Сент-Реджис пошел ему во вред, и сыновья его будут ходить в городскую школу в Портленде. Умрет в возрасте сорока одного года от двигательной атаксии, а жена его пожертвует пресвитерианской церкви купель, или как это там называется, и выгравирует на ней его имя, и…

– Стой, Эмори, хватит. Очень уж мрачно. А про себя ты что скажешь?

– Я из другой категории, высшей. И ты тоже. Мы философы.

– Я-то нет.

– Глупости. Котелок у тебя варит здорово. – Но Эмори знал, что любые абстракции, любые обобщения и теории для Рэхилла пустой звук, пока он не наткнется на вполне конкретные и наглядные их иллюстрации.

– Да нет же, – не сдавался Рэхилл. – Я всем даю собой помыкать, а сам ничего от этого не получаю. Я, черт подери, просто жертва моих одноклассников – готовлю за них уроки, выцарапываю их из всяких заварух, летом, как дурак, езжу к ним в гости и развлекаю их малолетних сестер, терплю, когда они ведут себя как эгоисты, а они воображают, что в награду за это делают мне приятное – голосуют за меня и твердят, что я – вожак Сент-Реджиса. Я хочу жить там, где каждый делает свое дело и любого можно послать подальше. Надоело мне нянчиться со здешними недоумками.

– Ты не прилиза, – сказал вдруг Эмори.

– Не кто?

– Не прилиза.

– Это еще что такое?

– Как бы тебе объяснить – это что-то такое… их очень много. Ты не из них, и я тоже, хотя я, пожалуй, скорее.

– А кто, например, из них? И почему ты такой же?

Эмори ответил, подумав:

– Ну… как тебе сказать… главный признак, по-моему, это когда человек зачесывает волосы назад, смачивает их и прилизывает.

– Как Карстэрс?

– Вот-вот. Он как раз прилиза.

Два вечера ушло на выработку точного определения. У прилизы красивая или, во всяком случае, аккуратная внешность. Он хорошо соображает и использует все средства, совместимые с честностью, чтобы продвинуться в жизни, заслужить популярность и восхищение и избежать неприятностей. Он хорошо одевается, сугубо опрятен, а названием своим обязан тому, что волосы носит короткие, на прямой пробор, и, смочив их водой, прилизывает по последней моде. В том году прилизы избрали эмблемой своего братства роговые очки, так что их было очень легко распознать, Эмори и Рэхилл ни одного не пропустили. Прилиза мог попасться в любом классе, всегда оказывался похитрее и поосмотрительнее своих сверстников и возглавлял какую-нибудь группу или команду, а способности свои тщательно скрывал.

Термин «прилиза» очень помогал Эмори классифицировать людей до первого года в университете, но там его контуры расплылись и смазались до того, что понадобились уже подклассы, из термина он превратился просто в качество. Идеал, который втайне лелеял Эмори, обладал всеми свойствами прилизы, но с добавлением храбрости и недюжинного ума и таланта – а еще Эмори наделил его некоторой долей эксцентричности, что уже никак не входило в портрет чистопородного прилизы.

Это было первым подлинным отходом от ханжества школьных традиций. Понятие «прилиза» подразумевало известную долю житейского успеха, чем он существенно отличался от школьного «примерного ученика».

Прилиза

1. Тонко чувствует общественную иерархию.

2. Хорошо одевается. Уверяет, что одежда – чепуха, но знает, что это не так.

3. Занимается только тем, в чем можно блеснуть.

4. Поступает в университет и в светском смысле достигает успехов.

5. Волосы прилизывает.

Примерный

1. Глуповат и игнорирует общественную иерархию.

2. Считает, что одежда – чепуха, и не уделяет ей должного внимания.

3. Занимается всем подряд из чувства долга.

4. Поступает в университет, где будущее его проблематично. Теряется вне привычной обстановки и уверяет, что школьные годы как-никак были самые счастливые. Наезжает в школу и произносит речи о полезной деятельности учеников Сент-Реджиса.

5. Волосы не прилизывает.

Эмори окончательно остановил свой выбор на Принстоне, несмотря даже на то что больше никто из его класса туда не поступал. Йель был овеян романтикой по рассказам, слышанным еще в Миннеаполисе, а позднее – от выпускников Сент-Реджиса, запроданных в «Череп и Кости», но Принстон притягивал сильнее – соблазняла его яркая красочность и репутация самого приятного в Америке загородного клуба. Оттесненные грозной перспективой вступительных экзаменов, школьные годы Эмори незаметно уплыли в прошлое. Через много лет, когда он снова попал в Сент-Реджис, он словно начисто забыл свои успехи в старшем классе, а себя мог вспомнить только трудным мальчиком, что бегал когда-то по коридорам, спасаясь от издевок сверстников, обезумевших от избытка здравомыслия.

Глава II. Шпили и химеры

Сперва Эмори заметил только яркий солнечный свет – как он струится по длинным зеленым газонам, танцует в стрельчатых окнах, плавает вокруг шпилей, над башнями и крепостными стенами. Постепенно до его сознания дошло, что он в самом деле идет по Университетской улице, стесняясь своего чемодана, приучая себя смотреть мимо встречных, прямо вперед. Несколько раз он мог бы поклясться, что на него оглянулись с неодобрением. Смутно мелькнула мысль, что он допустил какую-то небрежность в одежде, сожаление, что утром не побрился в поезде. Он чувствовал себя скованным и нескладным среди молодых людей в белых костюмах и без шляп – скорее всего студентов старших курсов, судя по их уверенному, скучающему виду.

Дом 12 по Университетской, большой и ветхий, показался ему необитаемым, хотя он знал, что обычно здесь живет десятка полтора первокурсников. Наскоро объяснившись с хозяйкой, он вышел на разведку, но, едва дойдя до угла, с ужасом сообразил, что во всем городе, видимо, только он один носит шляпу. Чуть не бегом он вернулся в дом 12, оставил там свой котелок и уже с непокрытой головой побрел по Нассау-стрит. Постоял перед витриной, где были выставлены фотографии спортсменов, в том числе большой портрет Алленби, капитана футбольной команды, потом увидел над окном кафе вывеску «Мороженое», вошел и уселся на высокий табурет.

– Шоколадного, – сказал он лакею-негру.

– Двойной шоколадный сандэ? Что-нибудь еще?

– Пожалуй.

– Булочку с беконом?

– Пожалуй.

Булочки оказались превкусные, он сжевал их четыре штуки, а потом, не наевшись, – еще один двойной шоколадный сандэ. После чего, окинув беглым взглядом развешанные по стенам сувениры, кожаные вымпелы и гибсоновских красавиц, вышел из кафе и, руки в карманах, пошел дальше по Нассау-стрит. Понемногу он учился отличать старшекурсников от новичков, хотя форменные шапки предстояло носить только со следующего понедельника. Те, кто слишком явно, слишком нервно корчил из себя старожилов, были новички, и каждая новая партия их, прибывшая с очередным поездом, тут же растворялась в толпе юнцов без шляп, в белых туфлях, нагруженных книгами, словно нанявшихся без конца шататься взад-вперед по улице, пуская клубы дыма из новеньких трубок. К середине дня Эмори заметил, что теперь уже его самого новички принимают за старшекурсника, и постарался придать себе выражение скучающего превосходства и снисходительной насмешки, которое, как ему казалось, он прочел на большей части окружающих лиц.

В пять часов он ощутил потребность услышать собственный голос и повернул к дому – посмотреть, не приехал ли кто-нибудь еще. Он поднялся по шаткой лестнице и, грустно оглядев свою комнату, пришел к выводу, что нечего и пытаться украсить ее чем-нибудь более облагораживающим, чем те же спортивные вымпелы и портреты чемпионов. В дверь постучали.

– Войдите!

Дверь приоткрылась, и показалось узкое лицо с серыми глазами и веселой улыбкой.

– Молотка не найдется?

– Нет, к сожалению. Может быть, есть у миссис Двенадцать, или как там ее зовут.

Незнакомец вошел в комнату.

– Это, значит, ваше обиталище?

Эмори кивнул.

– Сарай сараем, а плата ого-го.

Эмори был вынужден согласиться.

– Я подумывал о студенческом городке, – сказал он, – но там, говорят, почти нет первокурсников, тоска смертная. Не знают, куда себя девать – хоть садись за учебники.

Сероглазый решил представиться.

– Моя фамилия Холидэй.

– Моя – Блейн.

Они обменялись рукопожатием, по-модному низко опустив стиснутые руки.

– Вы где готовились?

– Андовер. А вы?

– Сент-Реджис.

– Да? У меня там кузен учился.

Они подробно обсудили кузена, а потом Холидэй сообщил, что в шесть часов сговорился пообедать с братом.

– Хотите к нам присоединиться?

– С удовольствием.

В «Кенилворте» Эмори познакомился с Бэрном Холидэем – сероглазого звали Керри, – и во время скудного обеда с жиденьким бульоном и пресными овощами они разглядывали других первокурсников, которые сидели в ресторане либо маленькими группками, и тогда выглядели весьма растерянно, либо большими группами, и тогда словно уже чувствовали себя как дома.

– В университетской столовой, я слышал, кормят скверно, – сказал Эмори.

– Да, говорят. Но приходится там столоваться – или, во всяком случае, платить за еду.

– Безобразие!

– Грабеж!

– О, в Принстоне на первом курсе спорить не полагается. Все равно как в школе.

Эмори со вздохом кивнул.

– Зато здесь настоящая жизнь, – сказал он. – В Йель я бы и за миллион не поехал.

– Я тоже.

– Что-нибудь для себя выбрали? – спросил Эмори у старшего из братьев.

– Я-то нет. Вот Бэрн – тот рвется в «Принц» – ну, знаете, в «Принстонскую газету».

– Знаю.

– А вы что-нибудь для себя выбрали?

– В общем, да. Хочу попробоваться в курсовой футбольной команде.

– Играли в Сент-Реджисе?

– Немножко, – соскромничал Эмори. – Только я в последнее время ужасно похудел.

– Вы не худой.

– Ну, прошлой осенью я был просто крепыш.

– Да?

Из ресторана они пошли в кино, где Эмори с одинаковым интересом прислушивался и к насмешливым замечаниям молодого человека, сидевшего впереди него, и к оглушительным выкрикам из зала.

– Йохо!

– Мой дорогой – такой большой и сильный – но ах, и нежный притом!

– В клинч!

– В клинч его!

– Ну же, целуй ее, чего медлишь?

– У-у-у!

В одном углу стали насвистывать «На берегу морском», и зал дружно подтянул. За этим последовала песня, в которой слов было не разобрать, так громко все топали ногами, а затем – нечто бесконечное, бессвязное и заунывное:

О! О! О!

На кондитерской фабрике служит она —

Что ж, пусть Бог ей за то пошлет.

Но я не поверю, будто без сна —

Черта с два! —

Она варит варенье всю ночь напролет!

О! О! О!

Проталкиваясь к выходу, бросая вокруг и ловя на себе сдержанно любопытные взгляды, Эмори решил, что в кино ему понравилось и держаться там надо так, как те старшекурсники, что сидели впереди них, – раскинув руки по спинкам кресел, отпуская едкие, остроумные замечания, проявляя одновременно критический склад ума и веселую терпимость.

– Съедим, что ли, мороженое, то есть, простите, сандэ? – предложил Керри.

– Обязательно.

Они сытно поужинали и не спеша двинулись к дому.

– Вечер-то какой.

– Красота.

– Вам еще распаковывать чемоданы?

– И верно. Пошли, Бэрн.

Эмори пожелал им спокойной ночи, – сам он решил еще посидеть на крыльце.

В наступившей темноте купы деревьев чернели как призраки. Луна, едва взойдя, прошлась по крышам бледно-голубой краской, и, пробираясь в ночи, застревая в узких расселинах лунного света, до него доносилась песня – песня, в которой явственно звучала печаль, что-то быстротечное, невозвратное.

Ему вспомнился рассказ человека, окончившего университет еще в девяностых годах, про одну из любимых забав Бута Таркингтона – как он на рассвете, выйдя на университетский двор, пел тенором песни звездам, будя в душах благонравных студентов разнообразные чувства – смотря по тому, кто в каком был настроении.

И тут из темной дали Университетской улицы показалась белая колонна – стройным маршем приближались фигуры в белых костюмах, локтями сцепившись в шеренги, откинув головы.

Все назад, все назад,

Все назад – в Нассау-Холл,

Все назад, все назад,

Всё он в мире превзошел!

Все назад, все назад —

Куда бы рок нас ни завел, —

Эй, отряд – все назад,

Все назад – в Нассау-Холл!

Призрачная процессия была уже близко, и Эмори закрыл глаза. Песня взмыла так высоко, что выдержали одни тенора, но те победно пронесли мелодию через опасную точку и сбросили вниз, в припев, подхваченный хором. Тогда Эмори открыл глаза, все еще опасаясь, как бы зрительный образ не нарушил иллюзию совершенной гармонии.

И тут он даже ахнул от волнения. Во главе белой колонны шагал Алленби, футбольный капитан, стройный и гордый, словно помнящий, что в этом году он должен оправдать надежды всего университета, что именно он, легковес, прорвавшись через широкие алые и синие линии, принесет Принстону победу.

Замерев, Эмори смотрел, как проходит шеренга за шеренгой – локти сцеплены, лица – мутные пятна над белыми спортивными рубашками, голоса сливаются в торжественном гимне, – а потом шествие втянулось под темную арку Кембла и голоса стали затихать, удаляясь к востоку, в сторону университетского городка.

Эмори еще долго сидел не шевелясь. Он пожалел, что правила запрещают первокурсникам выходить из дому после отбоя, – так хотелось побродить по тенистым, сладко пахнущим улочкам, где старейший колледж Уидерспун, как отец в темных одеждах, осеняет своих ампирных детей Вигов и Клио, где Литл черной готической змеей сползает к Паттону и Койлеру, а те, в свою очередь, таинственно властвуют над тихим лугом, что отлого спускается до самого озера.

Принстон при свете дня постепенно просачивался в его сознание – корпуса Вест и Реюнион, детища шестидесятых годов; Зал Семьдесят Девятого, краснокирпичный, чванный; Нижняя Пайн и Верхняя Пайн – знатные леди елизаветинских времен, против воли вынужденные жить среди лавочников, и надо всем – устремленные к небу в четком синем взлете романтические шпили башен Холдер и Кливленд.

Он сразу полюбил Принстон – его ленивую красоту, не до конца понятную значительность, веселье тренировок при луне, красивых, нарядных спортсменов, и за всем этим пульс борьбы, не утихающей на его курсе. С того первого дня, когда первокурсники, разгоряченные, усталые, сидя в гимнастическом зале, выбрали президентом курса кого-то из школы Хилл, вице-президентом знаменитость из Лоренсвилла, а секретарем – хоккейную звезду из Сент-Пола, и до самого конца второго учебного года она беспрестанно давала себя чувствовать, эта всесильная общественная система, это преклонение, о котором упоминалось лишь изредка, которого как бы и не было, – преклонение перед «вожаком».

Прежде всего – деление по школам. Эмори, единственный питомец Сент-Реджиса, наблюдал, как возникают и растут землячества – Сент-Пол, Помфрет, Хилл, как в столовой они едят за своими определенными столами, в гимнастическом зале переодеваются в определенном углу и бессознательно окружают себя стеной из чуть менее важных, но честолюбивых, которые ограждали бы их от соприкосновения с дружелюбными и слегка растерянными юнцами из городских средних школ. Подметив это, Эмори тут же возненавидел социальные барьеры как искусственные различия, придуманные сильными для ободрения своих слабых приспешников и отстранения почти таких же сильных, как они сами.

Решив стать одним из богов своего курса, он записался на футбольные тренировки, но через две недели, когда в «Принстонской газете» уже появилась о нем заметка, повредил колено, да так серьезно, что на весь сезон выбыл из строя. Пришлось обдумывать свое положение заново.

В «Униви 12» обитало десятка полтора разношерстных вопросительных знаков. Были среди них три-четыре незаметных, испуганных птенца из Лоренсвилла, два дилетанта-забулдыги из частной школы в Нью-Йорке (Керри Холидэй окрестил их «Пьющие плебеи»), один молодой еврей, тоже из Нью-Йорка, и, в утешение Эмори, братья Холидэй, к которым он сразу проникся симпатией.

Холидэев многие считали близнецами, но на самом деле темный шатен Керри был на год старше блондина Бэрна. Керри был высокий, с веселыми серыми глазами и быстрой, подкупающей улыбкой; он сразу стал ментором всего общежития: осаживал сплетников, одергивал хвастунов, всех оделял своим тонким, язвительным юмором. Эмори пытался вместить в разговор о их будущей дружбе все свои идеи о том, какую роль университет призван сыграть в их жизни, но Керри, не склонный принимать слишком многое всерьез, только журил его за преждевременный интерес к сложностям социальной системы, однако же относился к нему хорошо – с усмешкой и с участием.

Бэрн, светловолосый, молчаливый, вечно занятый, появлялся в общежитии как тень – тихо пробирался к себе поздно вечером, а рано утром уже спешил работать в библиотеку – он лихорадочно готовился к конкурсу на редактора «Принстонской», в котором участвовали еще сорок соискателей. В декабре он заболел дифтеритом, и по конкурсу прошел кто-то другой, но в феврале, вернувшись в университет, снова бесстрашно ринулся в бой. Эмори успевал только перекинуться с ним словами по дороге на лекции и обратно и, хотя был, конечно, осведомлен о его заветных планах, по сути, не знал о нем ничего.

У самого Эмори дела шли неважно. Ему недоставало того положения, которое он завоевал в Сент-Реджисе, где его знали и восхищались им; но Принстон вдохновлял его, и впереди ждало много такого, что могло разбудить дремавшего в нем Макиавелли – лишь бы за что-то зацепиться для начала. Воображение его занимали студенческие клубы, о которых он летом не без труда почерпнул кое-какие сведения у одного окончившего Принстон: «Плющ» – надменный и до ужаса аристократичный; «Коттедж» – внушительный сплав блестящих авантюристов и щеголей-донжуанов; «Тигр» – широкоплечий и спортивный, энергично и честно поддерживающий традиции подготовительных школ; «Шапка и мантия» – антиалкогольный, с налетом религиозности и политически влиятельный; пламенный «Колониальный», литературный «Квадрат» и десяток других, различных по времени основания и по престижу.

Все, чем студент младшего курса мог выделиться из толпы, клеймилось словом «высовываться». Насмешливые замечания в кино принимались как должное, но отпускать их без меры значило высовываться; обсуждать сравнительные достоинства клубов значило высовываться; слишком громко ратовать за что-нибудь, будь то вечеринки с выпивкой или трезвенность, значило высовываться. Короче говоря, привлекать внимание к своей особе считалось предосудительным, и уважением пользовались те, кто держался в тени, – до тех пор, пока после выборов в клубы в начале второго учебного года каждый не оказывался при своем деле уже на все время пребывания в университете.

Эмори выяснил, что сотрудничество в «Нассауском литературном журнале» не сулит ничего интересного, зато место в редакционном совете «Принстонской газеты» – подлинно высокая марка. Смутные мечты о том, чтобы прославиться на спектаклях Английского драматического кружка, увяли, когда он установил, что лучшие умы и таланты сосредоточены в «Треугольнике» – клубе, ставившем музыкальные комедии с ежегодным гастрольным турне на рождественских каникулах. А пока, не находя себе места от одиночества и тревожной неудовлетворенности, строя и отметая все новые туманные замыслы, он весь первый семестр бездельничал, снедаемый завистью к чужим удачам, пусть даже самым пустячным, теряясь в догадках, почему их с Керри сразу не причислили к элите курса.

Много часов провели они у окон «Униви 12», глядя, как студенты идут в столовую, отмечая, как вожаки обрастают свитой, как спешат куда-то, не поднимая глаз от земли, одиночки-зубрилы, с какой завидной уверенностью держатся группы тех, кто вместе кончали школу.

– Мы – тот самый злосчастный средний класс, вот в чем беда, – пожаловался он однажды неунывающему Керри, лежа на диване и методично закуривая одну сигарету от окурка другой.

– Ну и что же? Мы для того и уехали в Принстон, чтобы так же относиться к мелким университетам, кичиться перед ними – мы, мол, и одеваемся лучше, и в себе уверены – в общем, задирать нос.

– Да я вовсе не против кастовой системы, – признался Эмори, – пускай будет правящая верхушка, кучка счастливчиков, только понимаешь, Керри, я сам хочу быть одним из них.

– А пока что, Эмори, ты всего-навсего недовольный буржуа.

Эмори отозвался не сразу.

– Ну, это ненадолго, – сказал он наконец. – Только очень уж я не люблю добиваться чего-нибудь тяжелым трудом. Это, понимаешь, оставляет на человеке клеймо.

– Почетные шрамы. – И вдруг Керри, изогнувшись, выглянул на улицу. – Вон, если интересуешься, идет Лангедюк, а следом за ним и Хамберд.

Эмори вскочил и бросился к окну.

– Да, – сказал он, разглядывая этих знаменитостей, – Хамберд – сила, это сразу видно, ну, а Лангедюк – он, видно, играет в неотесанного. Я таким не доверяю. Любой алмаз кажется большим, пока не отшлифован.

– Тебе виднее, – сказал Керри, усаживаясь на место, – ведь ты у нас литературный гений.

– Я все думаю… – Эмори запнулся. – А может быть, правда? Иногда мне так кажется. Звучит это, конечно, безобразной похвальбой, я бы никому и не сказал, кроме тебя.

– А ты не стесняйся, валяй отрасти волосы и печатай стихи в «Литературном», как Д’Инвильерс.

Эмори лениво протянул руку к стопке журналов на столе.

– Ты в последнем номере его читал?

– Никогда не пропускаю. Это, знаешь ли, пальчики оближешь.

Эмори раскрыл журнал и спросил удивленно:

– Он разве на первом курсе?

– Ага.

– Нет, ты только послушай. О Господи! Говорит служанка:

Как черный бархат стелется над днем!

В серебряной тюрьме белея, свечи

Качают языки огня, как тени.

О Пия, о Помпия, прочь уйдем…

– Как это, черт возьми, понимать?

– Это сцена в буфетной.

Напряжена, как в миг полета птица,

Лежит на белых простынях она;

Как у святой, к груди прижаты руки…

Явись, явись, прекрасная Куницца!

– Черт, Керри, что это все значит? Я, честное слово, не понимаю, а я ведь тоже причастен к литературе.

– Да, закручено крепко, – сказал Керри. – Когда такое читаешь, надо думать о катафалках и о скисшем молоке. Но у него есть и почище.

Эмори швырнул журнал на стол.

– Просто не знаю, как быть, – вздохнул он. – Я, конечно, и сам с причудами, но в других этого терпеть не могу. Вот и терзаюсь – то ли мне развивать свой ум и стать великим драматургом, то ли плюнуть на словари и справочники и стать принстонским прилизой.

– А зачем решать? – сказал Керри. – Бери пример с меня, плыви по течению. Я-то приобрету известность как брат Бэрна.

– Не могу я плыть по течению. Я хочу, чтобы мне было интересно. Хочу пользоваться влиянием, хотя бы ради других, или стать главным редактором «Принстонской», или президентом «Треугольника». Я хочу, чтобы мной восхищались, Керри.

– Слишком много ты думаешь о себе.

Это Эмори не понравилось.

– Неправда, я и о тебе думаю. Мы должны больше общаться, именно теперь, когда быть снобом занятно. Мне бы, например, хотелось привести на июньский бал девушку, но только если я смогу держать себя непринужденно, познакомить ее с нашими главными сердцеедами и с футбольным капитаном, и все такое прочее.

– Эмори, – сказал Керри, теряя терпение, – ты ходишь по кругу. Если хочешь выдвинуться – займись чем-нибудь, а не можешь – так не ершись. – Он зевнул. – Выйдем-ка на воздух, а то всю комнату прокурили. Пошли смотреть футбольную тренировку.

Постепенно Эмори склонился к этой позиции, решил, что карьера его начнется с будущей осени, а пока можно, заодно с Керри, кое-чем поразвлечься и в стенах «Униви 12».

Они засунули в постель молодого еврея из Нью-Йорка кусок лимонного торта; несколько вечеров подряд, дунув на горелку у Эмори в комнате, выключали газ во всем доме, к несказанному удивлению миссис Двенадцать и домового слесаря; все имущество пьющих плебеев – картины, книги, мебель – они перетащили в ванную, чем сильно озадачили приятелей, когда те, прокутив ночь в Трентоне и еще не проспавшись, обнаружили такое перемещение; искренне огорчились, когда пьющие плебеи решили обратить все в шутку и не затевать ссоры; они с вечера до рассвета дулись в двадцать одно, банчок и «рыжую собаку», а одного соседа уговорили по случаю дня рождения закатить ужин с шампанским. Поскольку виновник торжества остался трезв, Керри и Эмори нечаянно столкнули его по лестнице со второго этажа, а потом, пристыженные и кающиеся, целую неделю ходили навещать его в больнице.

– Скажи ты мне, кто все эти женщины? – спросил однажды Керри, которому обширная корреспонденция Эмори не давала покоя. – Я тут смотрел на штемпели – Фармингтон и Добс, Уэстовер и Дана-Холл, – в чем дело?

Эмори ухмыльнулся:

– Это все более или менее в Миннеаполисе. – Он стал перечислять: – Вот это – Мэрилин де Витт, она хорошенькая, и у нее свой автомобиль, что весьма удобно; это – Салли Уэдерби, она растолстела, просто сил нет; это – Майра Сен-Клер, давнишняя пассия, позволяет себя целовать, если кому охота…

– Какой у тебя к ним подход? – спросил Керри. – Я и так пробовал, и этак, а эти вертихвостки меня даже не боятся.

– Ты – типичный «славный юноша», может, поэтому?

– Вот-вот. Каждая мамаша чувствует, что со мной ее дочка в безопасности. Даже обидно, честное слово. Если я пытаюсь взять девушку за руку, она смеется надо мной и не отнимает руку, как будто это посторонний предмет и к ней не имеет никакого отношения.

– А ты играй трагедию, – посоветовал Эмори. – Говори, что ты – неистовая натура, умоляй, чтобы она тебя исправила, взбешенный уходи домой, а через полчаса возвращайся – бей на нервы…

Керри покачал головой:

– Не выйдет. Я в прошлом году написал одной девушке серьезное любовное письмо. В одном месте сорвался и написал: «О черт, до чего я вас люблю!» Так она взяла маникюрные ножницы, вырезала «о черт», а остальное показывала всем одноклассницам. Нет, это безнадежно. Я для них просто «добрый славный Керри».

Эмори попробовал вообразить себя в роли «доброго славного Эмори». Ничего не получилось.

Настал февраль с мокрым снегом и дождем, ураганом пронеслась зимняя экзаменационная сессия, а жизнь в «Униви 12» текла все так же интересно, хоть и бессмысленно. Раз в день Эмори заходил поесть сандвичей, корнфлекса и картофеля «жюльен» «У Джо», обычно вместе с Керри или с Алеком Коннеджем. Последний был немногословный прилиза из школы Хочкисс, который жил в соседнем доме и, так же как Эмори, поневоле держался особняком, потому что весь его класс поступил в Йель. Ресторанчик «У Джо» не радовал глаз и не блистал чистотой, но там можно было подолгу кормиться в кредит, и Эмори ценил это преимущество. Его отец недавно провел какие-то рискованные операции с акциями горнопромышленной компании, и содержание, которое он определил сыну, было хотя и щедрое, но намного скромнее, чем тот ожидал.

«У Джо» было хорошо еще тем, что туда не заглядывали любознательные старшекурсники, так что Эмори, в обществе приятеля или книги, каждый день ходил туда, рискуя сгубить свое пищеварение. Однажды в марте, не найдя свободного столика, он уселся в углу зала напротив другого студента, прилежно склонившегося над книгой. Они обменялись кивками. Двадцать минут Эмори уплетал булочки с беконом и читал «Профессию миссис Уоррен» (на Бернарда Шоу он наткнулся случайно, когда во время сессии рылся в библиотеке); за это время его визави, тоже не переставая читать, уничтожил три порции взбитого молока с шоколадом.

Наконец Эмори стало любопытно, что тот читает. Он разобрал вверх ногами заглавие и фамилию автора: «Марпесса», стихи Стивена Филлипса. Это ничего ему не сказало, поскольку до сих пор его познания в поэзии сводились к хрестоматийной классике типа «Мод, сойди в тенистый сад» Теннисона и к навязанным ему на лекциях отрывкам из Шекспира и Мильтона.

Чтобы как-то вступить в разговор, он сперва притворно углубился в свою книгу, а потом воскликнул, как бы невольно:

– Да, вещь первый сорт!

Незнакомый студент поднял голову, и Эмори изобразил замешательство.

– Это вы про свою булочку? – Добрый, чуть надтреснутый голос как нельзя лучше гармонировал с большими очками и с выражением искреннего интереса ко всему на свете.

– Нет, – отвечал Эмори, – это я по поводу Бернарда Шоу. – Он указал на свою книгу.

– Я ничего его не читал, все собираюсь. – И продолжал после паузы: – А вы читали Стивена Филлипса? И вообще поэзию любите?

– Еще бы, – горячо отозвался Эмори. – Филлипса я, правда, читал немного. (Он никогда и не слышал ни о каком Филлипсе, если не считать покойного Дэвида Грэма.)

– По-моему, очень недурно. Хотя он, конечно, викторианец.

Они пустились в разговор о поэзии, попутно представились друг другу, и собеседником Эмори оказался «тот заумный Томас Парк Д’Инвильерс», что печатал страстные любовные стихи в «Литературном журнале». Лет девятнадцати, сутулый, голубоглазый, он, судя по общему его облику, не очень-то разбирался в таких захватывающих предметах, как соревнование за место в социальной системе, но литературу он любил, и Эмори подумал, что таких людей не встречал уже целую вечность. Если б только знать, что группа из Сент-Пола за соседним столом не принимает его самого за чудака, он был бы чрезвычайно рад этой встрече. Но те как будто не обращали внимания, и он дал себе волю – стал перебирать десятки произведений, которые читал, о которых читал, про которые и не слышал, – сыпал заглавиями без запинки, как приказчик в книжном магазине Брентано. Д’Инвильерс в какой-то мере поддался обману и возрадовался безмерно. Он уже почти пришел к выводу, что Принстон состоит наполовину из безнадежных филистеров, а наполовину из безнадежных зубрил, и встретить человека, который говорил о Китсе без ханжеских ужимок и в то же время явно привык мыть руки, было для него праздником.

– А Оскара Уайльда вы читали? – спросил он.

– Нет. Это чье?

– Это человек, писатель, неужели не знаете?

– Ах да, конечно. – Что-то слабо шевельнулось у Эмори в памяти. – Это не о нем была оперетка «Терпение»?

– Да, о нем. Я только что прочел одну его вещь, «Портрет Дориана Грея», и вам очень советую. Думаю, что понравится. Если хотите, могу дать почитать.

– Ну конечно, спасибо, очень хочу.

– Может быть, зайдете ко мне? У меня и еще кое-какие книги есть.

Эмори заколебался, бросил взгляд на компанию из Сент-Пола – среди них был и великолепный, неподражаемый Хамберд – и прикинул, что ему даст приобретение этого нового друга. Он не умел, и так никогда и не научился, заводить друзей, а потом избавляться от них – для этого ему не хватало твердости, так что он мог только положить на одну чашу весов бесспорную привлекательность и ценность Томаса Парка Д’Инвильерса, а на другую – угрозу холодных глаз за роговыми очками, которые, как ему казалось, следили за ним через проход между столиками.

– Зайду с удовольствием.

Так он обрел «Дориана Грея», и «Деву скорбей Долорес», и «La belle dame sans merci»[3]. Целый месяц он только ими и жил. Весь мир стал увлекательно призрачным, он пытался смотреть на Принстон пресыщенным взглядом Оскара Уайльда и Суинберна, или «Фингала О’Флаэрти» и «Альджернона Чарльза», как он их называл с претенциозной шутливостью. До поздней ночи он пожирал книги – Шоу, Честертона, Барри, Пинеро, Йетса, Синга, Эрнеста Доусона, Артура Саймонса, Китса, Зудермана, Роберта Хью Бенсона, «Савойские оперы» – все подряд, без разбора: почему-то ему вдруг показалось, что он годами ничего не читал.

Томас Д’Инвильерс стал сначала не столько другом, сколько поводом. Эмори виделся с ним примерно раз в неделю, они вместе позолотили потолок в комнате Тома, обили ее фабричными гобеленами, купленными на распродаже, украсили высокими подсвечниками и узорными занавесями. Эмори привлекали в Томе ум и склонность к литературе без тени изнеженности или аффектации. Из них двоих больше пыжился сам Эмори. Он старался, чтобы каждое его замечание звучало как эпиграмма, что не так уж трудно, если относиться к искусству эпиграммы не слишком взыскательно. В «Униви 12» все это было воспринято как новая забава. Керри прочел «Дориана Грея» и изображал лорда Генри – ходил за Эмори по пятам, называл его «Дориан» и делал вид, что поощряет его порочные задатки и томный, скучающий цинизм. Когда Керри вздумал разыграть эту комедию в столовой, к великому изумлению окружающих, Эмори от смущения страшно обозлился и в дальнейшем блистал эпиграммами только при Томе Д’Инвильерсе или у себя перед зеркалом.

Однажды Том и Эмори попробовали читать стихи – свои и лорда Дансэни – под музыку, для чего был использован граммофон Керри.

– Давай нараспев! – кричал Том. – Ты не урок отвечаешь. Нараспев!

Эмори, выступавший первым, надулся и заявил, что не годится пластинка – слишком много рояля. Керри в ответ стал кататься по полу, давясь от смеха.

– А ты заведи «Цветок и сердце», – предложил он. – Ой, не могу, держите меня!

– Выключите вы этот чертов граммофон! – воскликнул Эмори, весь красный от досады. – Я вам не клоун в цирке.

Тем временем он не оставлял попыток деликатно открыть Д’Инвильерсу глаза на пресловутую социальную систему, – он был уверен, что, по существу, в этом поэте меньше от бунтаря, чем в нем самом, и стоит ему прилизать волосы, ограничить себя в разговорах и завести шляпу потемнее оттенком, как любой ревнитель условностей признает его своим. Однако нотации на тему о фасоне воротничков и строгих галстуках Том пропускал мимо ушей, даже отмахивался от них, и Эмори отступился – только наведывался к нему раз в неделю да изредка приводил его в «Униви 12». Насмешники-соседи прозвали их «Доктор Джонсон и Босуэлл».

Алек Коннедж, чаще заходивший в гости, в общем относился к Д’Инвильерсу хорошо, но побаивался его как «заумного». Керри, разглядевший за его болтовней о поэзии крепкую, почти респектабельную сердцевину, от души наслаждался и, заставляя его часами читать стихи, лежал с закрытыми глазами у Эмори на диване и слушал:

Она проснулась или спит? На шее

След пурпурный лобзанья все виднее;

Кровь из него сочится – и она

От этого прекрасней и нежнее…

– Это здорово, – приговаривал он вполголоса. – Это старший Холидэй одобряет. По всему видно, великий поэт.

И Том, радуясь, что нашлась публика, без устали декламировал «Поэмы и баллады», так что Керри и Эмори скоро уже знали их почти так же хорошо, как он сам.

Весной Эмори принялся сочинять стихи в садах больших поместий, окружающих Принстон, где лебеди на глади прудов создавали подходящую атмосферу и облака неспешно и стройно проплывали над ивами. Май наступил неожиданно быстро, и, вдруг почувствовав, что стены не дают ему дышать, он стал бродить по университетскому городку в любое время дня и ночи, под звездами и под дождем.

Влажная символическая интерлюдия

Пала ночная мгла. Она волнами скатилась с луны, покружилась вокруг шпилей и башен, потом осела ближе к земле, так что сонные пики по-прежнему гордо вонзались в небо. Фигуры людей, днем сновавшие, как муравьи, теперь мелькали на переднем плане подобно призракам. Таинственнее выглядели готические здания, когда выступали из мрака, прорезанные сотнями бледно-желтых огней. Вдали, непонятно где, пробило четверть, и Эмори, дойдя до солнечных часов, растянулся на влажной траве. Прохлада освежила его глаза и замедлила полет времени – времени, что украдкой пробралось сквозь ленивые апрельские дни, неуловимо мелькнуло в долгих весенних сумерках. Из вечера в вечер над университетским городком красиво и печально разносилось пение старшекурсников, и постепенно, пробившись сквозь грубую оболочку первого курса, в душу Эмори снизошло благоговение перед серыми стенами и шпилями, символическими хранителями духовных ценностей минувших времен.

Башня, видная из его окна, шпиль которой тянулся все выше и выше, так что верхушка его была едва различима на фоне утреннего неба, – вот что впервые навело его на мысль о том, как недолговечны и ничтожны люди, если не видеть в них преемников и носителей прошлого. Ему приятно было узнать, что готическая архитектура, вся устремленная вверх, особенно подходит для университетов, и он ощутил это как собственное открытие. Ровные лужайки, высокие темные окна – лишь редко где горит свет в кабинете ученого – крепко завладели его воображением, и символом этой картины стала чистая линия шпиля.

– К черту, – произнес он громким шепотом, смочив ладони о влажную траву и приглаживая волосы. – С будущего года берусь за дело. – И однако он знал, что дух шпилей и башен, сейчас вселивший в него мечтательную готовность к действию, отпугнет его, когда придет время. Пусть сейчас он сознает только свою незначительность, – первое же усилие даст ему почувствовать, как он слаб и безволен.

Принстон спал и грезил – грезил наяву. Эмори ощутил какую-то нервную дрожь – может быть, отклик на неспешное биение университетского сердца. Река, в которую ему предстоит бросить камень, и еле видные круги от него почти тотчас исчезнут. До сих пор он не дал ничего. И не взял ничего.

Запоздалый первокурсник, шурша клеенчатым плащом, прошлепал по отсыревшей дорожке. Где-то под невидимым окном прозвучало неизбежное «Подойди на минутку». И до сознания его наконец дошли сотни мельчайших звуков, заполнивших пелену тумана.

– О Господи! – воскликнул он вдруг и вздрогнул от звука собственного голоса.

Моросил дождь. Еще минуту Эмори лежал неподвижно, сжав кулаки. Потом вскочил, ощупал себя и сказал вслух, обращаясь к солнечным часам:

– Промок до нитки!

Немножко истории

Летом того года, когда Эмори перешел на второй курс, в Европе началась война. Бросок немецких войск на Париж вызвал у него чисто спортивный интерес, в остальном же он остался спокоен. Подобно зрителю, забавляющемуся мелодрамой, он надеялся, что спектакль будет длинный и крови прольется достаточно. Если бы война тут же кончилась, он разозлился бы, как человек, купивший билет на состязание в боксе и узнавший, что противники отказались драться.

А больше он ничего не понял и не почувствовал.

«Ого-Гортензия!»

– Эй, фигурантки!

– Начинаем!

– Эй, фигурантки, может, хватит дуться в кости, время-то не ждет.

– Ну же, фигурантки!

Режиссер бестолково бушевал, президент клуба «Треугольник», сам не свой от волнения, то разражался властными выкриками, то в полном изнеможении валился на стул, уверяя себя, что никаким чудом им не успеть подготовить спектакль к началу каникул.

– Ну, так. Репетируем песню пиратов.

Фигурантки, затянувшись напоследок сигаретами, заняли свои места; премьерша выбежала на передний план, грациозно жестикулируя руками и ногами, и под хлопки режиссера, громко отбивавшего такт, танец, плохо ли, хорошо ли, был исполнен.

Клуб «Треугольник» являл собой подобие огромного растревоженного муравейника. Каждый год он ставил музыкальную комедию, и в течение всех зимних каникул труппа, хор, оркестр и декорации разъезжали из города в город. Текст и музыку писали сами студенты. Клуб пользовался громкой славой: больше трехсот желающих ежегодно домогались стать его членами.

Эмори, с легкостью пройдя в первом же туре второго курса в редакционный совет «Принстонской газеты», вдобавок был введен в труппу на роль пирата по кличке «Кипящий вар». Последнюю неделю они репетировали «Ого-Гортензию!» ежедневно, с двух часов дня до восьми утра, поддерживая себя крепким кофе, а в промежутке отсыпаясь на лекциях. Поразительную картину являл собой зал, где шли репетиции. Большое помещение, похожее на сарай, и в нем – студенты-пираты, студенты-девушки, студенты-младенцы; с грохотом воздвигаются декорации; осветитель, проверяя прожектор, направляет слепящие лучи прямо в чьи-то негодующие глаза; и все время либо настраивается оркестр, либо звучит лихая клубная песня. Студент, который сочиняет вставные стихи, стоит в углу и грызет карандаш: через двадцать минут должны быть готовы еще два куплета – для биса. Казначей и секретарь спорят о том, сколько денег можно истратить на «эти чертовы костюмы для фермерских дочек»; ветеран, бывший президентом клуба в 98-м году, уселся на высокий ящик и вспоминает, насколько проще все это было в его время.

Как «Треугольнику» вообще удавалось подготовить спектакль – это покрыто тайной, но сама подготовка велась азартно, независимо от того, кто из участников заслужит право носить брелок в виде крошечного золотого треугольника. «Ого-Гортензию!» переписывали шесть раз, и на программах значились фамилии всех девяти авторов. Каждая постановка «Треугольника» в первом варианте преподносилась как «что-то новое, не просто еще одна музыкальная комедия», но, пройдя через руки нескольких авторов, режиссера, президента и факультетской комиссии, сводилась все к тем же старым, проверенным канонам, с теми же старыми, проверенными шутками, и так же буквально накануне отъезда оказывалось, что главный комик не то исключен, не то заболел, и так же ругали брюнета из состава фигуранток за то, что «он, черт его дери, не желает бриться два раза в день».

В «Ого-Гортензии!» был один блестящий эпизод. В Принстоне существует поверье, что когда питомец Йеля, член прославленного клуба «Череп и Кости», слышит упоминание этого священного братства, он обязан покинуть помещение. Существует и другое поверье: что эти люди неизменно достигают больших успехов в жизни – собирают уйму денег, или голосов, или купонов – словом, того, что надумают собирать. И вот на каждом представлении «Ого-Гортензии!» шесть билетов не пускали в продажу, а на непроданные места сажали самых страшных оборванцев, каких удавалось нанять на улице, да еще приукрашенных стараниями клубного гримера. Когда по ходу действия «Арбалет, глава пиратов» говорит, указуя на свой черный флаг: «Я окончил Йель – вот они, Череп и Кости!», – шести оборванцам было предписано демонстративно встать и выйти из зала, всем своим видом выражая глубокую печаль и оскорбленное достоинство. Утверждали, впрочем, без достаточных оснований, что был случай, когда к шести подставным питомцам Йеля присоединился один настоящий.

За время каникул они выступали перед избранной публикой в восьми городах. Эмори больше всего понравились Луисвилл и Мемфис: здесь умели встретить гостей, варили сногсшибательный пунш и предлагали взорам поразительное количество красивых женщин. Чикаго он одобрил за особый задор, выражавшийся не только в громком вульгарном говоре, но поскольку Чикаго тяготел к Йелю и через неделю туда должен был прибыть йельский клуб «Веселье», принстонцам досталась только половина оваций. В Балтиморе они чувствовали себя как дома, и все поголовно влюбились. Крепкие напитки потреблялись там в изобилии; кто-нибудь из актеров неизменно выходил на сцену в подпитии и потом уверял, что этого требовала его трактовка роли. В их распоряжении было три железнодорожных вагона, но спали только в третьем, так называемом «телячьем», куда запихнули оркестрантов. Все происходило в такой спешке, что скучать было некогда, но когда они, уже к самому концу каникул, прибыли в Филадельфию, приятно было отдохнуть от спертой атмосферы цветов и грима, и фигурантки со вздохом облегчения сняли корсеты с натруженных животов.

Когда гастроли кончились, Эмори на всех парах помчался в Миннеаполис, потому что Изабелла Борже, кузина Салли Уэдерби, должна была провести там зиму, пока ее родители будут за границей. Изабеллу он помнил маленькой девочкой, с которой когда-то играл. Потом она уехала в Балтимор – но с тех пор успела обзавестись прошлым.

Эмори чувствовал необычайный подъем, он строил планы, нервничал, ликовал. Лететь на свидание с девушкой, которую он знал в детстве, – это казалось ему в высшей степени интересным и романтичным, так что он без зазрения совести телеграфировал матери, чтобы не ждала его… сидел в поезде и тридцать шесть часов без перерыва думал о себе.

Новое в жизни Америки

Во время гастрольной поездки Эмори постоянно сталкивался с важным новым явлением американской жизни, именуемым «вечеринки с поцелуями».

Ни одна викторианская мать – а викторианскими были почти все матери – и вообразить не могла, как легко и привычно ее дочь позволяет себя целовать. «Так ведут себя только горничные, – говорит своей веселой дочке миссис Хастон-Кармелайт. – Их сначала целуют, а потом делают им предложение». А веселая дочка, Общая Любимица, в возрасте от шестнадцати до двадцати двух лет каждые полгода объявляет о своей новой помолвке и наконец выходит замуж за молодого Хамбла из фирмы «Камбл и Хамбл», который пребывает в уверенности, что он – ее первая любовь, да еще в промежутках между помолвками Общая Любимица (выбранная по тому признаку, что ее чаще всех перехватывают на танцах, в соответствии с теорией естественного отбора) еще нескольких вздыхателей дарит прощальными поцелуями при лунном свете, у горящего камина или в полной темноте.

На глазах у Эмори девушки проделывали такое, что еще на его памяти считалось немыслимым: ужинали в три часа ночи в несусветных кафе, рассуждали о всех решительно сторонах жизни – полусерьезно, полунасмешливо, однако не умея скрыть возбуждения, в котором Эмори усматривал серьезный упадок нравственности. Но как широко это явление распространилось – это он понял лишь тогда, когда все города от Нью-Йорка до Чикаго предстали перед ним как сплошная арена негласной распущенности молодежи.

Отель «Плаза», за окном зимние сумерки, смутно доносится стук барабанов в оркестре… При полном параде они беспокойно слоняются по вестибюлю, заказывают еще по коктейлю и ждут. И вот через вращающуюся дверь с улицы проскальзывают три фигурки в мехах. Потом – театр, потом – столик в «Ночных забавах» – разумеется, присутствует и чья-то мама, но это только значит, что требуется особая осторожность, и вот чья-то мама уже сидит одна у покинутого столика и думает, что не так страшны эти развлечения, как их малюют, только уж очень утомительны. А Веселая Дочка опять влюблена… И вот что странно: ведь в такси было сколько угодно места, а дочку и этого студентика почему-то не взяли, и пришлось им ехать отдельно, в другом автомобиле. Странно? А вы не заметили, как у Веселой Дочки горели щеки, когда она наконец явилась с опозданием на семь минут? Но этим девицам все сходит с рук.

На смену «царице бала» пришла «фея флирта», на смену «фее флирта» – «вамп». «Царица бала» что ни день принимала по пять-шесть визитеров. Если у Веселой Дочки их случайно встретилось двое, тот из них, с кем она заранее не сговорилась, окажется в очень неудобном положении. В перерывах между танцами «царицу бала» окружал десяток кавалеров. А Веселая Дочка? Где она обретается в перерывах между танцами? Попробуй-ка найди ее!

Та же самая девушка… с головой погрузившаяся в атмосферу дикарской музыки и поколебленных моральных устоев. У Эмори даже сердце замирало при мысли, что любую красивую девушку, с которой он познакомился до восьми часов вечера, он еще до полуночи почти наверняка сможет поцеловать.

– Зачем мы, собственно, здесь? – спросил он однажды девушку с зелеными гребнями, сидя с ней в чьем-то лимузине у загородного клуба в Луисвилле.

– Не знаю. Просто у меня такое настроение.

– Будем честны – ведь мы же никогда больше не встретимся. Мне хотелось прийти сюда с вами, потому что, по-моему, вы здесь – самая красивая. Но вам-то совершенно все равно, что больше вы никогда меня не увидите, правда?

– Правда… но скажите, у вас ко всем девушкам такой подход? Чем я это заслужила?

– И вовсе вы не устали танцевать, и вовсе вас не тянуло покурить, это все говорилось для отвода глаз. Вам просто захотелось…

– Раз вам угодно заниматься анализом, – перебила она, – пошли лучше в дом. Не хочу я об этом говорить.

Когда в моду вошел безрукавный, плотной вязки пуловер, Эмори в минуту вдохновения окрестил его «целовальной рубашкой», и название это Веселые Дочки и их кавалеры разнесли по всей стране.

Описательная

Эмори шел девятнадцатый год, он был чуть ниже шести футов ростом и на редкость, хоть и не стандартно, красив. Лицо у него было очень юное, но наивности его противоречили проницательные зеленые глаза, опушенные длинными темными ресницами. Ему не хватало той чувственной притягательности, что так часто сопутствует красоте и в женщинах, и в мужчинах; обаяние его было скорее духовного свойства, и он не умел то включать его, то выключать, как электричество. Но тем, кто видел его лицо, оно запоминалось надолго.

Изабелла

На верхней площадке она остановилась. В груди ее теснились ощущения, которые полагается испытывать пловцам перед прыжком с высокого трамплина, премьершам перед выходом в новой постановке, рослым, нескладным юнцам в день ответственного матча. По лестнице ей подошло бы спускаться под барабанный бой или под попурри из «Таис» или «Кармен». Никогда еще она так не заботилась о своей наружности и не была ею так довольна. Ровно полгода назад ей исполнилось шестнадцать лет.

– Изабелла! – окликнула ее Салли из открытой двери гардеробной.

– Я готова. – От волнения ей слегка сдавило горло.

– Я послала домой за другими туфлями. Подожди минутку.

Изабелла двинулась было в гардеробную, чтобы еще раз взглянуть на себя в зеркало, но почему-то передумала и осталась стоять, глядя вниз с широкой лестницы клуба Миннегага. Лестница делала предательский поворот, и ей были видны только две пары мужских ног в нижнем холле. В одинаковых черных лакированных туфлях, они ничем не выдавали своих владельцев, но ей ужасно хотелось, чтобы одна из них принадлежала Эмори Блейну. Этот молодой человек, которого она еще не видела, тем не менее занял собой значительную часть ее дня – дня ее приезда в Миннеаполис. По дороге с вокзала Салли, забросав ее вопросами, рассказами, признаниями и домыслами, между прочим сообщила:

– Ты, конечно, помнишь Эмори Блейна. Так вот, он просто жаждет опять с тобой встретиться. Он решил на день опоздать в колледж и нынче вечером будет в клубе. Он много о тебе слышал – говорит, что помнит твои глаза.

Это Изабелле понравилось. Значит, и он ею интересуется. Впрочем, она привыкла налаживать романтические отношения и без предварительной рекламы. Но одновременно с приятным предчувствием у нее екнуло сердце, и она спросила:

– Ты говоришь, он обо мне слышал? Что именно?

Салли улыбнулась. При своей интересной кузине она чувствовала себя чем-то вроде импресарио.

– Он знает, что тебя считают очень хорошенькой… – она сделала паузу, – и наверно знает, что ты любишь целоваться.

При этих словах Изабелла невольно стиснула кулачки под меховой накидкой. Она уже привыкла к тому, что ее грешное прошлое следует за нею повсюду, и это ее раздражало – но, с другой стороны, в новом городе такая репутация могла и пригодиться. Про нее говорят, что она «распущенная»? Ну что ж, пусть проверят.

В окно машины она глядела на морозное, снежное утро. Она и забыла, насколько здесь холоднее, чем в Балтиморе. Стекло дверцы обледенело, в окошках по углам налип снег. А мысли ее возвращались все к тому же. Интересно, он тоже одевается, как вон тот парень, что преспокойно шагает по людной улице в мокасинах и каком-то карнавальном костюме? Как это типично для Запада! Нет, он, наверно, не такой, ведь он учится в Принстоне, уже на втором курсе, кажется. Помнила она его очень смутно. Сохранился старый любительский снимок и на нем главным образом большие глаза (теперь-то он, наверно, и весь не маленький). Но за последний месяц, после того как было решено, что она поедет гостить к Салли, он вырос до размеров достойного противника. Дети, эти хитроумные сводники, строят свои планы быстро, к тому же и Салли по мере сил подогревала ее легко воспламеняющуюся натуру. Изабелла уже не раз оказывалась способна на очень сильные, хоть и очень преходящие чувства…

Они подкатили к внушительному белокаменному особняку, стоявшему отступя от заснеженной улицы. Миссис Уэдерби встретила ее ласково и радушно, из разных углов появились младшие кузены и кузины и вежливо с ней поздоровались. Изабелла держалась с большим тактом. Она, когда хотела, умела расположить к себе всех, с кем встречалась, – кроме девушек старше себя и некоторых женщин. И впечатление, производимое ею, всегда было точно рассчитано. Несколько девиц, с которыми она в тот день возобновила знакомство, по достоинству оценили и ее, и ее репутацию. Но Эмори Блейн остался загадкой. Видимо, он отчаянный ухажер и пользуется успехом, хотя не так чтобы очень; очевидно, все эти девушки рано или поздно с ним флиртовали, но сколько-нибудь полезных сведений не сообщила ни одна. Он непременно в нее влюбится. Салли заранее оповестила об этом своих подружек, и, едва увидев Изабеллу, они сами стали уверять ее в этом. А Изабелла про себя решила, что, если потребуется, она заставит себя им увлечься – не подводить же Салли. Может быть, сама-то она в нем и разочаруется. Салли расписала его в самых привлекательных красках: красив как бог, и «так благородно держится, когда захочет», и подход у него есть, и непостоянства хватает. Словом – весь букет тех качеств, которые в ее возрасте и в ее среде ценились на вес золота. Интересно все-таки, это его или не его бальные туфли выделывают па фокстрота на мягком ковре вестибюля.

Впечатления и мысли у Изабеллы всегда сменялись с калейдоскопической быстротой. У нее был тот светски-артистический темперамент, который часто встречается и среди светских женщин, и среди актрис. Свое образование, или, вернее, опыт, она почерпнула у молодых людей, домогавшихся ее благосклонности; такт был врожденный, а круг поклонников ограничен только числом телефонов у подходящих молодых людей, обитавших по соседству. Кокетство лучилось из ее больших темно-карих глаз, смягчало улыбкой ее откровенную чувственную прелесть.

И вот она стояла на верхней площадке клуба и ждала, пока прибудут забытые дома туфли. Она уже начала терять терпение, но тут из гардеробной появилась Салли, как всегда, веселая, сияющая, и пока они вместе спускались по лестнице, словно лучи прожектора освещали в уме Изабеллы поочередно две мысли: «Слава Богу, я сегодня не бледная» и «Интересно, а танцует он хорошо?».

Внизу, в большом зале клуба, ее сперва окружили те девицы, с которыми она повидалась днем, потом она услышала голос Салли, перечислявшей фамилии, и машинально поздоровалась с шестью черно-белыми, негнущимися, смутно знакомыми манекенами. Мелькнула там и фамилия Блейн, но она не сразу разобралась, к кому ее приклеить. Все стали неумело пятиться и сталкиваться и в результате этой путаницы оказались обременены самыми нежелательными партнерами. С Фрогги Паркером, с которым Изабелла когда-то играла в «классы» – теперь он только что поступил в Гарвард, – она ловко ускользнула на диванчик у лестницы. Ей хватило одного шутливого упоминания о прошлом. Просто диву даешься, как она умела обыграть такое невинное замечание. Сперва она повторила его прочувствованным контральто с чуть заметной южной интонацией, потом с чарующей улыбкой, словно оценила со стороны, потом снова произнесла с небольшими вариациями, наделив нарочитой значительностью – причем все это было облечено в форму диалога. Фрогги, замирая от счастья, и не подозревал, что комедия эта разыгрывается вовсе не для него, а для тех зеленых глаз, что поблескивали из-под тщательно приглаженных волос чуть левее от них: Изабелла наконец-то обнаружила Эмори. Подобно актрисе, когда она чувствует, что уже покорила зрительный зал, и теперь уделяет главное внимание зрителям первого ряда, Изабелла исподтишка изучала Эмори. Оказалось, что волосы у него каштановые, и по тому, что это ее разочаровало, она поняла, что ожидала увидеть жгучего брюнета, притом стройного, как на рекламе новых подтяжек. А еще она отметила легкий румянец и греческий профиль, особенно эффектный в сочетании с узким фраком и пышной шелковой манишкой из тех, что все еще пленяют женщин, хотя мужчинам уже изрядно надоели.

Эмори выдержал ее осмотр не дрогнув.

– Вы со мной не согласны? – вдруг как бы невзначай обратилась к нему Изабелла.

Обходя кучки гостей, к ним приближалась Салли, и с ней еще кто-то. Эмори подошел к Изабелле вплотную и шепнул:

– За ужином сядем вместе. Мы же созданы друг для друга.

У Изабеллы захватило дух. Это уже было похоже на «подход». Но одновременно она чувствовала, что одну из лучших реплик отняли у звезды и передали чуть ли не статисту… Нет, этого она не допустит. Под взрывы смеха молодежь рассаживалась за длинным столом, и много любопытных глаз следило за Изабеллой. Польщенная этим, она оживилась и разрумянилась, так что Фрогги Паркер, заглядевшись на нее, забыл пододвинуть Салли стул и отчаянно от этого смутился. По другую руку от нее сидел Эмори – уверенный, самодовольный, и, не скрываясь, любовался ею. Он заговорил сразу, так же как и Фрогги:

– Я много о вас слышал с тех пор, как вы перестали носить косички…

– Смешно сегодня получилось…

Оба одновременно умолкли. Изабелла робко повернулась к Эмори. Обычно ее понимали без слов, но сейчас она не стала молчать:

– От кого слышали? Что?

– От всех – с тех самых пор, как вы отсюда уехали.

Она вспыхнула и потупилась. Справа от нее Фрогги Паркер уже «сошел с дорожки», хотя еще не успел это понять.

– Я вам расскажу, какой помнил вас все эти годы, – продолжал Эмори. Она чуть наклонилась в его сторону, скромно разглядывая веточку сельдерея у себя на тарелке. Фрогги вздохнул – он хорошо знал Эмори и как тот блестяще использует такие ситуации. Он решительно повернулся к Салли и осведомился, думает ли она с осени уехать в колледж. Эмори же сразу повел огонь картечью.

– У меня для вас есть один очень подходящий эпитет. – Это был его излюбленный гамбит. Никакого определенного слова он при этом в виду не имел, но в собеседнице пробуждалось любопытство, а на худой конец всегда можно было придумать что-нибудь лестное.

– Правда? Какой же?

Эмори покачал головой:

– Я вас еще недостаточно знаю.

– А потом скажете? – спросила она еле слышно. Он кивнул.

– Мы пропустим танец и поболтаем.

Изабелла кивнула.

– Вам кто-нибудь говорил, что у вас пронзительные глаза?

Эмори постарался сделать их еще пронзительнее. Ему показалось – или только почудилось? – что она под столом коснулась ногой его ноги. Впрочем, это могла быть просто ножка стола. Трудно сказать. А если все-таки?.. Он стал быстро соображать, как бы им уединиться в маленькой гостиной на втором этаже.

Младенцы в лесу

Невинными младенцами ни Эмори, ни Изабелла, безусловно, не были, но не были они и порочны. К тому же эти ярлыки не играли большой роли в той игре, которую они затеяли и которая в ее жизни должна была занять главное место на ближайшие несколько лет. Как и у Эмори, все началось у нее с красивой внешности и беспокойного нрава, а дальнейшее пришло от прочитанных романов и разговоров, подслушанных среди девушек постарше ее годами. Изабелла уже в десять лет усвоила кукольную походку и наивный взгляд широко раскрытых блестящих глаз. Эмори смотрел на вещи чуть более трезво. Он ждал, когда она сбросит маску, но ее права носить маску не оспаривал. Она со своей стороны не обольщалась его личиной многоопытного скептика. Проведя юность в более крупном городе, она повидала больше разных людей. Но позу его приняла – это входило в число мелких условностей, необходимых в такого рода отношениях.

Он понимал, что ее исключительными милостями обязан тщательной подготовке со стороны; знал, что сейчас в ее поле зрения нет никого более интересного и что пользоваться этим нужно, пока его не заслонил кто-нибудь другой. И оба проявляли изворотливость и хитрость, от которых ее родители пришли бы в ужас.

…После ужина, как положено, начались танцы. Как положено? Изабеллу перехватывали на каждом шагу, а потом молодые люди пререкались по углам: «Мог бы потерпеть еще минут десять!» или: «Ей это тоже не понравилось, она сама мне сказала, когда я в следующий раз ее отбил». И это не было ложью – она повторяла то же всем подряд и каждому на прощание пожимала руку, словно говоря: «Вы же понимаете, я сегодня вообще танцую только ради вас».

Но время шло, и часов в одиннадцать, когда менее догадливые кавалеры обратили свои псевдострастные взоры на других претенденток, Изабелла и Эмори уже сидели на диване в верхней маленькой гостиной позади библиотеки. Она твердо помнила, что они – самая красивая пара и что им сам Бог велел искать интимной обстановки, пока не столь яркие пташки порхают и щебечут внизу.

Молодые люди, проходя мимо маленькой гостиной, заглядывали в нее с завистью, девицы на ходу улыбались, хмурились и кое-что запоминали на будущее.

А они сейчас достигли вполне определенной стадии. Они успели обменяться сведениями о том, как жили после того, как виделись в детстве, причем многое из этого она уже слышала раньше. Он сейчас на втором курсе, член редакционного совета «Принстонской газеты», на будущий год надеется стать ее главным редактором. Эмори со своей стороны узнал, что некоторые ее знакомые мальчики в Балтиморе «ужасно распущенные», на танцы приходят нетрезвые, многим из них уже по двадцать лет и почти все разъезжают на красных «штуцах». Чуть не половину их успели исключить из разных школ и колледжей, но некоторые – видные спортсмены: одни имена их вызывали в ней уважение. Правду сказать, знакомство Изабеллы с университетской молодежью еще едва началось. Несколько студентов, видевших ее мельком, утверждали, что «малышка недурна – стоит посмотреть, что из нее получится». Но по ее рассказам выходило, что она участвовала в оргиях, способных поразить даже какого-нибудь австрийского барона. Такова сила юного контральто, воркующего на низком широком диване.

Эмори спросил, не считает ли она, что он о себе слишком высокого мнения. Она ответила, что между высоким мнением о себе и уверенностью в себе – большая разница. А уверенным в себе мужчина должен быть обязательно.

– Вы с Фрогги большие друзья? – спросила она.

– В общем, да, а что?

– Танцует он жутко.

Эмори рассмеялся:

– Он танцует так, точно не ведет девушку, а таскает ее на спине.

Шутка Изабелле понравилась.

– Вы удивительно верно описываете людей.

Он стал энергично отнекиваться, однако тут же описал ей еще нескольких общих знакомых. Потом разговор перешел на руки.

– У вас удивительно красивые руки, – сказала она. – Как у пианиста. Вы играете?

Повторяю, они достигли вполне определенной стадии, более того – стадии критической. Из-за этой девушки Эмори и так опоздал в университет, теперь поезд его отходил ночью, в четверть первого, чемодан и саквояж ждали в камере хранения на вокзале, и часы в кармане тикали все громче.

– Изабелла, – начал он вдруг, – мне надо вам что-то сказать.

Перед тем они болтали какую-то чепуху насчет «странного выражения ее глаз», и по его изменившемуся голосу Изабелла сразу поняла, что сейчас последует, и даже более – она уже давно этого ждала. Эмори протянул руку назад и вверх и выключил лампу, так что теперь комнату освещала только полоса света из открытой двери библиотеки. И он заговорил:

– Не знаю, может быть, вы уже поняли, что вы… что я хочу сказать. О Господи, Изабелла, вы опять скажете, что это подход, но, право же…

– Я знаю, – сказала она тихо.

– Возможно, мы никогда больше так не встретимся, – мне обычно зверски не везет. – Он сидел далеко от нее, в другом углу дивана, но его глаза были ей хорошо видны в полумраке.

– Да увидимся мы еще, глупенький. – Последнее слово, чуть подчеркнутое, прозвучало почти как ласка. Он продолжал сразу охрипшим голосом:

– Я в жизни увлекался уже много раз, и вы, вероятно, тоже, но, честное слово, вы… – Он не договорил и, нагнувшись вперед, уткнул подбородок в ладони. – Э, да что толку. Вы пойдете своей дорогой, а я, надо полагать, своей.

Молчание. Изабелла, взволнованная до глубины души, скомкала платок в тугой комочек и в бледном сумраке не то уронила, не то бросила его на пол. Руки их на мгновение встретились, но ни слова не было сказано. Молчание ширилось, становилось еще слаще. В соседней комнате другая парочка, тоже сбежавшая наверх, наигрывала что-то на рояле. После обычных вступительных аккордов послышалось начало «Младенцев в лесу», и в маленькую гостиную долетел мягкий тенор:

Дай руку мне —

С тобой наедине

Окажемся мы в сказочной стране.

Изабелла стала чуть слышно подпевать и задрожала, когда ладонь Эмори легла на ее руку.

– Изабелла, – шепнул он, – вы же знаете, что свели меня с ума. И я вам не совсем безразличен.

– Да.

– Вы меня любите? Или есть кто-нибудь другой?

– Нет. – Он едва слышал ее, хотя наклонился так близко, что чувствовал на щеке ее дыхание.

– Изабелла, я уезжаю в Принстон на целых полгода, так неужели нам нельзя… если б я хоть это мог увезти на память о вас…

– Закройте дверь. – Ее голос еле прошелестел, он даже не был уверен, что расслышал. Дверь под его рукой затворилась бесшумно, музыка зазвучала ближе.

Лунный свет мерцает, маня…

Поцелуй на прощанье меня.

Какая чудесная песня, думала она, сегодня все чудесно, а главное – эта романтическая сцена в маленькой гостиной, как они держатся за руки, и вот-вот случится то, что должно случиться. Вся жизнь уже рисовалась ей как бесконечная вереница таких сцен – при луне и в бледном свете звезд, в теплых лимузинах и в уютных двухместных «фордиках», поставленных под тенью деревьев. Только партнер мог меняться, но этот был такой милый. Он нежно держал ее руку в своей. Потом быстро повернул ладонью кверху, поднес к губам и поцеловал.

– Изабелла! – Шепот его смешался с музыкой, их словно плавно качнуло друг к другу. Она задышала чаще. – Позволь тебя поцеловать, Изабелла! – Полуоткрыв губы, она повернулась к нему в темноте. И вдруг их оглушили голоса, топот бегущих ног. Мгновенно Эмори включил бра над диваном, и когда в комнату ворвалось трое, в том числе рассерженный, соскучившийся по танцам Фрогги, он уже небрежно листал журналы на столе, а она сидела, спокойная, безмятежная, и даже встретила их приветливой улыбкой. Но сердце у нее отчаянно билось, и она чувствовала себя обделенной.

Все было кончено. Их шумно тащили в зал, они переглянулись, его взгляд выражал отчаяние, ее – сожаление. А потом вечер пошел своим чередом, и кавалеры, вновь обретя уверенность, стали бойчее прежнего перехватывать девушек.

Без четверти двенадцать Эмори чинно простился с Изабеллой, стоя среди кучки гостей, подошедших пожелать ему счастливого пути. На секунду хладнокровие изменило ему, да и ее передернуло, когда какой-то остряк, прячась за чужими спинами, крикнул:

– Вы бы проводили его на вокзал, Изабелла!

Он чуть крепче, чем нужно, сжал ее руку, она ответила ему на пожатие, как ответила в этот вечер уже многим, и это было все.

В два часа ночи, вернувшись домой, Салли Уэдерби спросила, успели ли они с Эмори «развлечься» в маленькой гостиной. Изабелла обратила к ней невозмутимо спокойное лицо. В глазах ее светилась безгрешная мечтательность современной Жанны д’Арк.

– Нет, – отвечала она. – Я больше такими вещами не занимаюсь. Он просил меня, но я не захотела.

Ложась в постель, она старалась угадать, что он ей напишет завтра в письме с пометкой «срочное». У него такие красивые губы – неужели она никогда…

– «Тринадцать ангелов их сон оберегали…» – сонно пропела Салли в соседней комнате.

– К черту, – пробормотала Изабелла, кулаком взбивая подушку и стараясь не смять прохладные простыни. – К черту.

Карнавал

Эмори, попав в «Принстонскую газету», наконец-то нашел себя. По мере того как приближались выборы, мелкие снобы, эти безошибочные барометры успеха, относились к нему все почтительнее, и старшекурсники заглядывали к нему и к Тому, неловко усаживались на столы и на ручки кресел и болтали о чем угодно, кроме того, что их действительно интересовало. Эмори забавляли устремленные на него внимательные взгляды, и если гости представляли какой-нибудь малоинтересный клуб, с превеликим удовольствием шокировал их еретическими высказываниями.

– Минуточку, – ошарашил он как-то вопросом одну делегацию, – как вы сказали, вы какой клуб представляете?

С гостями из «Плюща», «Коттеджа» и «Тигра» он разыгрывал «наивного, неиспорченного юношу», в простоте душевной и не догадывающегося, зачем к нему явились.

В знаменательное утро в начале марта, когда весь университет был охвачен массовой истерией, он, забрав с собой Алека, пробрался в «Коттедж» и стал с интересом наблюдать своих посходивших с ума однокашников.

Были среди них мотыльки, метавшиеся из клуба в клуб, были друзья трехдневной давности, чуть не со слезами заявлявшие, что им непременно нужно быть в одном клубе, что они жить друг без друга не могут; вспыхивали внезапные ссоры, когда студент, только что выдвинувшийся из толпы, припоминал кому-то прошлогоднюю обиду. Еще вчера неизвестные личности, набрав вожделенное число голосов, сразу становились важными птицами, а другие, про которых говорили, что успех им обеспечен, обнаруживали, что успели нажить врагов, и, сразу почувствовав себя одинокими и всеми покинутыми, во всеуслышание заявляли, что уходят из университета.

Вокруг себя Эмори видел людей забаллотированных – один за то, что носил зеленую шляпу, другой за то, что «одевается, как манекен от портного», за то, что «однажды напился, как не подобает джентльмену», и еще по каким-то причинам, известным только тем, кто сам опускал черные шары.

Эта оргия всеобщей общительности завершилась грандиозным пиршеством в ресторане Нассау, где пунш разливали из гигантских мисок и весь нижний этаж кружился в бредовой карусели голосов и лиц.

– Эй, Дибби, поздравляю!

– Молодец, Том, в «Шапке»-то тебя как поддержали!

– Керри, скажи-ка…

– Эй, Керри, ты, я слышал, прошел в «Тигр» с прочими гиревиками?

– Уж конечно, не в «Коттедж», там пусть наши дамские угодники отсиживаются.

– Овертон, говорят, в обморок упал, когда его приняли в «Плющ». Даже записываться не пошел в первый день. Вскочил на велосипед и погнал узнавать, не произошло ли ошибки.

– А ты-то, старый повеса, как попал в «Шапку»?

– Поздравляю!

– И тебя также. Голосов ты, я слышал, набрал ого!

Когда закрылся бар, они, сбившись кучками, с песнями разбрелись по засыпанным снегом улицам и садам, теша себя заблуждением, что эпоха напряжения и снобизма наконец-то осталась позади и в ближайшие два года они могут делать все, что пожелают.

Много лет спустя Эмори вспоминал эту вторую университетскую весну как самое счастливое время своей жизни. Душа его была в полной гармонии с окружающим; в эти апрельские дни у него не было иных желаний, кроме как дышать, и мечтать, и наслаждаться общением со старыми и новыми друзьями.

Однажды утром к нему ворвался Алек Коннедж, и он, открыв глаза, сразу увидел в окно сверкающее на солнце здание Кембл-холла.

– Ты, Первородный Грех, проснись и пошевеливайся. Через полчаса чтоб был у кафе Ренвика. Имеется автомобиль. – Он снял со стола крышку и со всем, что на ней стояло, осторожно пристроил на кровати.

– А откуда автомобиль? – недоверчиво спросил Эмори.

– Во временном владении. А вздумаешь придираться, так не видать тебе его как своих ушей.

– Я, пожалуй, еще посплю, – сказал Эмори и, снова откинувшись на подушку, потянулся за сигаретой.

– Что?!

– А чем плохо? У меня в одиннадцать тридцать лекция.

– Филин ты несчастный! Конечно, если тебе не хочется съездить к морю…

Одним прыжком Эмори выскочил из постели, и вся мелочь с крышки стола разлетелась по полу. Море… Сколько лет он его не видел, с тех самых пор, как они с матерью кочевали по всей стране…

– А кто едет? – спросил он, натягивая брюки.

– Дик Хамберд, и Керри Холидэй, и Джесси Ферренби, и… в общем, человек шесть, кажется. Давай поживее!

Через десять минут Эмори уже уписывал у Ренвика корнфлекс с молоком, а в половине десятого веселая компания покатила прочь из города, держа путь к песчаным пляжам Дил-Бич.

– Понимаешь, – объяснил Керри, – автомобиль прибыл из тех краев. Точнее говоря, неизвестные лица угнали его из Эсбери-Парк и бросили в Принстоне, а сами отбыли на Запад. И наш Хитрый Хамберд получил в городском управлении разрешение доставить его обратно владельцам.

Ферренби, сидевший впереди, вдруг обернулся:

– Деньги у кого-нибудь есть?

Единодушное и громкое «Нет!» было ему ответом.

– Это уже интересно.

– Деньги? Что такое деньги? На худой конец продадим машину.

– Или получим с хозяина вознаграждение за спасенное имущество.

– А что мы будем есть? – спросил Эмори.

– Ну, знаешь ли, – с укором возразил Керри, – ты что же, думаешь, у Керри не хватит смекалки на каких-то три дня? Бывало, люди годами ничего не ели. Ты почитай журнал «Бойскаут».

– Три дня, – задумчиво произнес Эмори. – А у меня лекции…

– Один из трех дней – воскресенье.

– Все равно, мне можно пропустить еще только шесть лекций, а впереди целых полтора месяца.

– Выкинуть его за борт!

– Пешком идти домой? Нет, лень.

– Эмори, а тебе не кажется, что ты «высовываешься»?

– Научись относиться к себе критически, Эмори.

Эмори смирился, умолк и стал созерцать окрестности. Почему-то вспомнился Суинберн:

Окончен срок пустоты и печали,

Окончено время снега и сна,

Дни, что влюбленных зло разлучали,

Свет, что слабеет, и тьма, что сильна;

С мыслью о времени – скорби забыты,

Почки набухли, морозы убиты,

И, году листвой возвестив о начале,

Цветок за цветком, возникает весна.

Густым тростником замедлен поток…

– Что с тобой, Эмори? Эмори размышляет о поэзии, о цветочках и птичках. По глазам видно.

– Нет, – соврал Эмори. – Я думаю о «Принстонской газете». Мне сегодня вечером нужно было зайти в редакцию, но, наверно, откуда-нибудь можно будет позвонить.

– О-о, – почтительно протянул Керри, – уж эти мне важные шишки…

Эмори залился краской, и ему показалось, что Ферренби, не прошедший по тому же конкурсу, слегка поморщился. Керри, конечно, просто валяет дурака, но он прав – не стоило упоминать про «Принстонскую газету».

День был безоблачный, они ехали быстро, и когда в лицо потянуло соленым ветерком, Эмори сразу представил себе океан, и длинные, ровные песчаные отмели, и красные крыши над синей водой. И вот уже они промчались через городок, и все это вспыхнуло у него перед глазами, всколыхнув целую бурю давно дремавших чувств.

– Ой, смотрите! – воскликнул он.

– Что?

– Стойте, я хочу выйти, я же этого восемь лет не видел. Милые, хорошие, остановитесь!

– Удивительный ребенок, – заметил Алек.

– Да, он у нас со странностями.

Однако автомобиль послушно остановили у обочины, и Эмори бегом бросился к прибрежной дорожке.

Его поразило, что море синее, что оно огромное, что оно ревет не умолкая, – словом, все самое банальное, чем может поразить океан, но если б ему в ту минуту сказали, что все это банально, он только ахнул бы от изумления.

– Пора закусить, – распорядился Керри, подходя к нему вместе с остальными. – Пошли, Эмори, брось считать ворон и спустись на землю… Начнем с самого лучшего отеля, – продолжал он, – а потом дальше – по нисходящей.

Они прошествовали по набережной до внушительного вида гостиницы, вошли в ресторан и расположились за столиком.

– Восемь коктейлей «Бронкс», – заказал Алек. – Сандвич покрупнее и картофель «жюльен». Закуску на одного. Остальное на всех.

Эмори почти не ел, он выбрал стул, с которого мог смотреть на море и словно чувствовать его колыхание. Поев, они еще посидели, покурили.

– Сколько там с нас?

Кто-то заглянул в счет.

– Восемь тридцать пять.

– Грабеж средь бела дня. Мы им дадим два доллара и доллар на чай. Ну-ка, Керри, займись сбором мелочи.

Подошел официант, Керри вручил ему доллар, два доллара небрежно бросил на счет и отвернулся. Они не спеша двинулись к выходу, но через минуту встревоженный виночерпий догнал их.

– Вы ошиблись, сэр.

Керри взял у него счет и внимательно прочитал.

– Все правильно, – сказал он, важно покачав головой, и, аккуратно разорвав счет на четыре куска, протянул их официанту, а тот, ничего не поняв, только бессмысленно смотрел им вслед, пока они выходили на улицу.

– А он не поднимет тревогу?

– Нет, – сказал Керри. – Сперва он решит, что мы – сыновья хозяина, потом еще раз изучит счет и пойдет к метрдотелю, а мы тем временем…

Автомобиль они оставили в Эсбери и на трамвае доехали до Алленхерста, потолкались среди тентов на пляже. В четыре часа подкрепились в закусочной, заплатив совсем уж ничтожную долю суммы, указанной в счете, – было что-то неотразимое в их внешности, в спокойной, уверенной манере, и никто не пытался их задержать.

– Понимаешь, Эмори, мы – социалисты марксистского толка, – объяснил Керри. – Мы – против частной собственности и претворяем свои теории в жизнь.

– Близится вечер, – напомнил Эмори.

– Выше голову, доверься Холидэю.

В шестом часу они совсем развеселились и, сцепившись под руки, двинулись по набережной, распевая заунывную песню про печальные волны морские. Неожиданно Керри заметил в толпе лицо, чем-то его привлекшее, и, отделившись от остальных, через минуту появился снова, ведя за руку одну из самых некрасивых девушек, каких Эмори приходилось видеть. Ее бледный рот растянулся в улыбке, зубы клином выдавались вперед, маленькие косящие глаза заискивающе выглядывали из-за немного скривленного носа. Керри торжественно познакомил ее со всей компанией:

– Мисс Калука, гавайская королева. Разрешите представить вам моих друзей: мистеры Коннедж, Слоун, Хамберд, Ферренби и Блейн.

Девушка всем по очереди сделала книксен. «Бедняга, – подумал Эмори, – наверно, ее еще ни разу никто не замечал; может быть, она не вполне нормальная». За всю дорогу (Керри пригласил ее поужинать) она не сказала ничего, что могло бы его в этом разубедить.

– Она предпочитает свои национальные блюда, – серьезно сообщил Алек официанту, – а впрочем, сойдет и любая другая пища, лишь бы погрубее.

За ужином он был с ней изысканно почтителен и вежлив. Керри, сидевший с другой стороны от нее, беспардонно с ней любезничал, а она хихикала и жеманилась. Эмори молча наблюдал эту комедию, думая о том, какой легкий человек Керри, как он самому пустяковому случаю умеет придать законченность и форму. В большей или меньшей мере то же относилось ко всем этим юношам, и Эмори отдыхал душой в их обществе. Как правило, люди нравились ему поодиночке, а любой компании он побаивался, если только сам не был ее центром. Он пробовал разобраться в том, кто какой вклад вносит в общее настроение. Душой общества были Алек и Керри – душой, но не центром. А главенствовали, пожалуй, молчаливый Хамберд и Слоун, чуть раздражительный, чуть высокомерный.

Дик Хамберд еще с первого курса стал для Эмори идеалом аристократа. Он был сухощав, но крепко сбит, черные курчавые волосы, правильные черты лица, смуглая кожа. Что бы он ни сказал – все звучало к месту. Отчаянно храбр, очень неглуп, острое чувство чести и притом обаяние, не позволявшее заподозрить его в лицемерной праведности. Даже изрядно выпив, он оставался в форме, даже его рискованные выходки не подходили под понятие «высовываться». Ему подражали в одежде, пытались подражать в манере говорить… Эмори решил, что он, вероятно, не принадлежит к авангарду человечества, но видеть его другим не хотел бы…

Хамберд отличался от типичных здоровых молодых буржуа – он, например, никогда не потел. Другим стоит фамильярно поговорить с шофером, и им ответят не менее фамильярно; а Хамберд мог бы позавтракать у «Шерри» с негром – и всем почему-то было бы ясно, что это в порядке вещей. Он не был снобом, хотя общался только с половиной своего курса. В приятелях у него числились и тузы, и мелкая сошка, но втереться к нему в дружбу было невозможно. Слуги его обожали, для них он был царь и Бог. Он казался эталоном для всякого, притязающего на принадлежность к верхушке общества.

– Он похож на портреты из «Иллюстрейтед Лондон ньюс», – сказал как-то Эмори Алеку, – знаешь – английские офицеры, погибшие на войне.

– Если тебя не страшит неприглядная правда, – ответил тогда Алек, – могу тебе сообщить, что его отец был продавцом в бакалейной лавке, потом в Такоме разбогател на продаже недвижимости, а в Нью-Йорк перебрался десять лет назад.

У Эмори тревожно засосало под ложечкой.

Эта их вылазка оказалась возможной потому, что после клубных выборов весь курс словно перетряхнуло, словно то была последняя попытка получше узнать друг друга, сблизиться, устоять против замкнутого духа тех же клубов. Это была разрядка после университетских условностей, с которыми они до сих пор так старательно считались.

После ужина они проводили Калуку на набережную, потом побрели по пляжу обратно в Эсбери. Вечернее море вызывало совсем иные чувства – исчезли его краски, его извечность, теперь это была холодная пустыня безрадостных северных саг. Эмори вспомнилась строка из Киплинга:

Берега Луканона, когда там не ступала нога моржелова…

И все-таки это тоже была музыка бесконечно печальная.

К десяти часам они остались без единого цента. Последние одиннадцать центов поглотил роскошный ужин, и они шли по набережной, пели, заходили в пассажи и под освещенные арки, останавливались послушать каждый уличный оркестр. Один раз Керри организовал сбор пожертвований на французских детей, которых война оставила сиротами; они собрали доллар и двадцать центов и на эти деньги купили бренди, чтобы не простудиться от ночного холода. Закончили они день в кино, где смотрели какую-то старую комедию, время от времени разражаясь громовым хохотом к удивлению и недовольству остальной публики. В кино они проникли как опытные стратеги: каждый, проходя мимо контролера, кивал через плечо на следующего. Слоун, замыкавший шествие, убедившись, что остальные уже рассыпались по рядам, снял с себя всякую ответственность – он, мол, их и в глаза не видал, а когда разъяренный контролер кинулся в зал, не спеша вошел туда за ним следом.

Позже они собрались у казино и подготовились к ночевке. Керри уломал сторожа, чтобы тот позволил им спать на веранде, вместо матрасов и одеял они натаскали туда целую кучу ковров из кабинок, проболтали до полуночи, а потом уснули как убитые, хотя Эмори очень старался не спать, чтобы полюбоваться океаном, освещенным совершенно необыкновенной луной.

Так они прожили два счастливых дня, передвигаясь вдоль побережья то на трамвае, то пешком по людной береговой дорожке, изредка пируя за столом какого-нибудь богача, а чаще – питаясь более чем скромно за счет простодушных хозяев закусочных. В моментальной фотографии они снялись в восьми разных видах. Керри придумывал мизансцены: то это была студенческая футбольная команда, то шайка ист-сайдских гангстеров в пиджаках наизнанку, а сам он восседал в центре на картонном полумесяце. Вероятно, снимки эти и по сей день хранятся у фотографа, во всяком случае, заказчики за ними не явились. Погода держалась прекрасная, и они опять ночевали на воздухе, и Эмори опять уснул, как ни старался лежать с открытыми глазами.

Настало воскресенье, торжественно-респектабельное, и они возвратились в Принстон на «фордах» попутных фермеров и разошлись по домам, чихая и сморкаясь, но вполне довольные своей поездкой.

Еще больше, чем в прошлом году, Эмори запускал академические занятия – не умышленно, а из-за лени и переизбытка привходящих интересов. Его не влекла ни аналитическая геометрия, ни монотонные двустишия Корнеля и Расина, и даже психология, от которой он так много ждал, оказалась скучнейшим предметом – не исследование свойств и влияний человеческого сознания, а сплошь мускульные реакции и биологические термины. Занятия эти начинались в полдень, когда его особенно клонило ко сну, и, установив, что почти во всех случаях подходит формула «субъективно и объективно, сэр», он с успехом ею пользовался. Вся группа ликовала, когда Ферренби или Слоун, услышав вопрос, обращенный к нему, толкали его в бок и он в полусне произносил спасительные слова.

То и дело они куда-нибудь уезжали – в Орендж или на море, реже – в Нью-Йорк или Филадельфию, а однажды, собрав четырнадцать официанток от Чайлдса, целый вечер катали их по Пятой авеню на империале автобуса. Все они уже напропускали больше лекций, чем дозволялось правилами, а это означало дополнительные занятия в будущем учебном году, но весна брала свое – очень уж заманчивы были эти эскапады. В мае Эмори выбрали в комиссию по устройству летнего бала, и теперь, подробно обсуждая с Алеком возможный состав студенческого Совета старших курсов, они среди первых кандидатов неизменно называли себя. В Совет, как правило, входило восемнадцать студентов, особенно чем-нибудь отличившихся, и футбольные достижения Алека, а также твердое намерение Эмори сменить Бэрна Холидэя на посту главного редактора «Принстонской газеты» давали все основания для таких предположений. Как ни странно, оба они включали в число кандидатов и Тома Д’Инвильерса, что год назад было бы воспринято как шутка.

Всю весну, то реже, то чаще, Эмори переписывался с Изабеллой Борже, ссорился с ней и мирился, а главным образом подыскивал синонимы к слову «любовь». В письмах Изабелла оказалась огорчительно сдержанной и даже бесчувственной, но Эмори не терял надежды, что в широких весенних просторах этот экзотический цветок распустится так же, как в маленькой гостиной клуба Миннегага. В мае он стал чуть ли не каждый вечер сочинять ей письма на тридцать две страницы и отсылал их по два сразу, надписав на толстых конвертах «Часть 1» и «Часть 2».

– Ох, Алек, по-моему, колледж мне слегка надоел, – грустно признался он во время одной из их вечерних прогулок.

– Ты знаешь, и мне, пожалуй, тоже.

– Хочу жить в маленьком домике в деревне, в каких-нибудь теплых краях, с женой, а заниматься чем-нибудь ровно столько, чтобы не сдохнуть со скуки.

– Вот-вот, и я так же.

– Хорошо бы бросить университет.

– А девушка твоя как считает?

– Ну что ты! – в ужасе воскликнул Эмори. – Она и не думает о замужестве… по крайней мере сейчас. Я ведь говорю вообще, о будущем.

– А моя очень даже думает. Мы помолвлены.

– Да ну?

– Правда. Ты, пожалуйста, никому не говори, но, может быть, на будущий год я сюда не вернусь.

– Но тебе же только двадцать лет. Бросить колледж…

– А сам только что говорил…

– Верно, – перебил его Эмори. – Но это так, мечты. Просто как-то грустно бывает в такие вот чудесные вечера. И кажется, что других таких уже не будет, а я не все от них беру, что можно. Если б еще моя девушка жила здесь. Но жениться – нет, куда там. Да еще отец пишет, что доходы у него уменьшились.

– Да, вечеров жалко, – согласился Алек.

Но Эмори только вздохнул – у него вечера не пропадали даром. Под крышкой старых часов он хранил маленький снимок Изабеллы, и почти каждый вечер он ставил его перед собой, садился у окна, погасив в комнате все лампы, кроме одной, на столе, и писал ей сумасбродные письма.

«…так трудно выразить словами, что я чувствую, когда так много думаю о Вас; Вы стали для меня грезой, описать которую невозможно. Ваше последнее письмо просто удивительное, я перечитал его раз шесть, особенно последний кусок, но иногда мне так хочется, чтобы Вы были откровеннее и написали, что Вы на самом деле обо мне думаете, но последнее Ваше письмо – прелесть, я просто не знаю, как дождусь июня! Непременно устройте так, чтобы приехать на наш бал. Я уверен, что все будет замечательно, и мне хочется, чтобы Вы побывали здесь в конце такого замечательного года. Я часто вспоминаю, что Вы сказали в тот вечер, и все думаю, насколько это было серьезно. Если б это были не Вы… но, понимаете, когда я Вас в первый раз увидел, мне показалось, что Вы – ветреная, и Вы пользуетесь таким успехом, ну, в общем, мне просто не верится, что я Вам нравлюсь больше всех.

Изабелла, милая, сегодня такой удивительный вечер. Где-то вдалеке кто-то играет на мандолине «Луна любви», и эта музыка словно ведет Вас сюда, в мою комнату. А сейчас он заиграл «Прощайте, мальчики, с меня довольно», и это как раз по мне. Потому что с меня тоже всего довольно. Я решил не выпить больше ни одного коктейля, и я знаю, что никогда больше не полюблю – просто не смогу, – Вы настолько стали частью моих дней и ночей, что я никогда и думать не смогу о другой девушке. Я их встречаю сколько угодно, но они меня не интересуют. Я не хочу сказать, что я пресыщен, дело не в этом. Просто я влюблен. О, Изабелла, дорогая (не могу я называть Вас просто Изабелла и очень опасаюсь, как бы мне в июне не выпалить «дорогая» при Ваших родителях), приезжайте на наш бал обязательно, а потом я на денек приеду к Вам, и все будет чудесно…»

И так далее, нескончаемое повторение все того же, казавшееся им обоим безмерно прекрасным, безмерно новым.

Настал июнь, жара и лень так их разморили, что даже мысль об экзаменах не могла их встряхнуть, и они проводили вечера во дворе клуба «Коттедж», лениво переговариваясь о том о сем, пока весь склон, спускающийся к Стони-Брук, не расплывался в голубоватой мгле, и кусты сирени белели вокруг теннисных кортов, и слова сменялись безмолвным дымком сигарет… а потом по безлюдным Проспект-авеню и Мак-Кош, где отовсюду неслись обрывки песен, – домой, к жаркой и неумолчно оживленной Нассау-стрит.

Том Д’Инвильерс и Эмори почти перестали спать: весь курс охватила лихорадка азартных игр, и не раз в эти душные ночи они играли в кости до трех часов. А однажды, наигравшись до одури, вышли из комнаты Слоуна, когда уже пала роса и звезды в небе побледнели.

– Хорошо бы добыть велосипеды и покататься, а, Том? – предложил Эмори.

– Давай. Я совсем не устал, а теперь когда еще выберешься, ведь с понедельника надо готовиться к празднику.

В одном из дворов они нашли два незапертых велосипеда и в четверть четвертого уже катили по дороге на Лоренсвилл.

– Ты как думаешь проводить лето, Эмори?

– Не спрашивай. Наверно, как всегда. Месяца полтора в Лейк-Джинева – между прочим, не забудь, что в июле ты у меня там погостишь, – потом Миннеаполис, а значит – чуть не каждый день танцульки, и нежности, и скука смертная… Но признайся, Том, – добавил он неожиданно, – этот год был просто изумительный, верно?

– Нет, – решительно заявил Том – новый, совсем не прошлогодний Том в костюме от Брукса и модных ботинках. – Эту партию я выиграл, но больше играть мне неохота. Тебе-то что, ты – как резиновый мячик, и тебе это даже идет, а мне осточертело приноравливаться к здешним снобам. Я хочу жить там, где о людях судят не по цвету галстуков и фасону воротничков.

– Ничего у тебя не выйдет, Том, – возразил Эмори, глядя на светлеющую впереди дорогу. – Теперь где бы ты ни был, ты всех будешь бессознательно мерить одной меркой – либо у человека это есть, либо нет. Хочешь не хочешь, а клеймо мы на тебе поставили. Ты – принстонец.

– А раз так, – высокий, надтреснутый голос Тома жалобно зазвенел, – зачем мне вообще сюда возвращаться? Все, что Принстон может предложить, я усвоил. Еще два года корпеть над учебниками и подвизаться в каком-нибудь клубе – что это мне даст? Только то, что я окончательно стану рабом условностей и совсем потеряю себя? Я и сейчас уже до того обезличился, что вообще не понимаю, как я еще живу.

– Но ты упускаешь из виду главное, – сказал Эмори. – Вся беда в том, что вездесущий снобизм открылся тебе слишком неожиданно и резко. А вообще-то думающий человек неизбежно обретает в Принстоне общественное сознание.

– Уж не ты ли меня этому выучил? – спросил Том, с усмешкой поглядывая на него в сером полумраке.

Эмори тихонько рассмеялся:

– А разве нет?

– Иногда мне думается, – медленно произнес Том, – что ты – мой злой гений. Из меня мог бы получиться неплохой поэт.

– Ну, знаешь ли, это уже нечестно. Ты пожелал учиться в одном из восточных колледжей. И у тебя открылись глаза на то, как люди подличают, норовя пробиться повыше. А мог бы все эти годы прожить незрячим – как наш Марти Кэй, – и это тебе тоже не понравилось бы.

– Да, – согласился Том, – тут ты прав. Это мне не понравилось бы. А все-таки обидно, когда из тебя к двадцати годам успевают сделать циника.

– Я-то такой от рождения, – негромко сказал Эмори. – Я – циник-идеалист. – Он умолк и спросил себя, есть ли в этих словах какой-нибудь смысл.

Они доехали до спящей Лоренсвиллской школы и повернули обратно.

– Хорошо вот так ехать, правда? – сказал Том после долгого молчания.

– Да, хорошо, чудесно. Сегодня все хорошо. А впереди еще долгое жаркое лето и Изабелла!

– Ох уж эта мне твоя Изабелла. Пари держу, что она глупа, как… Давай лучше почитаем стихи.

И Эмори усладил слух придорожных кустов «Одой к соловью».

– Я никогда не стану поэтом, – сказал он, дочитав до конца. – Чувственное восприятие мира у меня недостаточно тонкое. Красота для меня существует только в самых своих явных проявлениях – женщины, весенние вечера, музыка в ночи, море. А таких тонкостей, как «серебром рокочущие трубы», я не улавливаю. Умственно я кое-чего, возможно, достигну, но стихи если и буду писать, так в лучшем случае посредственные.

Они въехали в Принстон, когда солнце уже расцветило небо, как географическую карту, и помчались принять душ, которым пришлось обойтись вместо сна. К полудню на улицах появились группы бывших принстонцев – в ярких костюмах, с оркестрами и хорами, и устремились на свидание с однокашниками к легким павильонам, над которыми реяли на ветру оранжево-черные флаги. Эмори долго смотрел на павильончик с надписью «Выпуск 69-го года». Там сидели несколько седых стариков и тихо беседовали, глядя на шагающие мимо них новые поколения.

Под дуговым фонарем

И тут из-за гребня июня на Эмори внезапно глянули изумрудные глаза трагедии. На следующий день после велосипедной прогулки веселая компания отправилась в Нью-Йорк на поиски приключений, и в обратный путь они пустились часов в двенадцать ночи, на двух автомобилях. В Нью-Йорке они покутили на славу и не все были одинаково трезвы. Эмори ехал во второй машине, где-то они ошиблись поворотом и сбились с дороги и теперь спешили, чтобы наверстать упущенное время.

Ночь была ясная, ощущение скорости пьянило не хуже вина. В сознании Эмори бродили смутные призраки двух стихотворных строф…

В ночи, серея, проползал мотор. Ничто не нарушало тишину… Как расступается морской простор перед акулой, режущей волну, пред ним деревья расступались вмиг, и реял птиц ночных тревожный крик…

Желтеющий под желтою луной, трактир в тенях и свете промелькнул – но смех слизнуло тишиной ночной… Мотор в июльский ветер вновь нырнул, и снова тьма пространством сгущена, и синевой сменилась желтизна.

Внезапный толчок, машина стала, Эмори в испуге высунулся наружу. Какая-то женщина что-то говорила Алеку, сидевшему за рулем. Много позже он вспомнил, как неопрятно выглядел ее старый халат, как глухо и хрипло звучал голос.

– Вы студенты, из Принстона?

– Да.

– Там один из ваших разбился насмерть, а двое других чуть живы.

– Боже мой!

– Вон, глядите.

Они в ужасе обернулись. В круге света от высокого дугового фонаря ничком лежал человек, а под ним расплывалась лужа крови.

Они выскочили из машины, Эмори успел подумать: затылок, этот затылок… эти волосы… А потом они перевернули тело на спину.

– Это Дик… Дик Хамберд!

– Ох, Господи!

– Пощупай сердце!

И снова каркающий голос старухи, словно бы даже злорадный:

– Да мертвый он, мертвый. Автомобиль перевернулся. Двое, которые легко отделались, внесли других в комнату, а этому уж ничем не поможешь.

Эмори бросился в дом, остальные, войдя за ним следом, положили обмякшее тело на диван в убогой комнатке окном на улицу. На другой кушетке лежал Слоун, тяжело раненный в плечо. Он был в бреду, все повторял, что лекция по химии будет в 8.10.

– Понять не могу, как это случилось, – сказал Ферренби сдавленным голосом. – Дик вел машину, никому не хотел отдать руль, мы ему говорили, что он выпил лишнего, а тут этот чертов поворот… ой, какой ужас… – Он рухнул на пол и затрясся от рыданий.

Приехал врач, потом Эмори подошел к дивану, кто-то дал ему простыню накрыть мертвого. С непонятным хладнокровием он приподнял безжизненную руку и дал ей снова упасть. Лоб был холодный, но лицо еще что-то выражало. Он посмотрел на шнурки от ботинок – сегодня утром Дик их завязывал. Сам завязывал, а теперь он – этот тяжелый белый предмет. Все, что осталось от обаяния и самобытности Дика Хамберда, каким он его знал, – как это все страшно, и обыденно, и прозаично. Всегда в трагедии есть эта нелепость, эта грязь… все так никчемно, бессмысленно… так умирают животные… Эмори вспомнилась попавшая под колеса изуродованная кошка в каком-то из переулков его детства…

– Надо отвезти Ферренби в Принстон.

Эмори вышел на дорогу и поежился от свежего ночного ветра, и от порыва этого ветра кусок крыла на груде искореженного металла задребезжал тихо и жалобно.

Крещендо!

На следующий день его закружило в спасительном праздничном вихре. Стоило ему остаться одному, как в памяти снова и снова возникал приоткрытый рот Дика Хамберда, неуместно красный на белом лице, но усилием воли он заслонял эту картину спешкой мелких насущных забот, выключал ее из сознания.

Изабелла с матерью приехали в четыре часа и по веселой Проспект-авеню проследовали в «Коттедж» пить чай. Клубы в тот вечер по традиции обедали каждый у себя и без гостей, поэтому в семь часов Эмори препоручил Изабеллу знакомому первокурснику, сговорившись встретиться с ней в гимнастическом зале в одиннадцать, когда старшекурсников допускали на бал младших. Наяву она оказалась не хуже, чем жила в его мечтах, и от этого вечера он ждал исполнения многих желаний. В девять часов старшие, выстроившись перед своими клубами, смотрели факельное шествие первокурсников, и Эмори думал, что, наверно, в глазах этих орущих, глазеющих юнцов он и его товарищи – во фраках, на фоне старинных темных стен, в отблесках факелов – зрелище столь же великолепное, каким было для него самого год назад.

Вихрь не утих и наутро. Завтракали вшестером в отдельной маленькой столовой в клубе, и Эмори с Изабеллой, обмениваясь нежными взглядами над тарелками с жареными цыплятами, пребывали в уверенности, что их любовь – навеки. На балу танцевали до пяти утра, причем кавалеры беспрестанно перехватывали друг у друга Изабеллу, и чем дальше, тем чаще и веселее, а в промежутках бегали в гардеробную глотнуть из бутылок, оставленных в карманах плащей, чтобы еще на сутки отодвинуть накопившуюся усталость. Группа кавалеров без постоянных дам – это нечто единое, наделенное одною общей душой. Вот проносится в танце красавица брюнетка, и вся группа, тихо ахнув, подается вперед, а самый проворный разбивает парочку. А когда приближается галопом шестифутовая дылда (гостья Кэя, которой он весь вечер пытался вас представить), вся группа, так же дружно отпрянув назад, начинает с интересом вглядываться в дальние углы зала, потому что вот он, Кэй, взмокший от пота и от волнения, уже пробирается сюда сквозь толпу, высматривая знакомые лица.

– Послушай, старик, тут есть одна прелестная…

– Прости, Кэй, сейчас не могу. Я обещал вызволить одного приятеля.

– Ну, а следующий танец?

– Да нет, я… гм… честное слово, я обещал. Ты мне дай знак, когда она будет свободна.

Эмори с восторгом принял идею Изабеллы уйти на время из зала и покататься на ее машине. Целый упоительный час – он пролетел слишком быстро! – они кружили по тихим дорогам близ Принстона и разговаривали, скользя по поверхности, взволнованно и робко. Эмори, охваченный странной, какой-то детской застенчивостью, даже не пытался поцеловать ее.

На следующий день они покатили в Нью-Йорк, позавтракали там, а после завтрака смотрели в театре серьезную современную пьесу, причем Изабелла весь второй акт проплакала, и Эмори был этим несколько смущен, хотя и преисполнился нежности, украдкой наблюдая за нею. Ему так хотелось осушить ее слезы поцелуями, а она в темноте потянулась к его руке, и он ласково накрыл ее ладонью.

А к шести они уже прибыли в загородный дом семьи Борже на Лонг-Айленде, и Эмори помчался наверх в отведенную ему комнату переодеваться к обеду. Вдевая в манжеты запонки, он вдруг понял, что так наслаждаться жизнью, как сейчас, ему, вероятно, уже никогда больше не суждено. Все вокруг тонуло в священном сиянии его собственной молодости. В Принстоне он сумел выдвинуться в первые ряды. Он влюблен, и ему отвечают взаимностью. Он зажег в комнате все лампы и посмотрел на себя в зеркало, отыскивая в своем лице те качества, что позволяли ему и видеть отчетливее, чем большинство других людей, и принимать твердые решения, и проявлять силу воли. Сейчас он, кажется, ничего не захотел бы изменить в своей жизни… Вот только Оксфорд, возможно, сулил бы более широкое поприще…

В молчании он любовался собой. Как хорошо, что он красив, как идет ему смокинг. Он вышел в коридор, но, дойдя до лестницы, остановился, услышав приближающиеся шаги. То была Изабелла, и никогда еще она вся – от высоко зачесанных блестящих волос до крошечных золотых туфелек – не была так прекрасна.

– Изабелла! – воскликнул он невольно и раскрыл объятия. Как в сказке, она подбежала и упала ему на грудь, и то мгновение, когда губы их впервые встретились, стало вершиной его тщеславия, высшей точкой его юного эгоизма.

Глава III. Эгоист на распутье

– Ой, пусти!

Эмори разжал руки.

– Что случилось?

– Твоя запонка, ой, как больно… вот, гляди.

Она скосила глаза на вырез своего платья, где на белой коже проступило крошечное голубое пятнышко.

– О, Изабелла, прости, – взмолился он. – Какой же я медведь! Я нечаянно, слишком крепко я тебя обнял.

Она нетерпеливо вздернула голову.

– Ну конечно же, не нарочно, Эмори, и не так уж больно, но что нам теперь делать?

– Делать? – удивился он. – Ах, ты про это пятнышко, да это сейчас пройдет.

– Не проходит, – сказала она после того, как с минуту внимательно себя рассматривала. – Все равно видно, так некрасиво, ой, Эмори, как же нам быть, ведь оно как раз на высоте твоего плеча.

– Попробуй потереть, – предложил Эмори, которому стало чуточку смешно.

Она осторожно потерла шею кончиками пальцев, а потом в уголке ее глаза появилась и скатилась по щеке большая слеза.

– Ох, Эмори, – сказала она, подняв на него скорбный взгляд, – если тереть, у меня вся шея станет ярко-красная. Как же мне быть?

В мозгу его всплыла цитата, и он, не удержавшись, произнес ее вслух:

– «Все ароматы Аравии не отмоют эту маленькую руку…»

Она посмотрела на него, и новая слеза блеснула, как льдинка.

– Не очень-то ты мне сочувствуешь.

Он не понял.

– Изабелла, родная, уверяю тебя, что это…

– Не трогай меня! – крикнула она. – Я так расстроена, а ты стоишь и смеешься.

И он опять сказал не то:

– Но, Изабелла, милая, ведь это и правда смешно, а помнишь, мы как раз говорили, что без чувства юмора…

Она не то чтобы улыбнулась, но в уголках ее рта появился слабый невеселый отблеск улыбки.

– Ох, замолчи! – крикнула она вдруг и побежала по коридору назад, к своей комнате. Эмори остался стоять на месте, смущенный и виноватый.

Изабелла появилась снова, в накинутом на плечи легком шарфе, и они спустились по лестнице в молчании, которое не прерывалось в течение всего обеда.

– Изабелла, – сказал он не слишком ласково, едва они сели в машину, чтобы ехать на танцы в Гриничский загородный клуб. – Ты сердишься, и я, кажется, тоже скоро рассержусь. Поцелуй меня, и давай помиримся.

Изабелла недовольно помедлила.

– Не люблю, когда надо мной смеются, – сказала она наконец.

– Я больше не буду. Я и сейчас не смеюсь, верно?

– А смеялся.

– Да не будь ты так по-женски мелочна.

Она чуть скривила губы.

– Какой хочу, такой и буду.

Эмори с трудом удержался от резкого ответа. Он уже понял, что никакой настоящей любви к Изабелле у него нет, но ее холодность задела его самолюбие. Ему хотелось целовать ее, долго и сладко – тогда он мог бы утром уехать и забыть ее. А вот если не выйдет, ему не так-то легко будет успокоиться… Это помешает ему чувствовать себя победителем. Но с другой стороны, не желает он унижаться, просить милости у столь доблестной воительницы, как Изабелла.

Возможно, она обо всем этом догадалась. Во всяком случае, вечер, обещавший стать квинтэссенцией романтики, прошел среди порхания ночных бабочек и аромата садов вдоль дороги, но без нежного лепета и легких вздохов…

Поздно вечером, когда они ужинали в буфетной шоколадным тортом с имбирным пивом, Эмори объявил о своем решении:

– Завтра рано утром я уезжаю.

– Почему?

– А почему бы и нет?

– Это вовсе не обязательно.

– Ну, а я все равно уезжаю.

– Что ж, если ты намерен так глупо себя вести…

– Ну зачем так говорить, – возразил он.

– …просто потому, что я не хочу с тобой целоваться… Ты что же, думаешь…

– Погоди, Изабелла, – перебил он, – ты же знаешь, что дело не в этом, отлично знаешь. Мы дошли до той точки, когда мы либо должны целоваться, либо… либо – ничего. Ты ведь не из нравственных соображений отказываешься.

Она заколебалась.

– Просто не знаю, что и думать о тебе, – начала она, словно ища обходный путь к примирению. – Ты такой странный.

– Чем?

– Ну, понимаешь, я думала, ты очень уверен в себе. Помнишь, ты недавно говорил мне, что можешь сделать все, что захочешь, и добиться всего, чего хочешь.

Эмори покраснел. Он и вправду много чего наговорил ей.

– Ну, помню.

– А сегодня ты не очень-то был уверен в себе. Может быть, у тебя это просто самомнение.

– Это неверно… – Он замялся. – В Принстоне…

– Ох уж твой Принстон. Послушать тебя, так на нем свет клином сошелся. Может, ты правда пишешь лучше всех в своей газете, может, первокурсники правда воображают, что ты герой…

– Ты не понимаешь…

– Прекрасно понимаю. Понимаю, потому что ты все время говоришь о себе, и раньше мне это нравилось, а теперь нет.

– И сегодня я тоже говорил о себе?

– В том-то и дело. Сегодня ты совсем раскис. Только сидел и следил, на кого я смотрю. И потом, когда с тобой говоришь, все время приходится думать. Ты к каждому слову готов придраться.

– Значит, я заставляю тебя думать? – спросил Эмори, невольно польщенный.

– С тобой никаких нервов не хватает, – сказала она сердито. – Когда ты начинаешь разбирать каждое малюсенькое переживание или ощущение, я просто не могу.

– Понятно, – сказал он и беспомощно покачал головой.

– Пошли. – Она встала.

Он машинально встал тоже, и они дошли до подножия лестницы.

– Когда отсюда есть поезд?

– Есть в девять одиннадцать, если тебе действительно нужно уезжать.

– Да, в самом деле нужно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Они уже поднялись по лестнице, и Эмори, поворачивая к своей комнате, как будто уловил на ее лице легкое облачко недовольства. Он лежал в темноте, и не спал, и все думал, очень ему больно или нет, и в какой мере это внезапное горе – только оскорбленное самолюбие, и, может быть, он по самой своей природе не способен на романтическую любовь?

Проснулся он весело, словно ничего и не случилось. Утренний ветерок шевелил кретоновые занавески на окнах, и он слегка удивился, почему он не в своей комнате в Принстоне, где над комодом должен висеть снимок их школьной футбольной команды, а на другой стене – труппа «Треугольника». Потом большие часы в коридоре пробили восемь, и он сразу вспомнил вчерашний вечер. Он вскочил и стал быстро одеваться – нужно успеть уйти из дому, не повидав Изабеллы. То, что вчера казалось несчастьем, сейчас казалось досадной осечкой. В половине девятого он был готов и присел у окна, чувствуя, что сердце у него как-никак сжимается от грусти. Какой насмешкой представилось ему это утро – ясное, солнечное, напоенное благоуханием сада. Внизу, на веранде, послышался голос миссис Борже, и он подумал, где-то сейчас Изабелла.

В дверь постучали.

– Автомобиль будет у подъезда без десяти девять, сэр.

Он опять загляделся на цветущий сад и стал снова и снова повторять про себя строфу из Браунинга, которую когда-то процитировал в письме к Изабелле:

Не знали мы жизни даров,

Не знали судьбы участья:

Слез, смеха, постов, пиров,

Волнений – ну, словом, счастья.

Но у него-то все это впереди. Он ощутил мрачное удовлетворение при мысли, что Изабелла, может быть, всегда была только порождением его фантазии, что выше этого ей не подняться, что никто никогда больше не заставит ее думать. А между тем именно за это она его отвергла, и он вдруг почувствовал, что нет больше сил все думать и думать.

– Ну ее к черту! – сказал он злобно. – Испортила мне весь год!

Сверхчеловек допускает оплошность

В пыльный день в сентябре Эмори прибыл в Принстон и влился в заполнившие улицы толпы студентов, которых ждали переэкзаменовки. Бездарно это было, конечно, так начинать третий учебный год – по четыре часа каждое утро просиживать в душной комнате, усваивая невообразимую скуку сечения конусов. Мистер Руни с шести утра до полуночи натаскивал тупиц – выводил с ними формулы и решал уравнения, выкуривая при этом несметное количество сигарет.

– Ну, Лангедюк, если применить эту формулу, то где будет у нас точка А?

Лангедюк лениво распрямляет все шесть с лишком футов своей футбольной фигуры и пробует сосредоточиться.

– Мм… честное слово, не знаю, мистер Руни.

– Правильно, эту формулу здесь нельзя применить. Этого ответа я от вас и ждал.

– Ну да, ну да, конечно.

– А почему, вам понятно?

– Ну да, в общем, да.

– Если непонятно, скажите. Для этого я с вами и занимаюсь.

– Если можно, мистер Руни, объясните еще раз.

– С удовольствием.

Комната была царством тупости – две огромные этажерки с бумагой, перед ними – мистер Руни без пиджака, а вокруг, развалившись на стульях, – десятка полтора студентов: Фред Слоун, лучший бейсболист, которому во что бы то ни стало нужно было сохранить свое место в команде; Лангедюк, которому предстояло этой осенью победить йельцев, если только он сдаст свои несчастные пятьдесят процентов; Мак-Дауэлл, развеселый второкурсник, считавший для себя удачей готовиться к переэкзаменовке вместе со всеми этими чемпионами.

– Кого мне жаль, так это тех бедняг, у кого нет денег на эти занятия, – сказал он как-то Эмори, вяло жуя бледными губами сигарету. – Ведь им придется подгонять самим, во время семестра. Скука-то какая, в Нью-Йорке во время семестра можно провести время и поинтереснее. Скорее всего они просто не подумали, чего себя лишают. – Тон мистера Мак-Дауэлла был до того панибратский, что Эмори чуть не вышвырнул его в окно… Дурачок несчастный, в феврале его мамочка удивится, почему он не вступил ни в какой клуб, и увеличит ему содержание…

В унылой, без искры веселья атмосфере сквозь дым временами звучали беспомощные возгласы: «Не понимаю! Мистер Руни, повторите, пожалуйста!» Но большинство студентов по глупости или по лени не задавали вопросов, даже когда ничего не понимали, и к последним принадлежал Эмори. Он не мог принудить себя вникнуть в сечение конусов; спокойная, дразнящая их закономерность, заполнявшая неаппетитные апартаменты мистера Руни, превращала любое уравнение в неразрешимый ребус. В последний вечер он посидел над учебником, прикладывая ко лбу мокрое полотенце, а утром беспечно отправился на экзамен, не понимая, куда девалось его весеннее честолюбие и почему жизнь стала такой тусклой и серой. После ссоры с Изабеллой академические успехи как-то сразу перестали его волновать, и к возможному провалу он относился почти равнодушно, хотя этот провал должен был неизбежно повлечь за собой уход с поста редактора «Принстонской газеты» и лишить его каких бы то ни было шансов попасть в члены Совета старшекурсников.

Может, еще кривая вывезет.

Он зевнул, небрежно написал на папке присягу, что работал честно, и вперевалку вышел из аудитории.

– Если ты не сдал, – сказал только что приехавший Алек, сидя у окна в комнате Эмори и обсуждая с ним, как лучше развесить картины и снимки, – значит, ты последний идиот. И в клубе, и вообще в университете твои акции упадут, как камень в воду.

– Сам знаю. Можешь не объяснять.

– И поделом тебе. За такое поведение из «Принстонской» хоть кого вышибут, и правильно сделают.

– Ладно, хватит, – рассердился Эмори. – Посмотрим, как будет, а пока помалкивай. Не желаю я, чтобы в клубе все меня про это спрашивали, точно я картофелина, которую выращивают на приз для выставки огородников.

Вечером неделю спустя Эмори по дороге к Ренвику остановился под своим окном и, увидев наверху свет, крикнул:

– Эй, Том, почта есть?

В желтом квадрате света появилась голова Алека.

– Да, тебе пришло извещение.

У Эмори заколотилось сердце.

– Какой листок, розовый или голубой?

– Не знаю. Сам увидишь.

Он прошел прямо к столу и только тогда вдруг заметил, что в комнате есть и еще люди.

– Здорово, Керри. – Он выбрал самый вежливый тон. – О, друзья мои принстонцы! – Видимо, тут собрались все свои, поэтому он взял со стола конверт со штампом «Канцелярия» и нервно взвесил его на ладони.

– Мы имеем здесь важный документ.

– Да открой ты его, Эмори.

– Для усиления драматического эффекта довожу до вашего сведения, что если листок голубой, мое имя больше не значится в руководстве «Принстонской газеты» и моя недолгая карьера закончена.

Он умолк и тут только увидел устремленные на него голодные, внимательные глаза Ферренби. Эмори ответил ему выразительным взглядом.

– Читайте примитивные эмоции на моем лице, джентльмены.

Он разорвал конверт и поглядел листок на свет.

– Ну?

– Розовый или голубой?

– Говори же!

– Мы ждем, Эмори.

– Улыбнись или выругайся, ну же!

Пауза… пролетел рой секунд… он посмотрел еще раз, и еще один рой улетел в вечность.

– Небесно-голубой, джентльмены…

Похмелье

Все, что Эмори делал в том учебном году с начала сентября и до конца весны, было так непоследовательно и бесцельно, что и рассказывать об этом едва ли стоит. Разумеется, он тотчас пожалел о том, чего лишился. Вся его философия успеха развалилась на куски, и он мучился вопросом, почему так случилось.

– Собственная лень, вот и все, – сказал однажды Алек.

– Нет, тут причины глубже. Сейчас мне кажется, что эта неудача была предопределена.

– В клубе на тебя уже косятся. Каждый раз, как кто-нибудь проваливается, нашего полку убывает.

– Не принимаю я такой точки зрения.

– Ты, безусловно, мог бы еще отыграться, стоит только захотеть.

– Ну нет, с этим покончено – я имею в виду свой авторитет в колледже.

– Честно тебе скажу, Эмори, меня не то бесит, что ты не будешь ни в «Принстонской», ни в Совете, а просто что ты не взял себя в руки и не сдал этот несчастный экзамен.

– Ну, а меня, – медленно проговорил Эмори, – меня бесит самый факт. Мое безделье вполне соответствовало моей системе. Просто везение кончилось.

– Скажи лучше, что твоя система кончилась.

– Может, и так.

– И что же ты теперь намерен делать? Поскорее обзавестись новой или прозябать еще два года на ролях бывшего?

– Еще не знаю.

– Да ну же, Эмори, встряхнись!

– Там видно будет.

Позиция Эмори, хоть и опасная, в общем отражала истинное положение дел. Если его реакции на окружающую среду можно было бы изобразить в виде таблицы, она, начиная с первых лет его жизни, выглядела бы примерно так:

1. Изначальный Эмори.

2. Эмори плюс Беатриса.

3. Эмори плюс Беатриса плюс Миннеаполис.

Потом Сент-Реджис разобрал его по кирпичикам и стал строить заново.

4. Эмори плюс Сент-Реджис.

5. Эмори плюс Сент-Реджис плюс Принстон.

Так, приноравливаясь к стандартам, он продвинулся сколько мог по пути к успеху. Изначальный Эмори, лентяй, фантазер, бунтарь, был, можно сказать, похоронен. Он приноровился, он достиг кое-какого успеха, но поскольку успех не удовлетворял его и не захватил его воображения, он бездумно, почти случайно, поставил на всем этом крест, и осталось то, что было когда-то:

6. Изначальный Эмори.

Эпизод финансовый

В День благодарения тихо и без шума скончался его отец. Эмори позабавило, как не вяжется смерть с красотой Лейк-Джинева и сдержанной, полной достоинства манерой матери, и похороны он воспринял иронически терпимо. Он решил, что погребение все же предпочтительнее кремации, и с улыбкой вспомнил, как мальчиком придумал себе очень интересную смерть: медленное отравление кислородом в ветвях высокого дерева. На следующий день после похорон он развлекался в просторной отцовской библиотеке, принимая на диване разные предсмертные позы, выбирая, что будет лучше, когда придет его час, – чтобы его нашли со скрещенными на груди руками (когда-то монсеньор Дарси отозвался о такой позе как наиболее благообразной) или же с руками, закинутыми за голову, что наводило бы на мысль о безбожии и байронизме.

Гораздо интереснее, чем уход отца из мира живых, оказался для Эмори разговор, состоявшийся через несколько дней после похорон между ним, Беатрисой и мистером Бартоном из фирмы их поверенных «Бартон и Крогмен». Впервые он был посвящен в финансовые дела семьи и узнал, каким огромным состоянием владел одно время его отец. Он взял приходно-расходную книгу с надписью «1906 год» и тщательно просмотрел ее. Общая сумма расходов за тот год несколько превышала сто десять тысяч долларов. Из них сорок тысяч были взяты из доходов самой Беатрисы, и подробного отчета о них не было: все шло под рубрикой «Векселя, чеки и кредитные письма, предъявленные Беатрисе Блейн». Остальное было перечислено по пунктам: налоги по имению в Лейк-Джинева и оплата произведенных там ремонтных и прочих работ составили без малого девять тысяч долларов, общие хозяйственные расходы, включая электромобиль Беатрисы и купленный в том году новый французский автомобиль, – свыше тридцати пяти тысяч. Записано было и все остальное, причем во многих случаях в записях на правой стороне книги отсутствовали данные, из каких источников эти суммы взяты.

В книге за 1912 год Эмори ждало неприятное открытие: уменьшение количества ценных бумаг и резкое снижение доходов. По деньгам Беатрисы разница была не так разительна, а вот отец его, как выяснилось, в предыдущем году провел ряд неудачных спекуляций с нефтью. Нефти эти операции принесли ничтожно мало, а расходов от Стивена Блейна потребовали огромных. Доходы продолжали снижаться и в последующие три года, и Беатриса впервые стала тратить на содержание дома собственные средства. Впрочем, в 1913 году счет ее врача превысил девять тысяч долларов.

Общее положение дел представлялось мистеру Бартону весьма запутанным и неясным. Имелись недавние капиталовложения, о результате которых еще рано было судить, а кроме того, он подозревал, что за последнее время были и еще спекуляции, и биржевые сделки, заключенные без его ведома и согласия.

Лишь спустя несколько месяцев Беатриса написала сыну, каково на поверку оказалось их финансовое положение. Все, что осталось от состояния Блейнов и О’Хара, – это поместье в Лейк-Джинева и около полумиллиона долларов, вложенных теперь в сравнительно надежные шестипроцентные облигации. Кроме того, Беатриса писала, что надеется при первой возможности обменять все бумаги на акции железнодорожных и трамвайных компаний.

«В чем я уверена, – писала она, – так это в том, что люди хотят путешествовать. Во всяком случае, из такого положения исходит в своей деятельности этот Форд, о котором столько говорят. Поэтому я дала мистеру Бартону указание покупать акции «Северной Тихоокеанской» и компании «Быстрый транзит», как они называют трамвай. Никогда себе не прощу, что вовремя не купила акции «Вифлеемской стали». О них рассказывают поразительные вещи. Ты должен пойти по финансовой линии, Эмори, я уверена, что это как раз для тебя. Начинать нужно, кажется, с рассыльного или кассира, а потом можно продвигаться все выше и выше, почти без предела. Я уверена, что, будь я мужчиной, я бы ничего так не хотела, как заниматься денежными операциями, у меня это стало каким-то старческим увлечением. Но прежде чем продолжать, несколько слов о другом. Я тут на днях познакомилась в гостях с некой миссис Биспам, на редкость любезной женщиной, у нее сын учится в Йеле, так вот она рассказала мне, что он ей написал, что тамошние студенты всю зиму носят летнее белье и даже в самые холодные дни выходят на улицу с мокрыми волосами и в одних полуботинках. Не знаю, распространена ли такая мода и в Принстоне, но ты уж, пожалуйста, не веди себя так глупо. Это грозит не только воспалением легких и детским параличом, но и всякими легочными заболеваниями, а ты им всегда был подвержен. Нельзя рисковать своим здоровьем. Я в этом убедилась. Я не хочу показаться смешной и не настаиваю, как, вероятно, делают некоторые матери, чтобы ты носил ботики, хотя отлично помню, как один раз на рождественских каникулах ты упорно носил их с расстегнутыми пряжками, они еще так забавно хлопали, а застегивать ты их не хотел, потому что все мальчики так ходили. А на следующее Рождество ты уж и галоши не желал надевать, как я тебя ни просила. Тебе, милый, скоро двадцать лет, и не могу я все время быть при тебе и проверять, разумно ли ты поступаешь.

Вот видишь, какое деловое получилось письмо. В прошлый раз я тебя предупреждала, что когда не хватает денег, чтобы делать все, что вздумается, становишься домоседкой и скучной собеседницей, но у нас-то еще есть достаточно, если не слишком транжирить. Береги себя, мой мальчик, и очень тебя прошу, пиши мне хоть раз в неделю, а то, когда от тебя долго нет вестей, я начинаю воображать всякие ужасы.

Целую тебя.

Мама».

Первое появление термина «личность»

На Рождество монсеньор Дарси пригласил Эмори погостить недельку в его Стюартовском дворце на Гудзоне, и они провели немало часов в беседах у камина. Монсеньор еще немного располнел и словно стал еще обходительнее, и Эмори ощутил отдохновение и покой, когда они, расположившись в низких креслах с подушками, степенно, как двое немолодых мужчин, закурили сигары.

– Я все думаю, не бросить ли мне колледж, монсеньор.

– Почему?

– Карьера моя рухнула, вы, конечно, скажете, что это ребячество и все такое, но…

– Вовсе не ребячество, это очень важно. Расскажи-ка мне все по порядку. Обо всем, что ты делал с тех пор, как мы с тобой не виделись.

Эмори заговорил. Он стал подробно описывать крушение своих эгоистических замыслов, и через полчаса от его равнодушного тона не осталось и следа.

– А что бы ты стал делать, если бы ушел из колледжа? – спросил монсеньор.

– Не знаю. Мне хотелось бы поездить по свету, но путешествовать сейчас нельзя из-за этой злосчастной войны. И мама страшно огорчилась бы, если бы я не кончил. Просто не знаю, как быть. Керри Холидэй уговаривает меня ехать вместе с ним в Европу и вступить в эскадрилью имени Лафайета.

– А этого тебе не хочется.

– Когда как. Сейчас я готов хоть завтра уехать.

– Нет, для этого тебе, думается, еще недостаточно надоело жить. Я ведь тебя знаю.

– Наверно, так, – нехотя согласился Эмори. – Просто как подумаешь, что надо бессмысленно тянуть лямку еще год, это кажется самым легким выходом.

– Понимаю. Но, сказать по правде, я не особенно за тебя тревожусь, по-моему, ты эволюционируешь вполне естественно.

– Нет, – возразил Эмори, – я за год растерял половину самого себя.

– Ничего подобного! – решительно заявил монсеньор. – Ты растерял некоторую долю тщеславия, только и всего.

– Ну, а чувствую я себя так, как будто опять только что поступил в Сент-Реджис.

– Напрасно. – Монсеньор покачал головой. – То была неудача, а сейчас это к лучшему. Все ценное, что ты приобретаешь в жизни, придет к тебе не теми путями, на которых ты чего-то искал в прошлом году.

– Что может быть никчемнее моей теперешней апатии?

– Да, если не смотреть вперед… но ты растешь. У тебя есть время подумать, и ты понемногу освобождаешься от своих прежних идей насчет престижа, сверхчеловека и прочего. Такие люди, как мы, не способны ни одну теорию принять целиком. Если мы делаем то, что нужно сейчас, и один час в день оставляем себе на то, чтобы подумать, мы можем творить чудеса, но что касается той или иной всеобъемлющей системы главенства – тут мы обычно садимся в лужу.

– Но я не могу делать то, что нужно сейчас, монсеньор.

– Скажу тебе по секрету, Эмори, я и сам только совсем недавно этому научился. Я могу делать сто дел второстепенных, а вот на том, что нужно сейчас, спотыкаюсь, как ты нынче осенью споткнулся на математике.

– А почему обязательно нужно делать то, что нужно сейчас? Мне всегда кажется, что именно это делать ни к чему.

– Это нужно потому, что мы не индивидуумы, а личности.

– Как интересно. Но что это значит?

– Индивидуальности – это то, чем ты себя воображал, то, чем, судя по твоим рассказам, являются твои Слоун и Керри. Индивидуальность – категория главным образом физическая, она человека скорее принижает, и я знаю случаи, когда после долгой болезни она вообще исчезает. Но пока индивидуум действует, он отмахивается от «ближайшего нужного дела». А личность неизбежно что-то накапливает. Она неразрывно связана с поступками. Это – веревка, на которой навешано много всякого добра, иногда, как у нас с тобой, заманчиво яркого, но личность пользуется этим добром с расчетом и смыслом.

– А из моих самых ярких сокровищ, – с живостью подхватил Эмори его метафору, – многие рассыпались в прах, как раз когда они были мне нужнее всего.

– Да, в том-то и дело. Когда тебе кажется, что накопленный тобою престиж, и таланты, и прочее у всех на виду, тебе ни до кого нет дела, ты сам без труда с любым справляешься.

– Но с другой стороны, без своих сокровищ я совершенно беспомощен.

– Безусловно.

– А ведь это идея.

– Ты сейчас можешь начать с нуля, а Слоуну и Керри это по самой их природе недоступно. Три-четыре побрякушки с тебя слетели, а ты с досады отшвырнул и все остальное. Теперь дело за тем, чтобы собрать новую коллекцию, и чем дальше в будущее ты будешь при этом заглядывать, тем лучше. Но помни, делай то, что нужно сейчас.

– Как вы умеете все прояснить!

В таком духе они беседовали – часто о себе, иногда о философии, о религии, о жизни – что она такое: игра или тайна. Священник словно угадывал мысли Эмори еще раньше, чем тот сам успевал их для себя сформулировать, – так похоже и параллельно работало их сознание.

– Почему я все время составляю списки? – спросил как-то вечером Эмори. – Самые разнообразные списки.

– Потому что ты – человек средневековья, – отвечал монсеньор. – Мы оба с тобой такие. Это страсть к классификации и поискам единого типа.

– Это желание додуматься до чего-то определенного.

– Это ядро схоластики.

– Я, перед тем как поехал к вам, уже стал подозревать, что я ненормальный. Наверно, это была просто поза.

– Пусть это тебя не тревожит. Возможно, для тебя отсутствие позы и есть самая настоящая поза. Позируй на здоровье, но…

– Да?

– Делай то, что нужно сейчас.

По возвращении в колледж Эмори получил от монсеньора несколько писем, давших ему обильную пищу для дальнейших размышлений о себе.

«Боюсь, я внушил тебе, что в конечном счете тебе ничто не грозит; пойми, я просто верю, что ты способен на усилия, а отнюдь не хочу сказать, что ты чего-нибудь добьешься без борьбы. С некоторыми чертами твоего характера тебе неизбежно предстоит считаться, но оповещать о них окружающих не рекомендую. Ты лишен чувствительности, почти не способен на любовь, в тебе есть острота ума, но нет смекалки, есть тщеславие, но нет гордости.

Не поддавайся ощущению собственной никчемности: в жизни ты не раз проявишь себя с самой худшей стороны, как раз когда тебе будет казаться, что ты поступил как герой; и перестань скорбеть об утрате своей «индивидуальности», как ты любишь выражаться. В пятнадцать лет ты весь сиял, как раннее утро, в двадцать ты начнешь излучать печальный свет луны, а когда доживешь до моих лет, от тебя, как от меня сейчас, будет исходить ласковое золотое тепло летнего дня.

Если будешь писать мне, очень прошу, пиши попроще. Твое последнее письмо с рассуждениями об архитектуре было противно читать, до того оно заумно, будто ты обитаешь в каком-то умственном и эмоциональном вакууме; и остерегайся слишком четко делить людей на определенные типы, – ты убедишься, что в молодости люди только и делают, что перепрыгивают из одной категории в другую, и когда ты на каждого нового знакомого наклеиваешь какой-нибудь нелестный ярлык, ты всего-навсего засовываешь его под крышку, а едва у тебя начнутся подлинные конфликты с жизнью, он выскочит из-под крышки, да еще покажет тебе язык. Более ценным маяком для тебя был бы сейчас такой человек, как Леонардо да Винчи.

Ты еще узнаешь и взлеты, и падения, как и я знавал в молодости, но старайся сохранить ясную голову и не кори себя сверх меры, когда дураки или умники вздумают тебя осуждать.

Ты говоришь, что в «женском вопросе» тебе не дает сбиться с пути только уважение к условностям; но дело не только в этом, Эмори: тут замешан и страх, что, раз начав, ты не сможешь остановиться; здесь тебя ждет безумие и гибель, и поверь, я знаю, о чем говорю. Это то необъяснимое шестое чувство, которым человек распознает зло, полуосознанный страх Божий, который мы носим в сердце.

Чему бы ты ни посвятил себя впоследствии – философии, архитектуре, литературе, – я убежден, что ты чувствовал бы себя увереннее, обретя опору в Церкви, но не хочу тебя уговаривать, рискуя утерять твою дружбу, хотя в душе не сомневаюсь, что рано или поздно перед тобой разверзнется «черная бездна папизма». Пиши мне, не забывай.

Искренне тебе преданный

Тэйер Дарси».

Даже чтение у Эмори в этот период пошло под уклон. Он то углублялся в такие туманные закоулки литературы, как Гюисманс, Уолтер Патер и Теофиль Готье, то выискивал особо смачные страницы у Рабле, Боккаччо, Петрония и Светония. Однажды он из любопытства решил обследовать личные библиотеки своих товарищей и решил, что самый типичный образчик – библиотека Слоуна: сочинения Киплинга, О’Генри, Джона Фокса-младшего и Ричарда Хардинга Дэвиса; «Что следует знать каждой немолодой женщине» и «Зов Юкона»; «подарочное издание» Джеймса Уиткомба Райли, растрепанные, исчерканные учебники и, наконец, собственное недавнее открытие, сильно удивившее его на этих полках, – стихи Руперта Брука.

Вместе с Томом Д’Инвильерсом он выискивал среди принстонских светил кандидата в основоположники Великой Традиции Американской Поэзии.

Младшие курсы в том году оказались интереснее, чем в насквозь филистерском Принстоне два года назад. Сейчас жизнь там стала намного разнообразнее, хотя обаяние новизны улетучилось. В прежнем Принстоне они, конечно же, не заметили бы Танадьюка Уайли. Когда этот Танадьюк, второкурсник с огромными ушами, изрекал «Земля, крутясь, несется вниз сквозь зловещие луны предрешенных поколений!», они только недоумевали слегка, почему это звучит не совсем понятно, но в том, что это есть выражение сверхпоэтической души, не сомневались ни минуты. Так, во всяком случае, восприняли его Том и Эмори. Они всерьез уверяли его, что по своему духовному облику он сродни Шелли, и печатали его поэтические опусы, написанные сверхсвободным стихом и прозой, в «Литературном журнале Нассау». Однако гений Танадьюка вмещал все краски своего времени, и вскоре, к великому разочарованию товарищей, он окунулся в богему. Теперь он толковал уже не про «кружение полуденных лун», а про Гринич-Виллидж и вместо шеллиевских «детей мечты», которые так восхищали их и, казалось, столько сулили в будущем, стал общаться с зимними музами, отнюдь не академическими и заточенными в кельях Сорок второй улицы и Бродвея. И они уступили Танадьюка футуристам, решив, что он и его кричащие галстуки придутся там более к месту. Том напоследок посоветовал ему на два года бросить писательство и четыре раза прочесть полное собрание сочинений Александра Попа, но Эмори возразил, что Поп нужен Танадьюку как собаке пятая нога, и они с хохотом удалились, гадая, слишком ли велик или слишком мелок оказался для них этот гений.

Эмори с чувством легкого презрения сторонился университетских преподавателей, которые для завоевания популярности чуть ли не каждый вечер приглашали к себе студентов и потчевали их пресными эпиграммами и рюмочкой шартреза. И еще его поражало сочетание доктринерства и полной неуверенности в подходе к любой научной теме; эти свои взгляды он воплотил в коротенькой сатире под заглавием «На лекции» и уговорил Тома поместить ее на страницах «Журнала Нассау».

День добрый, шут…

Который раз

Ты лекцией терзаешь нас

И, рассуждая, как всегда,

Речешь миропорядку «да».

Внимая словесам твоим,

Мы, сто баранов, мирно спим…

Считается, что ты учен:

Из пыльных книг былых времен

От трепета ни мертв, ни жив

И ноздри плесенью забив,

Вынюхивал ты матерьял,

Сверял, выписывал, кропал,

С колен в восторге встал потом

И вычихнул толстенный том…

А мой сосед, чей взгляд тяжел,

Зубрила-мученик, осел,

Подлиза и любимчик твой,

Склонясь с почтеньем головой,

Тебе сюсюкнет, что вчера

Читал всю ночь он до утра

Твою стряпню… Как тем польщен

Ты будешь! Вундеркиндом он

Прикинется, и властно труд

Вновь призовет к себе зануд.

Двенадцать дней тому назад

Ты возвратил мой реферат —

Узнать я из пометок мог,

Что я наукой пренебрег,

Что я от логики ушел

И зубоскальство предпочел.

«У вас сомненья в этом нет?»

И «Шоу – не авторитет!»

Но ведь зубрила, хоть и скор,

Тебе подсунет худший вздор.

Эстет, какую благодать

Вкушаешь ты, когда пахать

Начнет Шекспира, впавши в жар,

Пронафталиненный фигляр!

Твой здравый смысл и строг, и чист,

О правоверный атеист,

И если радикал начнет

Вещать, то ты раззявишь рот.

Кичась идейной широтой,

И в церковь ты зайдешь порой,

В почете у тебя, педант,

Равно и Вильям Бус, и Кант.

Живешь ты долгие года,

Уныло повторяя «да».

…Ура, счастливчики, – звонок!

И топотом двух сотен ног

Твои слова заглушены.

Нет больше сонной тишины,

И вмиг забудет наш отряд

Зевок, которым ты зачат.

В апреле Керри Холидэй расстался с университетом и отплыл во Францию, чтобы вступить в эскадрилью имени Лафайета. Но восхищение и зависть, испытанные Эмори в связи с этим поступком, заслонило одно его собственное переживание, которое он так никогда и не сумел понять и оценить, хотя оно целых три года не давало ему покоя.

Дьявол

Из кафе «Хили» они вышли в полночь и на такси покатили к «Бистолари». Их было четверо – Аксия Марлоу и Феба Колем из труппы «Летний сад», Фред Слоун и Эмори. Время было еще не позднее, энергия в них била ключом, и в кафе они ворвались, как юные сатиры и вакханки.

– Самый лучший столик нам, на двух мужчин и двух дам! – завопила Феба. – Поживее, старичок, усади нас в уголок!

– Пусть сыграют «Восхищение»! – крикнул Слоун. – Мы с Фебой сейчас покажем класс. А вы пока заказывайте.

И они влились в толпу танцующих. Эмори и Аксия, познакомившиеся час назад, протиснулись вслед за официантом к удобно расположенному столику, сели и огляделись.

– Вон Финдл Марботсон из Нью-Хейвена! – заорала она, перекрикивая шум. – Эй, Финдл, алло! Привет!

– Эй, Аксия! – гаркнул тот радостно. – Иди к нам!

– Не надо, – шепнул Эмори.

– Не могу, Финдл, я не одна! Позвони мне завтра, примерно в час.

Финдл, веселящийся молодой человек невзрачной наружности, ответил что-то неразборчивое и отвернулся к яркой блондинке, с которой он пытался пройтись «елочкой».

– Врожденный идиот, – определил Эмори.

– Да нет, он ничего. А вот и наш официант. Лично я заказываю двойной «Дайкири».

– На четверых.

Толпа кружилась, сменялась, мельтешила. Все больше студенты, там и тут молодчики с задворок Бродвея и женщины двух сортов – хористки и хуже. В общем – типичная публика, и их компания – такая же типичная, как любая другая. Три четверти из них веселились напоказ, эти были безобидны, расставались у дверей кафе, чтобы поспеть на пятичасовой поезд к себе в Йель или в Принстон; остальные захватывали и более мутные часы и собирали сомнительную дань в сомнительных местах. Их компания по замыслу принадлежала к безобидным. Фред Слоун и Феба Колем были старые знакомые, Аксия и Эмори – новые. Но странные вещи рождаются и в ночное время, и Необычное, которому, казалось бы, нет места в кафе, этих пристанищах всего прозаического и банального, уже готовилось убить в глазах Эмори всю романтику Бродвея. То, что произошло, было так неимоверно страшно, так невообразимо, что впоследствии рисовалось ему не как личное переживание, а как сцена из туманной трагедии, сыгранная в загробном мире, но имеющая – это он знал твердо – некий определенный смысл.

Около часа ночи они перебрались к «Максиму», в два уже были у «Девиньера». Слоун пил без передышки и пребывал в бесшабашно веселом состоянии, Эмори же был до противности трезв; нигде им не встретился ни один из тех старых нью-йоркских распутников, что всех подряд угощают шампанским.

Они кончили танцевать и пробирались на свои места, когда Эмори почувствовал на себе чей-то взгляд. Он оглянулся… Немолодой мужчина в свободном коричневом пиджаке, сидевший один за соседним столиком, внимательно посматривал на всю их компанию. Встретившись глазами с Эмори, он чуть заметно улыбнулся.

– Что это за бледнолицый болван за нами следит? – спросил он недовольно.

– Где? – вскричал Слоун. – Сейчас мы велим его отсюда выставить. – Он встал и, покачнувшись, ухватился за спинку стула.

Аксия и Феба вдруг перегнулись друг к другу через стол, пошептались, и не успел Эмори опомниться, как все они уже двинулись к выходу.

– А теперь куда?

– К нам домой, – предложила Феба. – У нас и бренди найдется, и содовая, а здесь сегодня что-то скучно.

Эмори стал быстро соображать. До сих пор он почти ничего не пил, и если держаться и дальше, то почему не поехать, так вдруг отколоться от остальных было бы неудобно. Более того, поехать, пожалуй, даже необходимо, чтобы присмотреть за Слоуном – тот ведь уже вообще не способен соображать. И вот он подхватил Аксию под руку, и они, дружно ввалившись в такси, поехали в район Сотых улиц и остановились перед высоким белым квартирным домом… Никогда ему не забыть этой улицы… Она была широкая, окаймленная точно такими же высокими белыми домами с темными квадратами окон, дома тянулись вдаль, сколько хватало глаз, залитые театрально ярким лунным светом. Наверно, подумалось ему, в каждом таком доме есть доска для ключей, есть лифт и при нем лифтер-негр. В каждом восемь этажей и квартиры по три и по четыре комнаты. Он не без удовольствия вошел в веселенькую гостиную и опустился на тахту, а девушки побежали хлопотать насчет закуски.

– Феба – девочка что надо, – вполголоса сообщил ему Слоун.

– Я побуду полчаса и уйду, – строго сказал Эмори и тут же одернул себя – кажется, это прозвучало брезгливо.

– Еще чего, – возмутился Слоун. – Уж раз мы здесь, так нечего торопиться.

– Мне здесь не нравится, – угрюмо сказал Эмори, – а есть я не хочу.

Появилась Феба, она несла сандвичи, бутылку, сифон и четыре стакана.

– Эмори, наливай, мы сейчас выпьем за Фреда Слоуна, а то он нас безобразно обскакал.

– Да, – сказала Аксия, входя. – И за Эмори. Мне Эмори нравится. – Она села рядом с ним и склонилась желтой прической ему на плечо.

– Я сам налью, – сказал Слоун, – а ты, Феба, займись сифоном.

Полные стаканы выстроились на подносе.

– Готово. Начали!

Эмори замер со стаканом в руке.

Была минута, когда соблазн овеял его, как теплый ветер, и воображение воспламенилось, и он взял протянутый Фебой стакан. На том и кончилось: в ту же секунду, когда пришло решение, он поднял глаза и в десяти шагах от себя увидел того человека из кафе. В изумлении он вскочил с места и выронил стакан. Человек сидел на угловом диванчике, прислонясь к подушкам. И лицо у него было такое же бледное, словно из воска – не одутловатое и матовое, как у мертвеца, и нездоровым его не назовешь – скорее, это бледность крепкого мужчины, который долго проработал в шахте или трудился по ночам в сыром климате. Эмори как следует рассмотрел его – позже он мог бы, кажется, нарисовать его в мельчайших подробностях. Рот у него был из тех, что называют откровенными, спокойные серые глаза оглядывали их всех по очереди с чуть вопросительным выражением. Эмори обратил внимание на его руки – совсем не красивые, но в них чувствовалась сноровка и сила… нервные руки, легко лежащие на подушках дивана, и пальцы то сжимались слегка, то разжимались. А потом Эмори вдруг заметил его ноги, и что-то словно ударило его – он понял, что ему страшно. Ноги были противоестественные… он не столько понял это, сколько почувствовал… как тайный грешок у порядочной женщины, как кровь на атласе; одна из тех пугающих несуразностей, от которых что-то сдвигается в мозгу. Обут он был не в ботинки, а в нечто вроде мокасин, только с острыми, загнутыми кверху носами, вроде той обуви, что носили в XIV веке. Темно-коричневые, и носы не пустые, а как будто до конца заполненные ступней… Неописуемо страшные…

Видимо, он что-то сказал либо изменился в лице, потому что из пустоты вдруг донесся голос Аксии, до странности добрый:

– Гляньте-ка на Эмори! Бедному Эмори плохо – что, головка закружилась?

– Смотрите, кто это? – крикнул Эмори, указывая на угловой диванчик.

– Ты это про зеленого змия? – расхохоталась Аксия. – Ой, не могу! На Эмори смотрит зеленый змий!

Слоун бессмысленно ухмыльнулся:

– Что, сцапал тебя зеленый змий?

Наступило молчание… Невидимка насмешливо поглядывал на Эмори… Потом словно издали донеслись человеческие голоса.

– А мне казалось, что ты не пьешь, – съязвила Аксия, но слышать ее голос было приятно. Весь диван, на котором сидел «тот», ожил, пришел в движение, как воздух над раскаленным асфальтом, как извивающиеся черви…

– Куда ты, куда? – Аксия схватила его за рукав. – Эмори, миленький, не уходи! – Он уже был на полпути к двери.

– Не бросай нас, Эмори!

– Что, тошнит?

– Ты лучше сядь.

– Выпей воды.

– Глотни бренди…

Лифт был рядом, полусонный лифтер от усталости побледнел до оттенка лиловатой бронзы. Сверху еще несся умоляющий голос Аксии. Эти ноги… ноги…

Не успел лифт остановиться внизу, как они возникли в тусклом электрическом свете на каменном полу холла.

В переулке

По длинной улице приближалась луна, Эмори повернулся к ней спиной и пошел. В десяти – пятнадцати шагах от него звучали другие шаги. Точно падали капли – медленно, но как бы настойчиво напоминая о себе. Тень Эмори футов на десять обгоняла его, и настолько же, очевидно, отставали мягкие подошвы. Инстинктивно, как ребенок, Эмори жался к синему мраку белых зданий, испуганно перепрыгивал через полосы света, один раз пустился бежать, неуклюже спотыкаясь. Потом вдруг остановился. Мелькнула мысль – нельзя распускаться. Он облизал пересохшие губы.

Если бы встретить кого-нибудь хорошего – а есть ли еще на земле хорошие люди или все они теперь живут в белых квартирных домах? Неужели за каждым кто-то крадется в лунном свете? Но если бы встретить кого-нибудь хорошего, кто понял бы его и услышал эти чертовы шаги… И тут шаги сразу зазвучали ближе, а луну закрыло черное облако. Когда бледное сияние опять заструилось по карнизам, шаги были почти рядом, и Эмори послышалось чье-то негромкое дыхание. Ему вдруг стало ясно, что шаги звучат не позади него, а впереди, и что так было все время, и он не уходит от них, а идет за ними следом. Он побежал, ничего не видя, стиснув кулаки, чувствуя только, как колотится сердце. Далеко впереди появилась черная точка и постепенно приняла очертания человеческой фигуры. Но теперь это уже не имело значения, он свернул в какой-то переулок, узкий, темный, пропахший помойкой. Виляя, бежал по длинной извилистой тьме, куда лунный свет проникал только маленькими блестками и пятнами… и вдруг, задыхаясь, в полном изнеможении опустился наземь в каком-то углу у забора. Шаги впереди остановились, он слышал, как они тихонько шуршат в непрестанном движении, как волны у причала.

Он закрыл лицо руками, зажмурился, заткнул уши. За все это время ему ни разу не пришло в голову, что он бредит или пьян. Напротив, ничто материальное никогда не вселяло в него такого чувства реальности. Сознание его покорно подчинялось этому чувству, и оно было под стать всему, что он когда-либо пережил. Оно не вносило путаницы. Точно задача, где ответ известен, а решение никак не дается. Ужаса он уже не испытывал. Сквозь тонкую корку ужаса он провалился в пространство, где те ноги и страх перед белыми стенами стали реальными, живыми, неотвратимыми. Только в самой глубине души еще вспыхивало крошечное пламя и кричало, что что-то тянет его вниз, пытается втолкнуть куда-то и захлопнуть за ним дверь. А когда эта дверь захлопнется, останутся только шаги и белые здания в лунном свете и, может быть, сам он станет одним из этих шагов.

За те пять или десять минут, что он ждал в тени забора, пламя не угасло… иначе он потом не умел это назвать. Он помнил, что взывал вслух: «Мне нужен кто-нибудь глупый! Пришлите мне кого-нибудь глупого!» – взывал к черному забору, в тени которого те шаги все шаркали, шаркали… «Глупый» и «хороший», видимо, слились воедино в силу каких-то давнишних ассоциаций.

Воля в этих призывах не участвовала, – воля заставила его убежать от той фигуры, что появилась впереди, – а взывал инстинкт, слой за слоем копившаяся традиция либо бездумная молитва, рожденная давно, еще до этой ночи. А потом вдали словно тихо ударили в гонг, и перед ним над теми ногами сверкнуло лицо, бледное, искаженное каким-то несказанным пороком, от которого оно кривилось, как пламя на ветру; но те полминуты, что гонг звенел и глухо замирал вдали, он знал, что это лицо Дика Хамберда.

Вскоре затем он вскочил на ноги, смутно сознавая, что звуков больше нет и что он один в редеющем мраке переулка. Было холодно, и он побежал, ровно и без остановок, в ту сторону, где светилась улица.

У окна

Когда он проснулся, телефон у его кровати в гостинице звонил не умолкая, и он вспомнил, что просил разбудить его в одиннадцать. На другой кровати храпел Слоун, одежда его была свалена в кучу на полу. Они молча оделись и позавтракали, потом вышли на воздух. Мысль у Эмори работала медленно, он все старался осознать случившееся и вытянуть из хаоса образов, заполнявших память, какие-то обрывки действительности. Если бы утро было холодным и пасмурным, он сразу ухватил бы прошедшее, но выдался один из тех редких для Нью-Йорка майских дней, когда воздух на Пятой авеню сладостен, как легкое вино. Сколько и что именно помнил Слоун – это Эмори не интересовало; судя по всему, Слоун не испытывал того нервного напряжения, которое не отпускало его самого, ходило у него в мозгу туда-сюда, как визжащая пила.

Потом на них накатился Бродвей, и от пестрого шума и накрашенных лиц Эмори стало дурно.

– Ради Бога, пойдем обратно. Подальше от этого… этого места.

Слоун удивленно воззрился на него:

– Ты что?

– Эта улица, это же ужас! Пошли обратно на Пятую.

– Ты хочешь сказать, – повторил Слоун невозмутимо, – что у тебя было вчера несварение желудка и ты вел себя как маньяк, а посему ты уже и на Бродвей больше никогда не выйдешь?

Эмори тут же причислил его к толпе, – прежний Слоун с его легким характером и беспечным юмором стал всего лишь одним из порочных призраков, несшихся мимо в мутном потоке.

– Пойми ты! – выкрикнул он так громко, что кучка прохожих на углу оглянулась и проводила их глазами. – Это же грязь, и если ты этого не видишь, значит, ты и сам грязный.

– Ничего не поделаешь, – упрямо отозвался Слоун. – Да что с тобой стряслось? Совесть замучила? Хорош бы ты сейчас был, если б остался с нами до конца!

– Я ухожу, Фред, – медленно произнес Эмори. Ноги у него подкашивались, и он чувствовал, что если еще минуту пробудет на этой улице, то просто упадет и не встанет. – Ко второму завтраку приду в «Вандербильт». – Он быстро зашагал прочь и свернул на Пятую авеню. В гостинице ему стало легче, но когда он вошел в парикмахерскую, решив сделать массаж головы, запах пудры и одеколона вызвал в памяти лукавую, двусмысленную улыбку Аксии, и он поспешил уйти. В дверях его номера внезапная тьма хлынула на него с двух сторон, как два рукава реки.

Он очнулся с четким ощущением, что прошло несколько часов. Рухнул ничком на кровать, объятый смертельным страхом, что сходит с ума. Ему нужны были люди, люди, кто-нибудь нормальный, глупый, хороший. Он не знал, сколько времени пролежал неподвижно. В висках явственно бились горячие жилки, ужас затвердел на нем, словно гипс. Он чувствовал, что снова выбирается наверх сквозь тонкую корку ужаса, и только теперь яснее различил сумеречные тени, едва не поглотившие его. Видимо, он опять заснул, – следующим, что сохранила память, было, что он уже расплатился по счету в гостинице и садится в такси. На улице лил дождь.

В поезде на Принстон не было знакомых лиц, только стайка совсем, видно, выдохшихся юнцов из Филадельфии. Оттого, что напротив него сидела накрашенная женщина, к горлу снова подступила тошнота, и он перешел в другой вагон, попытался прочесть статью в каком-то журнальчике. Поймав себя на том, что раз за разом перечитывает те же полстраницы, он отказался от этой попытки и устало припал горячим лбом к отсыревшему стеклу окна. В вагоне курили, было жарко и душно, словно здесь смешались запахи разноплеменного населения всего штата; он попробовал открыть окно, и его обдало холодом облако ворвавшегося снаружи тумана. Два часа пути тянулись как два дня, и он чуть не закричал от радости, когда за окнами поплыли башни Принстона и сквозь синий дождь замелькали желтые квадраты света.

Том стоял посреди комнаты, раскуривая потухшую сигару. Эмори показалось, что при виде его на лице Тома изобразилось облегчение.

– Дурацкий сон мне про тебя снился, – прозвучал сквозь сигарный дым надтреснутый голос. – Будто с тобой случилась какая-то беда.

– Не рассказывай! – громко вскрикнул Эмори. – Не говори ни слова. Я устал, совсем вымотался.

Том искоса взглянул на него, потом сел и раскрыл свою тетрадь с записями по итальянскому языку. Эмори скинул пальто и шляпу на пол, расстегнул воротничок и наугад взял с полки томик Уэллса. «Уэллс нормальный, – подумал он, – а если и он не поможет, буду читать Руперта Брука».

Прошло полчаса. За окном поднялся ветер, и Эмори вздрогнул, когда мокрые ветки задвигались и стали царапать ногтями по стеклам. Том весь ушел в работу, и в комнате стояла тишина – только чиркнет изредка спичка или скрипнет кожа, когда повернешься в кресле. А потом в один миг все изменилось. Эмори рывком выпрямился в кресле и застыл. Том смотрел на него в упор, недоуменно скривив губы.

– О Господи! – воскликнул Эмори.

– Боже милостивый! – крикнул Том. – Оглянись.

Эмори молниеносно сделал пол-оборота. И увидел только темное стекло окна.

– Все исчезло, – раздался после короткого молчания испуганный голос Тома. – На тебя что-то смотрело.

Эмори, весь дрожа, снова опустился в кресло.

– Я должен тебе рассказать, – начал он. – Со мной произошла ужасная вещь. Кажется, я видел… видел дьявола… или что-то вроде. Ты какое лицо сейчас видел?.. Впрочем, нет, не говори!

И он все рассказал Тому. Когда он кончил, уже наступила полночь, и после этого, при полном освещении, два полусонных перепуганных мальчика читали друг другу вслух «Нового Макиавелли», пока небо над Уидерспун-Холлом не посветлело, и за дверью с легким стуком упал свежий номер «Принстонской газеты», и птицы запели, встречая солнце, омытое вчерашним дождем.

Глава IV. Нарцисс не у дел

В переходный период Принстона, иными словами – за те два последних года, которые Эмори там провел, наблюдая, как университет меняется, раздается вширь и начинает оправдывать свою готическую красоту средствами более интересными, чем ночные процессии, в его поле зрения появилось несколько студентов, разбудораживших устоявшуюся университетскую жизнь до самых глубин. Одни из них поступали на первый курс одновременно с Эмори, другие были курсом моложе; и эти-то люди в начале его последнего учебного года, сидя за столиками в кафе «Нассау», стали в полный голос критиковать те самые установления, которые Эмори и многие, многие другие уже давно критиковали про себя. Прежде всего, как-то почти случайно, речь зашла о некоторых книгах, о том особом роде биографического романа, который Эмори окрестил «романом поисков». В таких книгах герой вступает в жизнь, вооруженный до зубов и с намерением использовать свое оружие как принято – чтобы продвинуться вперед без оглядки на других и на все, что его окружает, однако со временем убеждается, что этому оружию можно найти и более благородное применение. Среди таких книг были «Нет других богов», «Мрачная улица» и «Благородные искания»; последняя из них в начале четвертого курса особенно поразила воображение Бэрна Холидэя и навела его на мысль – а стоит ли довольствоваться столь высоким положением, как светило и властитель дум в своем клубе на Проспект-авеню? Положением этим он, кстати говоря, был целиком обязан университетской элите. Эмори до сих пор был знаком с ним очень поверхностно, только как с братом Керри, но на последнем курсе они стали друзьями.

– Слышал новость? – спросил как-то вечером Том, прибежавший под дождем домой с тем победоносным видом, какой у него всегда бывал после успешного словопрения.

– Нет. Кто-нибудь срезался? Или немцы пустили ко дну еще один пароход?

– Хуже. На третьем курсе примерно треть студентов выходит из состава клубов.

– Что?!

– Факт.

– Почему?

– Реформистские веяния и прочее в этом духе. Это все работа Бэрна Холидэя. Сейчас заседают президенты клубов – изыскивают пути для совместного противодействия.

– Но какие все-таки причины?

– Да разные: клубы, мол, наносят вред принстонской демократии; дорого стоят; подчеркивают социальные различия; отнимают время – все то же, что слышишь иногда от разочарованных второкурсников. И Вудро Вильсон, видите ли, считал, что их нужно упразднить, да мало ли что еще.

– И это не шутки?

– Отнюдь. Я думаю, что они одержат верх.

– Да расскажи ты толком.

– Так вот, – начал Том. – Видимо, идея эта зародилась одновременно в нескольких умах. Я недавно разговаривал с Бэрном, и он уверяет, что это логический вывод, к которому приходит всякий разумный человек, если даст себе труд подумать о социальной системе. У них состоялась какая-то дискуссия, и кто-то выдвинул предложение упразднить клубы. Все за это ухватились, потому что, так или иначе, сами об этом думали и недоставало только искры, чтобы разгорелся пожар.

– Здорово! Вот это будет спектакль! А как на это смотрят в «Шапке и Мантии»?

– С ума сходят, конечно. Спорят до хрипоты, ругаются, лезут в бутылку, кто пускает слезу, кто грозит кулаками. И так во всех клубах. Я везде побывал, убедился. Припрут к стенке какого-нибудь радикала и закидывают его вопросами.

– А радикалы как держатся?

– Да ничего, молодцом. Бэрн ведь первоклассный оратор, а уж искренен до того, что его ничем не проймешь. Слишком очевидно, что для него добиться поголовного ухода из клубов куда важнее, чем для нас – помешать этому. Вот и я – попробовал с ним поспорить, а сам чувствую, что это безнадежно, и в конце концов очень ловко занял некую нейтральную позицию. Бэрну, по-моему, даже показалось, что он меня убедил.

– Ты как сказал, на третьем курсе треть студентов решили уйти?

– Ну, уж четверть – во всяком случае.

– О Господи, кто бы подумал, что такое возможно?

В дверь энергично постучали, и появился сам Бэрн.

– Привет, Эмори. Привет, Том.

Эмори поднялся с места.

– Добрый вечер, Бэрн. Прости, что убегаю, – я собрался к Ренвику.

Бэрн быстро обернулся к нему:

– Тебе, наверно, известно, о чем я хочу поговорить с Томом. Тут никаких секретов нет. Хорошо бы ты остался.

– Да я с удовольствием.

Эмори снова сел и, когда Бэрн, примостившись на столе, вступил в оживленный спор с Томом, пригляделся к этому революционеру внимательнее, чем когда-либо раньше. Бэрн, широколобый, с крепким подбородком и с такими же честными серыми глазами, как у Керри, производил впечатление человека прочного, надежного. Что он упрям, тоже было несомненно, но упрямство было не тупое, и, послушав его пять минут, Эмори понял, что в его увлеченности нет ничего от дилетантства.

Позже Эмори ощутил, какая сила исходит от Бэрна Холидэя, и это было совсем не похоже на то восхищение, которое некогда внушал ему Дик Хамберд. На этот раз все началось с чисто рассудочного интереса. Другие люди, становившиеся его героями, сразу покоряли его своей неповторимой индивидуальностью, а в Бэрне не было той непосредственной притягательности, перед которой он обычно не мог устоять. Но в тот вечер Эмори поразила предельная серьезность Бэрна – свойство, которое он привык связывать только с глупостью, и огромная увлеченность, разбудившая в его душе замолкшие было струны. Бэрн каким-то образом олицетворял ту далекую землю, к которой, как надеялся Эмори, его самого несло течением и которой уже пора, давно пора было показаться на горизонте. Том, Эмори и Алек зашли в тупик, никакие новые интересы их не объединяли: Том и Алек последнее время так же впустую заседали в своих комитетах и правлениях, как Эмори впустую бездельничал, а темы обычных обсуждений – колледж, характер современного человека и тому подобное – были жеваны-пережеваны.

В тот вечер они обсуждали вопрос о клубах до полуночи и в общих чертах согласились с Бэрном. Тому и Эмори этот предмет представлялся не столь важным, как два-три года назад, но логика, с какой Бэрн обрушивался на социальную систему, так совпадала с их собственными соображениями, что они не столько спорили, сколько задавали вопросы и завидовали здравомыслию, позволявшему Бэрну так решительно ниспровергать любые традиции.

Потом Эмори увел разговор в новое русло и убедился, что Бэрн неплохо осведомлен и в других областях. Он давно интересовался экономикой и был близок к социализму. Занимали его ум и пацифистские идеи, и он прилежно читал журнал «Мэссис» и Льва Толстого.

– А как с религией? – спросил его Эмори.

– Не знаю. Я еще многого для себя не решил. Я только что обнаружил, что наделен разумом, и начал читать.

– Что читать?

– Все. Приходится, конечно, выбирать, но главным образом такие книги, которые будят мысль. Сейчас я читаю четыре Евангелия и «Виды религиозного опыта».

– А что послужило толчком?

– Уэллс, пожалуй, и Толстой, и еще некий Эдвард Карпентер. Я уже больше года как начал читать – по разным линиям, по тем линиям, которые считаю важнейшими.

– И поэзию?

– Честно говоря, не то, что вы называете поэзией, и не по тем же причинам. Вы-то оба пишете, так что у вас, естественно, другое восприятие. Уитмен, вот кто меня интересует.

– Уитмен?

– Да. Он – ярко выраженный этический фактор.

– К стыду своему, должен сказать, что ровным счетом ничего о нем не знаю. А ты, Том?

Том смущенно кивнул.

– Так вот, – продолжал Бэрн, – у него есть вещи и скучноватые, но я беру его творчество в целом. Он грандиозен – как Толстой. Оба они смотрят фактам в лицо и, как это ни странно для таких разных людей, по существу, выражают одно и то же.

– Тут я пасую, Бэрн, – сознался Эмори. – Я, конечно, читал «Анну Каренину» и «Крейцерову сонату», но вообще-то Толстой для меня – темный лес.

– Такого великого человека не было в мире уже много веков! – убежденно воскликнул Бэрн. – Вы когда-нибудь видели его портрет, видели эту косматую голову?

Они проговорили до трех часов ночи обо всем на свете, от биологии до организованной религии, и когда Эмори, совсем продрогший, забрался наконец в постель, голова у него гудела от мыслей и от досадного чувства, что кто-то другой отыскал дорогу, по которой он уже давно мог бы идти. Бэрн Холидэй так явно находился в процессе роста, а ведь Эмори воображал то же самое о себе. А чего он достиг? Пришел к циничному отрицанию всего, что попадалось ему на дороге, утверждая только неисправимость человека, да читал Шоу и Честертона, чтобы не скатиться в декадентство, – сейчас вся умственная работа, проделанная им за последние полтора года, вдруг показалась пошлой и никчемной, какой-то пародией на самоусовершенствование… и темным фоном для всего этого служило таинственное происшествие, случившееся с ним прошлой весной, – оно до сих пор заполняло его ночи тоскливым ужасом и лишило его способности молиться. Он даже не был католиком, а между тем только католичество было для него хотя бы призраком какого-то кодекса – пышное, богатое обрядами, парадоксальное католичество, которого пророком был Честертон, а клакерами – такие раскаявшиеся литературные развратники, как Гюисманс и Бурже, которое в Америке насаждал Ральф Адамс Крам со своей одержимостью соборами XIII века, – такое католичество Эмори готов был принять как нечто удобное, готовенькое, без священников, таинств и жертвоприношений.

Не спалось, он зажег лампу у изголовья и, достав с полки «Крейцерову сонату», пробовал вычитать в ней первопричину увлеченности Бэрна. Стать вторым Бэрном вдруг показалось ему настолько соблазнительнее, чем просто быть умным. Но он тут же вздохнул… может быть, еще один колосс на глиняных ногах?

Он перебрал в памяти прошедшие два года – представил себе Бэрна нервным, вечно спешащим куда-то первокурсником, затененным более яркой фигурой брата. А потом вспомнил один эпизод, в котором главную роль предположительно сыграл Бэрн.

Большая группа студентов слышала, как декан Холлистер пререкался с шофером такси, доставившим его со станции. По ходу спора рассерженный декан заявил, что «лучше уж просто купит весь таксомотор». Потом он расплатился и ушел в дом, а на следующее утро, войдя в свой служебный кабинет, обнаружил на месте, обычно занятом его письменным столом, целое такси с надписью «Собственность декана Холлистера. Куплено и оплачено»… Двум опытным механикам потребовалось полдня, чтобы разобрать машину на мелкие части и вынести из помещения, – что только доказывает, как деятельно может проявиться юмор второкурсников под умелым руководством.

И той же осенью Бэрн произвел еще одну сенсацию. Некая Филлис Стайлз, усердно посещавшая любые вечеринки и праздники в любом колледже, на этот раз не получила приглашения на матч Гарвард – Принстон.

За две недели до того Джесси Ферренби привозил ее на какие-то менее интересные состязания и завербовал в помощники Бэрна, чем нанес этому женоненавистнику чувствительный удар.

– А на матч с Гарвардом вы приедете? – спросил ее Бэрн, просто чтобы о чем-то поговорить.

– А вы меня пригласите? – живо откликнулась она.

– Разумеется, – сказал Бэрн без особого восторга. Уловки Филлис были ему внове, и он был уверен, что это не более как скучноватая шутка. Однако не прошло и часа, как он понял, что связал себя по рукам и ногам. Филлис вцепилась в него намертво, сообщила, каким поездом приедет, и привела его в полное отчаяние. Мало того, что он всеми силами души ее ненавидел, – он рассчитывал в тот день провести время с приятелями из Гарварда.

– Я ей покажу, – заявил он делегации, явившейся к нему в комнату специально, чтобы подразнить его. – Больше она ни одного невинного младенца не уговорит водить ее на матчи.

– Но послушай, Бэрн, чего же ты ее приглашал, раз она тебе ни к чему?

– А признайся, Бэрн, втайне ты в нее влюблен, вот в чем беда.

– А что ты можешь сделать, Бэрн? Что ты можешь против Филлис?

Но Бэрн только качал головой и бормотал угрозы, выражавшиеся главным образом в словах «Я ей покажу!».

Неунывающая Филлис весело вынесла из поезда свои двадцать пять весен, но на перроне взору ее представилось жуткое зрелище. Там стояли Бэрн и Фред Слоун, наряженные в точности как карикатурные фигуры на университетских плакатах. Они купили себе ярчайшие костюмы с брюками-галифе и высоченными подложенными плечами, на голове лихо заломленная студенческая шапка с черно-оранжевой лентой, а из-под целлулоидного воротничка пылает огнем оранжевый галстук. На рукаве черная повязка с оранжевым «П», в руках – тросточка с принстонским вымпелом, и для полного эффекта – носки и торчащий наружу уголок носового платка в той же цветовой гамме. На цепочке они держали огромного сердитого кота, раскрашенного под тигра.

Собравшаяся на платформе публика уже глазела на них – кто с жалостливым ужасом, кто – давясь от смеха. Когда же приблизилась Филлис с удивленно вздернутыми изящными бровками, двое озорников, склонившись в поклоне, испустили оглушительный университетский клич, не забыв четко добавить в конце имя «Филлис». С громогласными приветствиями они повели ее в университетский городок, сопровождаемые целой оравой местных мальчишек, под приглушенный смех сотен бывших принстонцев и гостей, причем многие понятия не имели, что это розыгрыш, а просто решили, что два принстонских спортсмена пригласили знакомую девушку на студенческий матч.

Можно себе представить, каково было Филлис, когда ее торжественно вели мимо принстонской и гарвардской трибун, где сидело много ее прежних поклонников. Она пыталась уйти немножко вперед, пыталась немножко отстать, но Бэрн и Фред упорно держались рядом, чтобы ни у кого не осталось сомнений насчет того, с кем она явилась, да еще громко перебрасывались шутками о своих друзьях из футбольной команды, так что она почти слышала, как ее знакомые шепотом говорят друг другу: «Плохи, видно, дела у Филлис Стайлз, если она не нашла кавалеров получше!»

Вот каким был когда-то Бэрн – неуемный шутник и серьезный мыслитель. Из этого корня и выросла та энергия, которую он теперь старался направить в достойное русло…

Проходили недели, наступил март, а глиняные ноги, которых опасался Эмори, все не показывались. На волне праведного гнева около ста студентов третьего и четвертого курсов покинули клубы, и клубы, бессильные их удержать, обратили против Бэрна свое самое сильное оружие – насмешку. К самому Бэрну все, кто его знал, относились с симпатией, но его идеи (а они возникали у него одна за другой) подвергались столь язвительным нападкам, что более хрупкая натура нипочем бы не выдержала.

– А тебе не жаль терять престиж? – спросил как-то вечером Эмори. Они теперь бывали друг у друга по нескольку раз в неделю.

– Конечно, нет. Да и что такое престиж?

– Про тебя говорят, что в политических вопросах ты большой оригинал.

Бэрн расхохотался:

– Это самое мне сегодня сказал Фред Слоун. Видно, не миновать мне взбучки.

Однажды они затронули тему, уже давно интересовавшую Эмори, – влияние физического склада на характер. Бэрн, коснувшись биологической стороны вопроса, сказал:

– Разумеется, здоровье играет очень большую роль. У здорового вдвое больше шансов стать хорошим человеком.

– Не согласен. Не верю я в «мускулистое христианство».

– А я верю. Я уверен, что Христос был наделен большой физической силой.

– Не думаю, – возразил Эмори. – Слишком уж тяжело он работал. По-моему, он умер сломленным, разбитым человеком. И святые не были силачами.

– Некоторые были.

– Пусть даже так, я все равно не считаю, что здоровье влияет на душевные свойства. Конечно, для святого очень важно, если он способен выносить огромные физические нагрузки, но мания дешевых проповедников, которые поднимаются на цыпочки, чтобы показать, какие они атлеты, и вопят, что спасение мира в гимнастике, – нет, это не для меня.

– Ну что ж, не будем спорить – мы ни до чего не договоримся, да к тому же я и сам еще не вполне в этом разобрался. Но одно я знаю твердо – внешность человека очень много значит.

– Цвет глаз, цвет волос? – живо откликнулся Эмори.

– Да.

– Мы с Томом тоже к этому пришли, – сказал Эмори. – Мы взяли журналы за последние десять лет и просмотрели снимки членов Совета старшекурсников. Я знаю, ты невысоко ценишь это августейшее учреждение, но в общих чертах оно отражает личные успехи в пределах колледжа. Так вот, в каждом выпуске примерно треть – блондины, а среди членов Совета блондинов – две трети. Не забудь, мы просмотрели портреты за десять лет; это значит, что из каждых пятнадцати блондинов старшекурсников в Совет попадает один, а из брюнетов – только один из пятидесяти.

– Вот именно, – согласился Бэрн. – В общем, светлые волосы – признак более высокого типа. Я это как-то проверил на президентах Соединенных Штатов, – оказалось, что больше половины из них были блондины, и это при том, что в стране у нас преобладают брюнеты.

– Подсознательно все это признают, – сказал Эмори. – Обрати внимание, все считают, что белокурые умеют хорошо говорить. Если блондинка не умеет поддержать разговор, мы называем ее «куклой»; молчаливого блондина считаем болваном. А наряду с этим мир полон «интересных молчаливых брюнетов» и «томных брюнеток», абсолютно безмозглых, но никто их почему-то за это не винит.

– А большой рот, квадратный подбородок и крупный нос – несомненные признаки высшего типа.

– Ну не знаю. – Эмори был сторонником классических черт лица.

– Да, да, вот смотри. – И Бэрн достал из ящика стола пачку фотографий. То были сплошь косматые, бородатые знаменитости – Толстой, Уитмен, Карпентер и другие. – Удивительные лица, верно?

Из вежливости Эмори хотел было поддакнуть, но потом со смехом махнул рукой:

– Нет, Бэрн, на мой взгляд, это скопище уродов. Богадельня, да и только.

– Что ты, Эмори, ты посмотри, какой у Эмерсона лоб, какие глаза у Толстого! – В голосе его звучал укор.

Эмори покачал головой:

– Нет! Их можно назвать интересными или как-нибудь там еще, но красоты я здесь не вижу.

Ни на йоту не поколебленный, Бэрн любовно провел рукой по внушительным лбам и убрал фотографии обратно в ящик.

Одним из его любимых занятий были ночные прогулки, и однажды он уговорил Эмори пойти вместе.

– Ненавижу темноту, – отбивался Эмори. – Раньше этого не было, разве что когда дашь волю фантазии, но теперь – ненавижу как последний дурак.

– Но ведь в этом нет смысла.

– Допускаю.

– Пойдем на восток, – предложил Бэрн, – а потом лесом, там есть несколько дорог.

– Не могу сказать, что это меня прельщает, – неохотно признался Эмори. – Ну да ладно, пойдем.

Они пустились в путь быстрым шагом, оживленно беседуя, и через час огни Принстона остались далеко позади, расплывшись в белые пятна.

– Человек с воображением не может не испытывать страха, – серьезно сказал Бэрн. – Я сам раньше очень боялся гулять по ночам. Сейчас я тебе расскажу, почему теперь я могу пойти куда угодно без всякого страха.

– Расскажи. – Они уже подходили к лесу, и нервный, увлеченный голос Бэрна зазвучал еще убедительнее.

– Я раньше приходил сюда ночью, один, еще три месяца тому назад, и всегда останавливался у того перекрестка, который мы только что прошли. Впереди чернел лес, вот как сейчас, двигались тени, выли собаки, а больше – ни звука, точно ты один на всем свете. Конечно, я населял лес всякой нечистью, как и ты, наверно?

– Да, – признался Эмори.

– Так вот, я стал разбирать, в чем тут дело. Воображение упорно совало в темноту всякие ужасы, а я решил сунуть в темноту свое воображение – пусть глядит на меня оттуда, – я приказывал ему обернуться бродячей собакой, беглым каторжником, привидением, а потом видел себя, как я иду по дороге. И получалось очень хорошо – как всегда получается, когда целиком поставишь себя на чье-нибудь место. Не буду я угрозой для Бэрна Холидэя, ведь он-то мне ничем не грозит. Потом я подумал о своих часах. Может быть, лучше вернуться, оставить их дома, а потом уже идти в лес – и решил: нет, уж лучше лишиться часов, чем поворачивать обратно – и вошел-таки в лес, не только по дороге, но углубился в самую чащу, и так много раз, пока совсем не перестал бояться, так что однажды сел под деревом и задремал. Тогда уж я убедился, что больше не боюсь темноты.

– Уф, – выдохнул Эмори, – я бы так не мог. Я бы пошел, но если бы проехал автомобиль и фары осветили дорогу, а потом стало бы еще темнее, тут же повернул бы обратно.

– Ну вот, – сказал вдруг Бэрн после короткого молчания, – полдороги по лесу мы прошли, давай поворачивать к дому.

На обратном пути он завел разговор про силу воли.

– Это самое главное, – уверял он. – Это единственная граница между добром и злом. Я не встречал человека, который вел бы скверную жизнь и не был бы безвольным.

– А знаменитые преступники?

– Те, как правило, душевнобольные. А если нет, так тоже безвольные. Такого типа, как нормальный преступник с сильной волей, в природе не существует.

– Не согласен, Бэрн. А как же сверхчеловек?

– Ну что сверхчеловек?

– Он, по-моему, злой, и притом нормальный и сильный.

– Я его никогда не встречал, но пари держу, что он либо глуп, либо ненормален.

– Я его встречал много раз, он ни то ни другое. Потому мне и кажется, что ты не прав.

– А я уверен, что прав, и поэтому не признаю тюремного заключения, кроме как для умалишенных.

С этим Эмори никак не мог согласиться. В жизни и в истории сколько угодно сильных преступников – умных, но часто ослепленных славой; их можно найти и в политических, и в деловых кругах, и среди государственных деятелей прежних времен, королей и полководцев; но Бэрн стоял на своем, и от этой точки их пути постепенно разошлись.

Бэрн уходил все дальше и дальше от окружавшего его мира. Он отказался от поста вице-президента старшего курса и почти все свое время заполнял чтением и прогулками. Он посещал дополнительные лекции по философии и биологии, и когда он их слушал, глаза у него становились внимательные и беспокойные, словно он ждал, когда же лектор доберется до сути. Порой Эмори замечал, как он ерзает на стуле и лицо у него загорается от страстного желания поспорить.

На улице он теперь бывал рассеян, не узнавал знакомых, его даже обвиняли в высокомерии, но Эмори знал, как это далеко от истины, и однажды, когда Бэрн прошел от него в трех шагах, ничего не видя, словно мысли его витали за тысячу миль, Эмори чуть не задохнулся, такой романтической радости исполнило его это зрелище. Бэрн, казалось ему, покорял вершины, до которых другим никогда не добраться.

– Уверяю тебя, – сказал он как-то Тому, – Бэрн – единственный из моих сверстников, чье умственное превосходство я безоговорочно признаю.

– Неудачное ты выбрал время для такого признания, многие склоняются к мнению, что у него не все дома.

– Он просто на голову выше их, а ты и сам говоришь с ним как с недоумком. Боже мой, Том, ведь было время, когда ты умел противопоставить себя этим «многим». Успех окончательно тебя стандартизировал.

Том был явно раздосадован.

– Он что, святого из себя корчит?

– Нет! Он совсем особенный. Никакой мистики, никакого сектантства. В эту чепуху он не верит. И не верит, что все мировое зло можно исправить с помощью общедоступных бассейнов и доброго слова во благовремении. К тому же выпивает, когда придет охота.

– Куда-то не туда он заворачивает.

– Ты с ним в последнее время разговаривал?

– Нет.

– Ну так ты ровным счетом ничего о нем не знаешь.

Спор окончился ничем, но Эмори стало еще яснее, как сильно изменилось в университете отношение к Бэрну.

– Странно, – сказал он Тому через некоторое время, когда их беседы на эту тему стали более дружескими, – те, кто ополчается на Бэрна за радикализм, это самые что ни на есть фарисеи – то есть самые образованные люди в колледже: редакторы наших изданий, как ты и Ферренби, молодые преподаватели… Неграмотные спортсмены вроде Лангедюка считают его чудаком, но они просто говорят: «У нашего Бэрна появились завиральные идеи», – и проходят мимо. А уж фарисеи – те издеваются над ним немилосердно.

На следующее утро он встретил на улице Бэрна, спешившего куда-то с лекции.

– В какие края, государь?

– В редакцию «Принстонской», к Ферренби. – И помахал свежим номером газеты. – Он там написал передовую.

– И ты решил спустить с него шкуру?

– Нет, но он меня ошарашил. Либо я неверно судил о нем, либо он вдруг превратился в отъявленного радикала.

Бэрн умчался, и Эмори только через несколько дней узнал, какой разговор состоялся в редакции.

Бэрн вошел в редакторский кабинет, бодро потрясая газетой.

– Здорово, Джесси.

– Здорово, Савонарола.

– Только что прочел твою передовицу.

– Благодарю, не ожидал удостоиться такой чести.

– Джесси, ты меня удивил.

– Это чем же?

– Ты не боишься, что заработаешь нагоняй от начальства, если не перестанешь шутить с религией?

– Что?!

– А вот как сегодня.

– Какого черта, ведь передовая была о системе репетиторства.

– Да, но эта цитата…

– Какая цитата?

– Ну как же, «Кто не со мной, тот против меня».

– Ну и что?

Джесси был озадачен, но не встревожен.

– Вот тут ты говоришь… сейчас найду. – Бэрн развернул газету и прочитал: – «Кто не со мной, тот против меня, как выразился некий джентльмен, заведомо способный только на грубые противопоставления и ничего не значащие трюизмы».

– Ну и что же? – На лице Ферренби отразилась тревога. – Ведь это, кажется, сказал Кромвелл? Или Вашингтон? Или кто-то из святых? Честное слово, забыл.

Бэрн покатился со смеху.

– Ах, Джесси! Милый, добрый Джесси!

– Да кто это сказал, черт возьми?

– Насколько мне известно, – отвечал Бэрн, овладев своим голосом, – святой Матфей приписывает эти слова Христу.

– Боже мой! – вскричал Джесси и, откинувшись назад, свалился в корзинку для мусора.

Эмори пишет стихотворение

Недели проносились одна за другой. Эмори изредка удирал в Нью-Йорк в надежде найти что-нибудь новенькое, что могло бы своим дешевым блеском поднять его настроение. Один раз он забрел в театр, на возобновленную постановку, название которой показалось ему смутно знакомым. Раздвинулся занавес, на сцену вышла девушка, он почти не смотрел на нее, но какие-то реплики коснулись его слуха и слабо отдались в памяти. Где?.. Когда?..

Потом рядом с ним словно зашептал кто-то, очень тихо, но внятно: «Ой, я такая дурочка, вы мне всегда говорите, если я что делаю не так».

Блеснула разгадка, и ласковым воспоминанием на минуту возникла Изабелла.

Он нашел свободное место на программе и стал быстро писать:

Опять в партере я. Темнеет зал.

Вот взвился занавес, а вместе с ним —

Завеса лет. И мы с тобой следим

За скверной пьесой.

Радостный финал

Нам не смешон.

О, как я трепетал,

Как был я восхищен лицом твоим!

Гнушаясь представлением плохим,

Его вполглаза я воспринимал.

Теперь, зевая, здесь опять я сел —

Один… И гомон слушать не дает

Единственную сносную из сцен

(Ты плакала, а я тебя жалел) —

В ней мистер Игрек защищал развод

В страдальческих объятьях миссис Н.

Все еще спокойно

– Привидения – глупый народ, – заявил Алек. – Просто тупицы. Я любое привидение могу перехитрить.

– Как именно? – осведомился Том.

– Это смотря по тому – где. Возьмем, к примеру, спальню. Если действовать осмотрительно, в спальне привидение никогда тебя не настигнет.

– Ну, допустим, ты подозреваешь, что у тебя в спальне завелось привидение, какие ты принимаешь меры, когда поздно вечером возвращаешься домой? – заинтересованно спросил Эмори.

– Надо взять палку, – отвечал Алек наставительно и серьезно, – длиной примерно как ручка от половой щетки. Первым делом комнату необходимо обследовать. Для этого вбегают в нее с закрытыми глазами и зажигают все лампы, после чего с порога тщательно обшаривают палкой чулан, три или четыре раза. Затем, если ничего не случится, можно туда заглянуть. Но только в таком порядке: сначала основательно пройтись палкой, а затем уже заглянуть.

– Это, конечно, старинный кельтский рецепт, – без улыбки сказал Том.

– Да, только они обычно начинают с молитвы. Так или иначе, этот метод годится для поисков в чуланах, а также за дверями…

– И под кроватью, – подсказал Эмори.

– Что ты, Эмори, ни в коем случае! – в ужасе вскричал Алек. – Кровать требует особой тактики. От кровати следует держаться подальше. Если в комнате есть привидение – а это бывает в одном случае из трех, – оно почти всегда прячется под кроватью.

– Ну, так значит… – начал Эмори, но Алек жестом заставил его замолчать.

– Смотреть туда нельзя. Нужно стать посреди комнаты, а потом сразу, не дав ему опомниться, одним прыжком перемахнуть в постель. Ни в коем случае не прохаживаться около постели. Для привидения твое самое уязвимое место – лодыжка. А там ты в безопасности, оно пусть лежит под кроватью хоть до утра, тебе уже ничто не грозит. А если все еще сомневаешься, накройся с головой одеялом.

– Все это чрезвычайно интересно, не правда ли, Том?

– Еще бы! – Алек горделиво усмехнулся. – И выдумано мною лично. Я сэр Оливер Лодж в американском издании.

Эмори опять от души наслаждался жизнью в колледже. Вернулось ощущение, что он продвигается вперед по четкой прямой линии; молодость бурлила в нем и нащупывала новые возможности. Он даже накопил избыточной энергии, чтобы испробовать новую позу.

– Ты что это уставился в пространство? – спросил как-то Алек, видя, что Эмори застыл над книгой в нарочитой неподвижности. – Ради Христа, хоть при мне не разыгрывай мистика Бэрна.

Эмори поднял на него невинный взгляд:

– В чем дело?

– В чем дело? – передразнил его Алек. – Ты что, хочешь довести себя до транса с помощью… а ну-ка, дай сюда книгу.

Он схватил ее, насмешливо глянул на заголовок.

– Так что же? – спросил Эмори чуть вызывающе.

– «Житие святой Терезы», – прочел Алек вслух. – Ну и ну!

– Послушай, Алек!

– Что?

– Это тебя раздражает?

– Что именно?

– А вот что я бываю как будто в трансе и вообще…

– Да нет, почему же раздражает.

– Тогда, будь добр, не порть мне удовольствия. Если мне нравится с видом наивного ребенка внушать людям, будто я считаю себя гением, не препятствуй мне в этом.

– Ты, видимо, хочешь сказать, что решил прослыть чудаком, – рассмеялся Алек.

Но Эмори не сдался, и в конце концов Алек пошел на то, чтобы при посторонних принимать его игру как должное, но с условием, что с глазу на глаз ему будет разрешено отводить душу; и Эмори лицедействовал напропалую, приглашая на обед в клубе «Коттедж» самых эксцентричных типов – шальных аспирантов, преподавателей с диковинными теориями относительно Бога и правительства – и тем повергая высокомерных членов клуба в негодующее изумление.

К концу зимы, когда февраль редкими солнечными днями устремился навстречу марту, Эмори несколько раз съездил на воскресенье к монсеньору, а один раз захватил с собой Бэрна – и получилось отлично: он с одинаковой гордостью и радостью показывал их друг другу. Монсеньор несколько раз возил его в гости к Торнтону Хэнкоку, а раза два – к некой миссис Лоренс, ушибленной Римом американке, которая понравилась Эмори чрезвычайно.

А потом от монсеньора пришло письмо с интересным постскриптумом:

«Знаешь ли ты, что в Филадельфии живет твоя дальняя родственница Клара Пейдж? Она полгода тому назад овдовела и сильно нуждается. Ты, кажется, с ней не знаком, но у меня к тебе просьба: съезди ее навестить. На мой взгляд, она женщина незаурядная и примерно одних с тобой лет».

Эмори вздохнул, но решил съездить, выполнить просьбу…

Клара

Она была древняя, как мир… Клара, прекрасная Клара с волнистыми золотыми волосами, недосягаемая для Эмори, как, впрочем, и для любого мужчины. Ее прелесть была чужда вульгарной морали охотниц за мужьями, не подпадала под скучное мерило женских добродетелей.

Горе она несла легко, и Эмори, когда он разыскал ее в Филадельфии, показалось, что ее серо-синие глаза излучают только счастье; дремавшая в ней сила и трезвый взгляд на вещи полностью проявились в столкновении с фактами, перед которыми поставила ее жизнь. Она была одна на свете с двумя маленькими детьми, почти без денег и, что хуже всего, с кучей знакомых. Он сам видел, что по вечерам в ее гостиной бывает полно мужчин, а у нее, как он знал, не было прислуги, если не считать девочки-негритянки, охранявшей малышей в детской на втором этаже. Он видел, как один из завзятых филадельфийских распутников, человек, только и знавший, что пить и буянить как у себя дома, так и в гостях, целый вечер сидел напротив нее, скромно и заинтересованно беседуя о закрытых школах для девочек. Каким тонким умом наделена была Клара! Она умела строить захватывающую, почти блестящую беседу на самом пустом месте, какое только можно вообразить в гостиной.

Помня, что эта женщина прозябает в бедности, Эмори дал волю воображению. По пути в Филадельфию он ясно представил себе дом 921 по Арк-стрит как мрачное трущобное жилище. Убедившись в своей ошибке, он даже испытал разочарование. Дом был старый, много лет принадлежавший семье ее мужа. Престарелая тетка, не пожелавшая его продать, оставила в распоряжении поверенного деньги в счет уплаты налогов на десять лет вперед, а сама ускакала в Гонолулу, предоставив Кларе отапливать дом как сумеет. И хозяйка, встретившая Эмори на пороге, была совсем не похожа на растрепанную женщину с голодным младенцем на руках и выражением грустной покорности во взгляде: судя по оказанному ему приему, Эмори мог бы предположить, что она не ведает в жизни ни трудов, ни забот.

Спокойное мужество и ленивый юмор в отличие от ее обычной уравновешенности – вот убежища, в которых она порой спасалась. Она могла заниматься самыми прозаическими делами (впрочем, у нее хватало ума не смешить публику пристрастием к «художественному» вязанию и вышивке), а потом сразу взяться за книгу и дать воображению носиться по ветру бесформенным облачком. Из самой глубины ее существа исходило золотое сияние. Как горящий в темной комнате камин отбрасывает на спокойные лица блики романтики и высокого чувства, так она по любой комнате, в которой находилась, разбрасывала собственные блики и тени, превращая своего скучного старого дядюшку в самобытного и обаятельного мыслителя, а мальчишку-рассыльного – в прелестное и неповторимое создание, подобное эльфу Пэку. Вначале эта ее способность немного раздражала Эмори. Он считал свою исключительность вполне достаточной и как-то смущался, когда Клара пыталась, для услаждения других своих поклонников, наделить его новыми интересными чертами. Словно вежливый, но настойчивый режиссер навязывал ему новое толкование роли, которую он заучил уже давным-давно.

Но как умела Клара говорить, как она рассказывала пустячный эпизод про себя, шляпную булавку и подвыпившего мужчину… Многие пробовали пересказывать ее анекдоты, но, как ни старались, получалось бессмысленно и пресно. Люди дарили ее невинным вниманием и такими хорошими улыбками, какими многие из них не улыбались с детства; сама Клара была скупа на слезы, но у тех, кто ей улыбался, глаза увлажнялись.

В очень редких случаях Эмори задерживался у нее на полчаса после того, как остальные придворные удалялись; тогда они пили чай и ели хлеб с вареньем, если дело было днем, а по вечерам «завтракали кленовым соком», как она это называла.

– Вы совсем особенная, правда? – Эмори, забравшись на стол в столовой, уже изрекал со своего нашеста банальности.

– Вовсе нет, – отвечала она, доставая из буфета салфетки. – Я – самая обыкновенная, каких тысячи. Одна из тех женщин, которые не интересуются ничем, кроме своих детей.

– Как бы не так, – усмехнулся Эмори. – Вы – как солнце, и знаете это. – И он сказал ей то единственное, что могло ее смутить, те слова, с которыми первый надоеда обратился к Адаму. – Расскажите мне о себе, – попросил он, и она ответила так же, как, должно быть, в свое время ответил Адам:

– Да рассказывать-то нечего.

Но в конце концов Адам, вероятно, рассказал надоеде, о чем он думает по ночам, когда в сухой траве звенят цикады, да еще добавил самодовольно, как сильно он отличается от Евы, забыв о том, как сильно Ева отличается от него… короче говоря, Клара в тот вечер многое рассказала Эмори о себе. Она не знала свободной минуты с шестнадцати лет, и образование ее кончилось вместе с досугом. Роясь в ее библиотеке, Эмори нашел растрепанную серую книжку, из которой выпал пожелтевший листок бумаги. Эмори бесцеремонно развернул его – это были стихи, написанные Кларой в школе, стихи о серой монастырской стене в серый день и о девушке в плаще, развеваемом ветром, которая сидит на стене и думает о многоцветном мире. Обычно такие стихи вызывали у него зевоту, но эти были написаны так просто, с таким настроением, что он сразу представил себе Клару – Клара в такой вот прохладный, серенький день смотрит вдаль своими синими глазами, пытается разглядеть трагедии, что надвигаются на нее из-за горизонта. Он завидовал этим стихам. Какое это было бы наслаждение – увидеть ее на стене словно парящей в воздухе у него над головой и, подойдя ближе, плести ей какой-нибудь романтический вздор. Он познал жестокую ревность ко всему, что касалось Клары: к ее прошлому, ее детям, к мужчинам и женщинам, которые шли к ней, чтобы напиться из источника ее спокойной доброты и дать отдых усталым мозгам, как на захватывающем спектакле.

– Вам никто не кажется скучным, – возмущался он.

– Нет, половина тех, с кем я общаюсь, мне скучны, но это не так уж много, верно? – И она потянулась за томиком Браунинга, чтобы найти строки на эту тему. Из всех, кого он знал, она одна умела прервать разговор, чтобы отыскать в книге нужный отрывок или цитату, не доводя его этим до белого каления. Она проделывала это часто и с таким искренним увлечением, что он полюбил смотреть на ее золотые волосы, склоненные над книгой, на брови, чуть сдвинутые от старания найти нужную фразу.

Он стал ездить в Филадельфию каждую неделю, на субботу и воскресенье. Почти всегда у Клары бывали в эти дни и другие гости, и она как будто не стремилась остаться с ним наедине – было много случаев, когда одно ее слово могло бы подарить ему лишних полчаса для сладостного обожания. Но он влюблялся все сильнее и уже носился с мыслью о браке. Мысль эта не только бродила у него в голове, но и выливалась в слова, однако позже он понял, что желание его было неглубоко. Однажды ему приснилось, что оно сбылось, и он проснулся в ужасе, потому что во сне Клара была глупая, белобрысая, волосы ее уже не золотились, а с языка, словно ее подменили, срывались невыносимо пошлые трюизмы. Но она была первой в его жизни интересной женщиной, была по-настоящему хорошим человеком, не казавшимся ему скучным, как почти все хорошие люди, которых он встречал. Порядочность только украшала ее. Эмори считал, что обычно хорошие люди либо следуют чувству долга, либо искусственно приучают себя к человеколюбию, и еще, конечно, имеются ханжи и фарисеи (их-то, впрочем, он никогда не причислял к праведникам).

Святая Цецилия

Пусть бархатный наряд тяжел —

Под златом кос, под светом глаз

Румянец розы вдруг расцвел,

То вспыхнул, то опять погас —

И от нее и до него

Истомой все напоено,

И не поймет он: есть иль нет

Мгновенный смех и розы цвет.

– Я вам нравлюсь?

– Конечно, – серьезно ответила Клара.

– Чем?

– Во-первых, у нас с вами много общего. Разные черточки, которые проявляются в нас непосредственно – или раньше так проявлялись.

– Вы хотите сказать, что я неважно использовал свои возможности?

Клара ответила не сразу.

– Знаете, мне трудно об этом судить. У мужчины, конечно, жизнь куда сложнее, а я была защищена от внешнего мира.

– Прошу вас, Клара, не увиливайте, – перебил ее Эмори. – Вы только поговорите немножко обо мне, ладно?

– Почему же нет, с удовольствием. – Она не улыбнулась.

– Вот какая вы милая. Прежде всего ответьте на несколько вопросов. По-вашему, я очень высокого мнения о себе?

– Да пожалуй, нет – тщеславие у вас безграничное, но для людей, которые его замечают, это только забавно.

– Вот как.

– В сущности, вы смиренный. Когда вам кажется, что вас обидели, вы погружаетесь в бездонное отчаяние. Скажу больше – вам недостает самоуважения.

– Опять в яблочко. Как вам это удается, Клара? Ведь вы мне не даете слова сказать.

– Ну конечно. Я никогда не сужу о человеке по его словам. Но я не договорила. Почему вы, в сущности, так не уверены в себе, хотя готовы всерьез уверять филистеров, что считаете себя гением? А потому, что вы придумали себе кучу смертных грехов и пытаетесь оправдать эту выдумку. Например, вы все твердите, что вы – раб коктейлей.

– Так оно и есть, потенциально.

– И уверяете, что вы бесхарактерный, безвольный.

– Да, абсолютно безвольный. Я – раб своих чувств, своих вкусов, своего страха перед скукой, своих желаний…

– Неправда! – Она ударила одним стиснутым кулачком по другому. – Вы – раб, закованный в цепи раб, но только своего воображения.

– Это интересно. Если вам не надоело, продолжайте.

– Я заметила, что когда вам хочется лишний день не появляться в колледже, вы действуете вполне уверенно. Вы не принимаете решения, пока вам еще более или менее ясно, что лучше – прогулять или не прогулять. Вы даете своему воображению поиграть несколько часов с вашими желаниями, а потом уж решаете. А воображение, естественно, подсказывает вам миллион оправданий для прогула, так что когда решение приходит, оно уже неправильное. Оно пристрастно.

– Да, но позволять воображению играть в запретные игры, разве это не отсутствие силы воли? – возразил Эмори.

– Милый мой мальчик, вот тут-то вы ошибаетесь. К силе воли это не имеет никакого отношения. И вообще это только лишние, ничего не значащие слова. Чего вам недостает – это здравомыслия, умения понять, что воображение подведет вас, дай ему только волю.

– Черт побери! – удивленно воскликнул Эмори. – Вот этого я не ожидал.

Клара не злорадствовала. Она сразу заговорила о другом. Но он задумался над ее словами и пришел к выводу, что она отчасти права. Он чувствовал себя как фабрикант, который обвинил служащего в нечестности, а затем обнаружил, что это его родной сын из недели в неделю подделывал записи в книгах. Его бедная, оклеветанная сила воли, которую он так упорно отрицал для обольщения себя и своих друзей, стояла перед ним, омытая от грехов, а здравомыслие под конвоем шагало в тюрьму, и рядом, насмешливо приплясывая, бежал неуемный бесенок – воображение. Клара была единственным человеком, с которым он советовался, самолично не диктуя ответа, – Клара да еще, может быть, монсеньор Дарси.

Как он любил проводить время с Кларой! Ходить с ней за покупками было поистине мечтой эпикурейца. В магазинах, где ее знали, о ней перешептывались как о «красавице миссис Пейдж».

– Помяните мое слово, она-то недолго останется одинокой вдовой.

– А ты помалкивай, она и без твоего мнения обойдется.

– Надо же, какая красавица!

(Входит старший приказчик. Продавщицы умолкают, а он с улыбочками устремляется к покупательнице.)

– Она, говорят, из высшего общества?

– Да, только теперь, я слышала, с деньгами у нее плохо.

– Ох, девушки, но до чего же хороша!

А Клара всех одинаково дарила своей лаской. Эмори подозревал, что в магазинах ей делают скидку, когда с ее ведома, а когда и нет. Он видел, что она отлично одевается, что в доме у нее все высшего качества и что обслуживает ее всякий раз старший приказчик, а то и хозяин магазина.

По воскресеньям они ходили иногда вместе в церковь, – он шел рядом с ней и упивался тем, как капельки влажного воздуха оседают на ее щеках. Она была очень набожна, с самого детства, и одному Богу известно, на какие высоты она возносилась и какую силу там черпала, когда стояла на коленях, склонив золотые волосы, озаренные светом витражей.

– Святая Цецилия! – вырвалось у него однажды, и многие оглянулись на него, священник запнулся посреди проповеди, а Клара и Эмори залились краской.

Это было их последнее воскресенье, потому что в тот вечер он сам все испортил. Просто не удержался.

Они шли, окутанные мартовскими сумерками, теплыми, как в июне, и счастье молодости так переполняло его душу, что он не мог не заговорить.

– Мне кажется, – сказал он дрогнувшим голосом, – что если бы я потерял веру в вас, я бы потерял веру в Бога.

Она оглянулась на него так удивленно, что он спросил, в чем дело.

– Да ни в чем, – протянула она. – Просто я уже пять раз слышала это от разных мужчин, и это меня пугает.

– Ах, Клара, значит, это вам на роду написано?

Она не ответила.

– Для вас любовь – это, вероятно… – начал он.

Она резко оборвала его:

– Я никогда не любила.

Они пошли дальше, и постепенно до него дошло огромное значение ее слов… никогда не любила… Внезапно она предстала перед ним как дочь небесного света. Сам он начисто выпал из ее мира, и ему лишь хотелось коснуться ее одежды – такое чувство испытал, должно быть, Иосиф, когда ему открылась непреходящая святость Марии. Но одновременно, словно со стороны, он услышал собственный голос, говоривший:

– А я вас люблю – все, что во мне заложено высокого… Нет, не могу я это выразить, Клара, но если я приду к вам снова через два года, когда добьюсь чего-то и смогу просить вашей руки…

Она покачала головой:

– Нет, я больше никогда не выйду замуж. У меня двое детей, и я нужна себе для них. Вы мне нравитесь, мне все умные мужчины нравятся, а вы тем более, но вы меня немного знаете и пора бы вам понять, что я нипочем не вышла бы замуж за умного мужчину.

Она помолчала.

– Эмори!

– Что?

– Вы ведь меня не любите. Вы и не собирались на мне жениться. Разве не так?

– Это сумерки виноваты, – недоуменно произнес Эмори. – Я как-то не осознал, что говорю вслух. Но я люблю вас… или обожаю… или боготворю…

– Это на вас похоже – проиграть за пять секунд всю гамму эмоций.

Он невольно улыбнулся:

– Не изображайте меня таким легковесом, Клара; право же, вы умеете иногда облить холодной водой.

– Вы что угодно, только не легковес, – сказала она серьезно, взяв его под руку и широко раскрыв глаза, – в меркнущем свете он разглядел, какие они добрые. – Легковес – это тот, кто все отрицает.

– Такая весна сегодня в воздухе, такая сладость в вашем сердце!

Она отпустила его руку.

– Сейчас вам хорошо, а я и вовсе на седьмом небе. Дайте мне сигарету. Вы не знали, что я курю? Курю, примерно раз в месяц.

А потом эта непостижимая женщина и Эмори со всех ног побежали к перекрестку, как двое шаловливых детей, взбудораженных голубыми сумерками.

– На завтра я уезжаю за город, – сообщила она, запыхавшись, стоя в надежном свете фонаря на углу. – Упускать такие дивные дни просто грех, хотя, может быть, они больше чувствуются именно в городе.

– Клара, Клара, каким бесовским обаянием наделил бы вас Бог, если бы чуть направил вашу душу в другую сторону!

– Возможно, – отвечала она. – Впрочем, не думаю. Я, в сущности, не сумасбродка. Никогда не была. А эта моя маленькая вспышка – просто дань весне.

– Вы и сама вся весенняя.

Они уже снова шли рядом.

– Нет, вы опять ошиблись. И как только человек с вашим признанным вами же умом может раз за разом во мне ошибаться? Я – как раз обратное всему весеннему. Если я получилась похожей на идеал сентиментального древнегреческого скульптора, это просто несчастная случайность, но уверяю вас – будь у меня другое лицо, я ушла бы в монастырь и тихо жила… – она ускорила шаг и закончила громче, чтобы он, едва поспевая за ней, мог услышать: – без моих драгоценных малюток, по которым я ужасно соскучилась.

Только с Кларой ему становилось понятно, что женщина может предпочесть ему другого. Не раз он встречал чужих жен, которых знавал молоденькими девушками, и, вглядываясь в них, воображал, что читает в их лицах сожаление: «Ах, вот если бы я тогда сумела покорить вас!» Ах, как много мнил о себе Эмори Блейн!

Но этот вечер был вечером звезд и песен, и светлая душа Клары все еще озаряла пути, пройденные ими вместе.

«Вечер, вечер золотой, – негромко запел он лужицам на тротуаре, – воздух золотой… золотые мандолины сыплют золото в долины – радость и покой… Золотых переплетений по земле ложатся тени, словно юный бог смертным золото оставил, беззаботно улетая без путей-дорог»…

Эмори недоволен

Медленно и неотвратимо, а под конец одним мощным всплеском – пока Эмори разговаривал и мечтал – война накатилась на берег и поглотила песок, на котором резвился Принстон. По вечерам в гимнастическом зале теперь гулко топал взвод за взводом, стирая на полу метки от баскетбола. В Вашингтоне, куда Эмори съездил на следующие свободные дни, его ненадолго захватило общее чувство лихорадочного подъема, которое, однако, в спальном вагоне на обратном пути сменилось брезгливым отвращением, потому что через проход от него спали какие-то неаппетитные чужаки, скорее всего, решил он, греки или русские. Он думал о том, насколько легче дается патриотизм однородным нациям, насколько легче было бы воевать, как воевали американские колонии или Южная конфедерация. Он не заснул в эту ночь, а все слушал, как гогочут и храпят чужаки, наполняя вагон тяжким духом современной Америки.

В Принстоне все шутливо утешали друг друга, а в глубине души и себя, перспективой хотя бы пасть смертью храбрых.

Любители литературы зачитывались Рупертом Бруком; щеголей волновало, разрешит ли правительство офицерам носить военную форму английского образца; иные из закоренелых бездельников направляли прошения в Военный департамент – об освобождении от строевой службы и о тепленьком местечке.

Однажды Эмори после долгого перерыва встретил Бэрна и сразу понял, что спорить с ним бесполезно, – Бэрн заделался пацифистом. Социалистические журналы, изучение Толстого и собственное горячее стремление послужить делу, которое потребовало бы всех его душевных сил, определили его окончательное решение ратовать за мир как за личный идеал каждого человека.

– Когда немцы вступили в Бельгию, – начал он, – если бы жители продолжали спокойно заниматься своими делами, германская армия оказалась бы дезорганизованной за какие-нибудь…

– Знаю, – перебил его Эмори. – Все это я слышал. Но я не намерен тебя пропагандировать. Может быть, ты и прав, но еще не пришло и еще сотни лет не придет время, когда непротивление могло бы стать для нас чем-то реальным.

– Но пойми ты, Эмори…

– Что толку спорить.

– Хорошо, не будем.

– Я только одно могу сказать – я не прошу тебя подумать о своей семье, о друзьях – я ведь знаю, что для тебя это ноль по сравнению с чувством долга, – но, Бэрн, не приходило ли тебе в голову, что эти твои журналы, и кружки, и агитаторы, что за всем этим, может быть, стоят немцы?

– В некоторых случаях, конечно, так и есть.

– А может быть, они все за Германию – все эти трусы с немецко-еврейскими фамилиями?

– И это не исключено, – медленно проговорил Бэрн. – Я не могу сказать с уверенностью, в какой мере моя позиция обусловлена пропагандой, которой я наслушался. Мне-то, конечно, кажется, что это мое глубочайшее убеждение, что другой дороги у меня просто нет.

У Эмори упало сердце.

– Но ты подумай, какая это дешевка. Никто ведь не подвергнет тебя гонениям за твой пацифизм, он всего-то втянет тебя в компанию самых худших…

– Едва ли, – перебил Бэрн.

– Ну, а на мой взгляд, все это сильно отдает нью-йоркской богемой.

– Я тебя понимаю, поэтому я еще и не решил, заняться ли мне агитацией.

– Неужели тебя прельщает в одиночку говорить с людьми, которые не захотят тебя слушать, – и это с твоими-то данными!

– Так, вероятно, рассуждал много лет назад великомученик Стефан. Но он стал проповедовать, и его убили. Умирая, он, возможно, подумал, что зря старался. Но понимаешь, мне-то всегда казалось, что смерть Стефана – это то самое, что вспомнилось Павлу на пути в Дамаск и заставило его идти проповедовать учение Христа по всему миру.

– Ну, дальше.

– А дальше – все. Это мой личный долг. Даже если сейчас я просто пешка, просто жертва чьих-то козней. Боже ты мой, Эмори, неужели ты думаешь, что я люблю немцев?

– Ну, больше мне сказать нечего – я исчерпал свои доводы насчет непротивления, и передо мной стоит только исполинский призрак человека, такого, какой он есть и каким всегда будет. И этому призраку одинаково импонирует логическая необходимость Толстого и логическая необходимость Ницше… – Эмори осекся. – Ты когда уезжаешь?

– На будущей неделе.

– Значит, еще увидимся.

Они разошлись, и Эмори подумал, что очень похожее выражение было на лице Керри, когда они прощались под аркой Блера два года назад. Он с грустным недоумением спросил себя, почему сам он не способен на такие же элементарно честные поступки, как эти двое.

– Бэрн – фанатик, – сказал он Тому, – и он не прав, и я сильно подозреваю, что он – слепое орудие в руках анархистов-издателей и агитаторов на жалованье у немцев, но я все время о нем думаю – как он мог вот так поставить крест на всем, для чего стоит жить…

Бэрн уехал неделю спустя, как-то трагически незаметно. Он распродал все свое имущество и зашел проститься, ведя за руль обшарпанный старый велосипед, на котором решил добираться до родного дома в Пенсильвании.

– Петр-отшельник прощается с кардиналом Ришелье, – изрек Алек, который сидел развалясь у окна, пока Бэрн и Эмори пожимали друг другу руки.

Но Эмори было не до шуток, и, глядя вслед Бэрну, крутящему своими длинными ногами педали нелепого велосипеда, он знал, что ему предстоит очень тоскливая неделя. В вопросе о войне у него сомнений не было, Германия по-прежнему олицетворяла в его глазах все, против чего возмущалась его душа, – грубый материализм и полный произвол власти, – но лицо Бэрна не забывалось, и ему претили истерические выкрики, звучавшие вокруг.

– Какой смысл в том, что все вдруг обрушились на Гете? – взывал он к Алеку и Тому. – К чему писать книги, доказывающие, что это он развязал войну – или что недалекий, перехваленный Шиллер – сатана в человеческом образе?

– Ты что-нибудь их читал? – лукаво спросил Том.

– Нет, – честно признался Эмори.

– И я нет, – рассмеялся Том.

– Пусть их кричат, – спокойно сказал Алек. – А Гете все равно стоит на своей полке в библиотеке, чтобы всякий, кому вздумается, мог над ним поскучать.

Эмори промолчал, и разговор перешел на другое.

– Ты в какие части пойдешь, Эмори?

– Пехота или авиация – никак не решу. Технику я терпеть не могу, но авиация для меня, конечно, самое подходящее.

– Вот и я так же думаю, – сказал Том. – Пехота или авиация. Авиация, конечно, – это вроде бы романтическая сторона войны, то, чем в прежнее время была кавалерия; но я, как и Эмори, не отличу поршня от лошадиной силы.

Эмори сознавал, что ему недостает патриотического пыла, и недовольство собой вылилось в попытку возложить ответственность за войну на предыдущее поколение… на тех, кто прославлял Германию в 1870 году, на воинствующих материалистов, на восхвалителей немецкой науки и деловитости. И вот однажды он сидел на лекции по английской литературе, слушал, как лектор цитирует «Локсли Холл», и с мрачным презрением судил Теннисона и все, что тот собой олицетворял, – потому что считал его викторианцем.

Господа викторианцы, чужды вам и скорбь и гнев,

Ваши дети пожинают ваш безрадостный посев, —

записал Эмори в своем блокноте. Лектор что-то сказал о цельности Теннисона, и пятьдесят студенческих голов склонились над тетрадями. Эмори перевернул страницу и опять стал писать.

Вы дрожали, узнавая то, что Дарвин возвестил,

И когда убрался Ньюмен, и в обычай вальс входил…

Впрочем, вальс появился намного раньше… Эту строку он вычеркнул.

– …и озаглавленное «Песня времен порядка!», – донесся откуда-то издали тягучий голос профессора. «Времен порядка»! Боже ты мой! Все запихнуто в ящик, а викторианцы уселись на крышку и безмятежно улыбаются… И Браунинг на своей вилле в Италии бодро восклицает: «Все к лучшему!» Эмори опять стал писать:

Вы колена в Божьем храме преклоняли то и знай,

Восхваляли за «доходы», упрекали за «Катай».

Почему у него никогда не получается больше одного двустишия зараз? Теперь ему нужна рифма к строке:

Бог спивался, но пытались вы научно подтвердить…

Ну ладно, пока пропустим.

И полвека жил в Европе всяк из вас, ханжа и сноб,

И считал, что все в порядке, и сходил прилично в гроб.

– К этому в общих чертах сводятся идеи Теннисона, – гудел голос профессора. – Он вполне мог бы озаглавить свое стихотворение, как Суинберн, «Песня времен порядка». Он воспевал порядок в противовес хаосу, в противовес бесплодному растрачиванию сил.

Вот оно, почувствовал Эмори. Он снова перевернул страницу и те двадцать минут, что еще оставались до конца лекции, писал, уже не отрываясь. Потом подошел к кафедре и положил на нее вырванный из тетради листок.

– Это стихи, посвященные викторианцам, сэр, – сказал он сухо.

Профессор с интересом потянулся к листку, Эмори же тем временем быстро вышел из аудитории.

Вот что он написал:

Песни времен порядка —

Вот наследье ваших времен.

Аргументы без заключенья,

В рифмах – на жизнь ответ,

Ключ блюстителей заточенья,

Колокольный старый трезвон…

Завершилась с годами загадка,

А мы – завершенье лет.

Нам – море в разумных пределах,

Крыша неба над низким жильем,

Не для дуэли перчатка,

Пушки, чтоб нас стерегли,

Сотни чувств устарелых

С пошлостью о любом,

Песни времен порядка

И язык, чтобы петь мы могли.

Многое кончилось

Апрель промелькнул как в тумане – в туманной дымке долгих вечеров на веранде клуба, когда в комнатах граммофон пел «Бедняжка Баттерфляй», любимую песенку минувшего года. Война словно бы и не коснулась их, так могла бы протекать любая весна на старшем курсе, если не считать проводившейся через день военной подготовки, однако Эмори остро ощущал, что это последняя весна старого порядка.

– Это массовый протест против сверхчеловека, – сказал Эмори.

– Наверно, – согласился Алек.

– Сверхчеловек несовместим ни с какой утопией. Пока он существует, покоя не жди, он пробуждает худшие инстинкты у толпы, которая слушает его речи и поддается их влиянию.

– А сам он всего-навсего одаренный человек без моральных критериев.

– Вот именно. Мне кажется, опасность тут вот в чем: раз все это уже бывало в прошлом, когда оно повторится снова? Через полвека после Ватерлоо Наполеон стал для английских школьников таким же героем, как Веллингтон. Почем знать, может быть, наши внуки будут вот так же возносить на пьедестал Гинденбурга.

– А почему так получается?

– Виновато время, черт его дери, и те, кто пишет историю. Если бы нам только научиться распознавать зло как таковое, независимо от того, рядится ли оно в грязь, в скуку или в пышность…

– О черт, мы, по-моему, только и делали эти четыре года, что крушили все на свете.

А потом настал их последний вечер в Принстоне. Том и Эмори, которым наутро предстояло разъехаться в разные учебные лагеря, привычно бродили по тенистым улочкам и словно все еще видели вокруг знакомые лица.

– Сегодня из-за каждого дерева смотрят призраки.

– Их тут везде полным-полно.

Они постояли у колледжа Литтл, посмотрели, как восходит луна и серебрится в ее сиянии шиферная крыша соседнего здания, а деревья из черных становятся синими.

– Ты знаешь, – шепотом сказал Том, – ведь то, что мы сейчас испытываем, это чувства всей замечательной молодежи, которая прошумела здесь за двести лет.

От арки Блера донеслись последние звуки какой-то песни – печальные голоса перед долгой разлукой.

– И то, что мы здесь оставляем, это нечто большее, чем наши товарищи, это наследие молодости. Мы – всего лишь одно поколение, мы разрываем все звенья, которые словно бы связывали нас с поколением, носившим ботфорты и шейные платки. В эти темно-синие ночи мы ведь бродили здесь рука об руку с Бэрром и с Генри Ли… Да, именно темно-синие, – отвлекся он. – Всякое яркое пятно испортило бы их, как ненужная экзотика. Шпили на фоне неба, сулящего рассвет, и синее сияние на шиферных крышах… грустно это… очень.

– Прощай, Аарон Бэрр! – крикнул Эмори, повернувшись к опустевшему Нассау-Холлу. – Нам с тобой случалось заглядывать в причудливые закоулки жизни.

Голос его отозвался эхом в тишине.

– Факелы погасли, – прошептал Том. – О, Мессалина, длинные тени минаретами прочертили арену цирка…

На минуту вокруг них зазвучали голоса их первого курса, и они посмотрели друг на друга влажными от слез глазами.

– К черту!

– К черту!

Скользит последний луч. Ласкает он край шпилей, солнцем только что залитый, и духи вечера, тоской повиты, запели жалобно под лирный звон в сени дерев, что служат им защитой. Скользит по башням бледный огонек… Сон, грезы нам дарующий, возьми ты, возьми на память лотоса цветок и выжми из него мгновений этих сок.

Средь звезд и шпилей, в замкнутой долине, нам снова лунный лик не просквозит. Зарю желаний время обратит в сиянье дня, не жгущее отныне. Здесь в пламени нашел ты, Гераклит, тобой дарованные предвещанья, и ныне в полночь страсть моя узрит отброшенные тенью средь пыланья великолепие и горечь мирозданья.

Интерлюдия. Май 1917 – февраль 1919

Письмо, помеченное «январь 1918», от монсеньора Дарси Эмори Блейну, младшему лейтенанту 171-го пехотного полка, порт погрузки – лагерь Миллз, Лонг-Айленд.

«Дорогой мой мальчик!

Мне нужно знать о тебе одно: что ты жив; для остального мне довольно поворошить свою беспокойную память – градусник, показывающий только подскоки температуры, – и вспомнить, чем я сам был в твоем возрасте. Но людям свойственно болтать языком, и мы с тобой будем по-прежнему перекрикиваться через всю сцену, пока последний занавес не упадет прямо нам на головы. Но ты включил свой подрагивающий волшебный фонарь жизни с тем же примерно набором картинок, какой был у меня, так что мне просто необходимо написать тебе, хотя бы только для того, чтобы возопить о беспредельной человеческой глупости…

Один этап закончен: что бы с тобой ни случилось, ты никогда уже не будешь тем Эмори Блейном, которого я знал, никогда уже мы не встретимся так, как встречались, потому что твое поколение становится суровым и жестким, куда более суровым и жестким, чем суждено было стать моему поколению, вскормленному на легкой пище девяностых годов.

Я тут недавно перечитывал Эсхила, и в божественной иронии «Агамемнона» я нахожу единственную разгадку нашего жестокого века, когда рушится весь мир и ближайшую аналогию можно сыскать только в безнадежной резиньяции древних. Порой я думаю о наших солдатах во Франции как о римских легионерах, посланных за тридевять земель от своего развратного города сдерживать натиск варварских орд… а орды-то несут опасность посерьезнее, чем этот развратный город… еще один удар вслепую по всему человечеству, фурии, которых мы много лет назад вознесли на пьедестал, над чьими трупами мы победно блеяли с начала до конца викторианской эры…

А останется от всего этого мир, насквозь пропитанный материализмом, и – католическая церковь. Я все думаю, как ты найдешь в нем свое место. В одном я уверен: кельтом ты проживешь свою жизнь и кельтом умрешь; так что если ты не используешь небо как неизменное мерило для своих идей, земля будет столь же неизменно опрокидывать твои честолюбивые замыслы.

Эмори, я как-то неожиданно понял, что я старик. Как у всех стариков, у меня были свои фантазии, и я тебе о них расскажу. Я тешил себя выдумкой, что ты мой сын, что, может быть, в молодости я однажды впал в бессознательное состояние и зачал тебя, а когда сознание вернулось, я об этом не помнил… Это инстинкт отцовства, Эмори, ведь безбрачие касается не только плоти, оно глубже…

Иногда мне думается, что мы с тобой потому так похожи, что у нас был общий предок, и я установил, что единственная кровь, общая для семейств Дарси и О’Хара, – это кровь О’Донагю… кажется, его звали Стивен…

Когда молния ударяет в одного из нас, она ударяет в обоих: стоило тебе отбыть в порт отправления, как я получил бумаги для поездки в Рим и теперь с минуты на минуту жду указаний, где мне сесть на пароход. Еще до того как ты получишь это письмо, я буду в пути, а потом настанет и твой черед. Ты пошел на войну, как подобает джентльмену, так же, как пошел в школу и в университет, – потому что так было нужно. Похвальбу и геройские позы вполне можно оставить на долю средних классов, у них это получается гораздо лучше.

Помнишь ли ты те дни в марте прошлого года, когда ты привозил ко мне из Принстона Бэрна Холидэя? Какой это чудесный юноша! Позже, когда ты мне написал, что я, по его мнению, молодец, меня это просто сразило. Как мог он так обмануться? Вот уж чего нельзя сказать ни про тебя, ни про меня. Допускаю, что мы с тобой незаурядные, умные, можно даже, пожалуй, сказать – блестящие. Мы способны привлекать к себе людей, создавать атмосферу, способны почти до конца растворить свои кельтские души в кельтских неуловимостях, почти всегда можем настоять на своем. Но молодцы? Нет, это не о нас.

В Рим я еду с интереснейшим досье и с рекомендательными письмами во все столицы Европы, и когда я там появлюсь, это «произведет впечатление». Эх, если бы я мог взять тебя с собой! Последние строки звучат, пожалуй, несерьезно, не с такими бы словами пожилому священнику обращаться к юноше, уезжающему на войну; единственное мое оправдание в том, что пожилой священник, в сущности, разговаривает с самим собой. Многое у нас с тобой скрыто очень глубоко, и ты не хуже меня знаешь, что именно. У нас обоих есть глубокая вера, хотя у тебя она еще не осознанная; и непомерная честность, которую не уничтожить никакой нашей софистике, и, главное, – детская простота души, уберегающая нас от подлинной злобы.

Я написал для тебя ирландский «плач», который и прилагаю. Жаль, что твои «ланиты» не соответствуют описанию их, которое ты там найдешь, вольно ж тебе ночи напролет курить и читать.

Итак, вот мое творение.

ПЛАЧ ПО НАЗВАНОМУ СЫНУ,

УХОДЯЩЕМУ НА ВОЙНУ

ПРОТИВ ЧУЖЕЗЕМНОГО КОРОЛЯ

Ochone

Он ушел от меня сын души моей

В пору золотого расцвета как Энгус Ог

Энгус сияющих птиц

А разум его могуч и тонок подобно разуму Кухулина на Мюиртиме.

Awirra sthrue

Чело его бело как молоко коров из стада королевы Мэйв

Ланиты его алы как вишни с того древа

Что склонилось дабы Мария угостила Сына Божия.

Aveelia Vrone

Кудри его подобны золотому оплечью королей Тары

Очи его подобны четырем серым морям Эрина

Затуманенным дождем.

Mavrone go Gudyo

Он ринется в веселую багряную битву

Среди вождей вершащих великие подвиги

И жизнь его уйдет от него

И ослабнут струны моего сердца.

A Vich Deelish

Мое сердце это сердце моего сына

И конечно моя жизнь это его жизнь

Можно второй раз быть молодым

Только в сыновьях.

Jia du Vaha Alanav

Да будет Сын Божий над ним и под ним впереди него и сзади него

Да затуманит взор чужеземному королю властитель стихий

Да проведет его владычица милосердия за руку

сквозь гущу его супостатов так что они не увидят его

Да оградят его надежнее щита Патрик Гэльский

и Колумб Церковный и пять тысяч святых Эрина

Когда он ринется в битву.

Och ochone.

Эмори, Эмори, почему-то я чувствую, что это конец. Один из нас (а может быть, и оба) не переживет эту войну… Я все пытаюсь дать тебе понять, как много значило для меня последние несколько лет это перевоплощение в тебя… поразительно мы с тобой одинаковые… поразительно разные.

Прощай, мой мальчик, да хранит тебя Бог.

Тэйер Дарси».

Ночная погрузка

Эмори продвигался по палубе к носу, пока не нашел табуретку под электрической лампой. Порывшись в карманах, он достал блокнот и карандаш и стал писать, медленно и старательно:

Пора нам в путь…

Мы молча шли по улице пустой,

Где смолк нестройный гам,

И страшен был наш серый, зыбкий строй

Мятущимся теням,

И откликался эхом порт ночной

Размеренным шагам.

Вот палуба… А ветер все смирней.

Уходит призрак-брег —

Там жалкие обломки сотен дней…

Оплачем ли мы бег

Бесплодных лет?

Как пенна моря муть!

А тучи раздались, и небосвод

Небес огни стремятся захлестнуть,

И за кормою клокотанье вод

Нам всеобъемлющий ноктюрн поет.

…Пора нам в путь.

Письмо от Эмори, помеченное «Брест, 11 марта 1919 г. – лейтенанту Т. П. Д’Инвильерсу, лагерь Гордон, Джорджия.

«Дорогой Бодлер!

Встречаемся в Манхэттене 30-го самого что ни на есть сего месяца, затем подыскиваем себе шикозную квартиру – ты, я и Алек, который в данную минуту находится рядом со мной. Я еще не знаю, чем займусь, но смутно мечтаю посвятить себя политике. Почему это в Англии избранная молодежь из Оксфорда и Кембриджа идет в политику, а мы в США доверяем ее всякому сброду, людям, взращенным на уличных митингах, воспитанным мелкими политиканами, и посланным в конгресс толстопузым продажным мошенникам, не имеющим «ни идей, ни идеалов», как мы, бывало, выражались на диспутах. Еще сорок лет назад у нас были среди политиков хорошие люди, но нас, нас-то для того воспитали, чтобы мы умели нажить миллион и «показать, из какого мы теста». Иногда я жалею, что я не англичанин, американская жизнь кажется мне до того глупой, бессмысленной и гигиеничной, что хоть на крик кричи.

Теперь, после смерти бедной Беатрисы, у меня будет немного денег – увы, очень, очень немного. Я могу простить матери почти все, не могу простить одного: незадолго до смерти, в припадке религиозности, она завещала половину того, что у нее еще оставалось, на церковные витражи и стипендии в духовных семинариях. Мистер Бартон, мой поверенный, пишет, что мои тысячи вложены главным образом в акции трамвайных компаний, а оные компании терпят убытки, потому что цена за проезд всего пять центов. Представляешь себе платежную ведомость, по которой неграмотному человеку платят 350 долл. в месяц?! И все же я в это верю, хотя и видел своими глазами, как состояние, некогда весьма приличное, растаяло в результате спекуляций, транжирства, демократического законодательства и подоходных налогов, – да, малютка, я человек современный.

Как бы там ни было, квартира у нас будет первый сорт. Ты можешь получить работу в каком-нибудь журнале мод, Алек может поступить в ту Цинковую компанию, или чем там владеют его родители, – он читает через мое плечо и говорит, что компания медная, но, по-моему, это не имеет значения, а ты как считаешь? Нажиты деньги на цинке или на меди – один черт, коррупция, надо думать, везде одинаковая. Что касается широко известного Эмори, он бы стал писать бессмертные литературные произведения, будь он хоть в чем-нибудь достаточно уверен для того, чтобы сообщить об этом публике. А искусно сформулированная банальщина – это самый опасный дар потомству.

Том, почему бы тебе не принять католичество? Конечно, чтобы стать хорошим католиком, тебе пришлось бы отказаться от бурных романов, в которые ты меня когда-то посвящал, но стихам твоим пошло бы на пользу, если бы в них появились высокие золотые подсвечники и долгие песнопения, и, хотя американское духовенство весьма буржуазно, как любила говорить Беатриса, ты мог бы посещать только церкви самого высокого полета, и я познакомил бы тебя с монсеньором Дарси, он-то не человек, а чудо.

Смерть Керри я пережил очень тяжело, и смерть Джесси тоже, но не настолько. И мне очень, очень хотелось бы узнать, в каких несусветных потемках затерялся Бэрн. Как ты думаешь, может быть, он сидит в тюрьме под вымышленным именем? Покаюсь тебе, война не сделала меня правоверным, что было бы законной реакцией, а, наоборот, превратила в рьяного агностика. Католической церкви за последнее время так часто подрезали крылья, что в войне она играла робкую, почти незаметную роль, и хороших писателей у католиков не осталось. Честертоном я сыт по горло.

Мне попался всего один солдат, который пережил столь широко разрекламированное духовное обновление наподобие этого Доналда Хэнки, к тому же тот, которого я знал, еще до войны готовился принять сан, так что он уже и для духовного обновления созрел. Честно говоря, по-моему, все это чушь, хотя для тех, кто оставался дома, это, видимо, послужило своего рода сентиментальным утешением и, возможно, заставит многих родителей оценить по достоинству своих детей. Этакая религиозность под влиянием катастрофы никакой ценности не представляет и в лучшем случае недолговечна. Думаю, что на каждого солдата, открывшего для себя Бога, приходится четыре, которые открыли Париж.

Но мы – ты, я и Алек – мы заведем, черт возьми, слугу-японца, и будем переодеваться к обеду, и пить вино, и вести бесстрастную созерцательную жизнь. Ох, лишь бы хоть что-нибудь случилось! Я себе места не нахожу от тревоги и безумно боюсь растолстеть или влюбиться и стать семьянином.

Поместье в Лейк-Джинева будет сдано в аренду. Сразу, как вернусь, съезжу на Запад, повидаюсь с мистером Бартоном и узнаю от него все подробности. Пиши мне на отель «Блекстон» в Чикаго.

Засим остаюсь, дорогой Босуэлл,

Сэмюел Джонсон».

Книга вторая. Воспитание личности

Глава I. Ее первый бал

Время действия – февраль. Место действия – большая нарядная спальня в особняке Коннеджей на Шестьдесят восьмой улице в Нью-Йорке. Комната явно девичья: розовые стены и занавески, розовое покрывало на кремовой кровати. Вся комната выдержана в розовых и кремовых тонах, но из обстановки прежде всего бросается в глаза роскошный туалетный стол со стеклянной крышкой и трехстворчатым зеркалом. На стенах – дорогая гравюра с картины «Спелые вишни», несколько вежливых собачек Лендсира и «Король Черных островов» Максфилда Пэрриша.

Страшный беспорядок, а именно: 1) семь-восемь пустых картонок, из пасти которых свисают, пыхтя, языки папиросной бумаги; 2) гора уличных костюмов вперемешку с вечерними платьями – все лежат на столе, все, несомненно, новые; 3) рулон тюля, потерявший всякое самоуважение и раболепно обвившийся вокруг всевозможных предметов; 4) на двух изящных стульчиках – стопки белья, не поддающегося подробному описанию. Возникает желание узнать, в какую сумму обошлось все это великолепие, и еще большее желание увидеть принцессу, для которой… Вот! Кто-то входит. Какое разочарование! Это всего лишь горничная, она что-то ищет. Под одной кучкой белья – нет. Под другой, на туалете, в ящиках шифоньерки. Мелькает несколько очень красивых ночных рубашек и сногсшибательная пижама, но это не то, что ей нужно. Уходит.

Из соседней комнаты слышна неразборчивая воркотня.

Теплее. Это мать Алека, миссис Коннедж, пышная, важная, нарумяненная и вконец замученная. Губы ее выразительно шевелятся, она тоже принимается искать. Ищет не так старательно, как горничная, но зато яростнее. Спотыкается о размотавшийся тюль и отчетливо произносит: «О, черт». Удаляется с пустыми руками.

Опять разговор за сценой, и девичий голос, очень избалованный голос, произносит: «В жизни не видела таких безмозглых…»

Входит третья искательница – не та, что с избалованным голосом, а другое издание, помоложе. Это Сесилия Коннедж, шестнадцати лет, хорошенькая, смышленая и от природы незлобивая. Она уже одета для вечера, и нарочитая простота ее платья, вероятно, ей не по душе. Подходит к ближайшей стопке белья, выдергивает из нее что-то маленькое, розовое и любуется, держа на вытянутой руке.

Сесилия. Розовый?

Розалинда (за сценой). Да.

Сесилия. Очень модный?

Розалинда. Да.

Сесилия. Нашла! (Бросает на себя взгляд в зеркало и от радости начинает танцевать шимми.)

Розалинда (за сценой). Что ты там делаешь? На себя примеряешь?

Сесилия, перестав танцевать, выходит, унося добычу на правом плече. Из другой двери входит Алек Коннедж. Быстро оглядевшись, зовет зычным голосом: «Мама!» В соседней комнате хор протестующих голосов, он делает шаг в ту сторону, но останавливается, потому что голоса протестуют громче прежнего.

Алек. Так вот где вы все попрятались! Эмори Блейн приехал.

Сесилия (живо). Уведи его вниз.

Алек. А он и есть внизу.

Миссис Коннедж. Так покажи ему, где расположиться. Передай, что я очень жалею, но сейчас не могу к нему выйти.

Алек. Он и так обо всех вас все знает. Вы там поскорее. Папа просвещает его относительно войны, и он уже грызет удила. Он, знаете ли, очень темпераментный.

Последние слова заинтересовали Сесилию, она входит.

Сесилия (усаживается прямо на кучки белья). В каком смысле темпераментный? Ты и в письмах так о нем отзывался.

Алек. Ну, пишет всякие произведения.

Сесилия. А на рояле играет?

Алек. Кажется, нет.

Сесилия (задумчиво). Пьет?

Алек. Да. Он не сумасшедший.

Сесилия. Богат?

Алек. О Господи, это ты спроси у него. Семья была богатая, и сейчас какой-то доход у него есть.

Появляется миссис Коннедж.

Миссис Коннедж. Алек, мы, конечно, очень рады принять любого твоего товарища…

Алек. С Эмори-то, во всяком случае, стоит познакомиться.

Миссис Коннедж. Конечно, с удовольствием. Но мне кажется, это чистое ребячество с твоей стороны – когда можно жить с семьей, в хорошо поставленном доме, поселиться с двумя другими молодыми людьми в какой-то немыслимой квартире. Надеюсь, вы придумали это не для того, чтобы пить без всяких ограничений. (Пауза.) Сегодня мне, правда, не до него. Эта неделя посвящена Розалинде. Когда у девушки первый большой бал, ей следует уделять внимание в первую очередь.

Розалинда (за сценой). Ты докажи это. Пойди сюда и застегни мне крючки.

Миссис Коннедж уходит.

Алек. Розалинда ничуть не изменилась.

Сесилия (понизив голос). Она ужасающе избалованна.

Алек. Ну, сегодня ей найдется кто-то под пару.

Сесилия. Мистер Эмори Блейн?

Алек кивает.

Пока что Розалинду еще никто не перещеголял. Честное слово, Алек, она просто жутко обращается с мужчинами. Ругает их, подводит, не является на свидания и зевает им прямо в лицо – а они возвращаются и просят добавки.

Алек. Им только того и надо.

Сесилия. Ничего подобного. Она… она, по-моему, вроде вампира, и от девушек она тоже обычно добивается всего, что ей нужно, только девушек она терпеть не может.

Алек. Сильная личность – это у нас семейное.

Сесилия (смиренно). На меня этой силы, наверно, не хватило.

Алек. А ведет она себя прилично?

Сесилия. Да не очень. А в общем – ничего особенного, как все. Курит понемножку, пьет пунш, часто целуется… да, да, это все знают, это, понимаешь, одно из последствий войны.

Входит миссис Коннедж.

Миссис Коннедж. Розалинда почти готова, теперь я могу сойти вниз и познакомиться с твоим товарищем.

Мать и сын уходят.

Розалинда (за сценой). Ах да, мама…

Сесилия. Мама пошла вниз.

И вот входит Розалинда. Розалинда до кончиков ногтей. Это одна из тех девушек, которым не требуется ни малейших усилий для того, чтобы мужчины в них влюблялись. Участи этой обычно избегают два типа мужчин: недалеких мужчин страшит ее живой ум, а мужчин интеллектуального склада страшит ее красота. Все остальные – ее рабы по праву сильнейшего.

Если бы Розалинду можно было избаловать, этот процесс был бы уже завершен; и в самом деле, характер у нее не идеальный; если уж ей чего-нибудь хочется, так вынь да положь, и, когда ее желание оказывается невыполнимым, она умеет отравить существование всем окружающим. Но баловство не вконец ее испортило. Способность радоваться, желание расти и учиться, беспредельная вера в неисчерпаемость романтики, мужество и честность по большому счету – все это осталось при ней.

Бывает, что она подолгу ненавидит все свое семейство. Твердых принципов у нее не имеется, жизненная философия сводится к carpe diem[4] для себя и laissez-faire[5] для других. Она обожает нецензурные анекдоты: в ней нет-нет да проявляется грубоватость, свойственная широким натурам. Она хочет нравиться, но осуждение ничуть ее не заботит и никак не влияет на нее. Примерной ее не назовешь.

Образование для красивой женщины – это умение разбираться в мужчинах. Один мужчина за другим не оправдывал ее ожиданий, но в мужчин вообще она верила свято. Зато женщин терпеть не могла. Они воплощали те свойства, которые она чувствовала и презирала в себе, – потенциальную подлость, самомнение, трусость и нечестность по мелочам. Однажды она объявила целой группе дам, сидевших в гостях у ее матери, что женщин можно терпеть только потому, что они вносят в среду мужчин необходимый элемент легкого волнения. Танцевала она восхитительно, рисовала мило, но небрежно и обладала редкостной легкостью слога, которую использовала только в любовных письмах.

Но перед красотой Розалинды всякая критика умолкает. Роскошные волосы того особого желтого оттенка, на подражании которому богатеет наша красильная промышленность. Просящий поцелуев рот, небольшой, немного чувственный, бесконечно волнующий. Серые глаза и безупречной белизны кожа, на которой вспыхивает и гаснет нежный румянец. Была она тоненькая, гибкая, но крепкая, с хорошо развитой фигурой, и чистым наслаждением было смотреть, как она движется по комнате, идет по улице, замахивается клюшкой для гольфа, а то и пройдется колесом.

И последняя поправка – ее живость, непосредственность была свободна от того налета лицедейства, который Эмори усмотрел в Изабелле. Монсеньор Дарси сильно затруднился бы, как ее назвать – индивидуумом или личностью. Возможно, она была бесценным, раз в сто лет встречающимся сплавом того и другого.

Сегодня, в день своего первого большого бала, она, несмотря на свою умудренность, всего-навсего счастливая девочка. Горничная матери только что причесала ее, но она тут же решила, что сама сумеет причесаться гораздо лучше. От волнения она не может ни минуты посидеть на месте. Поэтому мы и увидели ее в этой неприбранной комнате. Сейчас она заговорит. Низкие модуляции Изабеллы напоминали скрипку, но доведись вам услышать голос Розалинды, вы бы сказали, что он мелодичен, как водопад.

Розалинда. Честное слово, я только в двух нарядах чувствую себя хорошо – в кринолине и в купальном костюме. В том и другом я выгляжу очаровательно.

Сесилия. Рада, что выплываешь в свет?

Розалинда. Очень, а ты?

Сесилия (безжалостно). Ты рада, потому что сможешь теперь выйти замуж и жить на Лонг-Айленде среди «наших молодых супружеских пар современного типа». Ты хочешь, чтобы жизнь у тебя была цепочкой флиртов – что ни звено, то новый мужчина.

Розалинда. «Хочу»! Ты лучше скажи, что так оно и есть, и я в этом давно убедилась.

Сесилия. Уж будто!

Розалинда. Сесилия, крошка, тебе не понять, до чего это тяжело – быть… такой, как я. На улице я должна сохранять каменное лицо, чтобы мужчины мне не подмигивали. В театре, если я рассмеюсь, комик потом весь вечер играет только для меня. Если на танцах я скажу что-то шепотом, или опущу глаза, или уроню платок, мой кавалер потом целую неделю изо дня в день звонит мне по телефону.

Сесилия. Да, это, должно быть, утомительно.

Розалинда. И как назло, единственные мужчины, которые меня хоть сколько-нибудь интересуют, абсолютно не годятся для брака. Будь я бедна, я пошла бы на сцену.

Сесилия. Правильно. Ты и так все время играешь, так пусть бы хоть деньги платили.

Розалинда. Иногда, когда я бываю особенно неотразима, мне приходит в голову – к чему растрачивать все это на одного мужчину?

Сесилия. А я, когда ты бываешь особенно не в духе, часто думаю, к чему растрачивать все это на одну семью? (Встает.) Пойду, пожалуй, вниз, познакомлюсь с мистером Эмори Блейном. Люблю темпераментных мужчин.

Розалинда. Таких нет в природе. Мужчины не умеют ни сердиться, ни наслаждаться по-настоящему, а те, что умеют, тех хватает ненадолго.

Сесилия. У меня-то, к счастью, твоих забот нет. Я помолвлена.

Розалинда (с презрительной улыбкой). Помолвлена? Ах ты, глупышка! Если б мама такое услышала, она бы отправила тебя в закрытую школу, где тебе и место.

Сесилия. Но ты ей не расскажешь, потому что я тоже могла бы кое-что рассказать, а это тебе не понравится, тебе твое спокойствие дороже.

Розалинда (с легкой досадой). Ну беги, малышка. А с кем это ты помолвлена? С тем молодым человеком, который развозит лед, или с тем, что держит кондитерскую лавочку?

Сесилия. Дешевое остроумие! Счастливо оставаться, дорогая, мы еще увидимся.

Розалинда. Надеюсь, ведь ты моя единственная опора.

Сесилия уходит. Розалинда, закончив прическу, встает, напевая. Потом начинает танцевать перед зеркалом, на мягком ковре. Она смотрит не на свои ноги, а на глаза, смотрит внимательно, даже когда улыбается. Внезапно дверь отворяется рывком и снова захлопывается. Вошел Эмори, как всегда, очень спокойный и красивый. Секунда замешательства.

Он. Ох, простите! Я думал…

Она (с лучезарной улыбкой). Вы – Эмори Блейн?

Он (рассматривая ее). А вы – Розалинда?

Она. Я буду называть вас Эмори. Да вы входите, не бойтесь, мама сейчас придет… (едва слышно) к сожалению.

Он (оглядываясь по сторонам). Это для меня что-то новое.

Она. Это – «ничья земля».

Он. Это здесь вы… (Пауза.)

Она. Да, тут все мое. (Подходит к туалетному столу.) Вот видите – мои румяна, мой карандаш для бровей.

Он. Я не думал, что вы такая.

Она. А чего вы ждали?

Он. Я думал, вы… ну, как бы бесполая – играете в гольф, плаваете…

Она. А я этим и занимаюсь, только не в приемные часы.

Он. Приемные часы?

Она. От шести вечера до двух ночи. Ни минутой дольше.

Он. Я не прочь войти пайщиком в эту корпорацию.

Она. А это не корпорация – просто «Розалинда, компания с неограниченной ответственностью». Пятьдесят один процент акций, имя, стоимость фирмы и все прочее выражается в двадцать пять тысяч годового дохода.

Он (неодобрительно). Холодноватое, я бы сказал, начинание.

Она. Но вам от этого ни холодно, ни жарко, Эмори, верно? Когда я встречу человека, который за две недели не надоест мне до смерти, кое-что, возможно, изменится.

Он. Забавно, вы держитесь такой же точки зрения на мужчин, как я – на женщин.

Она. Я-то, понимаете, не типичная женщина… по складу ума.

Он (заинтригован). Продолжайте.

Она. Нет, лучше вы – вы продолжайте. Вы заставили меня заговорить о себе. А это против правил.

Он. Правил?

Она. Моих правил. Но вы… Ах, Эмори, я слышала, что вы – блестящий человек. Мои родные так много от вас ждут.

Он. Это вдохновляет!

Она. Алек говорит, что вы научили его думать. Это правда? Мне казалось, что на это никто не способен.

Он. Нет. На самом деле я очень заурядный. (Явно с расчетом, что это не будет принято всерьез.)

Она. Не верю.

Он. Я… я религиозен… я причастен к литературе, я… даже пишу стихи.

Она. Вольным стихом? Прелестно! (Декламирует.)

Деревья зеленые,

На деревьях поют птицы,

Девушка маленькими глотками пьет яд,

Птица улетает, девушка умирает.

Он (смеется). Нет, не такие.

Она (неожиданно). Вы мне нравитесь.

Он. Не надо.

Она. И такая скромность…

Он. Я вас боюсь. Я любой девушки боюсь – пока не поцелую ее.

Она (назидательно). Сейчас не военное время.

Он. Значит, я всегда буду вас бояться.

Она (не без грусти). Видимо, так.

Оба минуту колеблются.

Он (обдумав все «за» и «против»). Я понимаю, это чудовищная просьба…

Она (заранее зная продолжение). После пяти минут знакомства.

Он. Но прошу вас, поцелуйте меня. Или боитесь?

Она. Я ничего не боюсь, но ваши доводы как-то не убеждают.

Он. Розалинда, я так хочу вас поцеловать.

Она. Я тоже.

Поцелуй – долгий, на совесть.

Он (переводя дух). Ну как, удовлетворили свое любопытство?

Она. А вы?

Он. Нет, оно только-только проснулось. (Видно, что он не лжет.)

Она (мечтательно). Я целовалась с десятками мужчин. Впереди скорей всего еще десятки.

Он (рассеянно). Да, это вы могли.

Она. Почти всем нравится со мной целоваться.

Он (спохватившись). Господи, а как же иначе! Поцелуйте меня еще, Розалинда!

Она. Нет, мое любопытство обычно удовлетворяется с первого раза.

Он (обескуражен). Это правило?

Она. Я создаю правила для каждого случая.

Он. У нас с вами есть кое-что общее – только я, конечно, намного старше и опытнее.

Она. Вам сколько лет?

Он. Скоро двадцать три. А вам?

Она. Девятнадцать – только что исполнилось.

Он. Вы, надо полагать, продукт какой-нибудь фешенебельной школы?

Она. Нет, я, можно сказать, сырой материал. Из Спенса меня исключили, за что – не помню.

Он. А вообще вы какая?

Она. Ну – яркая, эгоистка, возбудима, люблю поклонение…

Он (перебивая). Я не хочу в вас влюбиться.

Она (вздернув брови). А вас никто и не просил.

Он (невозмутимо продолжает). …но, вероятно, влюблюсь. У вас чудесный рот.

Она. Чш! Ради Бога, не влюбляйтесь в мой рот. Волосы, плечи, туфли – что угодно, только не рот. Все влюбляются в мой рот.

Он. Неудивительно, он очень красивый.

Она. Слишком маленький.

Он. Разве? По-моему, нет.

Снова целует ее, так же на совесть.

Она (слегка взволнованная). Скажите что-нибудь милое.

Он (испуганно). О Господи!

Она (отодвигаясь). Ну и не надо – если это так трудно.

Он. Начнем притворяться? Уже?

Она. У нас для времени не такие мерки, как у других.

Он. Вот видите – уже появились «другие».

Она. Давайте притворяться.

Он. Нет, не могу – это сантименты.

Она. А вы не сентиментальны?

Он. Нет. Я – романтик. Человек сентиментальный воображает, что любовь может длиться, – романтик вопреки всему надеется, что конец близко. Сентиментальность – это эмоции.

Она. А вы не эмоциональны? (Опустив веки.) Вам, вероятно, кажется, что вы до этого не снисходите?

Он. Нет, я… Розалинда, Розалинда, не надо спорить. Поцелуйте меня.

Она (на этот раз совсем холодно). Нет – не чувствую такого желания.

Он (откровенно уязвленный). Но минуту назад вам хотелось меня целовать.

Она. А сейчас не хочется.

Он. Мне лучше уйти.

Она. Пожалуй.

Он направляется к двери.

Ах да!

Он оборачивается.

(Смеясь.) Очко. Счет – сто – ноль в пользу нашей команды.

Он делает шаг назад.

(Быстро.) Дождь, игра отменяется.

Он уходит. Она спокойно идет к шифоньерке, достает портсигар и прячет в боковом ящике письменного столика. Входит ее мать с блокнотом в руке.

Миссис Коннедж. Хорошо, что ты здесь. Я хотела поговорить с тобой, прежде чем мы сойдем вниз.

Розалинда. Боже мой! Ты меня пугаешь.

Миссис Коннедж. Розалинда, ты в последнее время обходишься нам недешево.

Розалинда (смиренно). Да.

Миссис Коннедж. И тебе известно, что состояние твоего отца не то, что было раньше.

Розалинда (с гримаской). Очень тебя прошу, не говори о деньгах.

Миссис Коннедж. А без них шагу ступить нельзя. В этом доме мы доживаем последний год – и, если так пойдет дальше, у Сесилии не будет тех возможностей, какие были у тебя.

Розалинда (нетерпеливо). Ну, так что ты хотела сказать?

Миссис Коннедж. Будь добра прислушаться к нескольким моим пожеланиям, которые я тут записала в блокноте. Во-первых, не прячься по углам с молодыми людьми. Допускаю, что иногда это удобно, но сегодня я хочу, чтобы ты была в бальной зале, где я в любую минуту могу тебя найти. Я хочу познакомить тебя с несколькими гостями, и мне не улыбается разыскивать тебя за кустами в зимнем саду, когда ты болтаешь глупости – или выслушиваешь их.

Розалинда (язвительно). Да, «выслушиваешь» – это вернее.

Миссис Коннедж. А во-вторых, не трать столько времени попусту со студентами – мальчиками по девятнадцать-двадцать лет. Почему не побывать на университетском балу или на футбольном матче, против этого я не возражаю, но ты, вместо того чтобы ездить в гости в хорошие дома, закусываешь в дешевых кафе с первыми встречными…

Розалинда (утверждая собственный кодекс, по-своему не менее возвышенный, чем у матери). Мама, сейчас все так делают, нельзя же равняться на девяностые годы.

Миссис Коннедж (не слушая). Есть несколько друзей твоего отца, холостых, с которыми я хочу тебя сегодня познакомить, люди еще не старые.

Розалинда (умудренно кивает). Лет на сорок пять?

Миссис Коннедж (резко). Ну и что ж?

Розалинда. Да нет, ничего, они знают жизнь и напускают на себя такой обворожительно усталый вид. (Качает головой.) И притом непременно желают танцевать.

Миссис Коннедж. С мистером Блейном я еще незнакома, но едва ли он тебя заинтересует. Судя по рассказам, он не умеет наживать деньги.

Розалинда. Мама, я никогда не думаю о деньгах.

Миссис Коннедж. Тебе некогда о них думать, ты их только тратишь.

Розалинда (вздыхает). Да, когда-нибудь я скорее всего выйду замуж за целый мешок с деньгами – просто от скуки.

Миссис Коннедж (заглянув в блокнот.) Я получила телеграмму из Хартфорда. Досон Райдер сегодня будет в Нью-Йорке. Вот это приятный молодой человек, и денег куры не клюют. Мне кажется, что раз Хауорд Гиллеспи тебе надоел, ты могла бы обойтись с мистером Райдером поласковее. Он за месяц уже третий раз сюда приезжает.

Розалинда. Откуда ты знаешь, что Хауорд Гиллеспи мне надоел?

Миссис Коннедж. У бедного мальчика теперь всегда такие грустные глаза.

Розалинда. Это был один из моих романтических флиртов довоенного типа. Они всегда кончаются ничем.

Миссис Коннедж (она свое сказала). Как бы то ни было, сегодня мы хотим тобой гордиться.

Розалинда. Разве я, по-вашему, не красива?

Миссис Коннедж. Это ты и сама знаешь.

Снизу доносится стон настраиваемой скрипки, рокот барабана.

Миссис Коннедж быстро поворачивается к двери.

Пошли!

Розалинда. Иди, я сейчас.

Мать уходит. Розалинда, подойдя к зеркалу, с одобрением себя рассматривает. Целует свою руку и прикасается ею к отражению своего рта в зеркале. Потом гасит лампы и выходит из комнаты. Тишина. Аккорды рояля, приглушенный стук барабана, шуршание нового шелка – все эти звуки, слившись воедино на лестнице, проникают сюда через приоткрытую дверь. В освещенном коридоре мелькают фигуры в манто. Внизу кто-то засмеялся, кто-то подхватил, смех стал общим. Потом кто-то входит в комнату, включает свет. Это Сесилия. Подходит к шифоньерке, заглядывает в ящики, подумав, направляется к столику и достает из него портсигар, а оттуда – сигарету.

Закуривает и, старательно втягивая и выпуская дым, идет к зеркалу.

Сесилия (пародируя светскую львицу). О да, в наше время эти «первые» званые вечера – не более как фарс. Столько успеваешь повеселиться еще до семнадцати лет, что это больше похоже на конец, чем на начало. (Пожимает руку воображаемому титулованному мужчине средних лет.) Да, ваша светлость, помнится, мне говорила о вас моя сестра. Хотите закурить? Сигареты хорошие. Называются… называются «Корона». Не курите? Какая жалость! Наверно, вам король не разрешает?.. Да, пойдемте танцевать. (И пускается танцевать по всей комнате под музыку, доносящуюся снизу, протянув руки к невидимому кавалеру, зажав в пальцах сигарету.)

Спустя несколько часов

Маленькая гостиная на первом этаже, почти полностью занятая очень удобной кожаной тахтой. В потолке две неяркие лампы, а посредине, над тахтой, висит писанный маслом портрет очень старого, очень почтенного джентльмена, одетого по моде 1860-х годов. За сценой звучит музыка фокстрота.

Розалинда сидит на тахте, слева от нее – Хауорд Гиллеспи, нудный молодой человек лет двадцати четырех. Он явно страдает, а ей очень скучно.

Гиллеспи (вяло). В каком смысле я изменился? К вам я отношусь все так же.

Розалинда. А мне вы кажетесь другим.

Гиллеспи. Три недели назад вы говорили, что я вам нравлюсь, потому что я такой пресыщенный, такой равнодушный, – я и сейчас такой.

Розалинда. Только не по отношению ко мне. Раньше вы мне нравились, потому что у вас карие глаза и тонкие ноги.

Гиллеспи (беспомощно). Они и сейчас карие и тонкие. А вы просто кокетка, вот и все.

Розалинда. Кокетки меня интересуют только те, что в модных журналах. Мужчин обычно сбивает с толку то, что я вполне естественна. Я-то думала, что вы никогда не ревнуете. А вы теперь глаз с меня не спускаете, куда бы я ни пошла.

Гиллеспи. Я вас люблю.

Розалинда (холодно). Знаю.

Гиллеспи. И вы уже две недели не даете себя поцеловать. Мне казалось, что после того, как девушку поцелуешь, она… она завоевана.

Розалинда. Это в прежнее время так было. Меня каждый раз надо завоевывать сызнова.

Гиллеспи. Вы шутите?

Розалинда. Как всегда, не больше и не меньше. Раньше были поцелуи двух сортов: либо девушку целовали и бросали, либо целовали и объявляли о помолвке. А теперь есть новая разновидность – не девушку, а мужчину целуют и бросают. В девяностых годах, если мистер Джонс похвалялся, что поцеловал девушку, всем было ясно, что он с ней покончил. Если тем же похваляется мистер Джонс выпуска тысяча девятьсот двадцатого года, всем понятно, что ему, значит, больше не разрешается ее целовать. В наше время девушка, стоит ей удачно начать, всегда перещеголяет мужчину.

Гиллеспи. Так зачем вы играете мужчинами?

Розалинда (наклонясь к нему, доверительно). Ради первой секунды – пока ему только любопытно. Есть такая секунда – как раз перед первым поцелуем – одно шепотом сказанное слово – что-то неуловимое – ради чего стоит все это затевать.

Гиллеспи. А потом?

Розалинда. А потом заставляешь его заговорить о себе. Скоро он уже только о том и думает, как бы остаться с тобой наедине – он дуется, не пробует бороться, не хочет играть – победа!

Входит Досон Райдер – двадцать шесть лет, красив, богат, знает себе цену, скучноват, пожалуй, но надежен и уверен в успехе.

Райдер. По-моему, этот танец за мной, Розалинда.

Розалинда. Как приятно, что вы меня узнали, Досон. Значит, я не слишком накрашена. Познакомьтесь: мистер Райдер – мистер Гиллеспи.

Они пожимают друг другу руки, и Гиллеспи уходит, погрузившись в бездну уныния.

Райдер. Что и говорить, ваш вечер – большая удача.

Розалинда. Да, кажется… Не берусь об этом судить. Я устала… Посидим немного, вы не против?

Райдер. Против? Да я в восторге. Вы же знаете, я ненавижу торопиться и торопить других. Лучше видеться с девушкой вчера, сегодня, завтра.

Розалинда. Досон!

Досон. Что?

Розалинда. Интересно, вы понимаете, что влюблены в меня?

Райдер (поражен). О, вы замечательная девушка.

Розалинда. А то ведь со мной, знаете ли, сладить трудно. Тот, кто на мне женится, не будет знать ни минуты покоя. Я скверная, очень скверная.

Райдер. Ну, этого я бы не сказал.

Розалинда. Правда, правда – особенно по отношению к самым близким людям. (Встает.) Пошли. Я передумала, хочу танцевать. Мама там, наверное, уже голову потеряла.

Уходят. Входят Алек и Сесилия.

Сесилия. Вот уж повезло – в перерыве между танцами оказаться с родным братом.

Алек (мрачно). Пожалуйста, могу уйти.

Сесилия. Ни в коем случае. С кем же мне тогда начинать следующий танец? (Вздыхает.) С тех пор как уехали французские офицеры, балы уже стали не те.

Алек (хмурясь). Я не хочу, чтобы Эмори влюбился в Розалинду.

Сесилия. Да? А мне казалось, что ты именно этого хочешь.

Алек. Я и хотел, но как посмотрел на этих девиц, что-то засомневался. Эмори мне очень дорог. Он уязвимая натура, и я вовсе не хочу, чтобы сердце у него оказалось разбитым из-за девушки, которой он безразличен.

Сесилия. Он очень красивый.

Алек (все еще хмурясь). Замуж она за него не выйдет, но разбить человеку сердце можно и без этого.

Сесилия. Чем она их привораживает? Хорошо бы узнать секрет.

Алек. Ах ты, хладнокровный котенок. Счастье еще, что у тебя нос курносый, а то никому бы спасения не было.

Входит Миссис Коннедж.

Миссис Коннедж. Господи, да где же Розалинда?

Алек (в тоне милой шутки). Да уж, ты знала, у кого спросить. С кем же ей быть, как не с нами!

Миссис Коннедж. Отец созвал восемь холостых миллионеров, специально чтобы представить ей.

Алек. Ты их построй по ранжиру и шагом марш по всему дому.

Миссис Коннедж. Я не шучу – с нее станется в вечер первого бала удрать с каким-нибудь футболистом в кафе «Кокос». Ты пойди влево, а я…

Алек (непочтительно). А может, тебе лучше послать дворецкого поискать в погребе?

Миссис Коннедж (на полном серьезе). Неужели ты думаешь, что она там?

Сесилия. Да он шутит, мама.

Алек. Мама уже представила себе, как она пьет пиво прямо из бочки с каким-нибудь чемпионом.

Миссис Коннедж. Пойдемте же, пойдемте ее искать.

Уходят. Входят Розалинда и Гиллеспи.

Гиллеспи. Розалинда, я вас спрашиваю еще раз – неужели я вам совершенно безразличен?

Быстро входит Эмори.

Эмори. Этот танец за мной.

Розалинда. Мистер Гиллеспи, это мистер Блейн, познакомьтесь.

Гиллеспи. Мы с мистером Блейном встречались. Вы ведь из Лейк-Джинева?

Эмори. Да.

Гиллеспи (хватаясь засоломинку). Я там бывал. Это… это на Среднем Западе, так, кажется?

Эмори (с издевкой.) Более или менее. Но меня всегда больше прельщало быть провинциальным рагу с перцем, чем пресной похлебкой.

Гиллеспи. Что?!

Эмори. О, прошу не принимать на свой счет.

Гиллеспи, отвесив поклон, удаляется.

Розалинда. Очень уж он примитивен.

Эмори. Я когда-то был влюблен в такой вот примитив.

Розалинда. В самом деле?

Эмори. Да, да, ее звали Изабелла – и ничего в ней не было, кроме того, чем я сам ее наделил.

Розалинда. И что получилось?

Эмори. В конце концов я убедил ее, что мне до нее далеко – и тогда она дала мне отставку. Заявила, что я все на свете критикую и к тому же непрактичен.

Розалинда. В каком смысле непрактичен?

Эмори. Ну, понимаете – вести автомобиль могу, а шину сменить не сумею.

Розалинда. Что вы намерены делать в жизни?

Эмори. Да еще не знаю, избираться в президенты, писать…

Розалинда. Гринич-Виллидж?

Эмори. Боже сохрани, я сказал «писать», а не «пить».

Розалинда. Я люблю деловых людей. Умные мужчины обычно такие невзрачные.

Эмори. Мне кажется, что я вас знал тысячу лет.

Розалинда. Ой, сейчас начнется рассказ про пирамиды!

Эмори. Нет, у меня была в мыслях Франция. Я был Людовиком XIV, а вы – одной из моих… моих… (Совсем другим тоном.) А что, если нам влюбиться друг в друга?

Розалинда. Я предлагала притвориться влюбленными.

Эмори. Нам бы это легко не прошло.

Розалинда. Почему?

Эмори. Потому что именно эгоисты, как ни странно, способны на большую любовь.

Розалинда (поднимая к нему лицо). Притворитесь.

Долгий, неспешный поцелуй.

Эмори. Милых вещей я говорить не умею. Но вы прекрасны.

Розалинда. Ой, только не это.

Эмори. А что же?

Розалинда (грустно). Да ничего. Просто я жду чувства, настоящего чувства – и никогда его не нахожу.

Эмори. А я только это и нахожу кругом и ненавижу от всей души.

Розалинда. Так трудно найти мужчину, который удовлетворял бы вашим эстетическим запросам.

Где-то отворили дверь, и в комнату ворвались звуки вальса.

Розалинда встает.

Слышите? Там играют «Поцелуй еще раз».

Он смотрит на нее.

Эмори. Так что?

Розалинда. Так что?

Эмори (тихо, признавая свое поражение). Я вас люблю.

Розалинда. И я вас люблю – сейчас.

Поцелуй.

Эмори. Боже мой, что я наделал?

Розалинда. Ничего. Не надо говорить. Поцелуй меня еще. Эмори. Сам не знаю, почему и как, но я полюбил вас с первого взгляда.

Розалинда. И я… я тоже, сегодня такой вечер…

В комнату не спеша входит ее брат, вздрагивает, потом громко произносит: «Ох, простите» – и выходит.

(Едва шевеля губами.) Не отпускай меня. Пусть знают, мне все равно.

Эмори. Повтори!

Розалинда. Люблю – сейчас. (Отходят друг от друга.) О, я еще очень молода, слава Богу, и, слава Богу, довольно красива, и, слава Богу, счастлива… (После паузы, словно в пророческом озарении, добавляет.) Бедный Эмори!

Он снова ее целует.

Неотвратимое

Еще две недели – и Эмори с Розалиндой уже любили глубоко и страстно. Критический зуд, в прошлом испортивший и ему и ей немало любовных встреч, утих под окатившей их мощной волною чувства.

– Пусть этот роман безумие, – сказала она однажды встревоженной матери, – но уж, во всяком случае, это не пустое времяпрепровождение.

В начале марта все той же мощной волной Эмори внесло в некое рекламное агентство, где он попеременно показывал образцы незаурядной работы и погружался в сумасбродные мечты о том, как вдруг разбогатеет и увезет Розалинду в путешествие по Италии.

Они виделись постоянно – за завтраком, за обедом и почти каждый вечер, – словно бы не дыша, словно опасаясь, что с минуты на минуту чары рассеются и они окажутся изгнаны из этого пламенеющего розами рая. Но чары с каждым днем обволакивали их все крепче; они уже говорили о том, чтобы пожениться в июне – июле. Вся жизнь вне их любви потеряла смысл, весь опыт, желания, честолюбивые замыслы свелись к нулю, чувство юмора забилось в уголок и уснуло; прежние флирты и романы казались детской забавой, способной вызвать лишь мимолетную улыбку и легкий вздох.

Второй раз в жизни Эмори совершился полный переворот, и он спешил занять место в рядах своего поколения.

Маленькая интерлюдия

Эмори медленно брел по тротуару, думая о том, что ночь всегда принадлежит ему – весь этот пышный карнавал живого мрака и серых улиц… словно он захлопнул наконец книгу бледных гармоний и ступил на объятые чувственным трепетом дороги жизни. Повсюду кругом огни, огни, сулящие целую ночь улиц и пения, в каком-то полусне он двигался с потоком прохожих, словно ожидая, что из-за каждого угла ему навстречу выбежит Розалинда – и тогда незабываемые лица ночного города сразу сольются в одно ее лицо, несчетные шаги, сотни намеков сольются в ее шагах; и мягкий взгляд ее глаз, глядящих в его глаза, опьянит сильнее вина. Даже в его сновидениях теперь тихо играли скрипки – летние звуки, тающие в летнем воздухе.

В комнате было темно, только светился кончик сигареты, с которой Том сидел без дела у отворенного окна. Эмори закрыл за собой дверь и постоял, прислонившись к ней.

– Привет, Бенвенуто Блейн. Ну, как там дела в рекламной промышленности?

Эмори растянулся на диване.

– Гнусно, как и всегда. – Перед глазами встало агентство с его бестолковой сутолокой и тут же сменилось другим видением. – Бог ты мой, она изумительна.

Том вздохнул.

– Я просто не могу тебе выразить, до чего она изумительна, – повторил Эмори. – Я и не хочу, чтобы ты знал. Я хочу, чтобы никто не знал.

От окна снова донесся вздох – вздох человека, смирившегося со своей участью.

Глаза у Эмори защекотало от слез.

– Том, Том, ты только подумай!

Сладкая горечь

– Давай посидим, как тогда, – шепнула она.

Он сел в глубокое кресло и протянул руки, чтобы принять ее в объятия.

– Я знала, что ты сегодня придешь, – сказала она тихо. – Как раз когда ты больше всего был мне нужен… милый… милый.

Губы его легко запорхали по ее лицу.

– Ты такая вкусная, – вздохнул он.

– Как это, любимый?

– Ты сладкая, сладкая… – Он крепче прижал ее к себе.

– Эмори, – шепнула она, – когда ты будешь готов на мне жениться, я за тебя выйду.

– Для начала нам придется жить очень скромно.

– Перестань! – воскликнула она. – Мне больно, когда ты себя упрекаешь за то, чего не можешь мне дать. У меня есть ты – большего мне не надо.

– Скажи…

– Ведь ты это знаешь? Ну конечно, знаешь.

– Да, но я хочу, чтоб ты это сказала.

– Я люблю тебя, Эмори, люблю всем сердцем.

– И всегда будешь?

– Всю жизнь… Ох, Эмори…

– Что?

– Я хочу быть твоей. Хочу, чтоб твои родные были моими родными… Хочу иметь от тебя детей.

– Но родных-то у меня никого нет.

– Не смейся надо мной, Эмори. Поцелуй меня.

– Я сделаю все, как ты хочешь.

– Нет, это я сделаю все, как ты хочешь. Мы – это ты, а не я. Ты настолько часть меня, насколько я вся…

Он закрыл глаза.

– Я так счастлив, что мне страшно. Какой был бы ужас, если б это оказалось высшей точкой.

Она устремила на него задумчивый взгляд.

– Красота и любовь не вечны, я знаю. И от печали не уйти. Наверно, всякое большое счастье немножко печально. Красота – это благоухание роз, а розы увядают.

– Красота – это муки приносящего жертву и конец этой муки.

– А мы прекрасны, Эмори, я это чувствую. Я уверена, что Бог нас любит.

– Он любит тебя. Ты – самое ценное его достояние.

– Я не его, Эмори, я твоя. Первый раз в жизни я жалею о всех прежних поцелуях, теперь-то я знаю, что может значить поцелуй.

Потом они закуривали, и он рассказывал ей, как прошел день на работе и где им можно будет поселиться. Порой, когда ему случалось разговориться не в меру, она засыпала в его объятиях, но он любил и эту Розалинду – любил всех Розалинд, как раньше не любил никого на свете. Быстротечные, неуловимые, навек ускользающие из памяти часы.

Эпизод на воде

Однажды Эмори и Хауорд Гиллеспи встретились случайно в деловой части города. Они вместе зашли в кафе позавтракать, и Эмори выслушал рассказ, очень его позабавивший. У Гиллеспи после нескольких коктейлей развязался язык, и для начала он сообщил Эмори, что Розалинда, по его мнению, девушка со странностями.

Как-то раз они целой компанией ездили купаться в Уэстчестер, и кто-то упомянул, что туда приезжала Аннет Келлерман и прыгала в воду с шаткой тридцатифутовой вышки. Розалинда тут же потребовала, чтобы Хауорд лез туда вместе с ней – посмотреть, как это выглядит сверху.

Через минуту, когда он сидел на краю вышки, болтая ногами, рядом с ним что-то мелькнуло – это Розалинда безупречной «ласточкой» пронеслась вниз, в прозрачную воду.

– После этого мне, сами понимаете, тоже пришлось прыгать, я чуть не убился до смерти. Меня стоило похвалить уже за то, что я вообще решился. Больше никто из компании не пробовал. Так у Розалинды потом хватило нахальства осведомиться, зачем я во время прыжка пригнул голову. Это, видите ли, не облегчает дела, а только портит впечатление. Ну я вас спрашиваю, как быть с такой девушкой? Я считаю, что это уже лишнее.

Гиллеспи было невдомек, почему Эмори до конца завтрака не переставал блаженно улыбаться. Скорее всего, решил он, это признак тупого оптимизма.

Пять недель спустя

Библиотека в доме Коннеджей. Розалинда одна, сидит на диване, хмуро глядя в пространство. Она заметно изменилась, даже похудела немного. Блеск ее глаз потускнел, можно подумать, что она стала по крайней мере на год старше.

Входит ее мать, кутаясь в манто. Окидывает Розалинду тревожным взглядом.

Миссис Коннедж. Ты сегодня кого ждешь?

Розалинда не слышит, во всяком случае, не отзывается.

Сейчас заедет Алек, он везет меня на эту пьесу Барри «И ты, Брут». (Спохватывается, что говорит сама с собой.) Розалинда! Я тебя спросила, кого ты ждешь.

Розалинда (вздрогнув). Я?.. Что… Да, Эмори…

Миссис Коннедж (язвительно). У тебя последнее время столько поклонников, что я просто не могла угадать, который на очереди. (Розалинда не отвечает.) Досон Райдер оказался терпеливее, чем я думала. Ты на этой неделе ни одного вечера ему не уделила.

Розалинда (не свойственным ей раньше, до предела усталым тоном). Мама, прошу тебя…

Миссис Коннедж. О, я-то вмешиваться не намерена. Ты уже два месяца потратила на гения без гроша за душой, но, пожалуйста, продолжай, потрать на него хоть всю жизнь. Я вмешиваться не буду.

Розалинда (словно повторяя скучный урок). Тебе известно, что небольшой доход у него есть и что он зарабатывает тридцать долларов в неделю в рекламном…

Миссис Коннедж. И что этого даже на твои туалеты не хватит. (Делает паузу, но Розалинда молчит.) Я пекусь только о твоих интересах, когда отговариваю тебя от безрассудного шага, о котором ты до конца дней будешь жалеть. И на папину помощь рассчитывать нечего. Он не молод, и дела у него последнее время идут плохо. Единственной твоей опорой оказался бы мечтатель, очень милый юноша, из хорошей семьи, но мечтатель – умный мальчик, и больше ничего. (Дает понять, что ум – черта сама по себе отрицательная.)

Розалинда. Мама, ради Бога…

Входит горничная, докладывает о приходе мистера Блейна, и тут же входит он сам. Друзья Эмори уже десять дней твердят ему, что он «выглядит как Божий гнев», и они правы. А последние полутора суток он не был в состоянии проглотить ни куска.

Эмори. Добрый вечер, миссис Коннедж.

Миссис Коннедж (вполне ласково). Добрый вечер, Эмори.

Эмори и Розалинда переглядываются. Входит Алек. Тот все время держался нейтральной позиции. В душе он уверен, что предполагаемый брак будет для Эмори унизительным, а для Розалинды несчастным, но глубоко сочувствует им обоим.

Алек. Здорово, Эмори!

Эмори. Здорово, Алек! Том сказал, что встретится с тобой в театре.

Алек. Да, я его видел. Как дела с рекламой? Сочинил что-нибудь блестящее?

Эмори. Да ничего особенного. Получил прибавку… (все взгляды с интересом обращаются к нему) два доллара в неделю.

Все разочарованно отводят глаза.

Миссис Коннедж. Идем, Алек. Я слышу, автомобиль подали.

Все прощаются – кто более, кто менее сердечно. Миссис Коннедж и Алек уходят, после чего наступает молчание. Розалинда по-прежнему хмуро смотрит в камин. Эмори подходит и обнимает ее.

Эмори. Девочка моя. (Поцелуй. Снова пауза, потом она, охватив его руку, осыпает ее поцелуями и прижимает к груди.)

Розалинда (печально). Я люблю твои руки, больше всего люблю. Я часто вижу их, когда тебя здесь нет, – такие усталые… Я знаю их до мельчайшей черточки – милые руки!

На минуту их взгляды встречаются, а потом она разражается сухими рыданиями.

Эмори. Розалинда!

Розалинда. Ой, мы такие жалкие!

Эмори. Розалинда!

Розалинда. Ой, я хочу умереть!

Эмори. Розалинда, еще один такой вечер – и силы мои кончатся. Ты уже четыре дня такая. Влей в меня хоть немножко бодрости, а то я не могу ни работать, ни есть, ни спать. (Беспомощно озирается, точно в поисках новых слов взамен старых, сносившихся.) С чего-то надо начать. Начинать вместе – это даже лучше. (Отклика нет, и наигранная уверенность покидает его.) В чем дело? (Рывком встает и ходит по комнате.) Это все Досон Райдер, я знаю. Он изматывает тебе нервы. Ты всю эту неделю каждый день с ним виделась. Люди мне говорят, что видели вас вместе, а я должен улыбаться, кивать и делать вид, что для меня это не имеет ни малейшего значения. А ты за все это время не нашла нужным ничего мне рассказать.

Розалинда. Эмори, если ты не сядешь, я закричу.

Эмори (садясь с ней рядом). О Господи!

Розалинда (беря его за руку, мягко). Ты ведь знаешь, что я тебя люблю.

Эмори. Да.

Розалинда. И что буду тебя любить всегда…

Эмори. Не надо так говорить. Ты меня пугаешь. Как будто нам предстоит расстаться. (Она опять заплакала, встала и перешла с дивана на кресло.) Я весь день чувствовал сегодня, как что-то ускользает. На работе я чуть с ума не сошел, не мог написать ни строчки. Расскажи мне все.

Розалинда. Да правда же, нечего рассказывать. Я просто нервничаю.

Эмори. Розалинда, ты прикидываешь, не выйти ли замуж за Досона Райдера.

Розалинда (после паузы). Он сегодня весь день меня об этом просил.

Эмори. У него-то, видно, нервы крепкие.

Розалинда (снова после паузы). Он мне нравится.

Эмори. Не говори так. Мне больно.

Розалинда. Не дури. Ты же знаешь, что, кроме тебя, я никого не любила и не буду любить.

Эмори. Розалинда, давай поженимся – на будущей неделе.

Розалинда. Это невозможно.

Эмори. Почему?

Розалинда. Невозможно. Это значит, мне стать твоей рабыней – в какой-нибудь гадкой дыре.

Эмори. У нас будет двести семьдесят пять долларов в месяц.

Розалинда. Дорогой мой, я обычно даже не причесываюсь сама.

Эмори. Я буду тебя причесывать.

Розалинда (со смешком, похожим на всхлип). Спасибо.

Эмори. Розалинда, я не верю, что ты можешь думать о браке с кем-то другим. Ты что-то от меня скрываешь. Скажи мне! Если скажешь, я помогу тебе с этим справиться.

Розалинда. Все дело… в нас. Мы жалкие, вот и все. Именно из-за тех качеств, которые я в тебе люблю, ты всегда останешься неудачником.

Эмори (угрюмо). Ну, дальше.

Розалинда. О, ну хорошо. Да, всему виной Досон Райдер. Он такой надежный. Чувствуется, что он мог бы стать… хорошим фоном.

Эмори. Ты его не любишь.

Розалинда. Не люблю, но зато уважаю, он хороший человек и сильный.

Эмори (неохотно соглашаясь). Да, этого у него не отнимешь.

Розалинда. Ну вот, хотя бы такой пример. Во вторник мы встретили в Райе какого-то бедного мальчика, и, знаешь, Досон посадил его к себе на колени, разговаривал с ним и пообещал подарить ему индейский костюм – а на следующий день вспомнил и купил ему костюм, и, и… так это получилось заботливо, и я невольно подумала, как он хорошо относился бы к… нашим детям, заботился бы о них, и мне не о чем было бы тревожиться.

Эмори (в отчаянии). Розалинда, Розалинда!

Розалинда (чуть лукаво). Не напускай на себя такой страдальческий вид.

Эмори. Какую боль мы способны причинять друг другу!

Розалинда (опять заливается слезами). Это было так замечательно – ты и я. Так похоже на то, о чем я мечтала и боялась, что никогда не найду. Первый раз, что я думала не о себе. И я не могу допустить, чтобы это чувство увяло в серой, тусклой атмосфере.

Эмори. Не увянет оно, не увянет!

Розалинда. Лучше сохранить его как прекрасное воспоминание, упрятанное глубоко в сердце.

Эмори. Да, женщины это умеют, но мужчины – нет. Я бы всегда помнил не то, как это было прекрасно, пока длилось, а только горечь, неизбывную горечь.

Розалинда. Не надо!

Эмори. Никогда больше не видеть тебя, не целовать – словно ворота захлопнули и задвинули засов, – ты просто боишься стать моей женой.

Розалинда. Нет, нет, я выбираю более трудный путь, более решительный. Наш брак был бы неудачей, а я неудачницей не была и не буду… Если ты не перестанешь ходить взад-вперед, я закричу!

Он снова в изнеможении опускается на диван.

Эмори. Поди сюда и поцелуй меня.

Розалинда. Нет.

Эмори. Ты не хочешь меня поцеловать?

Розалинда. Сегодня я хочу, чтобы ты любил меня спокойно, издали.

Эмори. Начало конца.

Розалинда (в интуитивном озарении). Эмори, ты еще очень молод. И я молода. Сейчас нам прощают наши позы, нашу дерзость, то, что мы никого не уважаем, и это нам сходит с рук. Но тебя ждет в жизни много щелчков…

Эмори. И ты боишься, что заодно они достанутся и тебе.

Розалинда. Нет, не этого я боюсь. Где-то я читала одни стихи… Ты скажешь – Элла Уилер Уилкокс и посмеешься, но вот послушай:

В этом и мудрость – любить и жить,

Брать, что судьба решит подарить,

Не молиться, вопросов не задавать,

Гладить кудри, уста целовать,

Плыть, куда страсти несет поток,

Обладать – и проститься, чуть минет срок.

Эмори. Но мы-то не обладали!

Розалинда. Эмори, я твоя, ты это знаешь. За последний месяц бывали минуты, когда я стала бы совсем твоей, если б ты захотел. Но я не могу выйти за тебя замуж и загубить и твою жизнь, и свою.

Эмори. Надо рискнуть – может, и будет счастье.

Розалинда. Досон говорит, что я научусь его любить.

Эмори, опустив лицо в ладони, сидит неподвижно.

Жизнь словно покинула его.

Любимый! Я не могу с тобой и не могу представить себе жизнь без тебя.

Эмори. Розалинда, мы раздражаем друг друга. Просто у нас обоих нервы не в порядке, и эта неделя…

Голос у него словно состарился. Она подходит к нему и, взяв его лицо в ладони, целует.

Розалинда. Не могу, Эмори. Не могу я жить, отгороженная от цветов и деревьев, запертая в маленькой квартирке, и ждать тебя целыми днями. Ты бы меня возненавидел в этом спертом воздухе. И я же была бы виновата.

Снова ее ослепили неудержимые слезы.

Эмори. Розалинда…

Розалинда. Ох, милый, уходи. А то будет еще труднее. Я больше не могу…

Эмори (лицо его осунулось, голос напряжен). Ты думаешь, что говоришь? Значит, это навсегда?

Оба страдают, но по-разному.

Розалинда. Неужели ты не понимаешь?

Эмори. Не понимаю, если ты меня любишь. Тебе страшно вместе со мной на два года смириться с некоторыми трудностями.

Розалинда. Я была бы уже не той Розалиндой, которую ты любишь.

Эмори (на грани истерики). Не могу я от тебя отказаться! Не могу, и все тут. Ты должна быть моей.

Розалинда (с жесткой ноткой в голосе). А теперь ты говоришь, как ребенок.

Эмори (закусив удила). Ну и пусть! Ты нам обоим испортила жизнь.

Розалинда. Я выбрала разумный путь, единственно возможный.

Эмори. И ты выйдешь за Досона Райдера?

Розалинда. Не спрашивай. Ты же знаешь, в некоторых отношениях я уже не молода, но в других… в других я как маленькая девочка. Люблю солнце, и красивые вещи, и чтоб было весело, и до смерти боюсь ответственности – не хочу думать про кухню, про кастрюли и веники. Мои заботы – это загорят ли у меня ноги, когда я летом поеду на море.

Эмори. Но ты меня любишь.

Розалинда. Поэтому-то и нужно кончать. Неопределенность – это так больно. Такой сцены, как сегодня, мне больше не выдержать.

Снимает с пальца кольцо и протягивает ему.

Глаза у обоих снова наполняются слезами.

Эмори (целуя ее в мокрую щеку). Не надо! Сохрани его, ну пожалуйста! Не разбивай мне сердце!

Она мягко вдавливает кольцо ему в ладонь.

Розалинда (безнадежно). Уйди, прошу тебя.

Эмори. Прощай…

Она бросает на него еще один взгляд, полный бесконечного сожаления, бесконечной тоски.

Розалинда. Не забудь меня, Эмори…

Эмори. Прощай…

Он идет к двери, как слепой ищет ручку, находит; она видит, как он вскидывает голову, и вот он ушел. Ушел – она приподнимается, потом падает на диван, лицом в подушки.

Розалинда. О Господи, лучше умереть!

Через минуту встает и с закрытыми глазами пробирается к двери. Потом еще раз окидывает взглядом комнату. Здесь они сидели и мечтали; в этот подносик она столько раз насыпала ему спичек; этот абажур они в какое-то блаженно долгое воскресенье предусмотрительно опустили. С блестящими от слез глазами она стоит и вспоминает, потом произносит вслух:

Эмори, дорогой мой, что же я с тобой сделала!

И глубже, чем боль и грусть, которые со временем пройдут, в ней живет чувство, что она что-то потеряла – неведомо что, неведомо как.

Глава II. Методы излечения

В баре «Никербокер», на который с широкой улыбкой взирал многоцветный, веселый «Старый дедушка Коль» работы Максфилда Пэрриша, было людно. Эмори, войдя, остановился и посмотрел на часы: ему необходимо было узнать точное время, присущая ему любовь к перечням и рубрикам требовала отчетливости во всем. Когда-нибудь ему доставит смутное удовлетворение мысль, что «это кончилось ровно в двадцать минут девятого в четверг, десятого июня 1919 года». Было учтено и то, сколько времени он шел сюда от ее дома, – путь, который затем начисто выпал из его памяти.

Он пребывал в каком-то непонятном состоянии. После двух суток непрестанной нервной тревоги, без еды и без сна, завершившихся раздирающей сценой и неожиданно твердым решением Розалинды, его мозг погрузился в спасительное забытье. Он неуклюже рылся в маслинах у стола с бесплатной закуской и, когда к нему подошел и заговорил с ним какой-то человек, выронил маслину из трясущихся пальцев.

– Кого я вижу, Эмори…

Кто-то знакомый по Принстону. Фамилия? Хоть убей, не вспомню.

– Здорово, дружище, – услышал он собственный голос.

– Джим Уилсон. Ты, я вижу, забыл.

– Ну как же, Джим. Конечно, помню.

– На встречу собираешься?

– Еще бы. – И тут же сообразил, что на встречу однокашников он не собирается.

– За морем побывал?

Эмори кивнул, уставясь в пространство. Отступив на шаг, чтобы дать кому-то дорогу, он сшиб на пол тарелку с маслинами, и она звеня разлетелась на куски.

– Жалость какая, – пробормотал он. – Выпьем?

Уилсон, изображая тактичность, похлопал его по спине.

– Ты уже и так набрался, старина.

Эмори в ответ только посмотрел на него, и Уилсону стало не по себе от этого взгляда.

– Набрался, говоришь? – произнес наконец Эмори. – Да у меня сегодня капли во рту не было.

Уилсон явно ему не поверил.

– Так выпьем или нет? – грубо крикнул Эмори.

Они двинулись к стойке.

– Виски.

– Мне – «Бронкс».

Уилсон выпил еще одну, Эмори – еще несколько. Они решили посидеть за столиком. В десять часов Уилсона сменил Карлинг из выпуска 15-го года. У Эмори блаженно кружилась голова, мягкое довольство слой за слоем ложилось на душевные увечья, и он без удержу разглагольствовал о войне.

– П-пустая трата духовных сил, – твердил он с тяжеловесным апломбом. – Д-два года жизни в интеллектуальном ваку-у-ме. Был идеалист, мечтатель, стал животное. – Он выразительно погрозил кулаком «Дедушке Колю». – Стал пруссаком, насчет женщин в особенности. Раньше я с женщинами по-честному, теперь плевать на них хотел. – В доказательство своей беспринципности он широким жестом смахнул со стола бутылку зельтерской, уготовив ей громкую гибель на полу, но это не помешало ему продолжать: – Лови момент, завтра умрем. В-вот какая у меня теперь философия.

Карлинг зевнул, но Эмори уже не мог унять свое красноречие.

– Раньше хотел понять, откуда компромиссы, половинчатая позиция в жизни. Теперь не хочу понимать, не хочу… – Он так старался внушить Карлингу, что не хочет ничего понимать, что утерял нить своих рассуждений и еще раз объявил во всеуслышание, что он теперь «животное, и точка».

– Ты какое событие празднуешь, Эмори?

Эмори доверительно склонился над столиком.

– Праздную крах всей своей ж-жизни. Величайшее событие. Рассказать про это не могу…

Он услышал, как Карлинг окликнул бармена:

– Дайте стакан бромо-зельцера.

Эмори возмущенно замотал головой:

– Н-не желаю!

– Но послушай, Эмори, тебе сейчас станет дурно. На тебе лица нет.

Эмори обдумал эти слова. Хотел посмотреть на себя в зеркале за стойкой, но, даже скосив глаза, не увидел ничего дальше ряда бутылок.

– Мне бы чего-нибудь пожевать, – сказал он. – Пойдем поищем чего-нибудь п-пожевать.

Движением плеч он поправил пиджак с потугой на небрежность манер, но, едва отнял руку от стойки, мешком свалился на стул.

– Пошли через дорогу к «Шенли», – предложил Карлинг, подставляя ему локоть.

С его помощью Эмори заставил свои ноги кое-как пересечь Сорок вторую улицу.

У «Шенли» все было в тумане. Он смутно сознавал, что громко и, как ему казалось, очень четко и убедительно толкует о своем желании раздавить кое-кого каблуком. Уничтожил три огромных сандвича, жадно и быстро, словно три шоколадные конфеты. Потом в сознание снова стала наведываться Розалинда, а губы беззвучно повторяли и повторяли ее имя. А потом его стало клонить ко сну, и ум лениво, равнодушно отметил, что к их столику стягиваются мужчины во фраках, скорей всего – официанты…

…Он был в какой-то комнате, и Карлинг что-то говорил про узел на шнурках.

– Б-брось, – едва выговорил он сквозь дремоту. – Буду спать так…

Все еще в винных парах

Он проснулся смеясь и лениво обвел глазами комнату – очевидно, номер с ванной в хорошем отеле. Голова у него гудела, картина за картиной складывалась, расплывалась и таяла перед глазами, не вызывая, однако, никакого отклика, кроме желания посмеяться. Он потянулся к телефону на тумбочке.

– Алло, это какой отель?.. «Никербокер»? Отлично. Пришлите в номер два виски.

Он еще полежал, зачем-то гадая, что ему пришлют – бутылку или просто два стакана, уже налитых. Потом с усилием выбрался из постели и зашлепал в ванную.

Когда он вышел оттуда, неспешно растираясь полотенцем, официант уже был в комнате, и Эмори вдруг захотелось его разыграть. Подумав, он решил, что это будет дешево, и жестом отпустил его.

От первых же глотков алкоголя он согрелся, и разрозненные картины стали медленно складываться в киноленту о вчерашнем дне. Снова он увидел Розалинду, как она плакала, зарывшись в подушки, снова почувствовал ее слезы на своей щеке. В ушах зазвучали ее слова: «Не забудь меня, Эмори, не забудь…»

– Черт! – выдохнул он, и поперхнулся, и рухнул на постель, скрученный судорогой горя. Но через минуту открыл глаза и устремил взгляд к потолку.

– Идиот несчастный! – воскликнул он гадливо, вздохнул всей грудью, встал и пошел к бутылке. А выпив еще стакан, дал волю облегчающим слезам. Он нарочно вызывал к жизни мельчайшие воспоминания сгинувшей весны, облекал эмоции в слова, чтобы растравить свою боль.

– Мы были так счастливы, – декламировал он, – так безмерно счастливы. – И, захлебнувшись, опустился на колени возле кровати, лицом в подушку. – Родная моя девочка… родная… О…

Он так стиснул зубы, что слезы ручьем хлынули из глаз.

– Девочка моя, самая хорошая, единственная… Вернись ко мне, вернись… Ты так мне нужна… Мы такие жалкие… столько страданий причинили друг другу… Ее спрячут от меня… Я не смогу ее видеть, не смогу быть ей другом… Так суждено… суждено…

И опять сызнова:

– Мы были так счастливы, так безмерно счастливы…

Он встал и бросился на кровать в пароксизме чувства, и тут постепенно сообразил, что накануне вечером был сильно пьян и что мозги у него опять завихряются. Он рассмеялся, встал и побрел к бутылке…

В полдень он встретил подходящую компанию в баре отеля «Билтмор», и все началось сначала. Позже ему смутно вспоминалось, что он рассуждал о французской поэзии с английским офицером, которого ему представили так: «Капитан Корн его величества пехоты»; что за завтраком он пытался прочесть вслух «Clair de lune»[6]; потом проспал в глубоком мягком кресле почти до пяти часов, когда его обнаружила и разбудила уже другая компания. Последовала пьяная подготовка несходных темпераментов к тягостному ритуалу обеда. У Тайсона они купили билеты на спектакль с тремя антрактами для выпивки – спектакль всего с двумя монотонными голосами, с мутными, мрачными сценами и световыми эффектами, за которыми было нелегко уследить, когда глаза вели себя так странно. Впоследствии он решил, что это, по-видимому, была «Шутка»…

Потом – «Кокосовая пальма», где Эмори опять поспал на балкончике… Еще позже, у «Шенли», он стал мыслить почти последовательно и, педантично ведя счет выпитым коктейлям, сделался очень прозорлив и разговорчив. Выяснилось, что их компания состоит из пяти мужчин, из которых двое ему слегка знакомы; он заявил, что намерен нести свою долю расходов, как честный человек, и громко твердил, что рассчитаться надо немедленно, – чем вызвал шумное веселье за соседними столиками…

Кто-то упомянул, что в зале сидит известная звезда эстрады, и Эмори, встав с места, подошел к ней и галантно представился… Тут же он оказался втянут в спор сперва с ее кавалером, а затем с метрдотелем, причем сам он держался чуть надменно и изысканно вежливо… и, поддавшись на неоспоримо логичные доводы, согласился, чтобы его отвели обратно к его столику.

– Решил покончить с собой, – объявил он ни с того ни с сего.

– Когда? В будущем году?

– Теперь же. Завтра утром. Сниму номер в «Коммодоре», залезу в горячую ванну и вскрою вену.

– Ну и разговорчики!

– Вам бы еще стаканчик выпить, старина.

– Обсудим это завтра.

Но Эмори не желал ничего слушать – он желал говорить.

– С вами так бывает? – вопросил он театральным шепотом.

– А как же!

– И часто?

– У меня это хроническое.

Последовала дискуссия. Один из собутыльников сказал, что порой ему бывает до того скверно, что он серьезно об этом подумывает. Другой согласился, что жить, собственно, не для чего. «Капитан Корн», каким-то образом снова оказавшийся среди них, высказал мнение, что обычно так чувствуешь себя, когда плохо со здоровьем. Эмори внес предложение – заказать по «Бронксу», намешать туда битого стекла и выпить залпом. К тайной его радости, никто этой идеи не поддержал, и тогда он, допив бокал, подпер подбородок ладонью, а локоть поставил на стол, уверив себя, что так можно поспать, грациозно и почти незаметно, и застыл в оцепенении.

Проснулся он от того, что в него вцепилась женщина – очень хорошенькая, синеглазая, с растрепанными темными волосами.

– Проводи меня домой! – взмолилась она.

– Что такое? – спросил Эмори, моргая.

– Ты мне нравишься, – сообщила она нежно.

– Ты мне тоже.

Он заметил, что на заднем плане маячит какой-то горластый мужчина, а ему самому толкует что-то один из его компании.

– Этот, с которым я пришла, – болван, – пояснила синеглазая. – Ну его. Отвези меня домой.

– Напилась? – осведомился Эмори, воплощенное благоразумие.

Она застенчиво кивнула.

– Поезжай домой с ним, – посоветовал он веско. – С кем пришла, с тем и поезжай.

Тут горластый мужчина на заднем плане вырвался из удерживавших его рук и приблизился.

– Эй! – произнес он злобно. – Эта девушка со мной, чего встреваешь?

Эмори окинул его холодным взглядом, а девушка вцепилась в него крепче прежнего.

– Отпусти девушку! – крикнул горластый.

Эмори постарался сделать грозные глаза.

– Подите вы к черту, – постановил он наконец и перенес свое внимание на девушку. – Любовь с первого взгляда? – предположил он.

– Я тебя люблю, – шепнула она, прижимаясь к нему. А глаза у нее и правда были красивые.

Кто-то, наклонившись, сказал ему на ухо:

– Это же Маргарет Даймонд. Она напилась, а пришла сюда с этим типом. Оставьте ее в покое.

– Так пусть он о ней и заботится! – яростно выкрикнул Эмори. – Я не нанимался следить за ее нравственностью!

– Оставьте ее в покое!

– Она сама, черт возьми, на мне повисла. Ну и пусть висит!

Все больше людей теснилось вокруг столика. Драка уже казалась неизбежной, но тут проворный официант разогнул пальцы Маргарет Даймонд, и та, выпустив Эмори, залепила официанту пощечину, а потом бросилась на шею своему взбешенному кавалеру.

– О Господи! – воскликнул Эмори.

– Пошли!

– Живо, а то и такси не достанешь!

– Официант, счет!

– Пошли, Эмори. Кончился твой романчик.

Эмори расхохотался.

– Знали бы вы, до чего вы правы! Да откуда вам знать. В этом-то все и горе.

Эмори о производственных отношениях

Через два дня, явившись с утра в рекламное агентство «Баском и Барлоу», он постучал в кабинет директора.

– Войдите.

Эмори вошел нетвердой походкой.

– Доброе утро, мистер Барлоу.

– А-а, мистер Блейн. Мы вас уже несколько дней не видели.

– Да, – сказал Эмори. – Я увольняюсь.

– В самом деле? Это, знаете ли…

– Мне здесь не нравится.

– Очень сожалею. Мне казалось, наши отношения как раз… э-э… налаживаются. Вы производили впечатление старательного работника, немного, может быть, увлекающегося…

– А мне надоело, – грубо перебил его Эмори. – Мне в высокой степени наплевать, чья детская мука самая питательная, Хэрбелла или кого другого. Я ее и не пробовал. И расписывать ее другим мне надоело… Да, у меня был запой, знаю.

Лицо у мистера Барлоу посуровело на несколько делений.

– Вы просили работы…

Эмори не дал ему говорить.

– И платили мне безобразно мало. Тридцать пять долларов в неделю, меньше, чем хорошему плотнику.

– Вы только начинали. А раньше вообще еще не работали, – хладнокровно возразил мистер Барлоу.

– Но на мое образование потратили десять тысяч долларов, чтобы я мог писать для вас эту белиберду. А если говорить о стаже, так у вас некоторые стенографистки уже пять лет получают пятнадцать монет в неделю.

– Я не намерен вступать с вами в споры, сэр, – сказал мистер Барлоу, вставая.

– Я тоже. Просто хотел вам сообщить, что увольняюсь.

С минуту они постояли, невозмутимо глядя друг на друга, потом Эмори повернулся и вышел.

Передышка

Спустя еще четыре дня он наконец вернулся в свою квартиру. Том сочинял рецензию для «Новой демократии», где он теперь был штатным сотрудником. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Ну?

– Ну?

– Боже мой, Эмори, где ты заработал синяк под глазом? И скула…

Эмори расхохотался:

– Это еще что, пустяки!

Он стянул пиджак и обнажил плечи.

– Гляди!

Том присвистнул:

– Что на тебя свалилось?

Эмори опять расхохотался.

– Да много всяких людей. Меня избили. Факт. – Он привел в порядок сорочку. – Рано или поздно это должно было случиться, а переживание ценнейшее.

– Кто они были?

– Ну, скорей всего официанты, и парочка матросов, и несколько случайных прохожих. Удивительное ощущение. Стоит попробовать, хотя бы для обогащения опыта. В какой-то момент валишься с ног, и, пока ты не упал, каждый норовит ударить еще раз, а когда упал – пинают.

Том закурил.

– Я целый день гонялся за тобой по городу, но ты все время от меня ускользал. Воображаю, в какой компании.

Эмори плюхнулся на стул и попросил сигарету.

– Сейчас ты трезвый? – язвительно спросил Том.

– Более или менее. А что?

– Так вот слушай. Алек съехал. Родные уже сколько времени его допекали, чтобы жил дома, вот он и…

У Эмори больно сдавило горло.

– Жалость какая.

– Да, жаль. Если мы останемся здесь, надо подыскивать кого-нибудь другого. Плата за квартиру растет.

– Правильно. Подыщи кого-нибудь, Том. Я заранее согласен.

Эмори прошел в свою комнату. Первое, что бросилось ему в глаза, был снимок Розалинды, который он собирался окантовать, а пока поставил на комод, прислонив к зеркалу. При виде его Эмори ничего не почувствовал. После тех живых портретов, что рисовала ему память, снимок казался нереальным, мертвым. Он вернулся в общую комнату.

– У тебя нет какой-нибудь картонки?

– Нет, – ответил Том удивленно. – Откуда у меня картонки? Впрочем, погоди, может быть, у Алека осталась.

Эмори нашел-таки что искал и, вернувшись к комоду, выдвинул ящик, где лежали письма, записки, обрывок цепочки, два крошечных носовых платка и несколько любительских снимков. Пока он аккуратно перекладывал все это в картонку, ему вспомнилось место из какой-то книги, когда герой, после того как целый год хранил кусок мыла, некогда принадлежавший его неверной возлюбленной, моет им руки. Он засмеялся, стал было напевать «Когда ты уедешь»… Умолк на полуслове.

Бечевка два раза рвалась, но он с ней справился, бросил коробку на дно чемодана, щелкнул замком и вернулся к Тому.

– Уходишь? – В голосе Тома скрывалась тревога.

– Угу.

– Куда?

– Сам не знаю, старик.

– Давай пообедаем вместе.

– Я бы с удовольствием, да уже сговорился пообедать со Сьюки Бреттом.

– Понятно.

– Пока.

В кафе напротив он пропустил коктейль, потом дошел до Вашингтон-сквер и залез на империал автобуса. Сошел он у Сорок третьей улицы и ввалился в бар отеля «Билтмор».

– Ого! Эмори!

– Что будешь пить?

– Официант, сюда!

Температура нормальная

«Сухой закон» разом положил конец попыткам Эмори утопить горе в вине, и когда он, проснувшись однажды утром, обнаружил, что дни хождений из бара в бар миновали, он не почувствовал ни раскаяния за эти безумные три недели, ни сожаления о том, что повторить их невозможно. Он понимал, что выбрал самый жестокий, хоть и самый пассивный путь, чтобы защититься от кинжала памяти, и, хотя другим он не порекомендовал бы такой способ самозащиты, своей цели он в конце концов достиг – первый приступ боли остался позади.

Поймите его правильно. Эмори любил Розалинду, как ему не суждено было полюбить никого другого. Она забрала себе первое цветение его молодости, извлекла из немереных глубин его существа нежность, поразившую его самого, мягкость и самоотречение, которыми он еще никого не дарил. У него и потом бывали романы, но иного рода – когда он вновь занимал более, вероятно, типичную для него позицию, видя в женщине только зеркало собственного настроения. Розалинда пробудила в нем нечто большее, чем страстное восхищение. К Розалинде он сохранил глубокое, неумирающее чувство.

Но к концу их отношения обрели такой трагический накал, вылившийся в причудливый кошмар его трехнедельного загула, что эмоционально он был опустошен. Убежище, казалось, сулили люди и отношения, которые запомнились ему как тихие либо утонченно искусственные. Он написал рассказ, в котором в циничных тонах изобразил похороны своего отца, и, отослав его в журнал, получил в ответ чек на шестьдесят долларов и просьбу присылать еще материал в таком же духе. Это польстило его тщеславию, но на дальнейшие усилия не подвигло.

Он запоем читал. Был озадачен и угнетен «Портретом художника в молодости»; с огромным интересом проглотил «Неугасимый огонь» и «Джоун и Питер»; не без удивления открыл, с помощью критика по фамилии Менкен, несколько превосходных американских романов: «Вандовер и Зверь», «Проклятие Терона Уэра», «Дженни Герхардт». Маккензи, Честертона, Голсуорси, Беннета он воспринимал уже не как прозорливых, вскормленных жизнью гениев, а всего лишь как занятных современников. Только отрешенная ясность и блестящая логика Шоу и неистовое стремление Уэллса подобрать ключ романтического единства к вечно меняющемуся замку правды не переставали пленять его.

Ему хотелось повидать монсеньора Дарси, которому он написал, вернувшись из Франции, но не получил ответа. К тому же он знал, что свидеться с монсеньором означало бы рассказать о Розалинде, а одна эта мысль приводила его в содрогание.

В поисках тихих людей он вспомнил про миссис Лоренс, очень неглупую, очень достойную леди, принявшую католичество и глубоко преданную монсеньору.

Однажды он позвонил ей по телефону. Да, она прекрасно его помнит, нет, монсеньор сейчас в отъезде, кажется – в Бостоне; обещал, когда вернется, у нее пообедать. А может быть, Эмори навестит ее как-нибудь на этих днях?

– Я решил не терять времени, – не очень ловко начал он, входя в ее гостиную.

– Монсеньор был здесь на прошлой неделе, – с сожалением сказала миссис Лоренс. – Он тоже мечтал с вами встретиться, но забыл дома ваш адрес.

– Он уж не опасается ли, что я ударился в большевизм? – с интересом спросил Эмори.

– Ох, ему сейчас очень трудно.

– Почему?

– Из-за Ирландской республики. Он считает, что ей недостает собственного достоинства.

– В самом деле?

– Когда приезжал ирландский президент, он тоже поехал в Бостон и был чрезвычайно расстроен, потому что члены приемного комитета, когда ехали с президентом в автомобиле, все время тянулись его обнимать.

– Бедный монсеньор, я его понимаю.

– Расскажите, какие у вас остались самые сильные впечатления от пребывания в армии? Внешне вы сильно изменились.

– Это следы другой, более опустошительной битвы, – отвечал он с невольной улыбкой. – А что касается армии – что ж, я установил, что физическая храбрость во многом зависит от того, насколько физически тренирован человек. Убедился, что сам я не более и не менее храбр, чем другие, – раньше я боялся, что окажусь трусом.

– Что еще?

– Еще – вывод, что человек может выдержать что угодно, если привыкнет, и что я хорошо сдал экзамен по психологии.

Миссис Лоренс посмеялась. Эмори испытывал огромное облегчение от того, что находится в этом тихом доме на Риверсайд-драйв, вдали от более скученных кварталов Нью-Йорка, где людям словно бы некуда выдыхать отработанный легкими воздух. Миссис Лоренс чем-то напоминала ему Беатрису – не темпераментом, но безупречной грацией и уверенностью манер. Дом, обстановка, ритуал обеда – все являло разительный контраст с тем, что он видел в поместьях богачей на Лонг-Айленде, где слуги были так назойливы, что их приходилось буквально отталкивать, или даже в более традиционных семействах, примыкавших к почтенному старому «Юнион-клубу». Он задумывался над тем, откуда взялась эта благопристойная сдержанность, это изящество, в котором ему чудилось что-то неамериканское, – было ли все это унаследовано миссис Лоренс от предков, поколениями живших в Новой Англии, или приобретено во время длительного пребывания в Италии и Испании?

После двух бокалов сотерна язык у него развязался, и, чувствуя, что к нему возвращается былое обаяние, он свободно заговорил о религии, литературе, опасных социальных тенденциях. Миссис Лоренс как будто осталась им довольна, и особенно ее заинтересовал его склад ума, а ему как раз и хотелось, чтобы людей снова привлек его ум – через какое-то время это могло стать уютным прибежищем.

– Монсеньор Дарси до сих пор считает, что вы – его новое воплощение, что в конце концов ваша вера оформится.

– Возможно, – отозвался он. – Сейчас-то я в некотором роде язычник. В моем возрасте всем, вероятно, кажется, что религия не имеет ни малейшего отношения к жизни.

Простившись с ней, он шел по Риверсайд-драйв душевно удовлетворенный. Забавно было опять побеседовать на такие темы, как интересный молодой поэт Стивен Винсент Бене или Ирландская республика. В последние месяцы, из-за пошлых взаимных обвинений Карсона и судьи Кохалона, весь ирландский вопрос изрядно ему опротивел, а ведь было время, когда он строил свою жизненную философию именно на кельтских чертах собственного характера.

Он вдруг почувствовал, что в жизни еще много чего осталось, если только пробуждение прежних интересов не означало, что он движется вспять – вспять от самой жизни.

Метания

– Я très[7] стар, и мне très скучно, Том, – сказал однажды Эмори, с удобством растянувшись на кушетке у окна. В лежачем положении он всегда чувствовал себя лучше. – Ты был занятным собеседником, пока не начал писать, – продолжал он. – А теперь держишь при себе любую мысль, если есть шансы ее напечатать.

Существование снова устоялось на нормальном безвзлетном уровне. Они решили, что при известной экономии им хватит денег платить за эту квартиру, к которой Том, домоседливый, как кошка, успел привязаться. Старые английские гравюры – сцены охоты – принадлежали Тому, так же как и большой гобелен – реликвия декадентских увлечений студенческих лет, и множество опустевших подсвечников, и резного дерева стульчик в стиле Людовика XV, с которого все через минуту вскакивали от невыносимой боли в спине – Том объяснял это тем, что сидеть приходилось на коленях у призрака мадам де Монтеспан, – так или иначе, именно имущество Тома обусловило их решение остаться на этой квартире.

Выходили они очень мало: изредка в театр или пообедать в «Ритце» либо в Принстонском клубе. «Сухой закон» нанес смертельные раны обычным местам веселых сборищ; уже нельзя было заглянуть в бар отеля «Билтмор» хоть в пять, хоть в двенадцать часов, с уверенностью, что найдешь там родственные души, а танцевать с юными девицами из Нью-Джерси или со Среднего Запада в Розовом зале отеля «Плаза» ни Тома, ни Эмори не тянуло – они уже вышли из этого возраста, да к тому же и тут требовалось несколько коктейлей, «чтобы спуститься до интеллектуального уровня этих женщин», как выразился однажды Эмори, чем привел в ужас некую почтенную матрону.

От мистера Бартона Эмори получил несколько весьма неутешительных писем, – сдать дом в Лейк-Джинева оказалось нелегко, уж очень он велик; максимальной арендной платы, какую можно получить в этом году, хватит только на уплату налогов и самый необходимый ремонт; мнение поверенного сводилось к тому, что вся эта недвижимость обременительна и не нужна. Однако Эмори, даже готовый к тому, что в ближайшие три года не получит с нее ни цента, все же из каких-то сентиментальных соображений решил пока что дом не продавать.

Тот день, когда он объявил Тому, что ему скучно, мало чем отличался от других. Он встал в полдень, завтракал у миссис Лоренс и домой добрался своим любимым способом – на империале автобуса.

– А почему тебе не должно быть скучно? – зевнул Том. – Разве это не приличествует молодому человеку твоего возраста и положения?

– Так-то так, – задумчиво протянул Эмори, – но мне не только скучно. Мне неспокойно.

– Любовь и война тебя доконали.

– Ну, не знаю, – возразил Эмори. – Думается, война как таковая не оказала особенно сильного влияния ни на тебя, ни на меня, но прежние устои она, безусловно, разрушила, вроде как вытравила из нашего поколения всякий индивидуализм.

Том удивленно поднял голову.

– Да, да, – убежденно продолжал Эмори. – Может, она изо всех на свете его вытравила. О Господи, как чудесно было когда-то мечтать, что я стану великим диктатором, или писателем, или религиозным или политическим вождем, – а теперь даже какой-нибудь Леонардо да Винчи или Лоренцо ди Медичи не мог бы по старинке прославиться на весь мир. Жизнь стала слишком огромной и сложной. Мир так разросся, что уже не в состоянии шевельнуть собственным пальцем, а я мечтал стать таким важным пальцем…

– Я с тобой не согласен, – перебил его Том. – Люди не оказывались в таком исключительном положении уже со времен… ну, скажем, со времен французской революции.

Эмори стал горячо возражать:

– Ты неправильно расцениваешь наше время. Сейчас каждый чудак – индивидуалист на период своего индивидуализма. Вильсон был силой, только пока он кого-то представлял; а сколько раз ему пришлось идти на компромисс. Даже Фош вполовину не такая значительная фигура, как Джексон Каменная Стена. Война когда-то была самым индивидуальным занятием, а между тем популярные военные герои не пользовались авторитетом и не знали ответственности. Гайнемер и сержант Йорк. Какому школьнику придет в голову выбрать в герои Першинга? У великого человека нет времени ни на что, кроме как быть великим.

– Так, по-твоему, героев в мировом масштабе вообще больше не будет?

– Будут – в истории, но не в жизни. Карлайлу было бы сейчас нелегко найти материал для новой главы в разделе «Герой как великий человек».

– Давай дальше. Я сегодня в настроении слушать.

– Люди сейчас так стараются верить в вождей, просто до умиления. Но стоит выдвинуться и завоевать популярность какому-нибудь борцу за реформы, или государственному деятелю, или писателю, или философу, – будь то Рузвельт, или Толстой, или Вуд, или Шоу, или Ницше, – как его смывает прочь встречным течением уничтожающей критики. В наши дни никто не способен выдержать громкой славы. Это самый верный путь к забвению. Людям надоедает без конца слышать одно и то же имя.

– Выходит, во всем виновата пресса?

– Безусловно. Возьми хоть себя. Ты работаешь в «Новой демократии», она считается самым блестящим американским еженедельником, ее читают наши виднейшие деятели и проч. и проч. В чем же твоя задача? Да в том, чтобы как можно умнее, интереснее и язвительнее высказываться о любом человеке, учении, книге или политической теории, какие тебе поручают преподнести публике. Чем больше энергии и сарказма ты в это вкладываешь, тем больше тебе платят, тем лучше расходится данный номер. Ты, Том Д’Инвильерс, несостоявшийся Шелли, изменчивый, верткий, умный, беспринципный, воплощаешь в себе критическую мысль нации… нет, не возражай, я знаю, о чем говорю. Я сам в университете писал рецензии на книги. И до чего же это было весело – человек честно, добросовестно пытается обосновать какую-то теорию или предложить лекарство, а ты клеймишь это как «легкое чтение для летнего времяпрепровождения». Попробуй скажи, что это не так.

Том рассмеялся, а Эмори с торжеством продолжал:

– Мы очень хотим верить. Молодые ученые стараются верить в своих предшественников, избиратели стараются верить в своих конгрессменов, страны стараются верить в своих государственных деятелей, – но они не могут верить. Слишком велика разноголосица, слишком велик разнобой нелогичной, непродуманной критики. А с газетами и вовсе дело дрянь. Богатый ретроград с тем особым хищным, стяжательским складом ума, который зовется финансовым гением, может стать владельцем газеты, а эта газета – единственная духовная пища для тысяч усталых, издерганных людей, неспособных в условиях современной жизни заглатывать ничего, кроме жвачки. За два цента избиратель покупает себе политические взгляды, предрассудки и мировоззрение. Через год политическая верхушка сменяется или газета переходит в другие руки – и что же? Снова путаница, снова противоречия, внезапный натиск новых идей, их смягчают, разбавляют водичкой, потом против них начинается реакция…

Он перевел дух.

– Вот поэтому я и зарекся писать что бы то ни было до тех пор, пока мои идеи либо устоятся, либо уж вовсе сгинут. У меня на душе и так достаточно грехов, не хватает еще, чтобы я забивал людям мозги пустышками в форме изящных афоризмов. Того и гляди, я бы толкнул какого-нибудь скромного, безобидного капиталиста на пошлую связь с бомбой или впутал юного невинного большевика в серьезный флирт с пулеметной лентой…

Том уже поеживался от этого пасквиля на его сотрудничество в «Новой демократии».

– Но какое это имеет отношение к тому, что тебе скучно?

Эмори считал, что самое непосредственное.

– Я-то при чем остаюсь? – вопросил он. – На что я годен? Множить потомство? Американские романы внушают нам, что «здоровый молодой американец» в возрасте от девятнадцати до двадцати пяти лет – существо абсолютно бесполое. А на самом деле чем он здоровее, тем это большая ложь. Единственное спасение от этого – найти какой-нибудь всепоглощающий интерес в жизни. Ну так вот: война кончилась; писать я не могу – слишком верю в ответственность, которую берет на себя писатель; а деловая жизнь – что о ней говорить. Она не связана ни с чем, что меня когда-либо интересовало, если не считать очень приблизительной, чисто утилитарной связи с экономикой. Но случись мне на ближайшие, лучшие десять лет моей жизни погрязнуть в конторской работе, интеллектуально это обогатило бы меня не больше, чем кинолента на индустриальную тему.

– А беллетристика? – предложил Том.

– Безнадежно. Когда я начинаю писать рассказ, меня угнетает, что я пишу, вместо того чтобы жить, – все время думаю, что жизнь-то, может быть, ждет меня в японском саду «Ритца», или в Атлантик-Сити, или в трущобах Ист-Сайда. Да и вообще нет у меня к этому настоящей тяги. Я хотел быть просто нормальным человеком, но моя избранница не смогла стать на мою точку зрения.

– Найдешь другую.

– О черт! Забудь об этом думать. Ты еще скажешь, что если бы девушка была стоящая, она бы меня дождалась? Нет, мой милый, девушка, которой действительно стоит добиваться, никого ждать не станет. Если б я думал, что найдется другая, я бы растерял последние остатки веры в человеческую природу. Развлекаться я, может быть, буду, но Розалинда – единственная на свете женщина, которая могла меня удержать.

– Ну ладно, – зевнул Том. – Я уже битый час выслушиваю твои признания. А все-таки я рад, что у тебя опять появились хоть какие-то резкие суждения.

– Да, – нехотя согласился Эмори. – И однако, я не могу видеть счастливых семей – с души воротит.

– А счастливые семьи нарочно стараются произвести такое впечатление, – утешил его циник Том.

Том в роли цензора

Бывало и так, что слушал Эмори. Это случалось, когда Том, окутанный клубами дыма, принимался со смаком изничтожать американскую литературу. Ему не хватало слов, он захлебывался.

– Пятьдесят тысяч долларов в год! – восклицал он. – Боже мой, да кто они, кто они? Эдна Фербер, Говернор Моррис, Фанни Хербст, Мэри Робертс Рейнхарт – кто из них создал хотя бы один рассказ или роман, который еще будут помнить через десять лет? А этот Кобб – я не считаю его ни способным, ни занимательным, да и не думаю, чтобы многие его высоко ценили, разве что его издатели. Ему реклама ударила в голову. А уж эти… ах, Гарольд Белл Райт, ах, Зейн Грей…

– Они стараются по мере сил.

– Неправда, они даже не стараются. Некоторые из них умеют писать, но не дают себе труда сесть и создать хотя бы один честный роман. А по большей части они просто не умеют писать, тут я с тобой согласен. Я верю, что Руперт Хьюз старается нарисовать правдивую, широкую картину американской жизни, но стиль и угол зрения у него варварские. Эрнест Пул старается, и Дороти Кэнфильд тоже, но им мешает полное отсутствие чувства юмора; эти двое хоть пишут компактно, не рассусоливают. Каждый писатель должен бы писать каждую свою книгу так, будто в тот день, когда он ее закончит, ему отрубят голову.

– Это как понимать, фигурально?

– Не сбивай меня! Так вот, у некоторых как будто и культура есть, и ум, и литературная хватка, но они просто не желают писать честно, а оправдываются тем, что на хорошую литературу, мол, нет спроса. Тогда почему же, скажи на милость, у Уэллса, Конрада, Голсуорси, Шоу, Беннета больше половины тиражей расходятся в Америке?

– А поэтов маленький Томми тоже не любит?

Том в отчаянии воздел руки, потом дал им бессильно повиснуть и тихо застонал.

– Я сейчас пишу на них сатиру, называется «Бостонские барды и Херстовские обозреватели».

– А ну почитай, – с интересом попросил Эмори.

– Пока у меня написан только конец.

– Что ж, это очень современно. Прочти конец, если он смешной.

Том извлек из кармана сложенный лист бумаги и стал читать, делая паузы, чтобы было ясно, что это свободный стих.

Итак,

Уолтер Аренсберг,

Альфред Креймборг,

Карл Сэндберг,

Луис Унтермайер,

Юнис Тийенс,

Клара Шанафельт,

Джеймс Оппенгейм,

Максуэлл Боденгейм,

Ричард Глензер,

Шармел Айрис,

Конрад Эйкен,

Я включаю сюда ваши имена,

Чтобы вы жили,

Пусть только как имена,

В разделе «Ювенилии»

Моего полного собрания сочинений.

Эмори покатился со смеху.

– Здорово! За беспримерную наглость двух последних строк приглашаю тебя пообедать.

Эмори не мог бы подписаться под огульным разносом, который Том учинял американским писателям и поэтам. Он любил и Вэчела Линдзи, и Бута Таркингтона, восхищался изощренным, хоть и не глубоким артистизмом Эдгара Ли Мастерса.

– Что я ненавижу, так это их идиотские бредни насчет «Я Бог – я человек – я оседлал бурю – я видел сквозь дым – я сила жизни».

– Ужас!

– И хорошо бы американские прозаики отказались от попыток романтизировать бизнес. Никому не интересно про это читать, если только бизнес не мошеннический. Будь это интересная тема, люди читали бы биографию Джеймса Дж. Хилла, а не эти длиннющие конторские трагедии, где все толкуют о вреде дыма…

– А мрачность! – подхватил Том. – Вот еще один из любимых мотивов, хотя тут, надо признать, пальма первенства у русских. Наша специальность – это истории про маленьких девочек, которые ломают позвоночник, после чего их усыновляют брюзгливые старики, потому что они все время улыбаются. Можно подумать, что мы – нация неунывающих калек, а у русских крестьян одна общая цель – самоубийство.

– Шесть часов, – сказал Эмори, взглянув на часы. – Пошли, угощу тебя роскошным обедом за ювенилии твоего полного собрания сочинений.

Взгляд в прошлое

Июль изнемог от последней особенно жаркой недели, и Эмори, снова не находя себе места, подсчитал, что прошло ровно пять месяцев с того дня, когда он впервые увидел Розалинду. Впрочем, ему уже трудно было почувствовать себя тем молодым человеком, который сошел с военного транспорта, свободный, сам себе хозяин, жаждущий окунуться в гущу жизни. Однажды вечером, когда в окна его комнаты дышал изнурительный, расслабляющий зной, он несколько часов бился над стихами, пытаясь увековечить щемящую радость тех дней.

В ночи ветра февральские летели и шлепали по стенам все сильней, пустые мостовые заблестели. Притихла жизнь. Под светом фонарей, как масло золотое, снег лоснился в час звезд и слякоти.

Как много взглядов снежные заплаты скрывали между слякотных прорех! Я молод был. Со мною шла тогда ты, прекраснее и завершенней всех. Полузабытые мечты впивал я из губ твоих.

Был некий привкус в воздухе полночном; звук не вставал, мертвела тишина – и жизнь вдруг прозвенела льдом непрочным… Мы были вместе… Началась весна. (На крышах быстро таяли сосульки, и город падал в обморок.)

Все наши мысли – иней средь карнизов; мы, тени, целовались в проводах – не жуткий полусмех бросает вызов, а вздох о прежних огненных годах. Все, что она любила, – в сожаленье превращено.

Еще что-то кончилось

В середине августа пришло письмо от монсеньора Дарси, – видимо, ему только что попался на глаза адрес Эмори.

«Дорогой мой мальчик!

Твое последнее письмо меня встревожило. Словно и не ты его писал. Читая между строк, я догадываюсь, что помолвка с этой девушкой не принесла тебе безоблачного счастья, и ты, я вижу, утратил романтический взгляд на жизнь, который был у тебя до войны. Ты сильно ошибаешься, если думаешь, что можно быть романтиком без религии. Иногда мне кажется, что для нас с тобой секрет успеха, какого ни на есть, заключен в мистическом элементе нашего существа: что-то вливается в нас такое, что расширяет нашу сущность, а с отливом его наша сущность съеживается; два твоих последних письма я бы назвал прямо-таки ссохшимися. Бойся потерять себя в сущности другого человека, будь то мужчины или женщины.

В настоящее время у меня гостят его высокопреосвященство кардинал О’Нийл и епископ Бостонский, поэтому мне трудно выбрать время для письма, но потом я очень хочу, чтобы ты ко мне приехал, хотя бы только на субботу и воскресенье. На этой неделе я должен съездить в Вашингтон.

Чем я буду занят дальше, еще неясно. Строго между нами, не исключено, что в ближайшие восемь месяцев на мою недостойную голову опустится алая кардинальская шляпа. Так или иначе, мне бы хотелось иметь свой дом в Нью-Йорке или в Вашингтоне, куда ты мог бы приезжать на свободные дни.

Эмори, я очень рад, что оба мы живы; эта война вполне могла прикончить наш славный род. Но что касается брака – ты сейчас переживаешь самый опасный период своей жизни. Ты рискуешь жениться «на скорую руку, да на долгую муку», но думаю, что этого не случится. Судя по тому, что ты пишешь о плачевном состоянии твоих финансов, теперешняя твоя мечта, разумеется, неосуществима. Однако, меряя тебя моей обычной меркой, я бы сказал, что еще в ближайшие годы тебя ждет серьезное эмоциональное потрясение.

Непременно пиши мне. Куда это годится, что я так плохо о тебе осведомлен.

Искренне к тебе расположенный

Тэйер Дарси».

А через неделю после получения этого письма их маленькое хозяйство развалилось, как карточный домик. Непосредственной причиной послужила тяжелая, видимо, неизлечимая болезнь матери Тома. И вот они свезли мебель на склад, распорядились сдать квартиру от их имени и пожали друг другу руки на Пенсильванском вокзале. Том и Эмори словно только и делали, что прощались.

Оставшись в тоскливом одиночестве, Эмори махнул на юг, надеясь поймать монсеньора в Вашингтоне. Они разминулись на два часа, и тогда, решив провести несколько дней у полузабытого престарелого дядюшки, Эмори покатил по тучным полям Мэриленда в округ Рамильи. Но вместо нескольких дней он пробыл там с середины августа почти до конца сентября, потому что в Мэриленде он встретил Элинор.

Глава III. Ирония юности

Еще много лет, когда Эмори вспоминал Элинор, ему снова слышалось, как плачет ветер, пронизывая сквознячками сердце. В ту ночь, когда они верхом поднимались в гору и холодная луна плыла сквозь тучи, он потерял еще какую-то невосполнимую часть себя, а потеряв ее, потерял и способность жалеть о ней. Можно сказать, что с Элинор к Эмори в последний раз подкралось Зло под маской красоты, в последний раз жуткая тайна заворожила его и растерзала в клочки его душу.

С ней его воображение не знало удержу, вот почему они и поднялись на самую высокую точку в округе и смотрели, как плывет высоко в небе злая луна, – они знали, что видят друг в друге дьявола. Но сама Элинор – или она приснилась ему? Позже затевали игру их призраки, но оба они от души надеялись, что больше не встретятся. Бесконечная ли печаль ее глаз околдовала его или собственное отражение, которое он увидел, как в зеркале, в великолепной ясности ее ума? Другого такого переживания, как Эмори, у нее не будет, и если она прочтет эти строки, то скажет: «А у Эмори не будет другого такого переживания, как я».

И не вздохнет, как не вздохнул бы и он.

Однажды Элинор попыталась написать об этом:

Все, дорогое нам с тобой,

Мы позабудем…

Смех и грусть

Растают, словно снег весной…

Мечты избудем —

Ну и пусть!

Рассвет, что пробуждал экстаз,

Гнетет свечением пустым,

И чувств, что опьяняли нас,

Не ощутим.

Нет, милый, полно, не тоскуй…

Чувств угасанью

Не перечь…

Увял последний поцелуй,

Да и молчанье

В пору встреч

Не даст по вспененным волнам

Метаться призракам былым:

Их, если и предстанут нам,

Не разглядим.

Они чуть не рассорились, потому что Эмори утверждал, что непозволительно рифмовать «угасанью» и «молчанье». И еще был у Элинор кусок другого стихотворения, для которого она никак не могла подобрать начало:

Проходит мудрость… Хоть дано

Годам учить нас день за днем,

Но их уроки все равно

Мы не поймем.

Элинор всем сердцем ненавидела Мэриленд. Она принадлежала к старейшему из старых семейств округа Рамильи и жила с дедом в большом мрачном доме. Родилась и росла она во Франции… Но не с этого надо было начинать. Попробую начать по-другому.

Эмори скучал, как с ним всегда бывало в деревне. Он уходил один на далекие прогулки, читал кукурузным полям «Улялюм» и одобрял Эдгара По, спившегося до смерти в этой атмосфере улыбчивого благодушия. Как-то раз он отшагал несколько миль по незнакомой дороге, потом, на беду, послушав совета какой-то негритянки, свернул в лес и окончательно заблудился. Пролетная гроза решила разразиться именно здесь, и, к великой его досаде, небо почернело и дождь закапал сквозь листву деревьев, сразу ставших неуютными и призрачными. Гром угрожающе заворчал вдалеке, глухими залпами стал прокатываться по лесу. Он шел напролом, надеясь выйти из лесу, и наконец сквозь сетку перепутанных веток увидел просвет между деревьями и дальше – открытое место, то и дело озаряемое молниями. Добежав до опушки, он остановился, не решаясь пуститься через поле к домику – светящейся точке вдали. Было всего половина шестого, но за десять шагов впереди ничего не было видно, только при вспышках молнии все вокруг выступало четкими, пугающими очертаниями.

Внезапно слуха его коснулись странные звуки – звуки песни, и пел ее низкий, хрипловатый голос – женский голос – где-то совсем близко. Год назад он, вероятно, рассмеялся бы или задрожал, но сейчас, снедаемый беспокойством, он только стоял и слушал, давая словам проникнуть в сознание.

Les sanglots longs

Des violons

De l’automne

Blessent mon cœur

D’une longueur

Monotone[8].

Новая молния расколола небо, но пение продолжалось, даже не дрогнув. Певица явно была на лугу, и голос ее как будто исходил из стога сена шагах в двадцати впереди.

Потом голос умолк; умолк и зазвучал снова, – точно скорбный хорал взлетал ввысь, повисал в воздухе и падал, сливаясь с дождем.

Tout suffocant

Et blême quand

Sonne l’heure

Je me souviens

Des jours anciens

Et je pleure…[9]

– Вздумалось же кому-то в округе Рамильи, – проговорил Эмори вслух, – петь Верлена на мотив собственного сочинения, когда услышать его может только мокрый стог сена!

– Кто-то идет! – крикнул голос, ничуть не встревоженный. – Кто вы? Манфред, святой Христофор или королева Виктория?

– Я Дон Жуан! – экспромтом отозвался Эмори, стараясь перекричать шум дождя и ветра.

Из стога раздался громкий радостный смех.

– Я знаю, кто вы, вы – тот юный блондин, что любит «Улялюм», я вас по голосу узнала.

– Как мне к вам подняться? – крикнул он, подбегая к стогу, уже промокший до нитки. Из-за края стога появилась голова – было так темно, что он разглядел только черные влажные волосы и два глаза, светящихся, как у кошки.

– Надо разбежаться и прыгнуть, – отвечал голос, – а я подам вам руку… Нет, не здесь, с другой стороны.

Он послушался, и когда стал карабкаться на стог, по колено увязая в сене, маленькая белая рука протянулась ему навстречу, ухватила его руку и помогла добраться доверху.

– Вот и вы, Жуан! – громко приветствовала его обладательница влажных волос. – Без «Дона» мы обойдемся, ладно?

– У вас большой палец в точности как мой! – воскликнул он.

– А вы все держите меня за руку, это рискованно, ведь вы еще не видели моего лица.

Он поспешно выпустил ее руку.

Словно в ответ на его молитву сверкнула молния, и он жадно глянул на ту, что стояла рядом с ним на мокром сене, в десяти футах над землей. Но она закрыла лицо, и он увидел только стройную фигурку, темные, влажные стриженые волосы и маленькие белые руки с большими пальцами, которые отгибались назад, как у него.

– Присаживайтесь, – вежливо предложила она, и их снова окутал мрак. – Если сядете напротив меня в эту ямку, уступлю вам половину моего плаща. Он мне служил палаткой, пока вы так грубо не нарушили мое уединение.

– Вы сами меня позвали, – с готовностью парировал Эмори, – сами позвали и прекрасно это знаете.

– Дон Жуан всегда вот так поворачивает дело, – отвечала она, смеясь, – но я больше не буду называть вас Дон Жуаном, потому что вы блондин, даже рыжеватый. Лучше прочтите мне «Улялюм», а я буду Психеей, вашей душой.

Эмори вспыхнул и порадовался, что его не видно за пеленой ветра и дождя. Они сидели друг против друга в небольшой выемке в сене, частично защищенные плащом. Эмори изо всех сил старался разглядеть Психею, но молний, как назло, не было, и оставалось только ждать. Боже мой! А что, если она совсем не красивая, что, если она – сорокалетняя ученая женщина, о Господи, что, если она сумасшедшая? Но он тут же отбросил эту мысль как недостойную. Провидение ниспослало ему девушку, чтобы было кому его позабавить, как ниспосылало Бенвенуто Челлини мужчин, чтобы было кого убить, а он гадает, не сумасшедшая ли она, только потому, что она так пришлась к его настроению.

– Нет, – сказала она.

– Что нет?

– Не сумасшедшая. Я же не решила, что вы сумасшедший, когда в первый раз вас увидела, значит, и с вашей стороны нечестно так обо мне думать.

– Но как вы могли…

С начала до конца своего знакомства Эмори и Элинор могли поговорить о чем-то, потом замолчать, продолжая об этом думать, а через десять минут заговорить снова, и оказывалось, что мысль у обоих за это время работала одинаково и достигла одинаковой точки, в которой другие не усмотрели бы никакой связи с предыдущей.

– Скажите мне, – попросил он, взволнованно подавшись вперед, – откуда вы знаете про «Улялюм» и какого цвета у меня волосы? Как вас зовут? Что вы тут делали? Отвечайте сразу про все.

Молния вдруг сверкнула неимоверно ярко, и он увидел Элинор, впервые глянул в эти ее глаза. Она была прекрасна – бледная кожа цвета мрамора при свете звезд, тонкие брови и глаза, блеснувшие двумя изумрудами в ослепительной вспышке. Колдунья, лет девятнадцати, быстрая и томная, и над верхней губой – узкая выбеленная полоска, очаровательное свидетельство женской слабости. Он тихо ахнул и откинулся на сено.

– Теперь вы меня видели, – сказала она спокойно, – и сейчас, вероятно, скажете, что мои зеленые глаза горят у вас в мозгу.

– Какого цвета у вас волосы? – спросил он тревожно. – Они ведь стриженые?

– Да, стриженые. А какого цвета – не знаю, – продолжала она задумчиво. – Меня столько мужчин об этом спрашивали. Наверно, какого-нибудь среднего цвета. На мои волосы никто не заглядывался, а вот глаза у меня красивые. Можете сказать что угодно, а я все равно знаю, глаза у меня красивые.

– Ответь мне на вопросы, Маделина.

– Я уж их все не помню… и зовут меня, между прочим, не Маделина, а Элинор.

– Как я сразу не догадался. Вы и на вид Элинор, у вас элиноровская внешность… ну, вы меня понимаете.

В наступившем молчании они слушали дождь.

– За шиворот затекает, собрат-помешанный, – сообщила она наконец.

– Ответьте на мои вопросы.

– Хорошо. Итак: фамилия – Сэведж, имя – Элинор; живу в большом старом доме, отсюда миля по дороге; ближайший родственник, которого в случае чего известить, – дед, Рамильи Сэведж; рост – пять футов четыре дюйма; номер на крышке часов – триста семь тысяч семьсот тринадцать; нос с изящной горбинкой; нрав – бесовский…

– А меня, – перебил ее Эмори, – где вы меня видели?

– Ах, вы, значит, один из тех мужчин, – отвечала она надменно, – для которых единственная интересная тема разговора – они сами. Извольте, милейший, я как-то на прошлой неделе загорала за изгородью и слышу – по дороге идет человек и говорит таким приятно-самодовольным тоном:

Ночь зачахла, рассвет неизбежный

Предвещало движенье светил, (говорит)

Вдоль аллеи к нам призрачный, нежный (говорит)

Возникающий свет доходил.

Ну я, конечно, высунулась из-за изгороди посмотреть, но вы, неизвестно почему, пустились бежать, так что я увидела только ваш прелестный затылок. Ага, говорю, вот мужчина, по которому многие девушки вздыхают, и так далее в лучшем ирландском…

– Понятно, – перебил Эмори, – теперь давайте дальше о себе.

– Хорошо. Я иду по жизни, доставляя людям сильные ощущения, сама же таковых почти не испытываю, разве что выдумаю себе кого-нибудь в такой вечер, как сегодня. Смелости, чтобы пойти на сцену, у меня бы хватило, но нет энергии. Чтобы писать книги, нужно терпение, его у меня тоже нет. И я ни разу не встретила мужчину, за которого могла бы выйти замуж. Впрочем, мне еще только восемнадцать лет.

Гроза понемногу стихала, лишь ветер дул с прежним нездешним упорством и стог степенно раскачивался из стороны в сторону. Эмори был словно в трансе. Он чувствовал, что каждое мгновение бесценно. Никогда еще он не встречал такой девушки, никогда уже она не покажется ему в точности такой же. Он совсем не ощущал себя актером на сцене, что было бы естественно в столь необычной ситуации, – нет, скорее он чувствовал, что вернулся домой.

– Я только что пришла к важному решению, – сказала Элинор, опять помолчав, – потому я и здесь, и это, кстати, ответ на еще один ваш вопрос. Я решила, что не верю в бессмертие.

– Только-то? Как банально!

– Очень, – согласилась она, – и, однако же, огорчительно до противности. Я пришла сюда, чтобы промокнуть – стать как мокрая курица. Мокрые куры всегда отличаются ясностью мышления, – заключила она.

– Продолжайте, – вежливо сказал Эмори.

– Ну, темноты я не боюсь, так что надела плащ и резиновые сапоги и вышла из дому. Понимаете, раньше я всегда боялась сказать, что не верю в Бога, – вдруг меня за это поразит молния, – но вот она я, здесь, и молния меня, конечно, не поразила, но главное то, что сегодня мне было не страшнее, чем в прошлом году, когда я верила в «христианскую науку». Так что теперь я поняла, что я – материалистка и такая же вещь, как вот это сено, а тут из леса появились вы, стали на опушке и трясетесь от страха.

– Это уже нахальство! – возмущенно вскричал Эмори. – Чего же мне было пугаться?

– Самого себя! – крикнула она так громко, что он подскочил. Она смеясь захлопала в ладоши. – Друзья, друзья! Убейте совесть, как я! Элинор Сэведж, материолог, не бойся, не дрожи, не опаздывай…

– Но без души мне никак нельзя, – возразил он. – Не могу я быть только рациональным, а скопищем молекул быть не хочу.

Она наклонилась к нему, впиваясь в его глаза своим горящим взглядом, и прошептала с какой-то романтической одержимостью:

– Так я и думала, Жуан, этого и опасалась, – вы сентиментальны, не то что я. Я – романтичная материалисточка.

– Я не сентиментален. Я романтик не хуже вас. Ведь сентиментальные люди, как известно, воображают, что мгновение можно продлить, а романтики тешат себя уверенностью, что нельзя. (Это различие Эмори проводил не впервые.)

– Парадоксы? Я пошла домой, – сказала она с грустью. – Давайте слезать, до развилки дойдем вместе.

Они стали осторожно спускаться со своего нашеста. Она не приняла его помощи – сделав ему знак отойти, грациозно плюхнулась в мягкую грязь и посидела так, смеясь над собой. Потом вскочила, взяла его за руку, и они пустились по мокрому лугу, перепрыгивая с кочки на кочку. Каждая лужица словно искрилась небывалой радостью – взошла луна, и гроза умчалась на запад Мэриленда. Всякий раз, что Элинор касалась его, он холодел от страха, как бы не выронить волшебную кисть, которой воображение расцвечивало ее в сказочные краски. Он поглядывал на нее краем глаза, как и позже, на их прогулках, – она была прелесть и безумие, и он жалел, что ему не суждено до скончания дней сидеть на стоге сена, глядя на жизнь ее зелеными глазами. В тот вечер он был вдохновенным язычником, и, когда она серым призраком растворилась вдали на дороге, тихое пение поднялось от земли и сопровождало его до самого дома. Всю ночь в окно его комнаты залетали и кружились летние бабочки; всю ночь огромные звуки-призраки плыли в таинственном хороводе сквозь серебряную пыль, а он слушал, лежа без сна в светящейся тьме.

Сентябрь

Эмори выбрал травинку и стал сосредоточенно ее жевать.

– Я никогда не влюбляюсь в августе и в сентябре, – объявил он.

– А когда?

– На Рождество или на Пасху. Я чту церковные праздники.

– Пасха! – Она сморщила нос. – Фу! Весна в корсете.

– По-вашему, весне от Пасхи скучно? Пасха заплетает волосы в косы, носит строгий костюм.

Стяни стопы ремнями сандалий,

Чтоб ярче при беге они сияли, —

негромко процитировала Элинор, а потом добавила: – Для осени День всех святых, наверно, лучше, чем День благодарения.

– Гораздо лучше. А для зимы неплох сочельник, но лето…

– У лета нет своего праздника, – сказала она. – Летняя любовь не для нас. Люди столько раз пробовали, что самые эти слова вошли в поговорку. Лето – это всего лишь невыполненное обещание весны, подделка вместо тех теплых блаженных ночей, о которых мечтаешь в апреле. Печальное время жизни без роста… Время без праздников.

– А Четвертое июля? – шутливо напомнил Эмори.

– Не острите! – сказала она, уничтожая его взглядом.

– Так кто же мог бы выполнить обещание весны?

Она минуту подумала.

– Ну, например, провидение, если бы оно существовало, этакое языческое провидение… Вам бы следовало быть материалистом, – добавила она ни к селу ни к городу.

– Почему?

– Потому что вы похожи на портреты Руперта Брука.

В какой-то мере Эмори пытался играть Руперта Брука все время, что длилось их знакомство. Его слова, его отношение к жизни, к Элинор, к самому себе – все это были отзвуки литературных настроений недавно умершего англичанина. Часто Элинор сидела на траве, и ветер лениво играл ее короткими волосами, а хрипловатый ее голос пробегал по всей шкале от Грантчестера до Ваикики. В чтение стихов она вкладывала подлинную страсть. Они острее ощущали свою близость, не только духовную, но и физическую, когда читали, чем когда она лежала в его объятиях, а это тоже бывало часто, потому что они почти с самого начала были словно бы влюблены. Но был ли Эмори еще способен на любовь? Он мог, как всегда, за полчаса проиграть всю гамму эмоций, но даже в минуты, когда оба давали волю воображению, он знал, что ни он, ни она не могут любить так, как он любил однажды, – поэтому, вероятно, они и обратились к Бруку, Суинберну, Шелли. Спасение их было в том, чтобы придать всему красоту, законченность, образное богатство, протянуть крошечные золотые щупальца от его воображения к ее и тем заменить большую, глубокую любовь, которая была где-то совсем близко, но оставалась неуловимой, как сон.

Одно стихотворение – «Торжество времени» Суинберна – они читали снова и снова, и одно четверостишие из него звучало потом в его памяти всякий раз, когда теплыми летними ночами он видел светляков среди темных деревьев и слышал заунывный хор лягушек. Потом из мрака словно появлялась Элинор и стояла с ним рядом, и он слышал ее хрипловатый голос, напоминающий по тембру заглушенные барабаны:

Стоит ли часа или слезы

Думать про смытое бегом времен:

Про стебель, сломанный гневом грозы,

Несвершенный подвиг, несбывшийся сон?

Через два дня после первой встречи состоялось их официальное знакомство, и тетка рассказала ему историю Элинор. Жили они сейчас вдвоем: дед и внучка. Элинор провела юность во Франции с матерью, беспокойной особой, которую Эмори представил себе в чем-то очень похожей на Беатрису, а после смерти матери приехала в Америку. Сперва она поселилась у дяди-холостяка в Балтиморе, и там, семнадцати лет, пожелала приобщиться к светской жизни. Всю зиму она веселилась напропалую, а в марте прибыла в деревню, бурно рассорившись с благопристойными балтиморскими родичами, в ярости восставшими против ее поведения. Была обнаружена легкомысленная компания – члены ее распивали коктейли в лимузинах и держались до неприличия снисходительно и покровительственно по отношению к старшим, – и Элинор, как выяснилось, с дерзостью, сильно отдающей парижскими бульварами, завлекла многих невинных юношей, только что со школьной скамьи, на пути беспардонной богемы. Когда сведения об этом дошли до ее дядюшки, успевшего забыть, что и сам он был повесой, только в более ханжескую эпоху, – разразился семейный скандал, после чего Элинор, укрощенная, но негодующая и не смирившаяся, нашла пристанище у деда, пребывавшего в деревне на грани старческого слабоумия. Вот все, что было сообщено Эмори; остальное Элинор рассказала ему сама, но уже много позже.

Они вместе ходили купаться, и Эмори, лениво покачиваясь на воде, выключал из сознания все мысли, оставляя только грезы о туманной стране, где солнце вечно струится сквозь пьяную от ветра листву. Зачем думать, терзаться, что-нибудь делать? Нет, только плавать, плескаться, нырять здесь, на краю времени, когда летние дни становятся все короче. Пусть дни бегут: печаль, воспоминания, боль – все это там, далеко, и, прежде чем опять к ним приобщиться, так хочется побыть здесь, безвольным и молодым.

Порой Эмори бывало обидно, что его жизнь из ровного продвижения по дороге, уходящей вдаль среди единого стройного ландшафта, превратилась в ряд быстро сменяющихся, не связанных между собою сцен – два года пота и крови; внезапная, нелепая мечта об отцовстве, которую разбудила в нем Розалинда; получувственная, полуневрастеническая окраска этой осени с Элинор. Он думал о том, сколько времени – а где его взять? – потребуется на то, чтобы наклеить эти бесформенные картинки на место в альбоме его жизни. Точно он на полчаса своей молодости уселся за банкетный стол и пытается насладиться сменой роскошных, усладительных блюд.

Он давал себе туманные обещания когда-нибудь спаять все это воедино. Ему долго казалось, что его то несет вперед потоком любви или увлечения, то прибивает в заводь, и в заводи не хочется думать, хочется только, чтобы со временем новая волна подхватила и понесла дальше.

– Изверившееся, умирающее лето и наша любовь, как они слитны, – печально сказала Элинор, когда они однажды, накупавшись, лежали на берегу.

– «Прощальный отблеск наших сердец…» – Он осекся.

– Скажи мне, – попросила она, – у нее волосы были светлые или темные?

– Светлые.

– Она была красивее меня?

– Не знаю, – отрезал он.

Как-то поздно вечером они гуляли в саду, и взошла луна, разливая вокруг густое великолепие, так что сад превратился в сказочную страну, где Эмори и Элинор, воплощение вечной красоты, были как смутные тени в причудливой любовной игре. Из лунного света они шагнули в тьму беседки, увитой диким виноградом, где запахи были так жалобны, что казались звуками музыки.

– Зажги спичку, – шепнула она, – я хочу тебя видеть.

Чирк! Вспых!

Ночь и корявые стволы напоминали декорацию, и в том, что он здесь с Элинор, ускользающей, нереальной, Эмори почудилось что-то знакомое. Почему это, подумал он, только прошлое кажется странным и невероятным? Спичка погасла.

– Темно, как в колодце.

– Теперь мы – только голоса, – тихо проговорила Элинор. – Слабые, одинокие голоса. Зажги еще спичку.

– Та была последняя, больше нет.

И вдруг он схватил ее в объятия.

– Ты моя, ты же знаешь, что моя! – воскликнул он страстно… Лунный свет прокрался сквозь лозы и слушал… Светляки ловили их шепот, словно просили его оторваться взглядом от ее глаз.

Лето кончилось

– «Все тишиной обволокло, и под луною ветерок почил. В озерах потаенных спит вода, как льдистое стекло, что золотой подарок погребло», – декламировала Элинор деревьям, тонкими штрихами расчертившим ночь. – Жутко здесь, правда? Поедем прямо лесом, искать потаенные озера, только смотри, чтобы лошадь не споткнулась.

– Второй час ночи, – возразил он, – тебе нагорит. Да и в лошадях я мало что смыслю, не сумею потом расседлать в полной темноте.

– Замолчи, старый дурак, – прошептала она, неожиданно вспылив, и тут же, перегнувшись в седле, лениво похлопала его по руке стеком. – Своего одра можешь оставить у нас в конюшне, я его завтра пришлю.

– Но на этом одре дядя в семь часов утра должен отвезти меня на станцию.

– Да перестань ты брюзжать. И помни: тебе свойственна нерешительность, это мешает тебе стать украшением моей жизни.

Эмори подъехал к ней вплотную и схватил ее за руку.

– Скажи, что я – украшение твоей жизни, сейчас же скажи, а не то перетащу тебя к себе и будешь сидеть сзади.

Она с улыбкой взглянула на него и замотала головой.

– Давай! То есть нет, не надо. И почему это все самое интересное связано с неудобствами? Война, путешествия, лыжи в Канаде. Кстати, мы скоро поднимемся на Харперов обрыв. Кажется, в нашей программе это назначено на пять часов.

– Вот бесенок, – проворчал Эмори. – Ты мне всю ночь не дашь отдохнуть, придется отсыпаться в поезде, как иммигранту.

– Тс! Кто-то идет по дороге. Исчезаем. Ур-ра!

С этим воплем, от которого запоздалого путника наверняка пробрала дрожь, она направила лошадь в чащу, и Эмори осторожно свернул за ней следом, как следовал за ней изо дня в день вот уже три недели.

Лето кончилось, но все эти последние недели он наблюдал, как Элинор, легкий грациозный Манфред, воздвигает себе интеллектуальные и психологические пирамиды, упивается своими фантазиями, как малый ребенок, и за обеденным столом вместе с ним сочиняет стихи.

Когда ликующий порыв преобразил их бытие, он, зачарованный, решив, что должен помнить мир ее, любовь и смерть зарифмовал с ее глазами… «Времена над ней не властны!» – Он вскричал, но все же умерла она с его дыханьем. Красота ушла, как на заре туман…

Живет искусство – не уста, живут стихи – не стройный стан…

«Будь мудр, начав слагать сонет, не торопи слова певца». Пусть лжи в моих признаньях нет, пусть был правдив я до конца при восхваленье красоты, но беспощаден лёт годин, и не поверит мир, что ты была прекрасна день один.

Он написал это однажды, размышляя о том, как холодно мы относимся к «Смуглой леди сонетов» и как помним ее совсем не такой, какой великий поэт хотел ее обессмертить. Ибо ясно, что если Шекспир мог писать с таким божественным отчаянием, значит, он хотел, чтобы эта женщина осталась жить в веках… а теперь она нам, в сущности, неинтересна… И какая ирония! Если бы не женщина, а поэзия стояла для него на первом месте, сонет был бы не более чем откровенной подражательной риторикой и через двадцать лет никто его уже не читал бы…

Это было последнее в его жизни свидание с Элинор. Наутро он уезжал в Нью-Йорк, и они уговорились совершить большую прощальную прогулку верхом при холодном лунном свете. Она сказала, что ей хочется поговорить, может быть, в последний раз в жизни показать себя разумным существом (она имела в виду – всласть попозировать). И вот они свернули в лес и полчаса ехали молча, только время от времени она шепотом произносила «Черт!», зацепившись за докучливую ветку, – произносила с чувством, не доступным никакой другой девушке. Потом стали подниматься к Харперову обрыву, пустив усталых лошадей шагом.

– Господи, как тут тихо! – шепнула Элинор. – Гораздо пустыннее, чем в лесу.

– Ненавижу лес! – сказал Эмори, передернувшись. – И вообще всякую листву и кусты ночью. Здесь так просторно, и дышится легче.

– Долгий подъем по долгому склону.

– И холодная луна катит навстречу свое сияние.

– И самое главное – ты и я.

Было очень тихо. По прямой дороге, ведущей к краю обрыва, и вообще-то мало кто ездил. Лишь кое-где негритянская хижина, серебристая в дробящемся о камни лунном свете, нарушала однообразие голого плоскогорья; позади чернела опушка – темная глазурь на белом торте, впереди – высокое, ясное небо. Стало еще холоднее, так холодно, что все теплые ночи словно выветрились из памяти.

– Кончилось лето, – тихо сказала Элинор. – Слышишь, как наши лошади стучат копытами: тук-тук-туки-тук. С тобой так бывало, что когда поднимается температура, все звуки сливаются в такое вот «тук-тук-тук», кажется, оно может звучать до скончания века. Вот так я себя и сейчас чувствую – старые лошади копытами: туктук. Наверно, только это и отличает нас от лошадей и часов. Человек, если будет жить под «тук-тук-тук», непременно свихнется.

Ветер усилился. Элинор плотно запахнулась в накидку и поежилась.

– Очень озябла? – спросил Эмори.

– Нет. Я думаю о себе, о своей черной сути, самой подлинной, с изначальной честностью, которая только и не дает мне стать безнадежной грешницей, потому что заставляет признавать собственные грехи.

Они ехали по краю обрыва, и Эмори глянул вниз. Там, на глубине ста футов, чернела речка, четкая линия, прерываемая бликами на быстрой воде.

– Гадостный мир! – внезапно взорвалась Элинор. – И самое скверное в нем – это я. Господи, почему я не мужчина? Почему я не дура? Вот ты – ты глупее меня, не намного, но все-таки, а волен резвиться, пока не наскучит, а потом переменить обстановку и снова резвиться, волен развлекаться с девушками, не запутываясь в сети эмоций, волен делать что угодно, и никто тебя не осудит. А я – ума у меня хоть отбавляй, но я прикована к тонущему кораблю неотвратимого замужества. Мне бы надо родиться на сто лет позже, а сейчас – что меня ждет? Придется выходить замуж, ничего не поделаешь. А за кого? Для большинства мужчин я слишком умна, а между тем, чтобы привлечь их внимание, вынуждена спускаться до их уровня, тогда они хоть получают удовольствие, могут отнестись ко мне покровительственно. С каждым годом у меня остается все меньше шансов встретить мужчину без изъянов. И выбирать я могу от силы в двух-трех городах, ну и конечно, только в своем кругу. Понимаешь, – она опять перегнулась к нему, – я люблю умных мужчин, и красивых, и, конечно, незаурядных. А что такое секс – это дай Бог один человек из пятидесяти хотя бы смутно понимает. Фрейд и прочее – это мне все известно, но все-таки свинство, что всякая настоящая любовь – на девяносто пять процентов страсть плюс щепотка ревности. – Она умолкла так же неожиданно, как начала.

– Ты, конечно, права, – согласился Эмори. – Это какая-то неприятная, неодолимая сила, и она – подоплека всего остального. Словно актер, который демонстрирует тебе свою технику… погоди, дай додумать…

Он помолчал, подыскивая метафору. Они повернули и ехали теперь по дороге футах в пятидесяти от обрыва.

– Понимаешь, каждому нужно набрасывать на это какое-то покрывало. Мелкие умишки – второе сословие, по Платону, – те пускают в ход остатки рыцарской романтики, разбавленной викторианской чувствительностью; а мы, претендующие на высокую интеллектуальность, притворяемся, будто видим в этом другую сторону своей сущности, ничего общего не имеющую с нашим замечательным разумом. Мы притворяемся, будто самый факт, что мы это понимаем, гарантирует от опасности попасть к нему в рабство. Но на самом-то деле секс таится в самой сердцевине наших чистейших абстракций, так близко, что загораживает вид… Вот сейчас я могу поцеловать тебя и поцелую. – Он потянулся к ней, но она отстранилась.

– Не могу. Не могу я сейчас с тобой целоваться. У меня организация тоньше.

– Не тоньше, а глупее, – заявил он раздраженно. – Ум – не защита от секса, так же как и чувство приличия.

– А что защита? – вспылила она. – Католическая церковь? Максимы Конфуция?

Эмори от удивления не нашелся что ответить.

– В этом, что ли, твоя панацея? – крикнула она. – Сам ты старый ханжа, и больше ничего. Тысячи злющих священников треплются насчет шестой и девятой заповедей, призывая к покаянию кретинов итальянцев и неграмотных ирландцев. Все это покрывала, маски, сантименты, духовные румяна, панацеи. Говорю тебе, Бога нет, нет даже абстрактного доброго начала; каждый должен сам для себя до всего додумываться, правда – вот она, за высоким белым лбом, таким, как у меня, а ты по своей ограниченности не желаешь это признать. – Она выпустила поводья и кулачком погрозила звездам. – Если Бог есть, пусть убьет меня!

– Типичные рассуждения атеистов о Боге, – резко сказал Эмори.

От кощунственных слов Элинор его материализм, и всегда-то непрочная оболочка, затрещал по всем швам. Она это знала, и то, что она знает, бесило его.

– И подобно большинству интеллигентов, которым при жизни религия только мешает, – продолжал он холодно, – подобно Наполеону и Оскару Уайльду и прочим людям твоего склада, на смертном одре ты будешь со слезами призывать священника.

Элинор резко осадила лошадь, и Эмори, догнав ее, тоже остановился.

– Ты так думаешь? – Голос ее прозвучал до того странно, что он испугался. – Ну так гляди! Сейчас я прыгну с обрыва. – И не успел он опомниться, как она рывком повернула лошадь и во весь опор понеслась к краю плато.

Он бросился вслед – тело как лед, нервы гудят набатным звоном. Остановить ее нечего и думать. Луну скрыло облако, лошадь не заметит опасности. Но не доезжая футов десяти до края, Элинор с пронзительным воплем бросила тело вбок, грохнулась наземь и, два раза перевернувшись, застыла в кустарнике в пяти шагах от обрыва. Лошадь с отчаянным ржанием исчезла из глаз. Он подбежал к Элинор и увидел, что глаза у нее открыты.

– Элинор! – крикнул он.

Она не ответила, но губы шевельнулись и глаза вдруг наполнились слезами.

– Элинор, ты расшиблась?

– Кажется, нет, – сказала она едва слышно и заплакала. – Лошадь… насмерть?

– О Господи, конечно.

– Ой, – простонала она, – я ведь тоже хотела… я думала…

Он бережно помог ей подняться, посадил на свою лошадь. Так они пустились домой – Эмори вел лошадь, а Элинор, склонившись на луку, горько рыдала.

– Я ведь не совсем нормальная, – выговорила она с усилием. – Я уже два раза такие вещи проделывала. Когда мне было одиннадцать лет, мама помешалась, по-настоящему, была буйнопомешанная. Мы тогда жили в Вене…

Всю дорогу она, запинаясь, рассказывала о себе, и любовь в сердце Эмори медленно убывала вместе с луной. У дверей ее дома они по привычке чуть не поцеловались, но она не кинулась ему на шею, да и он не раскрыл ей объятия, как было бы неделю назад. Минуту они постояли, ненавидя друг друга с лютой печалью. Но Эмори и раньше любил в Элинор самого себя, и теперь ненавидел лишь зеркало. В бледном рассвете их фантазии усыпали землю, как битое стекло. Звезды давно погасли, только ветер еще вздыхал, негромко, с перерывами… но обнаженные души – кому они нужны? – и вскоре Эмори зашагал к своему дому, готовый с восходом солнца встретить новый день.

СТИХИ, КОТОРЫЕ ЭЛИНОР ПРИСЛАЛА ЭМОРИ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ СПУСТЯ

Здесь, земнородные, мы над журчанием водным,

Тем, чья беспечная музыка света полна,

День обнимали со смехом лучисто-свободным…

Здесь нам удобно шептаться и ночь не страшна.

Здесь мы вдвоем… Красотой ли с величьем мы были

Вместе увенчаны вольною летней порой?

Рваные тени листвы на тропе мы любили

И гобелены прозрачные дали немой.

Это был день… А о ночи преданье иное —

Бледной, как сон, в карандашной штриховке ветвей:

Призраки звезд нам шептали о дивном покое,

Славы велели не ждать и не думать о ней.

Звезды твердили о вере, что гибнет с рассветом…

Юность – медяк, ею куплены чары луны.

Смысл и порыв ощущали с тобой мы лишь в этом,

Эти проценты мы были июню должны.

Здесь мы, у струй, что о прошлом расскажут едва ли

То, что не следует знать, и, мечты углубя,

Молвят, что свет – только солнце… Но воды молчали…

Кажется, вместе мы… Как я любила тебя!

Что было прошлою ночью, в час гибели лета?

К дому что нас потянуло в вечерних тенях?

Кто там из мрака, оскалясь, уставился где-то?

Ах, как ты, спящий, метался! Объял тебя страх.

Что ж… Мы прошли… Мы теперь обратились в преданье —

Метеоритов чудной искривленный металл, —

И подменило навеки меня мирозданье,

Ты же, усталости чуждый, смертельно устал.

Страх – это зов… Безопасность нужна земнородным…

Мы – голоса лишь и лица, навеки бледны…

Шепчется полулюбовь над журчанием водным…

Юность – медяк, ею куплены чары луны.

СТИХИ, КОТОРЫЕ ЭМОРИ ПОСЛАЛ ЭЛИНОР, ОЗАГЛАВЛЕННЫЕ «ЛЕТНЯЯ ГРОЗА»

Звук песни, дуновенье ветерков,

И чей-то легкий смех в дали немой,

И дождь, и над полями чей-то зов…

На солнце туча бурая нашла

И, трепеща, скликает за собой

Сестер. В деревьях – крыльям нет числа.

Тень промелькнула – это голубок…

И сквозь долину, по ее стволам

Скользит на темную грозу намек —

То дух, присущий высохшим морям,

Чуть слышный гром…

О ливень и туман,

Вам снова бы чадру судьбы сорвать!

Власы ей взвихри, бурный ураган!

Я ожидаю вас!

И вот опять

Меня захлестывает все страшней

Нагромождение грозы и мглы.

Когда-то были все дожди нежней,

Когда-то были все ветра теплы…

И ты идешь в тумане… Меж кудрей

Сверкающие капли, на губах —

Что старше делает тебя и злей —

Надрыв иронии, веселый страх.

Ты, словно призрак, обгоняешь дождь,

Идешь в лугах, где мертвые мечты,

Где мертвая любовь, и листья рощ

Мертвы, как сон, и дымкой залиты…

(Ползет чуть слышный шепот в темноте,

Деревья молкнут.)

А ночная мгла

Прочь сорвала хитон промокший дня…

Скользнула по холмам и размела

По долу кудри… Сумрак воцарен…

Деревья стихли… все молчит… покой…

О тьма… сиянье будущих времен…

И чей-то легкий смех в дали немой…

Глава IV. Высокомерное самопожертвование

Атлантик-Сити. К концу дня Эмори шел по пешеходной эстакаде над набережной, убаюканный однообразным шумом вечно сменяющихся волн, вдыхая чуть похоронный запах соленого ветра. Море, думал он, хранит память о прошлом крепче, чем изменчивая земля. Оно все еще шепчет о ладьях викингов, что бороздили океан под черными крыльями-флагами, об английских дредноутах – серых оплотах цивилизации, что в черном июльском тумане сумели выйти в Северное море.

– Да это Эмори Блейн!

Эмори глянул вниз, на мостовую, где только что остановился низкий гоночный автомобиль и за ветровым стеклом расплылась в улыбке знакомая физиономия.

– Спускайся к нам, бродяга! – крикнул Алек.

Эмори ответил и, спустившись по деревянной лестнице, подошел к машине. Все это время они с Алеком изредка виделись, но между ними преградой стояла Розалинда. Эмори это огорчало, ему очень не хотелось терять Алека.

– Мистер Блейн, знакомьтесь: мисс Уотерсон, мисс Уэйн, мистер Талли.

– Очень приятно.

– Эмори, – радостно возгласил Алек, – полезай в машину, мы тебя свезем в одно укромное местечко и дадим кое-чего глотнуть.

Эмори обдумал предложение.

– Что ж, это идея.

– Джилл, подвинься немножко, получишь от Эмори обворожительную улыбку.

Эмори втиснулся на заднее сиденье, рядом с разряженной пунцовогубой блондинкой.

– Привет, Дуглас Фербенкс, – сказала она развязно. – Для моциона гуляете или ищете компанию?

– Я считал волны, – невозмутимо ответил Эмори. – Моя специальность – статистика.

– Хватит заливать, Дуг.

Доехав до какого-то безлюдного переулка, Алек затормозил в черной тени домов.

– Ты что тут делаешь в такой холод, Эмори? – спросил он, доставая из-под меховой полости кварту виски.

Эмори не ответил – он и сам не мог бы сказать, почему его потянуло на взморье. Вместо ответа он спросил:

– А помнишь, как мы на втором курсе ездили к морю?

– Еще бы! И ночевали в павильоне в Эсбери-Парк…

– О Господи, Алек, просто не верится, что ни Джесси, ни Дика, ни Керри уже нет в живых.

Алек поежился.

– Не говори ты мне об этом. Осень, холод, и без того тошно.

– И правда, – подхватила Джилл, – этот твой Дуг не очень-то веселый. Ты ему скажи, пусть хлебнет как следует. Когда еще такой случай представится.

– Меня вот что интересует, Эмори, ты где обретаешься?

– Да более или менее в Нью-Йорке.

– Нет, я имею в виду сегодня. Если ты еще нигде не устроился, ты мог бы здорово меня выручить.

– С удовольствием.

– Понимаешь, мы с Талли взяли номер у Ранье – две комнаты с ванной посередине, а ему нужно вернуться в Нью-Йорк. Мне переезжать не хочется. Вопрос, хочешь занять вторую комнату?

Эмори согласился с условием, что водворится сейчас же.

– Ключ возьмешь у портье, номер на мое имя.

И Эмори, поблагодарив за приятную прогулку и угощение, решительно вылез из машины и не спеша зашагал обратно по эстакаде к отелю.

Опять его прибило в заводь, глубокую и неподвижную, не хотелось ни писать, ни работать, ни любить, ни развратничать. Впервые в жизни он почти мечтал о том, чтобы смерть поглотила его поколение, уничтожив без следа их мелкие страсти, усилия, взлеты. Никогда еще молодость не казалась так безвозвратно ушедшей, как теперь, когда по контрасту с предельным одиночеством этой поездки к морю вспоминалась та бесшабашно веселая эскапада четырехлетней давности. То, что в тогдашней жизни было повседневностью – крепкий сон, ощущение окружающей красоты, сила желаний, – улетело, испарилось, а оставшиеся пустоты заполняла лишь бескрайняя апатия.

«Чтобы привязать к себе мужчину, женщина должна будить в нем худшие инстинкты». Вокруг этого изречения почти всегда строилась его бессонница, а бессонница, он чувствовал, ожидала его и сегодня. Мысль его уже начала разыгрывать вариации на знакомую тему. Неуемная страсть, яростная ревность, жажда овладеть и раздавить – вот все, что осталось от его любви к Розалинде, все, что было уплачено ему за утрату молодости, – горькая пилюля под тонкой сахарной оболочкой любовных восторгов.

У себя в комнате он разделся и, закутавшись в одеяло от холодного октябрьского воздуха, задремал в кресле у открытого окна.

Вспомнились прочитанные когда-то стихи:

О сердце, честен был всегда твой труд.

В морских скитаньях годы зря идут…

Но не было сознания, что годы прожиты зря, и не было связанной с ним надежды. Жизнь просто отвергла его.

«Розалинда, Розалинда!» Он нежно выдохнул эти слова в полумрак, и теперь комната полнилась ею; соленый ветер с моря увлажнил его волосы, краешек луны обжег небо, и занавески стали мутные, призрачные. Он уснул.

Проснулся он не скоро. Стояла глубокая тишина. Одеяло сползло у него с плеч, кожа была влажная и холодная на ощупь.

Потом шагах в десяти от себя он уловил напряженный шепот.

Он застыл в кресле.

– И чтобы ни звука! – говорил Алек. – Джилл, поняла?

– Да. – Чуть слышное, испуганное. Они были в ванной.

Потом слуха его достигли другие звуки, погромче, из коридора.

Неясные голоса нескольких мужчин и негромкий стук в дверь. Эмори сбросил одеяло и подошел к двери в ванную.

– Боже мой! – расслышал он голос девушки. – Придется тебе впустить их!

– Шш.

Тут начался упорный настойчивый стук в дверь, ведущую к Эмори из коридора, и одновременно из ванной появился Алек, а за ним – пунцовогубая девица. Оба были в пижамах.

– Эмори! – тревожным шепотом.

– Что там случилось?

– Гостиничные детективы. Господи, Эмори, это проверка.

– Так их, наверно, надо впустить?

– Ты не понимаешь. Они могут подвести меня под закон Манна.

Девушка едва передвигала ноги – сейчас она казалась худой и жалкой.

Эмори стал быстро соображать.

– Ты пошуми и впусти их к себе, – предложил он неуверенно, – а я выпущу ее в эту дверь.

– У твоей двери они тоже сторожат.

– Назовись другим именем.

– Не выйдет. Я зарегистрировался под своей фамилией, да и по номеру машины узнают.

– Скажи, что она твоя жена.

– Джилл говорит, один из здешних детективов ее знает.

Девушка тем временем повалилась на кровать и, глотая слезы, прислушивалась. В дверь уже не стучали, а дубасили, потом раздался мужской голос, сердитый и повелительный:

– Откройте, не то взломаем дверь!

В молчании, последовавшем за этим возгласом, Эмори почувствовал, что в комнате, кроме людей, есть и другое… над скорчившейся на кровати фигурой нависла пелена, прозрачная, как лунный луч, отдающая выдохшимся слабым вином, но страшная, грозящая опутать их всех троих… а у окна, полускрытое колышущимися занавесками, стояло еще что-то, безликое и неразличимое, но странно знакомое… Две проблемы, одинаково важные, одновременно встали перед Эмори; все, что произошло затем в его сознании, заняло по часам не больше десяти секунд.

Первым озарением была мысль о том, что всякое самопожертвование – чистая абстракция, он понял, что ходячие понятия: любовь и ненависть, награда и наказание, имеют к нему не больше касательства, чем, скажем, день и час. В памяти молниеносно пронеслась одна история, которую он слышал в университете: некий студент смошенничал на экзамене; его товарищ в приступе самопожертвования взял вину на себя; за публичным позором потянулась цепь сожалений и неудач, неблагодарность истинного виновника переполнила чашу. Он покончил с собой, а много лет спустя правда всплыла наружу. В то время история эта озадачила Эмори, долго не давала ему покоя. Теперь он понял, в чем дело: никакими жертвами свободы не купишь. Самопожертвование, как высокая выборная должность, как унаследованная власть, для каких-то людей, в какие-то моменты – роскошь, но влечет оно за собой не гарантию, а ответственность, не спокойствие, а отчаянный риск. Собственной инерцией оно может толкнуть к гибели – спадет эмоциональная волна, породившая его, и человек навсегда останется один на голой скале безнадежности.

…Эмори уже знал, что Алек будет втайне ненавидеть его за ту огромную услугу, что он ему окажет…

…Все это Эмори словно прочел на внезапно развернувшемся свитке, а вне его существа, размышляя о нем, слушали, затаив дыхание, эти две силы: прозрачная пелена, нависшая над девушкой, и то знакомое Нечто у окна.

Самопожертвование по самой своей сути высокомерно и безлично; жертвовать собой следует с горделивым презрением.

«Не обо мне плачь, но о детях своих». Вот в таком духе, подумал Эмори, мог бы говорить с ним Господь.

К сердцу его вдруг прихлынула радость, и тут же пелена над кроватью растаяла, как лицо на киноэкране; подвижная тень у окна – иначе он не сумел бы ее назвать – задержалась еще на мгновение, а потом ее словно выдуло ветром из комнаты. Он стиснул кулаки, он ликовал… десять секунд истекли…

– Делай все, как я скажу, Алек. Не спорь, понял?

Алек молча смотрел на него – воплощенный страх и отчаяние.

– У тебя есть семья, – медленно продолжал Эмори. – У тебя есть семья, и тебе необходимо выпутаться из этой истории. Слышишь, что я говорю? – Он повторил еще раз, четко и раздельно: – Ты меня слышишь?

– Слышу. – Голос звучал напряженно, глаза не отрывались от глаз Эмори.

– Алек, ты сейчас ляжешь в постель, здесь у меня. Если кто войдет, притворись пьяным. Слушайся меня, а то я скорей всего тебя убью.

Еще мгновение они смотрели друг на друга. Потом Эмори быстро подошел к комоду, взял свой бумажник и сделал девушке знак следовать за ним. Алек что-то сказал, Эмори как будто уловил слово «тюрьма», а потом вместе с Джилл юркнул в ванную и запер дверь на задвижку.

– Ты здесь со мной, – предупредил он строго. – Провела со мной весь вечер.

Она всхлипнула и кивнула.

Тогда он отпер дверь второй комнаты, и из коридора вошли трое. Комнату сразу залил электрический свет, он заморгал и зажмурился.

– Опасную игру затеяли, молодой человек!

Эмори рассмеялся:

– А дальше?

Тот, что вошел первым, сделал знак ражему детине в клетчатом костюме.

– Действуйте, Олсон.

– Понятно, мистер О’Мэй, – сказал Олсон, кивая. Двое других с любопытством глянули на свою добычу и удалились, сердито стукнув дверью.

Ражий презрительно воззрился на Эмори.

– Вы что, про закон Манна не слышали? Это надо же – явиться сюда с ней, – он ткнул большим пальцем в сторону Джилл, – с нью-йоркским номером на машине и в такую гостиницу! – Он покачал головой, давая понять, что долго боролся за Эмори, но теперь ставит на нем крест.

– Так чего вы от нас хотите? – спросил Эмори раздраженно.

– Одевайтесь, живо, да скажите вашей приятельнице, пусть заткнет глотку. – Джилл громко рыдала на постели, но при этих словах утихла и, хмуро собрав одежду, ушла в ванную.

Эмори, натягивая брюки Алека, с удовольствием обнаружил, что ситуация представляется ему комичной. Этот ражий детина печется о добродетели, смех, да и только!

– Кто-нибудь еще здесь есть? – спросил Олсон, напустив на себя вид многоопытного сыщика.

– Тот парень, что снял номер, – небрежно ответил Эмори. – Он пьян как стелька. С шести часов дрыхнет.

– Ладно, заглянем и к нему.

– Как вы узнали? – полюбопытствовал Эмори.

– Ночной дежурный видел, как вы поднимались по лестнице с этой женщиной.

Эмори кивнул; из ванной вышла Джилл, полностью, хоть и не слишком аккуратно одетая.

– Так, – начал Олсон, доставая блокнот, – запишем, кто вы такие. Только давайте по-честному, никаких там «Джон Смит» и «Мэри Браун».

– Минутку, – спокойно перебил Эмори. – Советую вам сбавить тон. Ну, мы попались, так что же из этого?

Олсон сердито выпучил глаза.

– Фамилия! – рявкнул он.

Эмори назвал свою фамилию и нью-йоркский адрес.

– А дамочка?

– Мисс Джилл…

– Эй, – возмутился Олсон, – вы меня детскими стишками не кормите. Как вас звать? Сара Мэрфи? Минни Джексон?

– Ой, Господи! – воскликнула девушка, закрыв руками заплаканное лицо. – Только бы моя мама не узнала! Не хочу, чтобы моя мама узнала!

– Ну, долго мне ждать?

– Полегче, – прикрикнул Эмори.

Минута молчания.

– Стелла Роббинс, – пролепетала она наконец. – До востребования, Рагуэй, Нью-Гэмпшир.

Олсон захлопнул блокнот и поглядел на них с глубокомысленным выражением.

– По правилам гостиница могла бы передать эти сведения в полицию, и вы бы, как пить дать, угодили в тюрьму за то, что привезли женщину из одного штата в другой с безнравственной целью. – Он помолчал, чтобы дать им прочувствовать все значение этих слов. – Но гостиница проявит к вам снисхождение.

– Не хотят в газеты попадать! – яростно выкрикнула Джилл. – Снисхождение, скажет тоже!

Эмори почувствовал себя легким, как пушинка. Он понял, что спасен, и только сейчас до его сознания дошло, какой гнусной процедуре его могли подвергнуть.

– Однако, – продолжал Олсон, – гостиницы решили сообща защищать свои интересы. За последнее время эти безобразия участились, и у нас есть договоренность с газетами, чтобы они бесплатно создавали вам кое-какую рекламу. Название отеля не упоминается, а так, несколько строк, что, мол, у вас в Атлантик-Сити вышли неприятности. Ясно?

– Ясно.

– Вы легко отделались, черт возьми, очень легко, но…

– Ладно, – оборвал его Эмори. – Пошли отсюда. Напутственных речей нам не требуется.

Олсон, пройдя через ванную, для порядка взглянул на неподвижное тело Алека. Потом погасил свет и первым вышел в коридор. Войдя в лифт, Эмори ощутил соблазн побравировать – и поддался ему. Он легонько похлопал Олсона по плечу.

– Будьте добры, снимите шляпу. В лифте дама.

Олсон помедлил, но шляпу снял. Последовали две малоприятные минуты под лампами вестибюля, когда ночной дежурный и несколько запоздалых гостей с любопытством глазели на них – безвкусно разодетая девица с опущенной головой, красивый молодой человек с вызывающе задранным подбородком: вывод напрашивался сам собой. Потом холодная улица, где соленый воздух стал еще свежее и резче с приближением утра.

– Вон такси, выбирайте любое и катитесь отсюда, – сказал Олсон, указывая на смутные очертания двух машин, в которых угадывались фигуры спящих шоферов. Он красноречиво потянулся к карману, но Эмори фыркнул, взял девушку под руку и пошел прочь.

– Вы куда велели ехать? – спросила Джилл, когда они уже мчались по тускло освещенной улице.

– На вокзал.

– Если этот тип напишет моей матери…

– Не напишет. Никто ничего не узнает… кроме наших друзей и наших врагов.

Над морем занимался рассвет.

– Голубеет, – сказала она.

– Несомненно, – подтвердил он одобрительно, а потом спохватился: – Скоро время завтракать, вам поесть не хочется?

– Еда… – Она вдруг рассмеялась. – Из-за еды все и вышло. Мы часа в два ночи заказали в номер шикарный ужин. Алек не дал официанту на чай, так он, гаденыш, наверно, и донес.

Уныние Джилл рассеялось едва ли не быстрее, чем ночная тьма.

– Я вам вот что скажу, – заявила она, – ежели хотите покутить в веселой компании, держитесь подальше от спиртного, а ежели хотите напиться, держитесь подальше от спален.

– Запомню.

Он постучал в стекло, и машина остановилась у подъезда ночного ресторана.

– Алек вам очень близкий друг? – спросила Джилл, когда они взобрались на высокие табуреты и облокотились о грязную стойку.

– Был когда-то. Теперь, вероятно, больше не захочет и сам не будет понимать почему.

– Сумасшедшим надо быть, чтобы этакое взять на себя. Он что, очень важный человек? Важнее вас?

Эмори рассмеялся.

– Это покажет будущее, – отвечал он. – В этом и есть самый главный вопрос.

Рушатся несколько опор

Через два дня, уже снова в Нью-Йорке, Эмори нашел в газете то, что искал, – коротенькую заметку о том, что мистеру Эмори Блейну, заявившему, будто он проживает там-то, предложили покинуть отель в Атлантик-Сити, поскольку он принимал у себя в номере женщину, не являющуюся его женой.

А дочитав, он вздрогнул, и пальцы у него задрожали, потому что чуть выше в том же столбце он увидел другую заметку, подлиннее, которая начиналась словами:

«Мистер и миссис Леланд Р. Коннедж объявляют о помолвке своей дочери Розалинды с Дж. Досоном Райдером из Хартфорда, штат Коннектикут…»

Он выронил газету и лег на кровать, изнемогая от дурнотного ужаса. Она ушла из его жизни – теперь уже окончательно, безвозвратно. До сих пор где-то в глубине его души еще теплилась надежда, что когда-нибудь он ей понадобится, и она пошлет за ним, и скажет, что это было ошибкой, что сердце ее ноет от боли, которую она ему причинила. Не тешить ему себя больше даже темным желанием – не была желанна ни сегодняшняя Розалинда, что стала старше, черствее, ни та угасшая, сломленная женщина, которую воображение нет-нет да приводило на порог к нему сорокалетнему. Эмори нужна была ее молодость – сияющее цветение ее души и тела, все, что теперь будет ею продано. С этого дня для Эмори юная Розалинда умерла.

Через день он получил письмо от мистера Бартона из Чикаго – в сухих и четких выражениях тот извещал его, что, поскольку еще три трамвайных компании обанкротились, ни на какие денежные переводы Эмори в ближайшее время рассчитывать не должен. А в довершение всего пустым воскресным вечером пришла телеграмма, из которой он узнал, что пять дней назад монсеньор Дарси скоропостижно скончался в Филадельфии.

И тогда он понял, что привиделось ему за занавесками гостиничного номера в Атлантик-Сити.

Глава V. Эгоист становится личностью

На сажень в сон я погружен.

Влеченья, что смирял, теперь

Из заточенья рвутся вон,

Как сумрак ломится сквозь дверь.

Хочу, чтобы помог сыскать

Мне веру новую рассвет…

Увы! Уныло все опять!

Конца завесам ливня нет.

О, встать бы вновь! Когда бы мог

Стряхнуть я хмеля давний пыл

И в небе сказочный чертог

Рассвет, как встарь, нагромоздил!

Когда б мираж воздушный стать

Мог символом, что даст ответ!

Увы! Уныло все опять.

Конца завесам ливня нет.

Стоя под стеклянным навесом какого-то театра, Эмори увидел, как первые крупные капли дождя шлепнулись на тротуар и расплылись темными пятнами. Воздух стал серым и матовым; в доме напротив вдруг возникло освещенное окно; потом еще огонек; потом целая сотня их замерцала, заплясала вокруг. Под ногами у него обозначилось желтым подвальное окно с железными шляпками гвоздей; фары нескольких такси прочертили полосы света по сразу почерневшей мостовой. Незваный ноябрьский дождь подло украл у дня последний час и снес его в заклад к старой процентщице – ночи.

Тишина в театре у него за спиной взорвалась каким-то странным щелчком, за которым последовал глухой гул разом задвигавшихся людей и оживленный многоголосый говор. Дневной спектакль кончился.

Он отступил немного в сторону, под дождь, чтобы дать дорогу толпе. Из подъезда выбежал мальчик, потянул носом свежий, влажный воздух и поднял воротник пальто; появились три-четыре спешащих пары; появилась небольшая кучка зрителей, и все, как один, взглядывали сперва на мокрую улицу, потом на повисший в воздухе дождь и, наконец, на хмурое небо; но вот из дверей густо повалила публика, и он задохнулся от тяжкого запаха, в котором мешался табачный дух мужчин и чувственность разогревшейся на женщинах пудры. После густой толпы опять выходили редкие группки; потом еще человек пять; мужчина на костылях; и, наконец, стук откидных сидений внутри здания возвестил, что за работу взялись капельдинеры.

Нью-Йорк, казалось, не то чтобы проснулся, а заворочался в постели. Мимо пробегали бледные мужчины, придерживая под подбородком поднятые воротники; в резких взрывах смеха из универсального магазина высыпал говорливый рой усталых девушек – по три под одним зонтом; промаршировал отряд полицейских, чудом успевших уже облачиться в клеенчатые накидки.

Дождь словно обострил внутреннее зрение Эмори, и перед ним грозной вереницей прошли все невзгоды, уготованные в большом городе человеку без денег. Гнусная, зловонная давка в метро – рекламы лезут в глаза, назойливые, как те невыносимо скучные люди, которые держат тебя за рукав, норовя рассказать еще один анекдот; брезгливое ощущение, что вот-вот кто-то на тебя навалится; мужчина, твердо решивший не уступать место женщине и ненавидящий ее за это, а женщина ненавидит его за то, что он не встает; в худшем случае – жалкая мешанина из чужого дыхания, поношенной одежды и запахов еды; в лучшем случае – просто люди, изнывающие от жары или дрожащие от холода, усталые, озабоченные.

Он представил себе комнаты, где живут эти люди – где на вспученных обоях бесконечно повторяются крупные подсолнухи по желто-зеленому фону, где цинковые ванны и темные коридоры, а за домами – голые, без единой травинки, дворы; где даже любовь сведена к совращению – прозаическое убийство за углом, незаконный младенец этажом выше. И неизменно – зимы в четырех стенах из соображений экономии и долгие летние месяцы с кошмарами в духоте липких, тесных квартирок… грязные кафе, где усталые, равнодушные люди кладут в кофе сахар своими уже облизанными ложками, оставляя в сахарнице твердые коричневые комки.

Если где-то собираются одни мужчины или одни женщины, это еще куда ни шло; особенно противно, когда они скопляются вместе; тут и стыд женщин, которых мужчины поневоле видят усталыми и нищими, и отвращение, которое усталые, нищие женщины внушают мужчинам. Тут больше грязи, чем на любом поле сражения, видеть это тягостнее, чем реальные ужасы – пот, и размокшая глина, и смертельная опасность; это атмосфера, в которой рождение, брак и смерть равно омерзительны и таятся от глаз.

Он вспомнил, как однажды в метро, когда вошел рассыльный с большим погребальным венком из живых цветов, от их аромата воздух сразу стал легче и все лица в вагоне на мгновение засветились.

«Терпеть не могу бедных, – вдруг подумал он. – Ненавижу их за то, что они бедные. Когда-то бедность, возможно, была красива, сейчас она отвратительна. Самое безобразное, что есть на свете. Насколько же чище быть испорченным и богатым, чем невинным и бедным». Перед глазами у него четко возникла картина, в свое время показавшаяся ему полной значения. Хорошо одетый молодой человек, глядя из окна клуба на Пятой авеню, сказал что-то другому, и лицо его выразило предельную гадливость. Вероятно, подумал Эмори, он тогда сказал: «О Господи, до чего же люди противны!»

Никогда раньше Эмори не интересовался бедняками. Теперь он холодно установил, что абсолютно не способен кому-либо сочувствовать. О’Генри обнаружил в этих людях романтику, высокие порывы, любовь, ненависть, Эмори же видел только грубое убожество, грязь и тупость. Он в этом не раскаивался: никогда с тех пор он уже не корил себя за чувства естественные и искренние. Все свои реакции он принимал как часть себя, неизменную и вненравственную. Когда-нибудь эта проблема бедности, в ином, более широком аспекте, подчиненная какой-нибудь более возвышенной, более благородной позиции, возможно, даже станет его личной проблемой, теперь же она вызывала только сильнейшую брезгливость.

Он вышел на Пятую авеню, увертываясь от черной слепой угрозы зонтов, и, остановившись перед «Дельмонико», сделал знак автобусу. Застегнув пальто на все пуговицы, поднялся на империал и ехал под упорным моросящим дождем, снова и снова ощущая на щеках прохладную влагу. Где-то в его сознании начался разговор, вернее – не начался, а опять заставил к себе прислушаться. Вели его не два голоса, а один, который и спрашивал и сам же отвечал на вопросы.

Вопрос. – Ну, как ты расцениваешь положение?

Ответ. – А так, что у меня осталось двадцать четыре доллара или около того.

В. – У тебя еще есть поместье в Лейк-Джинева.

О. – Его я намерен сохранить.

В. – Прожить сумеешь?

О. – Не представляю, чтобы не сумел. В книгах люди всегда наживают богатства, а я убедился, что могу делать все, что делают герои книг. Собственно, я только это и умею делать.

В. – Нельзя ли поточнее?

О. – Я еще не знаю, что буду делать, – и не так уж стремлюсь узнать. Завтра я навсегда уезжаю из Нью-Йорка. Нехороший город, если только не оседлать его.

В. – Тебе нужно очень много денег?

О. – Нет, я просто боюсь бедности.

В. – Очень боишься?

О. – Боюсь, но чисто пассивно.

В. – Куда тебя несет течением?

О. – А я почем знаю?

В. – И тебе все равно?

О. – В общем, да. Я не хочу совершать морального самоубийства.

В. – Хоть какие-то интересы у тебя остались?

О. – Никаких. И не осталось добродетели, которую можно бы терять. Как остывающий чайник отдает тепло, так мы на протяжении всего отрочества и юности отдаем калории добродетели. Это и называется непосредственностью.

В. – Любопытная мысль.

О. – Вот почему свихнувшийся «хороший человек» всегда привлекает людей. Они становятся в круг и буквально греются о калории добродетели, которые он отдает. Сара в простоте душевной сказала что-то смешное, и на всех лицах появляется приторная улыбка: «Как она невинна, бедняжка!» Но Сара уловила приторность и никогда не повторит то же словечко. Однако после этого ей станет похолоднее.

В. – И твои калории ты все растерял?

О. – Все до единой. Я сам уже начинаю греться около чужой добродетели.

В. – Ты порочен?

О. – Вероятно. Не уверен. Я уже не могу с уверенностью отличить добро от зла.

В. – Это само по себе плохой признак?

О. – Не обязательно.

В. – В чем же ты усмотрел бы доказательство порочности?

О. – В том, что стал бы окончательно неискренним – называл бы себя «не таким уж плохим человеком», воображал, что жалею об утраченной молодости, когда на самом деле жалею только о том, как приятно было ее утрачивать. Молодость – как тарелка, горой полная сластей. Люди сентиментальные уверяют, что хотели бы вернуться в то простое, чистое состояние, в котором пребывали до того, как съели сласти. Это неверно. Они хотели бы снова испытать приятные вкусовые ощущения. Замужней женщине не хочется снова стать девушкой – ей хочется снова пережить медовый месяц. Я не хочу вернуть свою невинность. Я хочу снова ощутить, как приятно было ее терять.

В. – Куда тебя сносит течением?

Этот диалог несуразно вмешался в его обычное состояние духа – несуразную смесь из желаний, забот, впечатлений извне и физических ощущений.

Сто двадцать седьмая улица… Или Сто тридцать седьмая? Двойка и тройка похожи – впрочем, не очень. Сиденье отсырело… Это одежда впитывает влагу из сиденья или сиденье впитывает сухость из одежды?.. Не сиди на мокрой земле, схватишь аппендицит, так говорила мать Фрогги Паркера. Ну, это мне уже не грозит… Я предъявлю иск Пароходной компании, сказала Беатриса, а четвертой частью их акций владеет мой дядя – интересно, попала Беатриса в рай?.. Едва ли. Он сам – вот бессмертие Беатрисы и еще увлечения многих умерших мужчин, которые ни разу о нем и не подумали… Ну, если не аппендицит, так, может быть, инфлюэнца… Что? Сто двадцатая улица? Значит, тогда была Сто вторая – один, ноль, два, а не один, два, семь. Розалинда не похожа на Беатрису, Элинор похожа, только она отчаяннее и умнее. Квартиры здесь дорогие – наверно, полтораста долларов в месяц, а то и двести. В Миннеаполисе дядя за весь огромный дом платил только сто в месяц. Вопрос: лестница на второй этаж была, как войдешь, слева или справа? В «Униви 12» она, во всяком случае, была прямо вперед и налево. Какая грязная река – подойти поближе, посмотреть, правда ли грязная, – во Франции все реки бурые или черные, так и у нас на Юге. Двадцать четыре доллара – это четыреста восемьдесят пончиков. Можно прожить на них три месяца, а спать на скамейке в парке. Где-то сейчас Джилл – Джилл Бейн, Фейн, Сейн – о, черт, шея затекла, ужасно неудобно сидеть. Ни малейшего желания переспать с Джилл, и что хорошего нашел в ней Алек? У Алека грубые вкусы по части женщин. Мой вкус куда лучше. Изабелла, Клара, Розалинда, Элинор – истые американки. Элинор – подающий, скорее всего левша. Розалинда – отбивающий, удар у нее замечательный. Клара, пожалуй, первая база. Как-то сейчас выглядит труп Хамберда… Не будь я инструктором по штыковому бою, я попал бы на позиции на три месяца раньше, вероятно, был бы убит. Где тут этот чертов звонок…

На Риверсайд-Драйв номера улиц едва проглядывали сквозь сетку дождя и мокрые деревья, но один он наконец разглядел – Сто двадцать седьмая. Он сошел с автобуса и, сам не зная зачем, свернул под гору по извилистой дороге, которая вывела его к реке, там, где за длинным молом приютилась стоянка мелких судов – моторок, каноэ, гребных шлюпок, парусников. Он пошел вдоль берега на север, перескочил через низкую проволочную ограду и очутился на большом дворе, примыкающем к пристани. Вокруг было множество лодок, ждущих ремонта; пахло опилками, краской и, едва уловимо и пресно, – Гудзоном. Сквозь густую мглу к нему приблизился какой-то человек.

– Пропуск есть?

– Нет. А это частное владение?

– Это яхт-клуб «Гудзон».

– Вот как, я не знал. Я просто хотел отдохнуть.

– Ну… – начал тот с сомнением в голосе.

– Если скажете, я уйду.

Сторож проворчал что-то, не означавшее ни «да», ни «нет», и прошел мимо. Эмори сел на перевернутую лодку и, наклонившись вперед, подпер щеку ладонью.

– Все эти напасти, того и гляди, сделают из меня совсем никудышного человека, – проговорил он медленно.

В часы упадка

Под непрестанно моросящим дождем Эмори вяло оглянулся на реку своей жизни, на все ее сверкающие излучины и грязные отмели. Страх все еще владел им – не физический страх, но страх перед людьми, перед предрассудками, нуждой, однообразием. Однако в глубине своей усталой души он спрашивал себя, в самом ли деле он настолько хуже других. Он знал, что с помощью двух-трех софизмов сумеет прийти к выводу, что его слабость обусловлена просто средой и обстоятельствами, что еще не раз, когда он начнет яростно обличать свой эгоизм, какой-то голос вкрадчиво шепнет: «Нет, гений!» Это было одним из проявлений страха – этот голос, нашептывающий, что нельзя быть одновременно великим и добрым, что гениальность – единственно возможное сочетание необъяснимых изломов и бороздок в его сознании, что всякая дисциплина сведет ее к нулю. Сильнее любого отдельно взятого порока или недостатка он презирал самого себя, с отвращением сознавая, что и завтра, и через тысячу дней он будет пыжиться в ответ на комплимент и обижаться на неодобрительное слово, как третьестепенный музыкант или первоклассный актер. Он стыдился того, что очень простые и честные люди обычно относились к нему с недоверием; что он часто проявлял жестокость к тем, кто готов был в нем раствориться, – к нескольким девушкам и кое-кому из мужчин в студенческие годы; что он оказал дурное влияние на людей, время от времени пускавшихся следом за ним в теоретические похождения, из которых он один выходил невредимым.

Обычно в такие вечера – а за последнее время их было много – ему помогали избавиться от этого изнурительного самокопания мысли о детях и о безграничных возможностях, в них заложенных. Он весь обращался в слух, когда в доме напротив просыпался в испуге младенец и ночная тишина звенела тоненьким плачем. Он содрогался от ужаса – неужели это его мрачное отчаяние легло тенью на крошечную душу? Дрожь пробирала его. Что, если настанет день, когда равновесие нарушится и он превратится в чудовище, которое пугает детей, во мраке пробирается в комнаты, общается с призраками, что поверяют жуткие тайны безумцам, обитающим на темных просторах луны…

Улыбка тронула его губы.

«Слишком ты поглощен самим собой», – сказал кто-то. И еще:

«Ступай, займись настоящим делом».

«Перестань терзаться…»

Когда-нибудь он, возможно, и ответит:

«Да, в молодости я, пожалуй, был эгоистом, но скоро понял, что слишком много думать о себе не полезно».

Внезапно его захлестнуло желание послать все к черту и исчезнуть – не покончить с собой, как подобает джентльмену, а спокойно и сладостно скрыться от людских глаз. Он вообразил себя в глинобитном доме в Мексике – полулежит на тахте, покрытой коврами, в тонких изящных пальцах зажата папироса, рядом гитары наигрывают печальную мелодию, рожденную в Кастилии в незапамятные времена, и девушка с оливковой кожей и карминовыми губами гладит его по волосам. Здесь он мог бы жить день за днем, избавленный от добра и зла, от мук совести и от любого бога (кроме экзотического мексиканского бога, который и сам не без греха и не в меру привержен восточным благовониям), избавленный от успеха, и надежды, и бедности, блаженно скользя вниз по наклонной дороге, что спускается, в конце концов, всего лишь к искусственному озеру смерти.

Сколько есть на свете мест, где можно с приятностью идти ко дну, – Порт-Саид, Шанхай, некоторые уголки Туркестана, Константинополь, Южные моря – всё края печальной, завораживающей музыки и многих ароматов, где наслаждение может стать укладом и смыслом жизни, где тени ночного неба и закаты отражают только состояния страсти – краски маков и губ.

Мысли, мысли

Когда-то он безошибочно чуял зло, как лошадь ночью чует впереди сломанный мост. Но остроногий дьявол в комнате Фебы обернулся всего лишь светящейся пеленой над Джилл. Инстинктом он улавливал зловоние бедности, но уже не мог добраться глубже – до зла гордыни и похоти.

Не осталось мудрецов, не осталось героев; Бэрн Холидэй исчез, словно никогда и не жил; монсеньор умер; Эмори одолел сотни книг, сотни лживых вымыслов; он долго и жадно прислушивался к людям, которые притворялись, что знают, а не знали ничего. Мистические откровения святых, некогда наполнявшие его благоговением, теперь слегка ему претили. Байроны и Бруки, бросавшие жизни вызов с горных вершин, оказались на поверку позерами и фланерами, в лучшем случае принимавшими видимость мужества за реальную мудрость. Скопившееся в нем разочарование было словно пышное, старое как мир шествие пророков, философов, мучеников, святых, ученых, Дон Жуанов, иезуитов, пуритан, Фаустов, поэтов, пацифистов; подобно питомцам колледжа, явившимся в парадных мантиях на встречу однокашников, они проходили перед ним: так некогда их мечты, их личности и идеи по очереди отбрасывали яркие отблески на его душу; каждый из них в свое время пытался прославить жизнь и утвердить первостепенную значимость человека; каждый похвалялся, что сумел связать прошлое с собственными шаткими построениями; каждый в конечном счете исходил из готовой мизансцены и из театральной условности, состоящей в том, что человек, алчущий веры, питает свой ум той пищей, что ближе и доступней.

Женщины, от которых он так многого ждал, чью красоту он надеялся выразить в формах искусства, чьи непостижимые инстинкты, божественно противоречивые и невнятные, мечтал увековечить на основе опыта, стали всего лишь истоками собственного потомства. Изабелла, Клара, Розалинда, Элинор – самая их красота, на которую слетались мужчины, лишила их возможности обогатить его чем-либо, кроме сердечной тоски да странички, растерянно исписанной словами.

Утрату веры в помощь извне Эмори обосновывал несколькими смелыми силлогизмами. Допустим, что его поколение, хоть и поредевшее после этой викторианской войны, и травмированное ею, призвано наследовать прогресс. Но даже если отбросить мелкие расхождения в выводах, временами приводящие к смерти нескольких миллионов молодых мужчин, однако же поддающиеся объяснению, если признать, что в конечном счете Бернард Шоу и Бернгарди, Бонар Лоу и Бетман-Хольвег равноправные наследники прогресса хотя бы потому, что все они выступали против мракобесия, – если отбросить антитезы и взять этих людей, этих властителей дум, по отдельности, – с отвращением замечаешь, до чего непоследователен и противоречив каждый из них.

Вот, к примеру, Торнтон Хэнкок – его уважает половина образованных людей во всем мире, он авторитет в вопросах жизни, человек, следующий собственному кодексу и верящий в него, наставник наставников, советчик президентов, – а ведь Эмори знал, что в глубине души этот человек равнялся на священника другой церкви.

А у монсеньора, на которого полагался сам кардинал, бывали минуты странных и страшных колебаний, необъяснимых в религии, которая даже безверие объясняет формулами собственной веры: если ты усомнился в существовании дьявола, это дьявол внушил тебе сомнение в том, что он существует. Эмори сам видел, как монсеньор, чтобы спастись от этого наваждения, ходил в гости к тупым филистерам, запоем читал дешевые романы, глушил себя повседневными делами.

И монсеньор, это Эмори тоже знал, был пусть поумнее, почище, но не намного старше его самого.

Эмори остался один – из маленького загона он вырвался в большой лабиринт. Он был там, где был Гете, когда начинал «Фауста», где был Конрад, когда писал «Каприз Олмейера».

Эмори подумал, что есть две категории людей, которые, в силу природной ясности мышления или в силу разочарования, покидают загон и стремятся в лабиринт. Во-первых, это люди, подобные Платону и Уэллсу, отмеченные своеобразной полуосознанной ортодоксальностью, приемлющие для себя только то, что считают приемлемым для всех, неисправимые романтики: им, как они ни стараются, никогда не войти в лабиринт в числе отважных душ. А во-вторых, это бесстрашные бунтари, первооткрыватели – Сэмюэл Батлер, Ренан, Вольтер, – которые продвигаются намного медленнее, но заходят намного дальше – не по пути пессимистической умозрительной философии, но в неустанных попытках утвердить реальную ценность жизни…

Эмори прервал себя. Впервые в жизни он четко ощутил недоверие к каким бы то ни было обобщениям и афоризмам. Слишком они опасны, слишком легко воспринимаются общественным сознанием. А между тем именно в таком виде серьезные идеи обычно лет через тридцать доходят до публики. Бенсон и Честертон популяризировали Гюисманса и Ньюмена; Шоу завернул в глянцевую обложку Ницше, Ибсена и Шопенгауэра. Рядовой человек знакомится с выводами умерших гениев по ловким парадоксам и назидательным афоризмам, созданным кем-то другим.

Жизнь – чертова неразбериха… футбол, в котором все игроки «вне игры», а судьи нет, и каждый кричит, что судья был бы на его стороне…

Прогресс – лабиринт… Человек врывается в него как слепой, а потом выбегает обратно как безумный, вопя, что нашел его, вот он, незримый король, – élan vital[10], – принцип эволюции… и пишет книгу, развязывает войну, основывает школу…

Эмори, даже не будь он эгоистом, начал бы поиски истины с себя самого. Для себя он – самый наглядный пример, вот он сидит под дождем – человеческая особь, наделенная полом и гордостью, волею случая и собственным темпераментом отторгнутая от блага любви и отцовства, сохраненная, чтобы участвовать в формировании сознания всего человечества…

С чувством вины, одиночества, утраты всех иллюзий подошел он к входу в лабиринт.

Новый рассвет повис над рекой; запоздалое такси промчалось по набережной, его непогашенные фары горели, как глаза на лице, побелевшем после ночного кутежа. Вдали печально прогудел пароход.

Монсеньор

Эмори все думал о том, как доволен остался бы монсеньор своими похоронами. То был апофеоз католичества и обрядности. Торжественную мессу служил епископ О’Нийл, последнее отпущение грехов прочел над покойным сам кардинал. Все были здесь – Торнтон Хэнкок, миссис Лоренс, послы, итальянский и английский, без счета друзей и духовенства – но неумолимые ножницы перерезали все эти нити, которые монсеньор собрал в своей руке. Эмори в безутешном горе смотрел, как он лежит в гробу, с руками, сложенными поверх алого облачения. Лицо его не изменилось и не выражало ни боли, ни страха – ведь он ни минуты не знал, что умирает. Для Эмори это был все тот же милый старый друг, и не для него одного – в церкви было полно людей с растерянными, подавленными лицами, и больше всех, казалось, были удручены самые высокопоставленные.

Кардинал, подобный архангелу в ризах и в митре, покропил святой водой, загудел орган, и певчие запели «Requiem Eternam»[11].

Все эти люди горевали потому, что при жизни монсеньора в той или иной мере полагались на него. Горе их было больше, чем грусть о его «чуть надтреснутом голосе или чуть припадающей походке», как выразил это Уэллс. Эти люди опирались на веру монсеньора, на его дар не падать духом, видеть в религии и свет, и тени, видеть всякий свет и всякие тени лишь как грани Бога. Когда он был близко, люди переставали бояться.

Из попытки Эмори принести себя в жертву родилось только твердое понимание того, что никаких иллюзий у него не осталось, а из похорон монсеньора родился романтический эльф, готовый вместе с Эмори вступить в лабиринт. Он обрел нечто такое, в чем всегда ощущал, всегда будет ощущать потребность, – не вызывать восхищение, чего прежде опасался, не вызывать любовь, в чем сумел себя убедить, но стать нужным другим, стать необходимым; он вспомнил, какая спокойная сила исходила от Бэрна.

Жизнь раскрывалась в одном из своих поразительных озарений, и Эмори разом и бесповоротно отбросил старый афоризм, которым не прочь бывал лениво себя потешить: «Очень мало что имеет значение, а большого значения не имеет ничто».

Сейчас, напротив, он ощущал сильнейшее желание вливать в людей уверенность и силы.

Толстяк в консервах

В тот день, когда Эмори пустился пешком в Принстон, небо было как бесцветный свод, прохладное, высокое, не таящее угрозы дождя. Пасмурный день, самая бесплотная погода, день для мечтаний, далеких надежд, ясных видений. День, словно созданный для тех чистых построений и абстрактных истин, что испаряются на солнце, либо тонут в издевательском смехе при свете луны. Деревья и облака были прорисованы с классической четкостью, деревенские звуки сливались в единый гул, металлический, как труба, беззвучный, как греческая урна у Китса.

Погода привела Эмори в столь созерцательное настроение, что он причинил немалую досаду нескольким автомобилистам, – чтобы не наехать на него, им пришлось значительно сбавить скорость. Так глубоко он ушел в свои мысли, что не очень удивился, когда какая-то машина затормозила рядом с ним и чей-то голос окликнул его – проявление человечности, почти небывалое в радиусе пятидесяти миль от Манхэттена. Подняв голову, он увидел роскошный автомобиль, в котором сидело двое немолодых мужчин: один – маленький человечек с озабоченным лицом, по всей видимости, паразитирующий на втором – крупном, внушительном, в очках-консервах.

– Хотите, подвезем? – спросил паразитирующий, уголком глаза взглянув на внушительного, словно по привычке испрашивая у него молчаливого подтверждения.

– Еще бы не хотеть. Спасибо.

Шофер распахнул дверцу, и Эмори, усевшись посередине заднего сиденья, с интересом пригляделся к своим спутникам. Он решил, что отличительная черта толстяка – безграничная уверенность в себе, притом что все окружающее вызывает у него смертельную скуку. Его лицо, в той части, что не была скрыта очками, принадлежало к разряду «сильных»; подбородок утопал в респектабельных валиках жира; выше имелись длинные тонкие губы и черновой набросок римского носа, ниже плечи без борьбы давали себя поглотить мощной массе груди и живота. Одет он был превосходно и строго. Эмори заметил, что он почти все время смотрит в затылок шоферу, словно упорно, но тщетно стараясь решить какую-то сложную шевелюрную проблему.

Второй, маленький, был примечателен лишь тем, что без остатка растворялся в первом. Человечек секретарского типа, из тех, что к сорока годам заводят себе визитные карточки со словами «Помощник президента» и без вздоха обрекают себя до конца дней на второстепенные роли.

– Далеко путь держите? – спросил человечек безразлично-любезным тоном.

– Да не близко.

– Решили пройтись для моциона?

– Нет, – деловито ответил Эмори. – Я иду пешком, потому что на проезд у меня нет денег.

– Вот как. – И после паузы: – Ищете работы? А работы, между прочим, сколько угодно, – продолжал он неодобрительно. – Уши вянут слушать эти толки о безработице. Особенно не хватает рабочих рук на Западе. – Слово «Запад» он подчеркнул, широко поведя рукой справа налево. Эмори вежливо кивнул.

– Специальность у вас есть?

Нет, специальности нет.

– Служили клерком?

Нет, клерком Эмори не служил.

– Чем бы вы ни занимались, – сказал человечек, словно согласившись с доводами Эмори, – сейчас время великих возможностей, блестящих деловых перспектив. – Он опять взглянул на толстяка, – так адвокат, когда тянет жилы из свидетеля, невольно взглядывает на присяжных.

Эмори решил, что нужно что-то ответить, но хоть убей не мог придумать ничего, кроме фразы:

– Я, конечно, хочу нажить много денег.

Человечек посмеялся невесело, но старательно.

– Этого сейчас хотят все, а вот поработать ради этого никто не хочет.

– Ну что ж, вполне естественная, здравая точка зрения. Почти всякий нормальный человек хочет разбогатеть без особых усилий, это только в проблемных пьесах финансисты «идут на все ради миллиона». А вас разве не прельщают незаработанные деньги?

– Разумеется, нет! – возмутился человечек.

– Однако, – продолжал Эмори, пропустив его слова мимо ушей, – поскольку в настоящее время я очень беден, я в некотором роде склоняюсь к социализму.

Оба спутника с любопытством на него поглядели.

– Эти террористы с бомбами… – Человечек умолк, потому что из чрева толстяка прозвучало гулко и внушительно:

– Если б я думал, что вы бросаете бомбы, я бы вас доставил прямо в тюрьму в Ньюарке. Вот мое мнение о социалистах.

Эмори рассмеялся.

– Вы кто? – вопросил толстяк. – Салонный большевик? Идеалист? Большой разницы я, кстати сказать, между ними не вижу. Идеалисты – бездельники, только и могут, что писать чепуху, которая вводит в соблазн неимущих иммигрантов.

– Что ж, – сказал Эмори, – если быть идеалистом и безопасно, и прибыльно, почему не попробовать.

– С вами-то что стряслось? Потеряли работу?

– Не совсем, а впрочем, можно сказать и так.

– Какая была работа?

– Писал тексты для рекламного агентства.

– Реклама – дело денежное.

Эмори скромно улыбнулся.

– Да, я согласен, в конце концов оно может стать денежным. Таланты у нас теперь не умирают с голоду. Даже искусство ест досыта. Художники рисуют вам обложки для журналов, пишут вам тексты реклам, сочиняют рэгтаймы для ваших театров. Переведя печать на коммерческие рельсы, вы обеспечили безвредное, приличное занятие каждому гению, который мог бы заговорить собственным голосом. Но берегитесь художника, который в то же время интеллигент. Художника, которого не подстричь под общую гребенку, – такого, как Руссо, или Толстой, или Сэмюел Батлер, или Эмори Блейн.

– Это еще кто? – подозрительно спросил человечек.

– Это, – сказал Эмори, – это один интеллигент, еще не очень широко известный.

Человечек посмеялся своим старательным смехом и разом умолк под пылающим взглядом Эмори.

– Чему вы смеетесь?

– Ох уж эти интеллигенты…

– А вам понятно, что означает это слово?

Человечек беспокойно заморгал.

– Обычно оно означает…

– Оно всегда означает: умный и широко образованный, – перебил его Эмори. – Активно осведомленный в истории человечества. – Он намеренно говорил очень грубо. Он обратился к толстяку: – Этот молодой человек, – он указал на секретаря большим пальцем и назвал его «молодым человеком», как слугу называют «бой» безотносительно возраста, – весьма смутно представляет себе истинное значение многих заезженных слов – явление довольно обычное.

– Вы против контроля капитала над прессой? – спросил толстяк, уставившись на него очками.

– Да, я против того, чтобы проделывать за других всю умственную работу. У меня сложилось впечатление, что цель бизнеса состоит в том, чтобы выжимать максимум работы, безобразно низко оплачиваемой, из дураков, которые на это идут.

– Ну, знаете ли, – возразил толстяк, – рабочим-то платят немало, с этим вы не можете не согласиться – и рабочий день шесть часов, а то и пять, просто смешно. А если он член профсоюза, его вообще не заставишь работать как следует.

– Вы сами в этом виноваты, – стоял на своем Эмори. – Вы никогда не идете на уступки, пока их не вырвут у вас силой.

– Кто это мы?

– Ваш класс, тот класс, к которому и я принадлежал до недавнего времени. Те, кого отцовское наследство, или собственное упорство, или смекалка, или нечестность, привело в ряды имущего класса.

– Вы что же, воображаете, что вон тот рабочий, что ремонтирует дорогу, охотнее расстался бы со своими деньгами, если бы они у него были?

– Нет, но при чем это здесь?

Собеседник его помолчал, подумал.

– Пожалуй, что ни при чем. А какая-то связь все-таки есть.

– Мало того, – продолжал Эмори, – он повел бы себя хуже. У низших классов более узкий кругозор, они менее гибки, и, как индивидуумы, более эгоистичны, и, уж конечно, более тупы. Но все это не имеет ни малейшего отношения к интересующему нас вопросу.

– А в чем же именно состоит вопрос, который нас интересует?

Здесь Эмори пришлось призадуматься, прежде чем решить, в чем состоит этот вопрос.

Эмори придумал новый оборот речи

– Когда умный и неплохо образованный человек попадает в лапы к жизни, – начал Эмори медленно, – другими словами, когда он женится, он в девяти случаях из десяти становится консерватором во всем, что касается существующих социальных условий. Пусть он отзывчивый, добрый, даже по-своему справедливый, все равно главная его забота – добывать деньги и держаться за свое место под солнцем. Жена подстегивает его – от десяти тысяч в год к двадцати тысячам в год, а потом еще и еще, без конца крутить педали в помещении без окон. Он погиб! Жизнь заглотнула его! Он уже ничего не видит вокруг! У него душа женатого человека.

Эмори умолк и подумал, что последняя фраза прозвучала неплохо.

– Есть, правда, люди, – продолжал он, – которым удается избежать этого рабства. Либо их жены не заражены честолюбием; либо они вычитали в какой-нибудь «опасной книге» особенно полюбившуюся им мысль; либо они, как я, например, уже начали было крутить педали, но получили по шапке. Так или иначе, это те конгрессмены, что не берут взяток, те президенты, что не занимаются политиканством, те писатели, ораторы, ученые, государственные деятели, что не пожелали стать всего лишь источником земных благ для нескольких женщин и детей.

– Это и есть радикалы?

– Да, – сказал Эмори. – Есть разновидности – вплоть до такого трезвого критика, как старый Торнтон Хэнкок. Так вот, у этого человека с душой неженатого нет прямой власти, так как, к несчастью, человек с душой женатого в ходе своей погони за деньгами прибрал к рукам серьезную газету, популярный журнал, влиятельный еженедельник – все для того, чтобы миссис Газета, миссис Журнал, миссис Еженедельник могла обзавестись более шикарным лимузином, чем тот, каким владеет нефтяное семейство в доме напротив или цементное семейство в доме за углом.

– А чем это плохо?

– Тем, что богачи становятся охранителями общественного сознания, а человек, владеющий деньгами при одной социальной системе, конечно же, не станет рисковать благополучием своей семьи и не допустит, чтобы в его газете появились требования изменить эту систему.

– Однако же они появляются.

– Где? В дешевых изданиях, которых никто не читает. В паршивых журнальчиках на скверной бумаге.

– Ладно, давайте дальше.

– Так вот, я утверждаю, что в результате ряда условий, из которых главное – семья, есть умные люди двух видов. Одни принимают человеческую природу такой, как она есть, используя в своих целях и ее робость, и слабость, и силу. А противостоит им человек с душой неженатого – тот непрерывно ищет новые системы, способные контролировать или обуздывать человеческую природу. Ему приходится труднее. Сложна не жизнь, а задача направлять и контролировать ее. В этом и состоит его цель. Он – элемент прогресса, а человек с душой женатого – нет.

Толстяк извлек на свет три толстые сигары и, как на блюде, предложил их спутникам на своей огромной ладони. Человечек сигару взял. Эмори покачал головой и потянулся за сигаретой.

– Поговорите еще, – сказал толстяк. – Мне давно хотелось послушать вашего брата.

На первую скорость

– Современная жизнь, – снова заговорил Эмори, – меняется уже не от века к веку, а от года к году, в десять раз быстрее, чем когда-либо раньше. Население в некоторых странах удвоилось, цивилизации все больше сближаются, экономическая взаимозависимость, расовый вопрос, а мы – мы топчемся на месте. Я считаю, что нам нужно двигаться гораздо быстрее. – Последние слова он слегка подчеркнул, и шофер бессознательно прибавил скорость. Эмори и толстяк рассмеялись; человечек, чуть отстав, рассмеялся тоже.

– У всех детей, – сказал Эмори, – должны быть для начала равные шансы. Если отец на первых ступенях воспитания может дать ребенку физическую закалку, а мать – привить ему начатки здравого смысла, это и должно стать его наследством. Если отец не в силах дать ему физическую закалку, если мать в те годы, когда она должна была готовиться к воспитанию детей, только гонялась за мужчинами, – тем хуже для ребенка. Не надо дарить ему искусственные подпорки в виде денег, обучать в этих отвратных частных школах, протаскивать через университет… у всех детей должны быть равные шансы.

– Понятно, – сказал толстяк, и очки его не выразили ни одобрения, ни протеста.

– А еще я попробовал бы передать всю промышленность в собственность государства.

– Пробовали. Не получается.

– Вернее – пока не получилось. Будь у нас государственная собственность, лучшие аналитические умы в государственном аппарате работали бы не только для себя. Вместо Бэрлсонов у нас были бы Маккеи. В казначействе у нас были бы Морганы; торговлей между штатами ведали бы Хиллы. В сенате заседали бы лучшие юристы.

– Они не стали бы работать в полную силу задаром. Макаду…

– Нет, – Эмори покачал головой, – деньги не единственный стимул, который выявляет лучшее в человеке, даже в Америке.

– А сами только что говорили, что единственный.

– Сейчас – да. Но если бы частная собственность была ограничена законом, лучшие люди устремились бы в погоню за единственной другой наградой, способной привлечь человечество, – за почетом.

Толстяк насмешливо фыркнул:

– Глупее этого вы еще ничего не сказали.

– Это не глупо. Это вполне вероятно. Если б вы учились в колледже, вы бы не могли не заметить, что некоторые богатые студенты учились ради всяких мелких почестей вдвое прилежнее, чем те, которым приходилось еще и зарабатывать.

– Ребячество, детская игра, – издевался его противник.

– Ничего подобного – или тогда мы все, значит, дети. Вы когда-нибудь видели взрослого человека, который стремится стать членом тайного общества? Или недавно разбогатевшую семью, которая мечтает быть принятой в широко известный клуб? У них при одном упоминании этих мест глаза разгораются. Что человека можно заставить работать, только если держать у него перед глазами золото, – это не аксиома, а наслоение. Мы так давно это делаем, что уже забыли, что есть и иные пути. В мире, который мы создали, это стало необходимостью. Уверяю вас, – Эмори все больше воодушевлялся, – если взять десять человек, застрахованных и от богатства, и от голода, и предложить им на выбор – работать по пять часов в день за зеленый бант или по десять часов в день за синий, девять из них стали бы состязаться за синий. Инстинкту соперничества не хватает только эмблемы. Если эмблема – большой дом, они будут трудиться не покладая рук ради самого большого дома. Если это всего лишь синий бант, я, черт возьми, уверен, что они будут стараться не меньше.

– Не согласен.

– Я знаю. – Эмори грустно покивал головой. – Но сейчас это уже не так важно. Думаю, что недалеко то время, когда эти люди сами возьмут у вас то, что им нужно.

Человечек злобно прошипел:

– Пулеметы?

– Вы же и научили их пускать в ход пулеметы.

Толстяк покачал головой:

– У нас в стране достаточно собственников, они этого не допустят.

Эмори пожалел, что не знает процентного отношения американцев, владеющих и не владеющих собственностью, и решил переменить тему.

Но толстяк был задет за живое.

– Когда вы говорите «взять», вы касаетесь опасной темы.

– А как иначе им получить свое? Сколько лет народ кормили обещаниями. Социализм – это, может быть, и не шаг вперед, но угроза красного флага, безусловно, есть движущая сила всякой реформы. Чтобы к вам прислушались, нужно пустить пыль в глаза.

– Примером благотворного насилия, надо думать, служит для вас Россия?

– Пожалуй, – признал Эмори. – Разумеется, там хватают через край, как было и во время французской революции, но я не сомневаюсь, что это интереснейший эксперимент и проделать его стоило.

– А умеренность вы не цените?

– Умеренных вы не желаете слушать, да и время их прошло. Дело в том, что с народом произошло нечто поразительное, какое бывает раз в сто лет: он ухватился за идею.

– Какую именно?

– Что ум и способности у людей бывают разные, а вот желудки у всех в основном одинаковые.

Человечку тоже достается

– Если бы взять все деньги, существующие в мире… – глубокомысленно произнес человечек, – и разделить их на рав…

– А, бросьте! – отмахнулся Эмори и, даже не взглянув на его возмущенную физиономию, продолжал свое: – Человеческий желудок… – Но тут толстяк раздраженно перебил его:

– Я слушал вас внимательно, но очень прошу, не касайтесь желудков. Мой мне сегодня с утра не дает покоя. В общем, с половиной того, что вы тут наговорили, я не согласен. В основе всех ваших рассуждений – государственная собственность, а государственный аппарат – рассадник коррупции. Не станут люди работать ради синих бантов. Чепуха это.

Когда он умолк, человечек уверенно кивнул и заговорил снова, словно решив на этот раз не дать себя сбить с толку.

– Есть вещи, заложенные в самой природе человека, – изрек он с умным видом. – Так было всегда и всегда будет, и изменить это невозможно.

Эмори беспомощно перевел взгляд с него на толстяка.

– Вот, слышали? Ну как тут не отчаяться в прогрессе? Нет, вы только послушайте! Да я могу с ходу назвать вам десятки природных явлений, которые человеческая воля изменила, десятки инстинктов, которые цивилизация убила или обезвредила. То, что сказал сейчас этот человек, тысячелетиями служило последним прибежищем для болванов всего мира. Ведь этим сводятся на нет усилия всех ученых, государственных деятелей, моралистов, реформаторов, врачей и философов, которые когда-либо посвящали свою жизнь служению человечеству. Это отрицание всего, что есть в человеческой природе достойного. Каждого гражданина, достигшего двадцатипятилетнего возраста, который всерьез это утверждает, надо лишать права голоса.

Человечек, побагровев от ярости, откинулся на спинку сиденья. Эмори продолжал, обращаясь к толстяку:

– Полуграмотные, косные люди, такие, как этот ваш приятель, только воображают, что способны думать, а на самом деле какой вопрос ни возьми, в голове у них полнейшая путаница из готовых штампов… То это «бесчеловечная жестокость пруссаков», то «немцев надо истребить всех до единого». Вечно они толкуют, что «дела сейчас плохи», но притом «нет у них веры в этих идеалистов». Сегодня Вильсон у них «мечтатель, оторванный от практической жизни», – а через год они осыпают его бранью за то, что он пытается претворить свои мечты в жизнь. Мыслить четко, логически они не умеют, умеют только тупо противиться любой перемене. Они считают, что необразованным людям не следует много платить за работу, но не понимают, что если не платить прилично необразованным людям, их дети тоже останутся без образования и так мы и будем ходить по кругу. Вот он – великий класс, средняя буржуазия!

Толстяк, расплывшись в улыбке, пригнулся к своему секретарю.

– Здорово он вас честит, Гарвин. Ну и как оно?

Человечек попытался улыбнуться и сделать вид, будто все эти нелепости и слушать не стоит. Но Эмори еще не кончил.

– Теория, согласно которой народ способен сам собой управлять, упирается в этого человека. Если возможно научить его мыслить четко, сжато и логично, освободить его от привычки прятаться за трюизмы, предрассудки и сентиментальный вздор, тогда я – воинствующий социалист. Если это невозможно, тогда, думается мне, не так уж важно, что станется с человеком и с обществом сейчас или когда бы то ни было.

– Слушать вас интересно и забавно, – сказал толстяк. – Вы очень молоды.

– Это может означать только одно – что современный опыт еще не успел ни развратить меня, ни запугать. Я владею самым ценным опытом, опытом истории, потому что, хоть и учился в колледже, сумел получить хорошее образование.

– Язык у вас неплохо подвешен.

– Не все это чепуха! – страстно воскликнул Эмори. – Сегодня я в первый раз в жизни ратовал за социализм. Другой панацеи я не знаю. Я неспокоен. Все мое поколение неспокойно. Мне осточертела система, при которой кто богаче, тому достается самая прекрасная девушка, при которой художник без постоянного дохода вынужден продавать свой талант пуговичному фабриканту. Даже не будь у меня таланта, я бы не захотел трудиться десять лет, обреченный либо на безбрачие, либо на тайные связи, ради того, чтобы сынок богача мог кататься в автомобиле.

– Но если вы не уверены…

– Все равно! – вскричал Эмори. – Хуже моего положения ничего не придумаешь. Революция могла бы вынести меня на поверхность. Да, я, конечно, эгоист. Я чувствую, что при всех этих обветшалых системах был как рыба, вынутая из воды. Из всего моего выпуска в колледже только я и еще каких-нибудь два десятка человек получили приличное образование. А они там принимали в футбольную команду любого идиота-зубрилу, а меня считали недостойным этой чести, потому, видите ли, что какой-то выживший из ума старикашка считал, что мы все должны усвоить коническое сечение. Армия мне глубоко противна. Деловая жизнь тоже. Я влюблен во всякую перемену и убил в себе совесть.

– И будете кричать на всех перекрестках, что нам следует двигаться быстрее.

– Это хотя бы бесспорно, – не сдавался Эмори. – Реформы не будут поспевать за требованиями цивилизации, если их не подгонять. Политика невмешательства – это все равно как баловать ребенка, уверяя, что в конце концов он станет порядочным человеком. Да, станет – если его принудить.

– Но вы сами не верите во все эти социалистические бредни.

– Не знаю. До разговора с вами я об этом серьезно не задумывался. Во многом из того, что я сказал, я не уверен.

– Вы меня удивляете, – сказал толстяк. – А впрочем, все вы такие. Говорят, Бернард Шоу, несмотря на все свои доктрины, самый прижимистый из драматургов, когда дело касается гонорара. Не уступит ни фартинга.

– Что ж, – сказал Эмори, – я просто констатирую, что во мне говорит пытливый ум беспокойного поколения, и я имею все основания поставить свой ум и перо на службу радикалам. Даже если бы в глубине души я считал, что все мы – слепые атомы в мире, который теснее, чем размах маятника, я и мне подобные стали бы бороться против отжившего, пытаться на худой конец заменить старые прописи новыми. В разное время мне начинало казаться, что я правильно смотрю на жизнь, но верить очень трудно. Одно я знаю. Если не посвятить жизнь поискам Святого Грааля, можно провести ее не без приятности.

Минуту оба молчали, потом толстяк спросил:

– Вы в каком университете учились?

– В Принстоне.

Толстяк как-то сразу оживился. Выражение его очков слегка изменилось.

– У меня сын был в Принстоне.

– В самом деле?

– Может быть, вы его знали. Его звали Джесси Ферренби. Он убит во Франции, в прошлом году.

– Я очень хорошо его знал. Могу даже сказать, что он был одним из моих ближайших друзей.

– Он был… хороший мальчик. Мы с ним были очень дружны.

Теперь Эмори заметил сходство между отцом и погибшим сыном, и ему уже казалось, что он с самого начала уловил в лице толстяка что-то знакомое. Джесси Ферренби, тот, что завоевал корону, которой он сам домогался. Как давно это было. Какими они были детьми, лезли из кожи вон ради синих бантов…

Автомобиль замедлил ход у въезда в обширное владение, обсаженное густой изгородью и обнесенное высокой железной оградой.

– Может, заедете ко мне позавтракать?

– Большое спасибо, мистер Ферренби, но я спешу.

Толстяк протянул ему руку. Эмори было ясно, что тот факт, что он знал Джесси, намного перевесил неодобрение, которое он заслужил своими еретическими взглядами. Как могущественны призраки! Даже человечек пожелал пожать ему руку.

– До свидания! – крикнул толстяк, когда машина стала сворачивать в ворота. – Желаю удачи вам и неудачи вашим теориям.

– И вам того же, сэр! – отозвался Эмори, улыбаясь, и помахал ему вслед.

«От камелька, из комнаты уютной…»

До Принстона оставалось еще восемь часов ходьбы, когда Эмори сел отдохнуть у дороги и окинул взглядом тронутую морозцем окрестность. Природа, думалось ему, если понимать ее как нечто в общем-то грубое, состоящее по преимуществу из полевых цветов, которые при ближайшем рассмотрении оказываются поблекшими, и муравьев, вечно снующих по травинкам, таит в себе одни разочарования; куда предпочтительнее природа в виде неба, водного простора и далеких горизонтов. Сейчас мороз, предвестник зимы, будоражил его, вызвал в памяти отчаянную схватку между командами Сент-Реджиса и Гротона, с которой прошла целая вечность – семь лет, и осенний день во Франции год назад, когда он залег со своим взводом в высокой траве и выжидал, прежде чем тронуть за плечо пулеметчика. Он видел обе картины разом, и обе воскрешали в душе наивный восторг – две игры, в которых ему довелось участвовать, по-разному азартные, но равно далекие от Розалинды и от темы лабиринтов, к чему в конечном счете свелась его жизнь.

«Я эгоист», – подумал он.

«Это свойство не изменится от того, что я буду «видеть чужие страдания», или «потеряю родителей», или стану «помогать людям».

«Эгоизм – не просто часть моего существа. Это его самая живучая часть.

Внести в мою жизнь какую-то устойчивость и равновесие я могу не освободившись от эгоизма, а, скорее, шагнув за его пределы.

Нет тех достоинств неэгоистичной натуры, которые я не мог бы использовать. Я могу принести жертву, проявить сострадание, сделать другу подарок, претерпеть за друга, отдать жизнь за друга – все потому, что для меня это может оказаться лучшим способом самовыражения; но простой человеческой доброты во мне нет ни капли».

Проблема зла для Эмори претворилась в проблему пола. Он уже начал отождествлять зло с фаллическим культом у Брука и раннего Уэллса. Неразрывно связанной со злом оказалась красота – красота, как непрестанное волнение крови, мягкая в голосе Элинор, в старой песне ночною порой, безоглядно бушующая, как цепь водопадов, полуритм, полутьма. Эмори помнил, что всякий раз, как он с вожделением тянулся к ней, она поворачивалась к нему лицом, перекошенным безобразной гримасой зла. Красота большого искусства, красота радости, в первую очередь – красота женщины.

Слишком много в ней общего с развратом и пороком. Слабость часто бывает красива, но добра в ней нет никогда. И в том новом одиночестве, на которое он обрек себя во имя еще неясной великой цели, красота не должна главенствовать; иначе, оставаясь сама по себе гармоничной, она прозвучит диссонансом.

В каком-то смысле это постепенное отречение от красоты было следующим шагом после окончательной потери иллюзий. Он чувствовал, что оставляет позади всякую надежду стать определенного типа художником. Казалось настолько важнее стать определенного склада человеком.

Мысль его сделала крутой поворот, и он поймал себя на том, что думает о католической церкви. У него сложилось убеждение, что тем, кому нужна ортодоксальная религия, недостает чего-то важного, а религия для Эмори означала католичество. Вполне возможно, что это не более чем пустой ритуал, но, видимо, это единственная неизменно действенная защита от падения нравственности. Пока у широких масс не удастся воспитать нравственные критерии, кто-то должен кричать им «Нельзя!». И однако, принять это для себя он считал пока невозможным. Для этого требовалось время и отсутствие нажима со стороны. Требовалось сохранить идею в чистом виде без внешних украшений, до конца осознать направление и силу этого нового разбега.

После трех часов целительную прелесть осеннего дня сменило золотое великолепие. Еще позднее он прошел сквозь ноющую боль заката, когда даже облака словно исходили кровью, и в сумерки оказался возле кладбища. Там темно и тихо пахло цветами, в небе чуть наметился лунный серп, шевелились тени. Внезапно у него возникло желание отомкнуть ржавую железную дверь склепа, встроенного в склон холма, – склепа, чисто вымытого дождем, поросшего поздними немощными водянисто-голубыми цветами, может быть, выросшими из чьих-то мертвых глаз, липкими на ощупь, издающими запах гнили.

Эмори захотелось почувствовать, что значит «Уильям Дэйфилд, 1864».

Он подумал, почему это могилы наводят людей на мысль о тщете жизни. Сам он не видел ничего безнадежного в том, что какое-то время прожил на свете. Все эти поверженные колонны, сцепленные руки, голубки и ангелы дышали романтикой прошлого. Он подумал, что было бы приятно, если бы через сто лет кто-то молодой стал гадать, какие у него были глаза, карие или синие, и от души понадеялся, что его могила будет производить впечатление очень, очень давнишней. Странным показалось, почему из длинного ряда надгробий солдатам Гражданской войны только два или три вызвали у него мысль об умершей любви и умерших любовниках, хотя они были точь-в-точь такие же, как и остальные, во всем, вплоть до облепившего их желтоватого мха.

Далеко за полночь он различил впереди башни и шпили Принстона, кое-где – освещенные окна и вдруг, из прозрачного мрака – колокольный звон. Звон этот длился, как бесконечное сновидение; дух прошлого, благословляющий новое поколение, избранную молодежь из мира, полного пороков и заблуждений, которую все еще вскармливают на ошибках и полузабытых мечтах давно умерших государственных мужей и поэтов. Новое поколение, день за днем, ночь за ночью, как в полусне выкрикивающее старые лозунги, приобщаемое к старым символам веры; обреченное рано или поздно по зову любви и честолюбия окунуться в грязную серую сутолоку; новое поколение, еще больше, чем предыдущее, зараженное страхом перед бедностью и поклонением успеху, обнаружившее, что все боги умерли, все войны отгремели, всякая вера подорвана…

Жалея их, Эмори не жалел себя. Он чувствовал, что какое бы поприще ни ждало его – искусство, политика, религия, – теперь он в безопасности, свободен от всяческой истерии, способен принять то, что приемлемо, скитаться, расти, бунтовать, крепко спать по ночам…

Он не носил в сердце Бога; во взглядах его все еще царил хаос; по-прежнему была при нем и боль воспоминаний, и сожаление об ушедшей юности, и все же воды разочарований не начисто оголили его душу – осталось чувство ответственности и любовь к жизни, где-то слабо шевелились старые честолюбивые замыслы и несбывшиеся надежды. Но – ах, Розалинда, Розалинда!

– Все это в лучшем случае слабое возмещение, – произнес он печально.

И он не мог бы сказать, почему бороться стоит, почему он твердо решил без остатка тратить себя и наследие тех выдающихся людей, которых встретил на своем пути.

Он простер руки к сияющему хрустальному небу.

– Я знаю себя, – воскликнул он, – но и только!

Прекрасные и обреченные

Книга первая

Глава первая

Энтони Пэтч

В 1913 году Энтони Пэтчу исполнилось двадцать пять лет, и вот уже два года, как на него, во всяком случае, предположительно, снизошел святой дух тех дней, именуемый иронией. Ирония являла собой наведенный в последнюю минуту глянец, придающий ботинку безупречный вид, завершающее прикосновение щетки к костюму, в некотором роде интеллектуальное «Есть!». Однако в начале этого повествования Энтони пока пребывает на стадии осознания. При первой встрече его еще волнует, не утратил ли он честь и благородство, а заодно и рассудок. Не представляет ли собой постыдное, непристойное ничтожество, жирно поблескивающее на лике окружающего мира подобно масляному пятну на чистой поверхности пруда. Разумеется, настроения менялись, и наступали периоды, когда Энтони считал себя юношей в определенном смысле исключительным, в достаточной степени утонченным и искушенным, прекрасно приспособившимся к условиям, в которых приходится жить, и, пожалуй, более содержательным из всех своих знакомых.

Такое состояние оказывало на Энтони благотворное действие и делало его жизнерадостным, симпатичным и привлекательным для наделенных умом мужчин и абсолютно всех женщин. Пребывая в нем, он полагал, что в один прекрасный день совершит некое скромное, отмеченное печатью изысканности деяние, которое избранные сочтут достойным поступком, и со временем вольется в сонм неярких звезд на туманном небосклоне, на полпути между смертью и бессмертием. А пока не настало время для решительных действий, пусть он будет просто Энтони Пэтчем, не застывшим портретом, а самобытной энергичной личностью, своенравной, с долей высокомерия и идущими из глубины души порывами. Человеком, который, зная, что чести в этом мире нет и быть не может, тем не менее ее имеет, кто понимает всю надуманность представлений о мужестве и при этом является храбрецом.

Достойный человек и его даровитый сын

Внук Адама Дж. Пэтча, Энтони впитал в себя сознание социальной защищенности и стабильности, словно вел происхождение от некогда обитавших за океаном крестоносцев. И это неизбежно. Как бы там ни было, виргинская и бостонская аристократия опиралась исключительно на деньги и ставила богатство непременным условием.

Итак, Адам Дж. Пэтч, более известный как Брюзга Пэтч, в начале 1861 года покинул отцовскую ферму в Тэрритауне и записался в Нью-Йоркский кавалерийский полк. Вернувшись с войны в чине майора, он взял штурмом Уолл-стрит и среди царившей там суеты и неразберихи, громких восторгов и недоброжелательности умудрился скопить около семидесяти пяти миллионов долларов.

До пятидесяти семи лет сбор денег отнимал всю энергию. Именно в этом возрасте, после жестокого приступа склероза он решил потратить остаток жизненных сил на моральное возрождение окружающего мира, став выдающимся реформатором. По примеру Энтони Комстока, прославившегося блистательной деятельностью на этом поприще, в честь которого и был назван внук, он обрушил град апперкотов и мощных ударов по корпусу на алкоголь, литературу и искусство, любые проявления порока, патентованные лекарства и воскресный любительский театр. Под воздействием вероломной плесени, которая со временем прокрадывается в мозг, щадя лишь немногих избранных, Адам с жаром реагировал на любое проявление общественного возмущения, случавшегося в те дни. Из кресла в кабинете особняка в Тэрритауне он развернул против предполагаемого могущественного противника, называемого «нечестивость», кампанию, длившуюся пятнадцать лет, в течение которых показал себя неистовым воителем и нестерпимым занудой. В год начала нашего повествования силы стали ему изменять, и сокрушительные атаки отлаженной военной кампании свелись к беспорядочной стрельбе. События далекого 1861 года постепенно заслоняли жизнь, бурлившую в году 1895-м, и мысли Адама Пэтча сосредоточились на Гражданской войне. Иногда он вспоминал покойную жену и сына, а о внуке Энтони практически забыл.

В начале карьеры Адам Пэтч женился на анемичной тридцатилетней даме по имени Алисия Уитерс, которая принесла ему в приданое сто тысяч долларов и обеспечила беспрепятственный доступ в банковские круги Нью-Йорка. Проявив недюжинную отвагу, она в кратчайшие сроки родила сына и, словно обессилев от этого подвига, затерялась в пространстве затененной детской комнаты. Мальчик, названный Адамом Улиссом Пэтчем, стал со временем завсегдатаем клубов, знатоком хорошего тона, лихо управлял запряженными цугом лошадьми и в возрасте двадцати шести лет, ко всеобщему удивлению, начал писать мемуары под названием «Нью-йоркское общество, каким я его видел». Судя по слухам, идея книги представляла интерес, и среди издателей началась борьба за право ее опубликовать. Однако после смерти автора оказалось, что мемуары не в меру многословны и невероятно скучны, а потому их не стали печатать даже частным порядком.

Наш Честерфилд с Пятой авеню в возрасте двадцати двух лет женился на Генриетте Лебрюн, которую называли «контральто бостонского света». Единственный плод этого брака по просьбе деда получил имя Энтони Комсток Пэтч. При поступлении в Гарвардский университет приставка «Комсток» была предана забвению, и с той поры о ней никто не вспоминал.

У молодого Энтони имелась фотография родителей, запечатленных вместе. В детстве она так часто попадалась на глаза, что стала безликим предметом мебели, однако люди, заглядывающие к нему в спальню, рассматривали снимок с интересом. Он изображал красивого подтянутого денди в духе девяностых годов рядом с высокой темноволосой дамой с муфтой и неким намеком на турнюр. Между ними пристроился мальчик с длинными каштановыми локонами, облаченный в бархатный костюмчик а-ля лорд Фаунтлерой. Это был Энтони в пятилетнем возрасте, в год, когда умерла его мать.

О «контральто бостонского света» сохранились смутные воспоминания, наполненные музыкой. Мать все время что-то пела в музыкальной гостиной их дома на Вашингтон-сквер, иногда в окружении гостей. Мужчины со сложенными на груди руками балансировали на краешке дивана, боясь вздохнуть, а женщины время от времени что-то им нашептывали, сопровождая каждую песню аплодисментами и похожими на голубиное воркование возгласами. Гораздо чаще она пела только для Энтони на итальянском или французском языке, а еще на каком-то жутком диалекте, на котором, по ее мнению, говорят негры в южных штатах.

О галантном Улиссе, первом мужчине в Америке, отвернувшем лацканы пиджака, остались гораздо более яркие воспоминания. После того как Генриетта Лебрюн Пэтч «отправилась петь в ином хоре», о чем время от времени упоминал хриплым голосом вдовец, отец с сыном переехали жить к дедушке в Тэрритаун. Улисс ежедневно навещал Энтони в детской и около часа произносил приятные для слуха заманчивые речи. Он постоянно обещал взять Энтони на охоту, рыбалку или экскурсию в Атлантик-Сити. «Потерпи немножко, совсем скоро», – заверял Улисс. Однако ни одно из обещаний так и не претворилось в жизнь. Во время их единственного путешествия за границу, в Англию и Швейцарию, когда Энтони было одиннадцать лет, в самом шикарном отеле Люцерна отец умер, обливаясь потом и умоляя о глотке свежего воздуха. Охваченного паническим ужасом и отчаянием Энтони привезли обратно в Америку, и с тех пор смутная меланхолия сопровождала его до конца дней.

Личность героя и его прошлое

В одиннадцатилетнем возрасте он познал ужас смерти. В течение шести запечатлевшихся в памяти лет умерли родители и как-то незаметно угасла бабушка, впервые с момента замужества сделавшись на один день полновластной хозяйкой в собственной гостиной. Жизнь Энтони стала непрерывной борьбой с подстерегающей за каждым углом смертью. У него возникла привычка читать в постели. Чтение успокаивало, хотя и являлось данью мнительности и больному воображению. Он читал до изнеможения и часто засыпал, не выключив света.

До четырнадцати лет любимым развлечением Энтони, которому он отдавался со всей мальчишеской страстью, стало коллекционирование марок. Дедушка по глупости думал, что оно помогает в изучении географии. А Энтони наладил переписку с шестью филателистическими компаниями, и редкий день по почте не приходил новый альбом с марками или пачка глянцевых подписных листов. Бесконечное перекладывание драгоценных приобретений из одного альбома в другой превратилось в завораживающее таинство. Марки стали для Энтони самой большой радостью, и он раздраженно хмурился на любого, кто мешал любимой игре. Марки пожирали все карманные деньги, что выдавались на месяц, а их владелец лежал ночами без сна, не уставая размышлять о разнообразии и пестром великолепии своих сокровищ.

В шестнадцать лет Энтони полностью замкнулся в себе. Молчаливый парень, совсем не похожий на американца, взирающий на современников с вежливым недоумением. Два предыдущих года он провел в Европе с домашним учителем, который убедил юношу, что образование надо непременно продолжить в Гарвардском университете. Это впоследствии «откроет все двери», укрепит дух и поможет приобрести огромное количество готовых к самопожертвованию преданных друзей. И Энтони поступил в Гарвард, единственный раз за всю жизнь послушавшись голоса разума.

Не замечая окружающих и ни с кем не общаясь, он жил в одиночестве в роскошной комнате в Бек-холл. Стройный темноволосый юноша среднего роста, с нерешительным нежным ртом. Денег у Энтони было более чем достаточно, и он решил собрать библиотеку, начав с покупки у странствующего библиофила первых изданий Суинберна, Мередита и Харди, а также неразборчивого пожелтевшего письма с автографом Китса; впоследствии обнаружилось, что цену за них заломили заоблачную. Энтони вырос изящным денди с утонченными манерами и обзавелся вызывающей слезу умиления коллекцией шелковых пижам, парчовых халатов и ярких галстуков, слишком вычурных, чтобы появиться в них на людях. Облачившись в оберегаемые от посторонних глаз пышные одежды, он расхаживал в своей комнате перед зеркалом или возлежал на обитом атласом диванчике у окна и смотрел вниз, во двор. Наблюдая царящую за окном шумную суету, Энтони преисполнялся смутным сознанием, что сам он, похоже, никогда не примет в ней участия.

Как ни странно, в последний год обучения обнаружилось, что он завоевал определенный авторитет среди однокурсников. Энтони узнал, что его считают фигурой романтической, эдаким ученым затворником, средоточием образованности и эрудированности. Такое мнение удивило и втайне порадовало. Энтони начал выходить в свет, сначала редко, а потом все чаще. Он участвовал в вечеринках с рождественским пудингом и пил с соблюдением установленных традиций, не привлекая к себе внимания. Говорили, что не поступи Энтони в колледж в столь юном возрасте, и «диплом с отличием был бы ему обеспечен». В 1909 году, когда ему исполнилось всего двадцать лет, Энтони закончил университет.

Потом он снова отправился за границу, на сей раз в Рим, где поочередно заигрывал с архитектурой и живописью, брал уроки игры на скрипке и написал на итальянском несколько отвратительных сонетов в виде размышлений о радостях созерцания бытия с точки зрения жившего в тринадцатом веке монаха.

Приятелям по Гарварду стало известно, что Энтони в Риме, и кто оказался в тот год в Европе, наведывались к нему и во время многочисленных прогулок лунными ночами вместе открывали для себя город, превосходящий по возрасту не только Возрождение, но и само понятие республики. Например, Мори Ноубл приехал из Филадельфии и провел в компании Энтони два месяца; молодые люди постигали своеобразное очарование римлянок, упиваясь восхитительным чувством свободы и юности в центре цивилизации. Многие знакомые деда тоже навещали Энтони, и при желании он мог бы стать персоной грата в дипломатических кругах. Юноша и сам заметил, что тяга к веселой компании и пирушкам растет с каждым днем, однако его поведение по-прежнему определяли давняя подростковая замкнутость и появившаяся вследствие нее робость.

В 1912 году из-за внезапной болезни деда Энтони вернулся в Америку и после утомительной беседы с неизменно выздоравливающим стариком решил отказаться от мысли навсегда перебраться в Европу до его смерти. После долгих поисков он снял квартиру на Пятьдесят второй улице и успокоился, по крайней мере в глазах окружающих.

В 1913 году процесс приспособления Энтони Пэтча к окружающему миру находился в завершающей стадии. По сравнению со студенческими годами он заметно похорошел: сохраняя несколько излишнюю худощавость, стал шире в плечах, а смуглое лицо утратило испуганное выражение, характерное для студента-первокурсника. Он отличался внутренней собранностью, одевался с безукоризненным вкусом, и приятели утверждали, что ни разу не застали его со взъерошенными волосами. Нос у Энтони был резко очерченным и слишком острым, а рот представлял собой предательское зеркало, отражающее малейшую перемену настроения. В минуты уныния уголки губ тут же опускались вниз. Зато голубые глаза неизменно поражали красотой, светились ли живым умом или выражали меланхоличную иронию, когда их обладатель смотрел на мир из-под полуопущенных век.

Энтони не мог похвастаться симметричными чертами лица, которые лежат в основе арийского идеала красоты, и тем не менее многие находили его красивым. К тому же юношу отличала исключительная внешняя опрятность, полностью соответствующая внутреннему содержанию, особая чистота, что является спутницей истинной красоты.

Безупречное жилище

Пятая и Шестая авеню казались Энтони гигантской лестницей, простирающейся от Вашингтон-сквер до Центрального парка. Поездки на крыше автобуса в направлении Пятьдесят второй улицы неизменно вызывали ощущение, будто он карабкается по ненадежным, коварным перекладинам, цепляясь за них руками, и когда автобус подъезжал к нужной остановке, он испытывал некоторое облегчение, спустившись на тротуар по непродуманно крутым металлическим ступенькам.

Теперь оставалось пройти полквартала по Пятьдесят второй, мимо вереницы массивных домов из бурого песчаника, и вот он уже под высокими сводами своей замечательной во всех отношениях гостиной. Настоящая жизнь для Энтони начиналась именно здесь. Тут он спал, завтракал, читал книги и предавался развлечениям.

Дом представлял собой мрачный особняк, построенный в конце 1890-х годов. Принимая во внимание растущий спрос на небольшие квартиры, все этажи перестроили и сдавали внаем частями. Из четырех квартир, расположенных на втором этаже, жилище Энтони было самым завидным.

В гостиной с высокими потолками имелось три больших окна с прекрасным видом на Пятьдесят вторую улицу. Обстановка благополучно избежала претензий на принадлежность к какой-либо определенной эпохе. Благодаря идеально соблюденному чувству меры комната не выглядела излишне загроможденной или не в меру аскетической и не несла на себе печати декадентства. Здесь не пахло ни дымом, ни благовониями – обычное просторное жилище с легким налетом грусти. Из мебели был овеянный дремотной дымкой диван с обивкой из мягчайшей коричневой кожи и высокая китайская ширма, которую украшала черная с золотом роспись с геометрическими фигурками рыбаков и охотников. Она отгораживала нишу, где находилось массивное кресло; рядом, словно в карауле, стоял оранжевый торшер. На задней стенке камина виднелся разделенный на четыре части, обгоревший до черноты неизвестный герб.

Пройдя через столовую, носившую это название чисто символически, так как хозяин здесь только завтракал, выходишь в довольно длинный коридор, а оттуда попадаешь в самое сокровенное место квартиры – спальню Энтони и ванную комнату.

Обе они необъятных размеров. Под высокими сводами спальни даже огромная кровать под балдахином выглядела не слишком внушительно. На полу красовался мягкий, как руно, ласкающий босые ноги причудливый ковер малинового бархата. В отличие от несколько мрачноватой спальни ванная, больше похожая на жилую комнату, имела жизнерадостный и исключительно уютный вид с легким налетом шаловливости. На стенах висели фотографии в рамках с изображением четырех именитых актрис, общепризнанных красавиц того времени. Джулия Сэндерсон в «Жизнерадостной девчонке», Инна Клер в роли юной квакерши, Билли Берк в образе девушки-хористки и Хейзл Дон в «Даме в розовом». Между Билли Берк и Хейзл Дон поместилась репродукция: бескрайние просторы, занесенные снегом, над которыми светит огромное неприветливое солнце. По утверждению Энтони, картина символизировала холодный душ.

Огромная низкая ванна была снабжена затейливой подставкой для книг. Рядом с ней стенной шкаф ломился от одежды – хватило бы на троих человек – и внушительной коллекции галстуков. Вместо традиционного убогого коврика, больше похожего на полотенце, пол ванной комнаты украшал роскошный ковер, не хуже того, что в спальне. Казалось, пушистое чудо нежно массирует ноги, извлеченные из воды.

Словом, место для священных ритуалов. Сразу видно, что Энтони здесь одевается, укладывает в безупречную прическу волосы, а также занимается другими делами, не считая сна и приема пищи. Ванная комната являлась предметом гордости, и он точно знал, что если обзаведется возлюбленной, то повесит ее портрет лицом к самой ванне, дабы, затерявшись в успокоительных клубах горячего пара, без помех созерцать предмет своей любви, предаваясь нежным и чувственным мечтам о красоте избранницы.

Без суеты

За порядком в квартире следил слуга-англичанин, носивший фамилию Баундс, которая до странности ему подходила, что даже выглядело несколько ненатуральным. Единственный недостаток этого истинного мастера своего дела состоял в том, что он носил мягкие воротнички. Принадлежи слуга одному Энтони, и подобный дефект сумели бы быстро устранить, но он работал «Баундсом» еще у двух джентльменов, живших по соседству. Ежедневно с восьми до одиннадцати утра Баундс находился всецело в распоряжении Энтони. Он приносил почту и готовил завтрак, а в половине десятого дергал за край одеяла, которым укрывался Энтони, и произносил несколько коротких слов. Энтони никак не мог вспомнить, что это за слова, но подозревал, что в них звучит осуждение. Затем слуга подавал завтрак на карточном столе в гостиной, застилал кровать и, поинтересовавшись неприязненным тоном, не надо ли чего еще, удалялся восвояси.

Не реже одного раза в неделю Энтони навещал утром своего брокера. С денег, доставшихся в наследство от матери, он получал годовой доход немногим меньше семи тысяч. Дедушка, который и собственному сыну не позволял выходить за рамки весьма щедрого пособия, считал, что этой суммы для молодого Энтони вполне достаточно. Каждое Рождество он посылал внуку пятисотдолларовую облигацию, которую тот, как правило, продавал, так как всегда испытывал нужду в деньгах, хоть и не слишком острую.

Во время визитов к брокеру темы разговоров менялись от обычной светской болтовни до обсуждения надежности вложений под восемь процентов, неизменно доставляя Энтони огромное удовольствие. Внушительное здание трастовой компании, казалось, обеспечивало надежную связь с несметными богатствами и их владельцами, чью сплоченность и чувство взаимовыручки он так чтил, и служило гарантией, что финансовый мир позаботится о достойном месте для Энтони. Эти вечно спешащие люди внушали то самое чувство надежности и защищенности, что неизменно возникало при размышлении о дедовских капиталах. Только оно было еще сильнее, так как деньги деда представлялись Энтони некой ссудой до востребования, которую общество выдало Адаму Пэтчу за его добродетельность, тогда как здешние капиталы скорее являлись захваченной добычей и удерживались ценой невероятных усилий воли и несгибаемого упорства. Кроме того, они виделись более определенно и четко как непосредственно деньги.

Хотя Энтони зачастую наступал на пятки своим доходам, он считал получаемое содержание вполне приличным. Разумеется, в один поистине прекрасный день он станет обладателем многомиллионного состояния, а пока находил оправдание своему существованию, строя планы написать ряд очерков о римских папах эпохи Ренессанса. Этот факт и заставляет вернуться к разговору с дедом, состоявшемуся сразу по приезде Энтони из Рима.

В душе он лелеял надежду не застать дедушку в живых, однако, позвонив прямо с пристани, обнаружил, что Адам Пэтч пребывает в относительно добром здравии, и на следующий день, скрывая разочарование, отправился в Тэрритаун. Такси отошло от вокзала и, проехав пять миль, оказалось на ухоженной подъездной аллее, проложенной в настоящем лабиринте из высоких стен и проволочных ограждений, защищающих дедовские владения. Поговаривали, если вдруг социалисты одержат верх, первым человеком, с которым они расправятся, вне всякого сомнения, станет престарелый Брюзга Пэтч.

Энтони опоздал, и почтенный филантроп, поджидая его на застекленной террасе, уже во второй раз просматривал утренние газеты.

Секретарь деда Эдвард Шаттлуорт до духовного возрождения слыл заядлым игроком, владел питейным заведением, вел распутную жизнь и вообще считался отпетым мерзавцем. Он и проводил Энтони в комнату, демонстрируя своего благодетеля и спасителя, словно тот являл собой бесценное сокровище.

Дед и внук степенно пожали друг другу руки.

– Рад, что ваше здоровье заметно улучшилось, – начал разговор Энтони.

Старший Пэтч извлек из кармана часы и, будто не видел внука всего неделю, с сочувственным видом осведомился:

– Что, поезд опоздал?

Необязательность Энтони вызывала досаду. Старик не только пребывал в стойком заблуждении, что с ранней молодости соблюдает исключительную пунктуальность в делах и на все встречи является в точно указанный срок, но и считал это главной причиной своего успеха в жизни.

– В этом месяце он то и дело опаздывает, – заметил старший Пэтч с легкой тенью упрека в голосе и, тяжело вздохнув, предложил внуку сесть.

Энтони изучал деда в молчаливом изумлении, которое испытывал всякий раз при виде его персоны. Никак не верилось, что этот тщедушный недалекий старик наделен огромной властью и вопреки заявлениям желтой прессы во всей стране вряд ли найдется достаточное количество людей, души которых он не смог бы купить тем или иным способом, чтобы их хватило на заселение небольшого пригорода Нью-Йорка Уайт-Плейнс. А уж представить, что он когда-то был розовощеким младенцем, и вовсе казалось невозможным.

Вся семидесятипятилетняя жизнь Адама Пэтча напоминала работу сказочных кузнечных мехов. В течение ее первой четверти в Адама вдувались жизненные силы, а последняя – высасывала их обратно. Она сделала впалыми щеки и грудь, иссушила руки и ноги, отняла один за другим зубы, окружила маленькие глазки дряблыми сизыми мешками и проредила волосы. Серый цвет стал белым, а розовый пожелтел, все краски смешались, будто коробка, где их хранили, попала в руки неразумного дитя. Завладев душой и телом, старость атаковала мозг, посылая по ночам беспричинные страхи, слезы и холодный пот. Исключительная практичность раскололась, перерождаясь в легковерие и подозрительность. Зиждущийся на трезвом расчете энтузиазм распался на десятки мелких, но вздорных навязчивых идей, неуемная энергия съежилась до нелепых капризов избалованного ребенка, а на смену жажде власти пришло глупое ребяческое желание создать на земле рай с песнопениями под аккомпанемент арф.

После сдержанного обмена любезностями Энтони понял, что от него ждут четкого изложения дальнейших намерений, однако промелькнувший в старческих глазах тусклый огонек вовремя подсказал: упоминать о желании поселиться за границей пока не стоит. Энтони очень хотелось, чтобы ненавистный Шаттлуорт проявил присущую воспитанным людям тактичность и покинул комнату. Однако секретарь, напустив на себя угодливый вид, надежно обосновался в кресле-качалке и время от времени переводил взгляд выцветших глазок со старшего Пэтча на младшего.

– Ну, раз ты вернулся, следует чем-нибудь заняться, – проникновенным голосом начал дед. – Добиться определенных результатов.

Энтони ждал, что он закончит вступление словами «оставить после себя что-то значительное», и решил высказать собственное мнение:

– Я вот подумал… Пожалуй, лучше всего мне подойдет писательская деятельность.

Адам Пэтч поморщился, представив среди членов семьи длинноволосого поэта в компании трех любовниц.

– Попробую писать очерки на исторические темы, – закончил свою мысль Энтони.

– Значит, тебя интересует история? Но чего именно? Гражданской войны или Войны за независимость?

– Да нет же, сэр. Речь об истории Средних веков. – В этот момент Энтони посетила идея осветить историю папства эпохи Возрождения, представив ее в совершенно новом свете. И все же он был доволен, что упомянул Средние века.

– Средние века? – переспросил дед. – А почему не написать о своей стране? О том, что хорошо знаешь?

– Видите ли, я так долго жил за границей…

– Не понимаю, с чего ты решил писать о Средних веках. Мы называли их «Мрачными временами». Никто не знает, что тогда творилось, да никому и не интересно. Они остались в далеком прошлом, вот и все. – В течение нескольких минут дед пространно рассуждал о бесполезности подобных сведений, упомянув, разумеется, испанскую инквизицию и «поразивший монастыри порок». После чего поинтересовался: – Как думаешь, ты способен заняться каким-нибудь делом в Нью-Йорке и намерен ли вообще работать? – В последних словах прозвучала тонкая, едва уловимая издевка.

– Разумеется, намерен, сэр.

– Ну и когда же сподобишься?

– Понимаете, нужно набросать план и многое прочесть, прежде чем приступить к работе.

– Полагаю, это уже давно следовало сделать.

Беседа исчерпала себя и резко оборвалась. Энтони поднялся с места и, взглянув на часы, сообщил, что после обеда должен встретиться со своим брокером. Он собирался провести у деда несколько дней, но утомился от вызывающей раздражение корабельной качки и не желал терпеть завуалированные, полные ханжеского лицемерия упреки и нападки. Перед уходом Энтони пообещал вскоре заглянуть.

Тем не менее именно благодаря этому разговору мысль о работе прочно засела у него в голове и стала частью жизни. За год, прошедший после разговора с дедом, он составил несколько списков авторитетных источников, пробовал придумать названия глав и делил свой труд по периодам, однако ни одной строчки готового текста так и не появилось, и не было даже намека, что когда-нибудь это событие произойдет. Энтони предавался безделью и вопреки общепризнанной логике умудрялся при этом в полной мере вкушать радости жизни.

После полудня

Шел октябрь 1913 года, самая середина выдавшейся недели погожих дней, когда солнечные лучи праздно скользят по поперечным улицам и все вокруг наполнено ленивой истомой, которую оживляет лишь призрачный танец падающих листьев. Было приятно сидеть в праздности у открытого окна, дочитывая главу из «Едгина» Сэмюэла Батлера. Около пяти часов Энтони, сладко зевнув, небрежно бросил книгу на стол и не спеша прошествовал по коридору в ванную. «К тебе, красавица, я обращаю взор, – напевал он, отворачивая кран. – Услышь же сердца бедного укор».

Он запел громче, состязаясь с шумом льющейся в ванну воды, и, глянув на фотографию Хейзл Дон на стене, прижал к плечу воображаемую скрипку и нежно тронул струны несуществующим смычком. Не разжимая губ, Энтони издавал жужжащие звуки, которые в его представлении напоминали пение скрипки. В следующее мгновение он прекратил манипуляции с инструментом и принялся расстегивать пуговицы на рубашке. Сняв с себя одежду, Энтони стал в позу облаченного в тигровую шкуру атлета с рекламного плаката и с явным удовлетворением разглядывал себя в зеркале. Прервав это занятие, он поболтал ногой, пробуя воду, отрегулировал кран и с предвещающим грядущее удовольствие урчанием нырнул в ванну.

Привыкнув к температуре воды, он впал в состояние сладкой дремы. После принятия ванны Энтони не спеша оденется и прогуляется по Пятой авеню до отеля «Ритц», где договорился поужинать с двумя наиболее близкими приятелями Диком Кэрамелом и Мори Ноублом. Потом они с Мори намеревались отправиться в театр, а Кэрамел, вероятно, поспешит домой, чтобы продолжить работу над книгой, которую нужно закончить как можно скорее.

Энтони тихо радовался, что он-то трудиться над своей книгой не собирается. Необходимость корпеть не только над словами, выражающими мысли, но и над мыслями, которые стоят того, чтобы их облачили в слова, никоим образом не совпадала с его желаниями.

Выбравшись из ванны, он принялся наводить лоск с дотошностью заправского чистильщика обуви. Затем прошествовал в спальню, насвистывая причудливую мелодию, походил взад-вперед, застегивая пуговицы, поправляя костюм и наслаждаясь теплом пушистого ковра под ногами.

Энтони зажег сигарету, выбросил спичку в открытую фрамугу и вдруг замер на месте, не донеся ее до открывшегося в изумлении рта. Взгляд приковало яркое пятно на крыше одного из домов, расположенных дальше по переулку.

Это была девушка в красном, разумеется, шелковом пеньюаре, которая сушила волосы под все еще жарким солнцем клонившегося к вечеру дня. Свист оборвался и умолк в душном воздухе комнаты. Энтони сделал осторожный шаг к окну, проникнувшись внезапным сознанием, что девушка прекрасна. Она сидела на каменном парапете, облокотившись на подушку того же цвета, что и пеньюар, и смотрела вниз, на залитую солнцем улицу, откуда до слуха Энтони доносились крики играющих детей.

Несколько минут он наблюдал за девушкой. В душе что-то всколыхнулось, но теплый аромат угасающего дня и победоносная яркость красного цвета были тут ни при чем. Энтони не покидало чувство, что девушка красива, и вдруг его осенило, что все дело в расстоянии, не в редкой драгоценной отдаленности душ, а в нескольких ярдах обычного земного пространства. Их разделял осенний воздух, крыши домов и приглушенные голоса. И все же на какое-то непостижимое мгновение, вопреки всем законам зависшее во времени, он испытал чувство, гораздо более близкое к обожанию, чем при самом горячем поцелуе.

Завершив туалет, он отыскал черный галстук-бабочку и аккуратно надел его перед трельяжем в ванной. Поддавшись порыву, Энтони вернулся в спальню и снова посмотрел в окно. Теперь женщина выпрямилась, откинув назад волосы, и он мог хорошо ее рассмотреть. Она оказалась толстухой старше тридцати пяти, с самой заурядной внешностью. Прищелкнув языком, Энтони вернулся в спальню и принялся расчесывать волосы на пробор. «К тебе, красавица, я обращаю взор», – беззаботно напевал он.

Завершающее прикосновение щетки придало волосам безупречный переливчатый глянец, после чего Энтони вышел из ванной, а затем и из квартиры, и направился вдоль по Пятой авеню к отелю «Ритц-Карлтон».

Трое мужчин

В семь часов Энтони с другом Мори Ноублом сидят за угловым столиком на прохладной крыше. Мори Ноубл поразительно похож на большого, полного изящной импозантности кота. Прищуренные глаза светятся расходящимися в разные стороны лучиками, волосы прямые и гладкие, словно, буде такое возможно, его облизала исполинская мама-кошка. Во время учебы Энтони в Гарварде Мори считался самой выдающейся фигурой на курсе, самым блистательным, оригинальным, умным и выдержанным студентом, причисленным к разряду избранных.

Этого человека Энтони считает лучшим другом. Из всех знакомых Мори единственный, кем он восхищается и кому втайне завидует, хотя ни за что в этом не признается.

Они рады встрече, глаза светятся добротой, и каждый в полной мере ощущает эффект новизны после недолгой разлуки. В обществе друг друга они черпают безмятежное умиротворение. Мори Ноубл скрывает чувства за вальяжными манерами и непроницаемой, до невероятности похожей на кошачью физиономией и, кажется, вот-вот замурлычет, а нервный и непостоянный, будто блуждающий огонек, Энтони сейчас спокоен.

Они увлечены легкой светской беседой, от которой получают удовольствие только мужчины до тридцати лет или мужчины в состоянии сильного волнения.

Энтони (с нетерпением). Семь часов. Куда подевался Кэрамел? Скорей бы завершил свой нескончаемый роман. Умираю от голода…

Мори. Он придумал новое название – «Демонический любовник». Недурно, а?

Энтони (заинтересованно). «Демонический любовник»? Ну как же, дамы обольются слезами. Нет, вполне сносно! Очень даже неплохо! Что скажешь?

Мори. Приемлемо. Так который, говоришь, час?

Энтони. Семь.

Мори (щурится, но без раздражения, просто чтобы выразить легкое неодобрение). На днях довел меня до бешенства.

Энтони. Каким образом?

Мори. Да своей привычкой все записывать.

Энтони. Со мной та же история. Прошлым вечером я что-то сказал, а он усмотрел в моих словах глубокий смысл, но забыл суть, вот и привязался. Говорит: «Неужели не можешь сосредоточиться и вспомнить?» А я ему: «Ты наводишь на меня тоску. С какой стати я должен держать в голове всякую ерунду?»

Мори беззвучно смеется, лицо расплывается в вежливую понимающую ухмылку.

Мори. Дик видит не больше остальных, но умеет записать основную часть увиденного.

Энтони. Ничего не скажешь, впечатляющий талант…

Мори. Да уж, впечатляет!

Энтони. А его энергия, честолюбивые помыслы движутся целенаправленно. Он такой занятный, страшно будоражит и увлекает людей. Иногда рядом с ним просто дух захватывает.

Мори. О да.

После короткого молчания разговор возобновляется.

Энтони (его худое нерешительное лицо выражает глубокую убежденность). Только нет у него неукротимой энергии, и настанет день, когда она вся иссякнет, а вместе с ней пропадет и «впечатляющий талант», а останется только осколок человека, сварливый самовлюбленный болтун.

Мори (смеется). Вот мы тут пытаемся убедить друг друга, что малыш Дик в отличие от нас не вникает столь глубоко в суть вещей, но бьюсь об заклад – он со своей стороны чувствует некоторое превосходство творческого ума над умом критическим, ну и все такое прочее.

Энтони. Разумеется. Но он ошибается. Он склонен разбрасываться на множество глупых увлечений. Не погрузись он в реализм, в результате чего приходится рядиться в одежды циника, поддался бы такому же легковерию, как религиозный лидер в колледже. Он ведь на самом деле идеалист, хотя думает иначе, потому что отвергает христианство. Помнишь его в колледже? Проглатывал книги всех писателей, одну за другой, легко и без разбора, заимствуя идеи, писательские приемы и персонажей. Честертон, Шоу, Уэллс.

Мори (обдумывая свое последнее наблюдение). Помню.

Энтони. Ведь это правда. По своей природе фетишист, непременно нужно перед кем-нибудь преклоняться. Возьмем, к примеру, искусство…

Мори. Давай-ка что-нибудь закажем. Он скоро…

Энтони. Да, конечно. Закажем. Я ему говорил…

Мори. А вот и он. Сейчас столкнется с официантом. (Мори поднимает палец, подзывая официанта, и палец у него похож на добродушный и ласковый кошачий коготь.) Наконец-то, Кэрамел.

Новый голос (с энтузиазмом). Привет, Мори. Привет, Энтони Комсток Пэтч. Сколько лет внуку Адама? Молоденькие дебютантки по-прежнему бегают за тобой толпами, а?

Ричард Кэрамел – невысокий блондин, из породы тех, кто лысеет к тридцати пяти годам. У него желтоватые глаза: один – поразительно ясный, а другой – мутноватый, наподобие грязной лужицы, и выпуклый лоб, как у младенца из комиксов. Выпуклости имеются и в иных местах: пророчески выпячивается брюшко, и слова будто выбухают изо рта. Даже карманы смокинга распухли волдырями. Они набиты обтрепанными расписаниями поездов, программками и прочим бумажным хламом, на котором он делает заметки, сощурив разные глаза и призывая свободной левой рукой окружающих к тишине.

Подойдя к столику, он здоровается за руку с Энтони и Мори. Кэрамел всегда здоровается за руку, даже если видел людей час назад.

Энтони. Привет, Кэрамел. Рад встрече. Так не хватает чего-нибудь веселенького в нашей печальной жизни.

Мори. Опаздываешь. Гонялся по всему кварталу за почтальоном? А мы тут перемываем тебе косточки.

Дик (сверлит Энтони своим ясным глазом). Как ты сказал? Повтори, я запишу. Сегодня выкинул из первой части книги три тысячи слов.

Мори. Благородный эстет. А вот я накачивался спиртным.

Дик. Кто бы сомневался. Держу пари, вы тут битый час болтаете о выпивке.

Энтони. Мы никогда не напиваемся до беспамятства, мой юный друг.

Мори. И никогда не приводим домой дам, с которыми познакомились, будучи навеселе.

Энтони. И вообще наши дружеские пирушки носят возвышенный характер.

Дик. Только глупцы хвастают умением пить! Беда в том, что вы задержались в восемнадцатом веке, следуя примеру старых английских сквайров. Тихо напиваетесь, пока не окажетесь под столом. И никакой радости. Нет, это никуда не годится.

Энтони. Даю голову на отсечение, ты цитируешь главу шестую.

Дик. Идете в театр?

Мори. Да, намереваемся посвятить вечер глубоким размышлениям над вопросами жития. Пьеса называется коротко: «Женщина». Полагаю, многообещающее название себя оправдает.

Энтони. О Господи! Неужели так и называется? Давай лучше снова сходим в варьете.

Мори. Надоело. Я видел их представление три раза. (Обращается к Дику.) В первый раз мы вышли в антракте и отыскали изумительный бар, а когда вернулись в зал, оказалось, что попали в другой театр.

Энтони. И долго пререкались с перепуганной молодой парой. Решили, что они заняли наши места.

Дик (якобы разговаривая сам с собой). Думаю написать еще один роман и пьесу или сборник рассказов, а потом займусь музыкальной комедией.

Мори. Представляю. С заумными куплетами, которые никто не станет слушать. А критики примутся ворчать и охать, вспоминая старый добрый «Крейсер «Пинафор»»[12]. А я так и буду блистать бессмысленной фигурой в лишенном всякого смысла мире.

Дик (напыщенно). Искусство не бессмысленно.

Мори. Само по себе оно именно таковым и является, однако приобретает определенный смысл, если пытается сделать жизнь менее бессмысленной.

Энтони. Иными словами, Дик, ты играешь перед трибуной, заполненной призраками.

Мори. Как бы там ни было, постарайся, чтобы представление получилось хорошим.

Энтони (обращаясь к Мори). А по мне так зачем вообще писать, если мир такой бессмысленный? Сама попытка отыскать там какую-то цель бесполезна.

Дик. Даже если признать вашу правоту, сделайте милость, оставайтесь благопристойными прагматиками и даруйте бедному человечеству возможность сохранить инстинкт выживания. Но вам-то хочется, чтобы все согласились с софистической чушью, что вы несете?

Энтони. Именно так.

Мори. Нет, сэр! Я считаю, что всех жителей Америки, за исключением тысячи избранных, необходимо принудительно приобщить к самой строгой системе моральных ценностей. Например, к римскому католицизму. Я не критикую общепринятую мораль, но выступаю против отступивших от нее посредственностей, которые, опираясь на достижения софистики, принимают позу нравственной свободы, не имея на то ни малейшего права в силу заурядных умственных способностей.

В этот момент на сцене появляется суп, и все, что Мори намеревался изложить, так и остается невысказанным.

Ночь

Затем друзья навестили перекупщика билетов и за заоблачную цену приобрели места на новую музыкальную комедию «Бурное веселье». В фойе они задержались на несколько минут, обозревая явившуюся на премьеру толпу. Непрерывным потоком двигались меховые манто и накидки из разноцветных шелков. По рукам, шеям и бело-розовым мочкам ушей струились каплями драгоценные камни, на шелковых шляпках, которым несть числа, мерцали широкие ленты, мелькали туфельки цвета золота и бронзы, красные и лакированные черные. Проплывали высокие, тщательно уложенные, туго стянутые прически дам, лоснились напомаженные волосы ухоженных мужчин. Жизнерадостное людское море накатывало волнами, бурлило, пенилось, разражаясь оживленной болтовней и смехом, отступало и медленно вздымалось вновь, вливая сверкающий поток в сотворенное на сегодняшний вечер самими людьми озеро всеобщего веселья.

После спектакля друзья расстались: Мори намеревался потанцевать у «Шерри», а Энтони отправился домой спать.

Он медленно проталкивался сквозь толпу, наводняющую по вечерам Таймс-сквер, которая благодаря гонкам экипажей и их многочисленным приверженцам выглядела на удивление яркой и красивой, создавая атмосферу карнавала. Вокруг, словно в калейдоскопе, мелькали лица, безобразные, как смертный грех: то слишком жирные, то непомерно тощие, и все же они плыли в осеннем воздухе, будто удерживаемые собственным жарким и страстным дыханием, выплескивающимся в ночь. Энтони подумал, что, несмотря на всю вульгарность, в этих лицах чувствуется едва уловимая, ускользающая тайна. Он осторожно вдыхал аромат духов и не вызывавший неприятных ощущений запах дымивших со всех сторон сигарет. Встретился взглядом с юной темноволосой красавицей, одиноко сидевшей в закрытом такси. В сгущающихся сумерках ее глаза наводили на мысли о ночи и фиалках. На короткое мгновение в душе Энтони всколыхнулось полузабытое воспоминание об оставшемся далеко в прошлом дне.

Мимо прошли два молодых еврея. Они громко разговаривали, вытягивая шеи, и с глупым высокомерием поглядывали по сторонам. Фигуры обтягивали слишком облегающие костюмы, которые еще кое-где считались модными, отложные воротнички со стойкой врезались в кадыки, на ногах красовались серые гетры, а набалдашники трости сжимали руки в серых же перчатках.

Промелькнула пожилая дама, которую, словно корзину с яйцами, тащили под руки двое мужчин, оживленно повествующих о чудесах Таймс-сквер. Они тараторили так быстро, что женщина, желая проявить интерес к рассказу обоих, крутила головой, будто перекатывалась увлекаемая ветром высохшая апельсиновая кожура.

– Мама, вот это Астор!

– Смотри, вот объявление о гонках на экипажах…

– А вот тут мы сегодня были. Да нет же, вон там!

– Боже правый!

– Принимай все близко к сердцу, и высохнешь в щепку, – узнал Энтони популярную в этом году шутку, которую произнес рядом чей-то скрипучий голос.

– А я ему говорю, вот так прямо и говорю…

Мимо с тихим шорохом проезжали такси, слышался несмолкаемый смех, хриплый, как воронье карканье, сливаясь с гулом подземки. И над всем этим царил круговорот огней, которые то становились ярче, то тускнели, разлетаясь жемчужной россыпью, образуя сверкающие круги и полосы, складываясь в уродливые гротескные фигуры, покрывающие небо причудливой резьбой.

С чувством облегчения Энтони свернул в затишье, сквозившее с пересекающей магистраль улицы, миновал булочную, при которой имелся небольшой ресторанчик. В окне виднелся автоматический вертел с дюжиной вращающихся куриных тушек, а из дверей шел аромат горячей выпечки. Следующий дом, где находилась аптека, источал запахи лекарств и пролитой содовой, а к ним примешивалось слабое благоухание от прилавка с косметикой. Потом на пути была душная китайская прачечная с облаками пара, она еще работала и пахла выглаженным бельем и чем-то неуловимо азиатским. Все это произвело на Энтони удручающее впечатление, и, дойдя до Шестой авеню, он заглянул в находившуюся на углу табачную лавку. После ее посещения настроение заметно улучшилось. Окутанная облаками синего дыма табачная лавка настраивала на жизнерадостный и бодрый лад, приглашая потратиться на приятную роскошь.

Добравшись до своей квартиры, Энтони уселся в темноте у открытого окна и выкурил последнюю сигарету. Впервые за прошедший год он почувствовал, что жизнь в Нью-Йорке может быть весьма приятной. Определенно, в этом городе есть редко встречающаяся жгучая, почти южная пряность. И все же порой здесь бывает тоскливо и одиноко. Энтони, выросший в одиночестве, в последнее время научился его избегать, стараясь занять все вечера. Если никакой встречи не намечалось, он спешил в один из клубов в поисках общения. Да, чего-чего, а одиночества здесь хватало…

Сигарета еще тлела в руке, обволакивая белесоватым дымом складки тонких штор, а часы на церкви Святой Анны, что находилась чуть дальше по этой же улице, с раздражительностью элегантной дамы уже пробили час ночи. Из соседнего, погруженного в сон квартала донесся барабанный грохот. Если бы Энтони потрудился выглянуть из окна, то увидел бы вылетевший из-за угла поезд, который, подобно разгневанному орлу, несся в темноте. Энтони пришел на память недавно прочитанный фантастический роман, где города бомбили с летающих по воздуху поездов. На мгновение он представил, что Вашингтон-сквер объявил войну Центральному парку и надвигающаяся с севера угроза несет с собой кровавые сражения и сеет смерть. Но поезд умчался вдаль, разрушая иллюзию. Барабаны грохотали все тише, а потом некоторое время слышался только клекот улетающего орла.

С Пятой авеню доносились звон колокольчиков и приглушенное гудение автомобильных рожков, но на его улице стояла тишина, и Энтони чувствовал себя защищенным от всех опасностей, которые таит жизнь. Вот дверь его квартиры, длинный коридор и главный защитник – спальня. И никакой опасности! Причин для страха нет! Падающий в окно свет фонаря в этот час похож на лунное сияние, только еще ярче и прекраснее.

В раю. Взгляд в прошлое

Красота, рождающаяся раз в сто лет, сидела в неком подобии находящейся под открытым небом приемной, сквозь которую проносились порывы прозрачного ветерка и время от времени пролетала запыхавшаяся звезда. Звезды заговорщически подмигивали Красоте, а ветер без устали трепал волосы. Она была непостижимой, так как ее душа и натура составляли единое целое и красота тела выражала сущность души. Философы на протяжении многих столетий стремятся отыскать такое единство. А она сидела в этом зале ожидания среди ветров и звезд уже сто лет, в мире и покое занимаясь самосозерцанием.

Наконец Красота узнала, что ей предстоит родиться заново. Вздохнув, она завела долгую беседу с неким Голосом, который принес непорочный ветер. Их разговор продолжался много часов, и здесь я намерен привести лишь короткий отрывок.

Красота (едва заметно шевеля губами, ее взор, как обычно, устремлен в себя). Куда мне предстоит отправиться теперь?

Голос. В незнакомую страну, которую ты прежде не видала.

Красота (недовольным тоном). Ненавижу врываться в неизвестные цивилизации. И сколько же времени предстоит провести там на сей раз?

Голос. Пятнадцать лет.

Красота. Как называется это место?

Голос. Самая богатая и прекрасная страна в мире, край, где мудрейшие немногим умнее последних глупцов, земля, в которой разум правителей невинен, как у младенцев, а законодатели верят в Санта-Клауса, где уродливые женщины властвуют над сильными мужчинами.

Красота (в изумлении). Как ты сказал?

Голос (удрученно). Воистину печальное зрелище. Женщины с безобразными срезанными подбородками и бесформенными, как лепешка, носами расхаживают средь бела дня и командуют: «Делай то! Делай это!» И все мужчины, даже самые богатые, покорно подчиняются воле своих женщин, к которым высокопарно обращаются не иначе как «миссис такая-то» или «моя супруга».

Красота. Не может быть! Разумеется, я могу понять, когда идет речь о покорности прелестным женщинам. Но толстухи или уродливые худышки? Неужели подчиняются даже женщинам с морщинистыми впалыми щеками?

Голос. Именно так.

Красота. А как же я? Что меня там ждет?

Голос. Путь предстоит нелегкий, если уместно так выразиться.

Красота (выдержав паузу, разочарованно). Почему не отправить меня в знакомые страны, в края, где растет виноград и живут мужчины, умеющие произносить сладкие речи? Или туда, где море и множество кораблей?

Голос. Предполагается, что в скором времени их ждут иные дела.

Красота. Ах, как жаль!

Голос. Твое пребывание на земле, как всегда, станет паузой между двумя чрезвычайно важными событиями, отраженными в зеркале мироздания.

Красота. Скажи, а кем я буду?

Голос. Поначалу предполагалось, что ты явишься киноактрисой, но потом это оказалось нецелесообразным. Последующие пятнадцать лет ты проживешь под маской так называемой девушки из общества.

Красота. А что это значит?

Здесь к пению ветра примешивается новый звук, наводящий на мысль, что Голос решил почесать голову.

Голос (после длительной паузы). Ну, нечто вроде липовой аристократки.

Красота. Липовой? Что это значит?

Голос. И это тебе предстоит узнать в стране, куда вскоре отправишься. Там найдется много чего липового. Кстати, и к твоим поступкам и всему поведению тоже подойдет это слово.

Красота (с безмятежным видом). Как вульгарно.

Голос. На самом деле все еще гораздо вульгарнее. В эти пятнадцать лет ты прославишься как «дитя рэгтайма», «эмансипе», «джаз-беби» и «беби-вамп» и исполнишь новые танцы не менее грациозно, чем танцевала старые.

Красота (шепотом). А мне заплатят?

Голос. Да, как всегда – любовью.

Красота (с легким смешком, от которого едва заметно шевельнулись губы). Мне понравится называться «джаз-беби»?

Голос (рассудительно). Очень понравится…

Здесь разговор обрывается. Красота по-прежнему сидит неподвижно, звезды замирают в благоговейном восторге, а прозрачный и чистый порывистый ветер треплет ей волосы.

Диалог, приведенный выше, состоялся за семь лет до дня, в который Энтони, сидя у окна в своей квартире, будет прислушиваться к колокольному перезвону на церкви Святой Анны.

Глава вторая

Портрет сирены

Месяц спустя на Нью-Йорк опустились бодрящие холода, а вместе с ними пришел ноябрь, который принес три ответственных футбольных матча и изобилие мехов, колышущихся бескрайним потоком по Пятой авеню. С наступлением заморозков город охватило чувство напряженности и сдержанного возбуждения. Теперь каждое утро Энтони получал по почте приглашения. Три дюжины целомудренных представительниц женского пола из высшего слоя общества заявляли если не о явном желании, то по крайней мере о способности родить детей трем дюжинам миллионеров. Пять дюжин добродетельных девиц из следующего, более низкого слоя отважно сообщали не только о своей пригодности, но и о серьезных притязаниях в отношении вышеупомянутых трех дюжин молодых людей и, разумеется, приглашали на все девяносто шесть званых вечеров. Как и друзей семейств, из которых происходили юные дамы, а также знакомых, приятелей по колледжу и жаждущих попытать счастья рьяных юношей со стороны. Существовал и третий слой, обитающий на городских окраинах, Ньюарка и других городов Нью-Джерси до сурового Коннектикута, но не имеющий никаких шансов в районе Лонг-Айленда. Были и слои, расположившиеся еще ниже, у самого городского дна: от Риверсайда до Бронкса еврейских невест выводили в иудейское общество в предвкушении встречи с подающим надежды молодым брокером или ювелиром с последующим кошерным бракосочетанием. Ирландские девицы на выданье, получив наконец официальное разрешение, бросали взгляды на молодых политиков из Таммани-холла, благочестивых предпринимателей и повзрослевших мальчиков из церковного хора.

Как и следовало ожидать, весь город заразился атмосферой ожидания и надежды. И девушки из рабочей среды, бедные дурнушки, упаковывающие мыло на фабриках или демонстрирующие наряды и украшения в крупных магазинах, мечтали обрести в царившей той зимой кутерьме, от которой захватывало дух, своего вожделенного мужчину. Так неумелый вор-карманник тешит себя надеждой, что в карнавальной толчее его шансы на успех возрастают. И задымили трубы, и наросли новые слои грязи от подземки. Актрисы играли в новых пьесах, издатели напечатали новые книги, а Айрин и Вернон Каслы выступили с новыми танцами. Железные дороги выпустили новые расписания поездов с новыми ошибками вместо старых, к которым обладатели сезонных билетов уже успели привыкнуть.

Весь город выходил в свет!

Однажды, прогуливаясь под серо-стальным небом Сорок второй улицы, Энтони неожиданно столкнулся с Ричардом Кэрамелом, который вышел из парикмахерской отеля «Манхэттен». Стоял первый по-настоящему холодный день, и Кэрамел был одет в отороченное овчиной пальто до колен, какие с давних пор носит рабочий люд на Среднем Западе и которые только что начали входить в моду. Из-под полей мягкой шляпы сдержанного темно-коричневого цвета горел, подобно топазу, ясный глаз. Кэрамел радостно бросился к Энтони и принялся хлопать того по плечам скорее из желания согреться, а не ради шалости. После непременного рукопожатия Дик разразился речью:

– Чертовски холодно. Весь день трудился как проклятый, пока комната совсем не выстудилась, и я испугался, что заработаю пневмонию. Окаянная домохозяйка экономит на угле и появилась только после того, как я полчаса орал на лестнице. Принялась оправдываться, что да как. Господи! Поначалу она меня взбесила, а потом вдруг пришло в голову, что из нее получится яркий персонаж, вот и начал делать заметки, пока старуха разглагольствовала. Так, чтобы не заметила, будто я просто что-то записываю.

Он схватил Энтони под руку и потащил по Мэдисон-авеню.

– Куда это мы идем?

– Да так, никуда, просто прогуливаемся.

– Что толку в такой прогулке? – удивился Энтони.

Они остановились, глядя друг на друга в упор, и Энтони вдруг представил, что, вполне вероятно, от холода его лицо стало таким же отталкивающим, как у Дика Кэрамела. Нос у приятеля сделался малиновым, выпуклый лоб посинел, а разные глаза покраснели и слезились. Постояв мгновение, друзья двинулись дальше.

– Замечательно поработал над романом, – с многозначительным видом сообщил Дик, глядя себе под ноги. – Но надо иногда выходить на люди. – Он бросил на Энтони извиняющийся взгляд, словно ища поддержки. – Мне необходимо выговориться. Полагаю, очень мало людей, способных по-настоящему думать о серьезных вещах. То есть сесть и погрузиться в размышления, в результате чего рождаются идеи. Мне лучше всего думается, когда я пишу или разговариваю. Главное – начать что-нибудь отстаивать или возражать и спорить… как считаешь?

Энтони что-то невнятно буркнул, осторожно высвобождая руку.

– Тебя, Дик, я еще могу на себе тащить, но что до пальто…

– Хочу сказать, – с серьезным видом продолжал Ричард Кэрамел, – что на бумаге уже в первом абзаце рождается мысль, которую ты собираешься отбросить в сторону или же развить дальше. В разговоре в твоем распоряжении последнее высказывание собеседника… когда же просто размышляешь, идеи следуют чередой одна за другой, как картинки в волшебном фонаре, где каждая последующая вытесняет предыдущую.

Друзья миновали Сорок пятую улицу, чуть замедлили шаг и закурили, выдыхая огромные облака дыма и пара.

– Давай зайдем в «Плазу» и выпьем по эггногу, – предложил Энтони. – Тебе пойдет на пользу. Свежий воздух выгонит вредоносный никотин из легких. Ну что, согласен? А по дороге можешь рассказывать о своей книге.

– Не хочу, если это наводит на тебя скуку. То есть нет нужды делать мне одолжение. – Слова торопливо выскакивали одно за другим, и несмотря на старания придать лицу безразличное выражение, оно обиженно сморщилось.

– Наводит скуку? Да что ты! Вовсе нет! – вынужденно запротестовал Энтони.

– У меня есть кузина, – начал Дик, но Энтони не дослушал и, широко расставив руки, с ликованием воскликнул:

– Изумительная погода, верно? Заставляет чувствовать себя десятилетним мальчишкой. То есть именно такие ощущения следовало бы испытывать в десять лет. Сногсшибательно! О Господи! Вот я властвую над миром, а в следующее мгновение играю в нем роль шута. Сегодня мир принадлежит мне, и все так легко, так легко. Даже Пустота!

– У меня кузина живет в отеле «Плаза». Прелестная девушка, пользуется популярностью в обществе. Можем зайти. Она проводит здесь зиму вместе с родителями. Во всяком случае, в последнее время…

– Не знал, что у тебя появились кузины в Нью-Йорке.

– Ее зовут Глория. Она из Канзас-Сити. Матушка – практикующая билфистка[13], а отец несколько туповат, зато истинный джентльмен.

– Что они собой представляют? Подходящий литературный материал?

– Во всяком случае, стараются. А папаша то и дело твердит, что недавно встретил потрясающий персонаж для романа. Потом примется рассказывать о каком-то придурковатом приятеле и непременно закончит словами: «Вот настоящий герой, словно для тебя создан! Почему его не описать? Всем будет интересно». Или начнет распространяться о Японии, Париже или другом всем известном месте, а при этом приговаривает: «А написал бы ты об этом месте? Так и просится в роман или рассказ!»

– А девушка? – небрежно поинтересовался Энтони. – Глория… Глория, как ее там?

– Гилберт. Да ты о ней слышал. Глория Гилберт. Посещает вечера танцев в колледжах. В общем, девушка известная.

– Слышал это имя.

– Симпатичная. По правде сказать, чертовски хорошенькая.

Они дошли до Пятидесятой улицы и свернули на Пятую авеню.

– Вообще-то молоденькие девушки меня не интересуют, – нахмурился Энтони.

Он слукавил. Хотя Энтони и считал, что среднестатистическая дебютантка день напролет говорит и думает о перспективах, которые для нее откроет в течение следующего часа огромный мир, любая девушка, зарабатывающая на жизнь красивой внешностью, вызывала у него огромный интерес.

– Глория обворожительна… и совсем глупенькая.

Энтони саркастически фыркнул:

– Хочешь сказать, кузина не способна вести беседы на литературные темы?

– Вовсе нет.

– Слушай, Дик, сам знаешь, что в твоем понимании подразумевается под умственными способностями женщины. Серьезные молодые девицы, которые сядут с тобой в уголке и с глубокомысленным видом заведут разговор о жизни. Из тех, что в шестнадцать лет с важными физиономиями спорят, можно целоваться или нет, и прилично ли для первокурсника пить пиво.

Ричард Кэрамел имел вид человека, оскорбленного в лучших чувствах. Его нахмуренное лицо еще больше сморщилось, став похожим на мятую бумагу.

– Нет… – начал он, но Энтони безжалостно перебил:

– Да-да, именно так. Те, что и сейчас разбежались по углам и обсуждают новоиспеченного скандинавского Данте, творения которого появились в английском переводе.

Дик повернулся к приятелю, все его лицо странным образом опало, и в обращенном к Энтони вопросе слышалась мольба:

– Да что случилось с тобой и Мори? Разговариваете, будто я существо низшего сорта, эдакий дурачок.

Энтони смутился, но он замерз и чувствовал себя неуютно, а потому решил, что лучшая защита – нападение.

– Дик, речь идет вовсе не о твоих умственных способностях.

– Разумеется, о них! – сердито воскликнул Дик. – И вообще, что ты хочешь сказать? Почему это они не имеют значения?

– Возможно, твои знания слишком обширны, чтобы выразить их пером.

– Так не бывает.

– Я вполне могу представить человека, – настойчиво продолжал свою мысль Энтони, – знания которого слишком велики и не соответствуют его таланту. Взять, к примеру, меня. Представь, что я мудрее тебя, но менее талантлив, а потому не могу членораздельно выразить свои мысли. У тебя же, напротив, имеется достаточно воды, чтобы наполнить ведро, а к тому же есть и само ведро.

– Ничего не понимаю, – пожаловался Дик упавшим голосом. Он пришел в полное смятение, и все выпуклости на его теле стали еще заметнее, словно в знак протеста. С обиженным видом он уставился на Энтони, загораживая дорогу прохожим, которые награждали его возмущенными взглядами.

– Я всего лишь хочу сказать, что, обладая талантом Уэллса, можно осилить мысли Спенсера. Однако если талант рангом ниже, следует с благодарностью заняться более мелкими идеями, и чем уже взгляд на предмет, тем увлекательнее ты его опишешь.

Дик задумался, не в силах оценить суровую критику, содержащуюся в словах приятеля. А Энтони продолжал свою речь с легкостью, которая время от времени так и рвалась в свободный полет. Темные глаза сияли на худощавом лице, подбородок вздернулся вверх, голос стал громче, и сам он будто стал выше ростом.

– Скажем, я полон гордости, благоразумия и мудрости – ни дать ни взять афинянин среди греков. И все же я могу потерпеть неудачу, где человек с более скромными достоинствами преуспеет. Ведь он способен подражать, что-то приукрасить, проявить восторг и вселяющую надежду склонность к созиданию. А моему гипотетическому «я» гордость не позволит унизиться до подражания, оно слишком благоразумно, чтобы восторгаться, и чувствует себя слишком искушенным, чтобы стать утопистом, в высшей степени греком, натуре которого противно украшательство.

– Значит, по-твоему, творение художника не является плодом его собственного ума?

– Нет, он, если может, совершенствует свое заимствование в области стиля, выбирая из собственной интерпретации окружающего мира наиболее подходящий для себя материал. В конечном итоге любой писатель занимается своим ремеслом, потому что таков его образ жизни. И не говори, что тебе нравится вся эта чепуха о «божественном предназначении художника».

– Да мне как-то непривычно употреблять применительно к себе слово «художник».

– Дик, – обратился Энтони к приятелю, меняя тон, – хочу попросить у тебя прощения.

– За что?

– За неуместный всплеск эмоций. Я правда сожалею. Разболтался тут из желания покрасоваться.

– Вот я и говорю, что в душе ты филистер, – немного успокоившись, заметил Дик.

На город уже опустились сумерки, и друзья, укрывшись за белыми стенами отеля «Плаза», не спеша наслаждались густым эггногом с обильной желтой пеной. Энтони бросил взгляд на собеседника. Нос и лоб Ричарда Кэрамела постепенно приобретали естественную окраску: с первого сходила краснота, а со второго – синюшная бледность. Посмотрев в зеркало, Энтони с радостью отметил, что его собственная кожа не претерпела изменений. Напротив, на щеках играл легкий румянец, и вдруг подумалось, что никогда еще он не выглядел так хорошо.

– Все, мне достаточно, – заявил Дик тоном спортсмена на тренировке. – Хочу подняться наверх и навестить Гилбертов. Пойдешь со мной?

– Ну, вообще-то я не прочь. Если только не отдашь меня на заклание родителям, а сам уединишься в укромном уголке с Дорой.

– Ее зовут не Дора, а Глория.

Портье сообщил по телефону об их приходе. Поднявшись на десятый этаж, приятели прошли извилистым коридором и постучали в дверь номера 1088. Им открыла дама средних лет, миссис Гилберт собственной персоной.

– Как поживаете? – Она говорила на принятом между американскими светскими дамами языке. – Страшно рада вас видеть…

Дик торопливо выдавил пару междометий.

– Мистер Пэтч? Входите же, оставьте пальто здесь. – Она показала на стул, переходя на умильный тон, перемежающийся смешками с придыханием. – Прелестно, в самом деле прелестно. Что же, Ричард, вы так долго нас не навещали? Нет! Нет! – Односложные восклицания служили отчасти ответом на невнятные оправдания Ричарда, отчасти средством для заполнения пауз. – Присаживайтесь и расскажите, чем занимались все это время.

Потом пришлось обмениваться дежурными фразами, стоя кланяться и изображать на лице беспомощные в своей глупости улыбки, думая лишь о том, когда же хозяйка наконец сядет и можно будет с облегчением погрузиться в кресло и приступить к приятной беседе.

– Полагаю, причиной всему ваша занятость… впрочем, могут быть и другие, – предположила миссис Гилберт с несколько двусмысленной улыбкой. Намеком «впрочем, могут быть и другие» она приводила в равновесие и гармонию остальные более шаткие высказывания. У нее в запасе имелась еще пара подобных фраз: «во всяком случае, так мне кажется» и «совершенно очевидно». Миссис Гилберт применяла их по очереди, что превращало каждое ее замечание в обобщенную точку зрения на жизнь, будто после тщательного подсчитывания всех причин она наконец указывала пальцем на главную.

Энтони отметил, что лицо Ричарда Кэрамела приобрело вполне приличный вид. Лоб и щеки снова стали телесного цвета, нос тоже не выделялся, скромно стушевавшись на их фоне. Он сверлил тетушку ярко-желтым глазом с преувеличенным вниманием, которое молодые мужчины обычно проявляют ко всем особам женского пола, больше не представляющим для них никакой ценности.

– Вы тоже писатель, мистер Пэтч? Возможно, все мы погреемся в лучах славы, доставшейся Ричарду. – Миссис Гилберт сопроводила свои слова легким смешком. – А Глории нет дома, – сообщила она, будто изрекая аксиому, из которой намеревалась сделать дальнейшие выводы. – Где-то танцует. Вечно куда-то бежит, торопится. Я говорю, что так нельзя. Не понимаю, как она все это выдерживает. Танцует день и ночь напролет, пока не доведет себя до полного истощения и не превратится в тень. Отец сильно обеспокоен ее образом жизни.

Миссис Гилберт наградила улыбкой обоих гостей, и те улыбнулись в ответ.

Энтони вдруг осознал, что миссис Гилберт состоит из чередующихся полуокружностей и парабол, наподобие тех фигур, что сообразительные умельцы творят с помощью пишущей машинки: голова, руки, грудь, бедра и лодыжки представляли собой расположенные ярусами округлости, являвшие ошеломляющее зрелище. Она выглядела ухоженной и опрятной, с красивой сединой искусственного происхождения и крупным лицом, на котором приютились выцветшие с годами голубые глаза и украшали едва заметные белесые усики.

– Я всегда говорила, – обратилась она к Энтони, – что у Ричарда душа древняя.

Наступила напряженная пауза, во время которой Энтони размышлял над каламбуром по поводу того, как жизнь потрепала Дика.

– У всех нас души имеют разный возраст, – с сияющим видом продолжила миссис Гилберт. – Во всяком случае, я думаю именно так.

– Вполне возможно, – согласился Энтони, изображая живую заинтересованность столь многообещающей гипотезой.

– А вот у Глории душа юная и легкомысленная, это совершенно очевидно. У нее полностью отсутствует чувство ответственности.

– Она блистательна, тетя Кэтрин, – любезно возразил Ричард. – Чувство ответственности ее бы только испортило. Глория для этого слишком красива.

– Ну, не знаю, – призналась миссис Гилберт. – Только вижу, что она все время куда-то бежит, бежит.

Обсуждение частых отлучек Глории, которые рассматривались как серьезный недостаток, прервал скрип поворачивающейся дверной ручки, после чего в комнате появился мистер Гилберт.

Это был низенький человек с белым облачком усов, пристроившихся под весьма заурядным носом. Он достиг стадии, когда ценность человека как существа общественного сошла на нет и уже начался отсчет в обратную сторону. Его бредовые идеи волновали умы двадцать лет назад, а мышление плелось, спотыкаясь, в фарватере передовиц ежедневных газет. По окончании не самого известного, но устрашающего своими строгими правилами университета где-то на Западе он занялся производством целлулоида, и так как для этого бизнеса было достаточно весьма скромных умственных способностей, мистер Гилберт преуспел, и дела его несколько лет шли хорошо, до 1911 года. Именно тогда он отказался от контрактов с кинопромышленностью, отдав предпочтение весьма ненадежным личным договоренностям. К 1912 году киноиндустрия задумала его «проглотить», однако в тот раз, выражаясь фигурально, мистеру Гилберту удалось, опасно балансируя, удержаться на кончике ее языка. В настоящее время он являлся управляющим дочерней компанией по производству кинопленки на Среднем Западе, проводил полгода в Нью-Йорке, а остальное время в Канзас-Сити и Сент-Луисе. Мистер Гилберт свято верил, что совсем скоро подвернется счастливый случай, который изменит жизнь в лучшую сторону. Супруга и дочь придерживались того же мнения.

Поведение Глории вызывало неодобрение мистера Гилберта. Девушка постоянно задерживалась по вечерам, никогда толком не ела, и вся ее жизнь представляла собой сплошной сумбур. Однажды в ответ на замечание дочь выразила свое раздражение в словах, о наличии которых в лексиконе молодой девушки он и не подозревал. С женой дело обстояло проще. После пятнадцати лет непрерывной партизанской войны мистер Гилберт одержал верх над супругой. Все эти годы шло сражение между беспорядочным оптимизмом и упорядоченной тупостью, где победу мистеру Гилберту принесла его способность перемежать речь бессчетным количеством «да», способным отравить любую беседу.

– Да-да-да-да, – заводил он, – да-да-да. Дай соображу. Это было летом… Постой-ка… летом девяносто первого или девяносто второго года. Да-да-да…

Пятнадцатилетнее «даканье» вымотало миссис Гилберт, а последующие пятнадцать лет беспрерывного словоблудия, сопровождаемого щелчками пальцев, сбивающих пепел с тридцати двух тысяч сигар, добили ее окончательно. И тут она пошла на последнюю в супружеской жизни уступку мужу, которая стала окончательной и полной в сравнении с первой, когда она согласилась выйти за него замуж. Миссис Гилберт стала слушать супруга, убеждая себя, что прожитые годы сделали ее более терпимой, тогда как на самом деле они уничтожили остатки духовных сил, которыми эта женщина некогда обладала.

– Это мистер Пэтч, – представила она Энтони мужу.

Старик и юноша пожали друг другу руки. Рука мистера Гилберта была мягкой и вялой, словно грейпфрут, из которого выжали сок. Затем настал черед обмена приветствиями между супругами. Мистер Гилберт сообщил жене, что на улице похолодало, а он прогулялся до газетного киоска на Сорок четвертой улице, чтобы купить издаваемую в Канзас-Сити газету. Намеревался вернуться на автобусе, но решил, что слишком холодно. «Да-да-да, слишком холодно».

Миссис Гилберт придала пикантности этому приключению, выразив восхищение мужеством, которое проявил супруг, бросивший вызов стихии.

– Да ты настоящий храбрец! – с умилением воскликнула она. – Просто герой! Я бы ни за что на свете не вышла на улицу в такую стужу.

Мистер Гилберт с истинно мужским бесстрастием проигнорировал благоговейный трепет, который вызвал у супруги, и, устремив взор на молодых людей, с ликующим видом принялся подталкивать их к продолжению разговора о погоде. Ричарда Кэрамела призвали вспомнить ноябрь в Канзасе. Однако едва тот успел открыть рот, как нить беседы перехватил сам инициатор и принялся занудливо обсасывать предложенную тему со всех сторон, пока не лишил разговор остатков живости.

Для начала он выставил на обсуждение древний как мир тезис, что дни в неких краях были теплыми, а ночи приятно прохладными, затем решил вычислить точное расстояние между двумя пунктами на неведомой железной дороге, названия которых по неосторожности упомянул Дик. Энтони, устремив на мистера Гилберта внимательный взгляд, начал впадать в гипнотическое состояние, куда незамедлительно ворвался жизнерадостный голос собеседника:

– По-моему, холод в здешних краях усугубляется сыростью и прямо-таки пробирает до костей.

Поскольку это же замечание, но приправленное соответствующим количеством «да» уже вертелось у мистера Гилберта на языке, его вряд ли можно упрекнуть в резкой смене темы разговора:

– А где Глория?

– Ждем с минуты на минуту.

– Вы знакомы с моей дочерью, мистер?..

– Не имел удовольствия, но много слышал о ней от Дика.

– Они с Ричардом двоюродные брат и сестра.

– Вот как? – Энтони выдавил улыбку. Он не привык к обществу старших по возрасту людей, и рот уже начало сводить от вымученных проявлений веселья. И правда, как приятно узнать, что Дика и Глорию связывают узы родства. В следующее мгновение он ухитрился бросить полный отчаяния взгляд на приятеля.

Ричард Кэрамел выразил сожаление, что настало время прощаться.

Миссис Гилберт страшно огорчило это известие.

Мистер Гилберт тоже счел его весьма прискорбным.

Миссис Гилберт не преминула развить эту мысль, сообщив, что визит молодых людей доставил несказанную радость, пусть они и застали дома только пожилую даму, которой возраст не позволяет пофлиртовать с гостями. Энтони и Дик, видимо, сочли остроту забавной, так как смеялись в течение целого музыкального такта размером в три четверти.

Ведь они заглянут еще?

– О да, непременно.

– Глория страшно расстроится!

– До свидания…

– До свидания…

Улыбки!

Еще улыбки!

Хлопает дверь!

Двое безутешных юношей движутся по коридору десятого этажа отеля «Плаза» в сторону лифта.

Дамские ножки

За очаровательной леностью, любовью к праздности и изящной насмешливостью Мори скрывались на удивление зрелая целеустремленность и упорство. Еще в колледже он заявил, что намерен провести три года в путешествиях, последующие три года повеселиться всласть, а затем, не откладывая в долгий ящик, несметно разбогатеть.

Три года странствий остались позади. Он изучил земной шар с настойчивой пытливостью, исключающей любое проявление стихийности, – ни дать ни взять ходячий путеводитель Бэдекера в человеческом обличье. У любого другого подобные действия расценивались бы как проявление педантизма, но в случае с Мори они приобретали некий загадочный смысл, направленный на осуществление важной цели. Будто Мори Ноублу было предначертано судьбой стать подобием Антихриста, дабы обойти всю землю вдоль и поперек и увидеть миллиарды человеческих существ, которые плодятся, убивают друг друга и плачут.

Вернувшись в Америку, он с таким же упорством и рвением пустился на поиски развлечений. Мори, который никогда прежде не выпивал за один раз больше пары коктейлей или пинты вина, приучил себя пить так, как если бы взялся самостоятельно изучать греческий язык. Словно алкоголь, подобно греческому языку, способен открыть путь к сокровищнице новых ощущений, неизведанных психических состояний и манеры поведения в минуты радости и горя.

Образ жизни Мори являлся предметом эзотерических размышлений. Он снимал три комнаты в холостяцкой квартире на Сорок четвертой улице, но появлялся там нечасто. Телефонистка получила четкие указания никого с ним не соединять без предварительного сообщения имени. Ей также передали список полудюжины людей, для которых Мори постоянно отсутствовал, и еще один список с таким же количеством имен, для которых он был дома всегда. Первыми во втором списке значились Энтони Пэтч и Ричард Кэрамел.

Мать Мори жила с его женатым братом в Филадельфии, куда он обычно уезжал на выходные, а потому Энтони страшно обрадовался, когда одним субботним вечером, бродя в приступе тоски по зябким неприветливым улицам, заглянул в Молтон-Армз и застал мистера Ноубла дома.

Его настроение поднималось на глазах, опережая стремительно мчащийся вверх лифт. Как чудесно, невообразимо прекрасно встретиться и поболтать с Мори, а тот, в свою очередь, искренне обрадуется визиту приятеля. Друзья будут смотреть друг на друга, скрывая за добродушной насмешкой светящееся во взгляде чувство глубокой привязанности. Будь сейчас лето, они бы прогулялись, расстегнув воротнички, лениво потягивали бы из высоких стаканов коктейль «Том Коллинз» и смотрели не слишком увлекательное, вялое представление в каком-нибудь окутанном августовской праздностью кабаре. Но за окном стоял холод, между высокими зданиями свистел ледяной ветер, а по улицам прогуливался декабрь, и, стало быть, куда приятней скоротать вечер вместе с другом при неярком свете лампы и пропустить по стаканчику виски «Олд Бушмилл» или ликера «Гранд Марнье». По стенам комнаты, подобно церковным ризам, мерцают корешки книг, а похожий на большого кота Мори развалился в кресле, излучая вокруг себя божественную апатию.

Наконец-то добрался! Стены комнаты сомкнулись вокруг Энтони, обволакивая теплом. Сияние ума, обладающего мощным даром убеждения, внешняя невозмутимость, схожая с той, что встречается на Востоке, согрели неприкаянную душу Энтони, подарив покой, который можно обрести только в обществе глупой женщины. Надо либо все понимать, либо принимать как должное. Подобный божеству, похожий на царственного тигра Мори заполнил собой все пространство. Ветер за окном стих, а медные подсвечники на каминной полке сияли, словно перед алтарем.

– Что тебя сегодня задержало? – Энтони развалился на мягком диване, упершись локтями в подушки.

– Вернулся домой час назад. Чаепитие с танцами. Вот припозднился и не успел на поезд в Филадельфию.

– Странно, что тебя хватило так надолго.

– Действительно. А чем ты занимался?

– Джеральдин. Маленькой билетершей у Китса. Да я о ней рассказывал.

– Понятно!

– Нанесла визит около трех и просидела до пяти. Занятное существо. Что-то меня в ней трогает. Полная глупышка.

Мори хранил молчание.

– Как ни странно, – продолжил Энтони, – но по отношению ко мне и вообще, насколько я знаю, Джеральдин – образец добродетели.

С Джеральдин, девушкой с неопределенным образом жизни и тягой к перемене обстановки, он познакомился около месяца назад. Ее случайно представили Энтони, и девушка показалась ему забавной, а еще понравились целомудренные, легкие, как прикосновение эльфа, поцелуи, которыми Джеральдин осыпала его на третий вечер знакомства, когда они ехали в такси по Центральному парку. О ее семье Энтони имел расплывчатое представление, знал только, что есть где-то дядя с тетей, с которыми она делит квартиру в лабиринте улиц с сотыми номерами. Она была общительной, без неожиданностей, в меру задушевной и оказывала на Энтони успокаивающее действие. Более близких отношений он не искал, не желая экспериментировать, и поступал так не по соображениям нравственности, а из боязни любой привязанности, способной нарушить плавное течение жизни, которая становилась все безмятежнее.

– У Джеральдин два излюбленных трюка, – поведал Энтони другу. – Она навешивает волосы на глаза, а потом сдувает их в сторону, а еще говорит «Ты спя-я-я-тил!» всякий раз, когда слышит что-либо выше своего понимания. Меня это приводит в восторг. Наблюдаю за ней часами, теряясь в догадках, какие еще маниакальные симптомы обнаружатся с ее помощью в моем воображении.

Мори пошевелился в кресле и заговорил:

– Удивительно, что подобный человек может жить в нашей сложной цивилизации, практически не имея о ней представления. Такая женщина воспринимает вселенную с полным безразличием, как нечто совершенно обыденное. Ей чуждо все, от влияния идей Руссо на человечество до формирования цен на собственный ужин. Ее вырвали из века копьеносцев и перенесли к нам, где предлагают, вооружившись луком, принять участие в дуэли на пистолетах. Можно отбросить целый исторический пласт, а она не почувствует никакой разницы.

– Вот бы наш Ричард о ней написал.

– Энтони, ты же понимаешь, что она того не стоит.

– Как и все прочие, – откликнулся, зевая, Энтони. – Знаешь, сегодня я поймал себя на мысли, что верю в Ричарда. Если он заинтересуется людьми, а не идеями и станет черпать вдохновение из жизни, а не искусства, его талант будет развиваться нормально, и, не сомневаюсь, он станет большим писателем.

– И мне думается, что свидетельством обращения к реальной жизни служит черная записная книжка, что у него появилась.

Энтони приподнялся на локте и с воодушевлением подхватил:

– Он старается идти в ногу с жизнью, как любой литератор, за исключением самых никчемных, и все же большинство из них питаются переваренной пищей. Сам сюжет или персонаж можно взять из жизни, но писатель, как правило, трактует их, основываясь на последней прочитанной книге. Например, предположим, встречает он капитана корабля и видит в нем самобытный персонаж. Однако в действительности он ищет сходство между этим капитаном и образом, который создал Ричард Генри Дана, или кто там еще пишет о капитанах кораблей. Вот почему он знает, как изобразить своего капитана на бумаге. Дик, разумеется, может описать заведомо колоритный персонаж, какие уже встречались и прежде, только способен ли он точно передать характер собственной сестры?

Следующие полчаса они посвятили обсуждению вопросов литературы.

– Классической, – выдвинул предположение Энтони, – считается удачная книга, которая выдержала испытание временем и вызывает интерес у следующего поколения. Тогда ей ничто не грозит, как стилю в архитектуре или мебели, ибо взамен скоротечной моды она обретает художественную значимость.

Через некоторое время тема себя исчерпала, так как интерес к ней со стороны обоих молодых людей не являлся профессиональным. Просто они обожали обобщения. Энтони недавно открыл для себя Сэмюэла Батлера и считал его бойкие афоризмы из записной книжки вершиной искусства критики. Мори, чей разум окончательно созрел благодаря детально разработанной жесткой жизненной позиции, был из двух друзей более мудрым, однако в целом они не сильно отличались друг от друга по умственным способностям.

С литературы они плавно перешли к перипетиям прожитого дня.

– У кого устраивали чаепитие?

– У Эберкромби.

– И почему же ты задержался? Встретил миленькую дебютантку?

– Угадал.

– Неужели? – изумился Энтони, повышая голос.

– Ну, строго говоря, она не дебютантка. Сказала, что начала выезжать в Канзас-Сити два года назад.

– Стало быть, засиделась?

– Ничего подобного, – весело запротестовал Мори. – Это слово совсем к ней не подходит. Она… в общем, она казалась там самой юной из всех.

– Однако ее опыта хватило, чтобы ты опоздал на поезд.

– Прелестное дитя.

Энтони насмешливо фыркнул:

– Ах, Мори, ты сам впадаешь в детство. Что подразумевается под словом «прелестное»?

Мори с беспомощным видом уставился в пространство.

– Ну, не могу ее точно описать. Скажу одно: она прекрасна. Удивительно живая и непосредственная. А еще она жевала желатиновые пастилки.

– Что?!

– Ну, в некотором роде тайный порок. Она очень нервная. Говорит, что всегда жует желатиновые пастилки на чаепитиях, потому что приходится долгое время находиться без движения на одном месте.

– Ну и о чем же вы говорили? О Бергсоне или билфизме? Или обсуждали аморальность уан-степа?

Мори сохранял невозмутимость, шерсть была гладкой и не дыбилась ни в одном месте.

– Мы и в самом деле затронули тему билфизма. Кажется, ее мать билфистка, хотя большей частью мы говорили о ногах.

Энтони буквально затрясся от смеха.

– О Господи! И о чьих же ногах?

– О ее. Она много рассказывала о своих ногах, будто они антикварная редкость. У меня возникло непреодолимое желание на них взглянуть.

– Она что, танцовщица?

– Нет, я выяснил, что она кузина Дика.

Энтони так резко выпрямился, что подушка, на которую он опирался, встав на дыбы, спикировала на пол, словно живое существо.

– А звать ее Глория Гилберт? – воскликнул он.

– Ну разве она не чудо?

– Затрудняюсь сказать… судя по тупости ее папаши…

– Знаешь, – решительно перебил Мори, – возможно, ее семейство наводит уныние не хуже профессиональных плакальщиков, но я склонен думать, что сама девушка – человек своеобразный и искренний. На вид заурядная выпускница Йельского университета, но на самом деле совсем другая, совершенно особенная.

– Ну-ну! – подтрунивал Энтони. – Как только Дик назвал ее безмозглой, я сразу понял, что девушка наверняка очаровательная.

– А он так и сказал?

– Клянусь. – Энтони снова насмешливо фыркнул.

– Ну, у женщины он под мозгами подразумевает…

– Это мне хорошо известно, – нетерпеливо перебил Энтони. – Он имеет в виду болтовню о литературе.

– Вот именно. Дамы из тех, которые считают ежегодный упадок нравственности в стране либо хорошим признаком, либо дурным тоном. Непременное пенсне на носу или корчат из себя невесть что. А эта девушка говорила о своих ножках, а еще о коже… о своей коже. Всегда говорит о чем-нибудь своем. Рассказала, как хочет загореть летом и насколько ей обычно удается достигнуть желаемой цели.

– И ты сидел, околдованный ее контральто?

– Контральто?! Да нет же, ее загаром! Я и сам задумался о загаре, вспомнил, какого добился оттенка, когда загорал в последний раз два года назад. Да, загорал я в прежние времена хорошо, до цвета бронзы, если память мне не изменяет.

Энтони снова откинулся на подушки, сотрясаясь от смеха.

– Ох, Мори, да она тебя здорово завела! Мори, коннектикутский спасатель. Человек с кожей цвета мускатного ореха. Потрясающе! Богатая наследница сбегает с береговым охранником, покоренная его сногсшибательной пигментацией! А потом выясняется, что в его жилах течет кровь аборигенов Тасмании!

Мори, вздохнув, поднялся с места и, подойдя к окну, отдернул занавеску.

– Метель.

Энтони, продолжая тихо смеяться, ничего не ответил.

– Снова наступила зима, – донесся от окна шепот Мори. – Мы стареем, Энтони. Мне уже двадцать семь. О Господи! Через три года будет тридцать, а потом я стану одним из тех, кого студент последнего курса называет пожилым человеком.

Энтони мгновение помолчал.

– Ты старик, Мори, – согласился он наконец. – И первым признаком стремительно приближающейся непотребной дряхлости является обсуждение девичьих ножек и загара, которому ты посвятил весь день.

Мори резким движением опустил штору.

– Идиот! – вскричал он. – И это я слышу от тебя! Так вот, юный Энтони, я сижу здесь и буду сидеть дальше, пока не вырастет следующее поколение, наблюдая, как весельчаки вроде тебя, Дика и Глории проносятся мимо в танце, распевая, любя и ненавидя друг друга. В вечном вихре движения и страстей. А меня трогает только полное отсутствие чувств и переживаний. И я буду сидеть, и будет падать снег… Эх, где же Кэрамел с его записной книжкой! Наступит еще одна зима, и мне исполнится тридцать. А ты с Диком и Глорией будешь вечно кружиться в танце и петь, пролетая мимо меня. А когда вы все исчезнете, я стану подбрасывать мысли другим Дикам и выслушивать циничные рассуждения о разочарованиях других Энтони… и, разумеется, обсуждать оттенки загара на будущее лето с другими Глориями.

В камине ярко вспыхнул огонь. Мори, отойдя от окна, помешал головешки кочергой и положил новое полено на подставку для дров, а потом вернулся в кресло, и последние слова его речи заглушил треск разгорающегося дерева, изрыгающего красно-желтые вспышки пламени.

– В конце концов, Энтони, это ты у нас юный романтик. Именно ты, в силу чрезмерной впечатлительности, боишься, что нарушится твой покой. А я делаю очередную попытку сдвинуться с места, почувствовать, что меня что-то тронуло… и даже в тысячный раз я остаюсь самим собой. И ничто… ничто на свете не способно меня расшевелить.

– И все-таки, – после затянувшейся паузы пробормотал Мори, – в этой малышке вместе с ее нелепым загаром что-то есть, нечто непостижимо древнее и вечное… совсем как я.

Тревога

Энтони сонно повернулся на кровати, вперив взгляд в пересеченное тенью оконного переплета холодное солнечное пятно на стеганом одеяле. В комнате воцарилось утро. Резной комод в углу и старинный, хранивший непроницаемый вид платяной шкаф возвышались мрачными символами, сулившими вечное забвение, и только ковер манил своей недолговечностью такие же бренные, обреченные на тление ноги. Картину дополнял Баундс, ужасно непотребный в своем мягком воротничке и такой же расплывчатый, что и облачко пара, которое выдыхал. Он стоял рядом с кроватью, устремив невозмутимый взгляд темно-карих глаз на хозяина. Баундс отпустил край одеяла, который только что энергично дергал.

– Баус! – пробормотало находившееся в состоянии полудремы божество. – Эфо фы, Баус?

– Я, сэр.

Энтони повернул голову, силясь открыть глаза, и когда в этом преуспел, с довольным видом заморгал.

– Баундс…

– Да, сэр?

– Не могли бы вы… О-ох, о Господи! – На Энтони напала неуемная зевота, от которой мозги, казалось, слиплись в плотный ком. Он сделал еще одну попытку выразить свою мысль: – Не могли бы вы прийти часам к четырем, накрыть стол для чаепития и приготовить сандвичи, ну и все прочее?

– Да, сэр.

Энтони пытался сообразить что-нибудь еще, мучаясь от удручающего недостатка вдохновения.

– Разные сандвичи, – с беспомощным видом повторил он. – Ну да, с сыром, конфитюром, а еще с курятиной и маслинами. О завтраке не тревожьтесь.

Напряжение в результате изобретательской деятельности оказалось слишком велико. Энтони устало закрыл глаза, бессильно уронив голову и расслабляя мышцы, которые успел привести в действие. Из тайников сознания выползал туманный, но неумолимый призрак предыдущей ночи. На сей раз им оказался всего лишь бесконечно долгий разговор с Ричардом Кэрамелом, который пришел к Энтони в полночь. Приятели выпили четыре бутылки пива, закусывая сухариками, а в это время Энтони слушал первую часть «Демонического любовника».

И сейчас, по прошествии многих часов, Энтони слышал чей-то голос, но отмахивался от него, так как снова накатил сон, окутывая мягкими складками и заползая во все уголки сознания.

Внезапно он проснулся от звука собственного голоса:

– Что?

– На сколько персон накрыть? – В изножье кровати застыл Баундс, олицетворяя само терпение. Тот самый Баундс, что делил отработанный стиль поведения между тремя джентльменами.

– На сколько чего?

– Полагаю, сэр, мне следует знать количество гостей, которых вы ожидаете. Ведь нужно определиться с сандвичами.

– Двое, – хриплым голосом буркнул Энтони. – Леди и джентльмен.

– Благодарю, сэр, – откликнулся Баундс и удалился, унося постыдный мягкий воротничок, оскорбляющий чувства всех троих джентльменов, каждому из которых принадлежала лишь треть Баундса.

По прошествии довольно долгого времени Энтони встал и облачил свою красивую стройную фигуру в коричневый с синим переливчатый халат. Зевнув напоследок, он направился в ванную и включил светильник на туалетном столике, поскольку выходящих на улицу окон не имелось. Затем Энтони принялся с интересом рассматривать свое отражение в зеркале и пришел к выводу, что представляет собой жалкое зрелище. Эта мысль посещала его каждое утро, так как после сна лицо приобретало неестественную бледность. Закурив сигарету, он просмотрел несколько писем и утренний номер «Трибьюн».

Спустя час, гладко выбритый и полностью одетый, он сидел за письменным столом и изучал листок с неразборчивыми каракулями, который извлек из бумажника: «Встретиться с мистером Хаулэндом в пять. Постричься. Оплатить счет от Риверса. Зайти в книжный магазин».

Следующая запись гласила: «Наличных денег в банке 690 долларов (зачеркнуто), 612 долларов (зачеркнуто), 607 долларов».

В самом низу наспех сделана приписка: «Дик и Глория Гилберт приглашены на чай».

Последняя запись доставила Энтони явное удовольствие. Его обычный день, студенистый, расплывчатый и бесформенный, как медуза, неожиданно уподобился устойчивому скелету гиганта из мезозойской эры, уверенно и бойко шагая к кульминации, как и полагается в каждой пьесе и непременно должно распространяться на повседневную жизнь. Энтони страшился мгновения, когда хребет радостного дня будет сломан и он, наконец встретившись и поговорив с этой девушкой, с поклоном распрощается у двери, за которой она исчезнет, унося с собой смех. Ему лишь останется вернуться к столу, где уныло стоят чашки с недопитым чаем и черствеют недоеденные сандвичи.

Жизнь Энтони становилась все более бесцветной. Он постоянно это чувствовал и порой связывал свое состояние с разговором с Мори Ноублом, который состоялся месяц назад. Нелепо думать, что Энтони угнетало нечто надуманное и недостойное, вроде осознания собственной расточительности. Однако нельзя отрицать факт, что три недели назад против воли вспыхнувшее преклонение перед прежними кумирами повлекло его в публичную библиотеку, где по карточке Ричарда Кэрамела он набрал с полдюжины книг по итальянскому Возрождению. То, что книги с тех пор так и лежали грудой на столе, увеличивая ежедневно задолженность перед библиотекой на двенадцать центов, никак не умаляло их ценности как свидетелей. Облаченные в коленкор и сафьян, они подтверждали факт его отступничества. Энтони пережил несколько часов панического страха, который вызвал у него сильное удивление.

Оправданием такого уклада прежде всего, разумеется, являлось утверждение о бессмысленности самой жизни. Советниками, министрами, придворными, а также лакеями и дворецкими этому великому владыке служили тысячи книг, поблескивавших корешками на полках, его квартира и все деньги, что достанутся, когда старик, живущий вверх по реке, задохнется от последнего приступа нравственности. От мира, полного угроз со стороны дебютанток и глупости многочисленных Джеральдин, он благополучно освободился, и теперь, пожалуй, следует взять за пример для подражания кошачью невозмутимость Мори и гордо нести достигшую апогея мудрость предыдущих поколений.

Всем этим доводам противостояло нечто такое, что настойчиво анализировал мозг, воспринимая как сложную, вызывающую раздражение совокупность. И это нечто, несмотря на методичные старания от него избавиться, отважно попирая ногами, все же вытолкнуло Энтони на слякотные ноябрьские улицы и погнало в библиотеку, где не оказалось ни одной нужной книги. Вполне допустимо подвергать анализу действия Энтони до того предела, который он установил сам. Заходить дальше являлось бы с нашей стороны самонадеянностью. Он обнаружил у себя растущий страх перед одиночеством. Сама мысль об одинокой трапезе внушала ужас, и Энтони часто ужинал в компании людей, к которым испытывал неприязнь. Путешествия, в свое время такие увлекательные, сделались невыносимыми, превратившись в бессодержательное мелькание разноцветных красок, в погоню за призрачной тенью собственной мечты.

– Если я по сути своей так слаб, – рассуждал Энтони, – нужно работать, заняться каким-нибудь делом.

Мучила мысль, что он представляет собой лишенную глубокого содержания посредственность, которая к тому же не обладает хладнокровием Мори и страстной увлеченностью Дика. Полное отсутствие каких-либо желаний казалось трагедией… И все-таки ему чего-то хотелось, чего-то неясного и неопределенного. В моменты прозрения Энтони понимал, что это некий путь надежды, который неминуемо приведет к надвигающейся зловещей старости.

После нескольких коктейлей и ленча в университетском клубе настроение Энтони несколько улучшилось. Он случайно встретил двух сокурсников по Гарварду, и в сравнении с тяжеловесной серостью их откровений собственная жизнь приобрела определенную яркость. Оба бывших однокашника успели жениться, и один из них за чашкой кофе живописал свои проказы на стороне, подбадриваемый понимающей ухмылкой приятеля. Глядя на них, Энтони подумал, что эти люди уже в утробе матери были готовыми мистерами Гилбертами. Лет через двадцать количество произносимых ими «да» возрастет вчетверо, а характер окончательно испортится, и превратятся они в отживший свой век бесполезный хлам с претензией на мудрость. И женщины, жизнь которых они загубили, будут нянчиться с ними до полного одряхления.

Нет, Энтони – совсем другое дело и способен на большее. Проходя по окончании трапезы по устланному ковром вестибюлю, он задержался у окна, чтобы взглянуть на шумную, вызывающую раздражение улицу. Он был Энтони Пэтчем, блистательным, наделенным притягательной силой наследником многочисленных поколений людей. Раскинувшийся за окном мир принадлежит ему, и уже маячит на горизонте долгожданная всепобеждающая ирония, которой он так жаждал.

С бесшабашной ребячливостью он воображал себя властелином мира. Получив дедовские деньги, он может воздвигнуть себе пьедестал, на котором утвердится, подобно Талейрану или лорду Веруламу. С его ясностью мышления, при изощренном и многогранном уме, достигнувшем стадии зрелости, движимом некой целью, которую еще предстоит обрести, дело для него непременно найдется. На этой неутешительной ноте фантазия иссякала… легко сказать, найти подходящее дело. Энтони представлял себя в конгрессе, копающимся в грудах мусора, скопившихся в этом огромном свинарнике, наводненном узколобыми свиноподобными личностями, снимки которых попадаются порой на глаза в воскресных выпусках газет. Хваленые пролетарии лепечут заученные истины, достойные интеллекта старшеклассника, и пытаются навязать их народу! Ничтожные человечки с убогими амбициями, которые за счет многочисленных посредственностей стремятся вырваться из общей серости, чтобы вознестись на тусклые, лишенные романтики небеса, откуда управляют людьми. На самом верху дюжина лучших представителей. Изворотливые дельцы, эгоистичные и бесстыдные. Согласившиеся дирижировать хором облаченных во фраки снобов, которые исполняют поражающий нестройностью гимн из путаных куплетов о богатстве как награде за добродетель и о нем же – как свидетельстве порока. И все это под бодрые возгласы, восхваляющие Господа, конституцию и Скалистые горы.

Лорд Верулам! Талейран!

Дома его снова ожидала безотрадная серость. Действие коктейлей выветрилось, навевая дремоту и настраивая на угрюмый лад. Это он-то лорд Верулам? Сама мысль вызывала горечь. Энтони Пэтч, не достигший в жизни заслуживающих восхищения высот, лишенный мужества и силы принять с чувством удовлетворения правду, когда она открывает свое лицо. Ах, напыщенный дурак, предающийся фантазиям под влиянием выпитых коктейлей, тайком бессильно сожалея о крушении своего убогого, ущербного идеализма. С отменным вкусом он нарядил свою душу в изящные одежды, а теперь тоскует по прежним лохмотьям. Энтони чувствовал себя опустошенным, как старая, давно выпитая до дна бутыль…

У дверей раздался звонок, и Энтони поднес к уху трубку, из которой донесся шутливо-высокопарный голос Ричарда Кэрамела:

– Позвольте доложить о прибытии мисс Глории Гилберт.

Прекрасная дама

– Здравствуйте! – с улыбкой приветствовал Энтони гостей, распахивая дверь.

– Глория, знакомься. Это Энтони, – с поклоном представил кузину Дик.

– Да ну тебя! – воскликнула девушка, протягивая маленькую руку в перчатке.

Под шубкой виднелось светло-голубое платье, отороченное у самой шеи кружевным в сборку воротником.

– Позвольте ваши вещи.

Энтони протянул руки, и в них соскользнул коричневый меховой водопад.

– Благодарю.

– Ну, что скажешь, Энтони? – спросил Ричард Кэрамел с откровенностью дикаря. – Разве она не красавица?

– Перестань! – с вызовом воскликнула девушка, сохраняя внешнюю невозмутимость.

Глория была ослепительна. Она вся излучала свет, от которого делалось больно глазам, не давая им в полной мере постигнуть эту красоту. Божественное сияние волос озаряло по-зимнему блеклую комнату, наполняя ее радостью.

Энтони подошел к светильнику в форме гриба и жестом фокусника заставил его вспыхнуть оранжевым великолепием. Язычки ожившего пламени в камине весело лизали решетку для дров.

– Я просто превратилась в ледышку, – с небрежным видом сообщила Глория, осматривая комнату прозрачными глазами едва уловимого голубоватого оттенка. – Какой славный огонек! Мы нашли местечко, где можно встать на железную решетку, из которой дует теплый воздух, но Дик не захотел меня ждать. И я сказала, чтобы он шел один, а мне и тут замечательно.

В словах Глории не было ничего особенного. Казалось, она говорит для собственного удовольствия, не прилагая ни малейшего усилия. Энтони, сидя на другом конце дивана, изучал ее профиль, выделяющийся на фоне светового пятна от лампы. Изящная, безупречно правильная линия носа и верхней губы, подбородок с едва заметным намеком на решительность прелестно смотрится на довольно короткой шее. На фотографии ее лицо, должно быть, выглядит образцом холодной классической красоты, но сияние, исходящее от волос, и нежный румянец на щеках делают его на удивление живым в сравнении со всеми остальными людьми, с которыми Энтони доводилось встречаться.

– По-моему, у вас самое замечательное имя из всех мне известных. – Девушка по-прежнему говорила исключительно для себя. Ее взгляд на мгновение задержался на Энтони, потом скользнул по итальянским бра, словно приклеенным с равными промежутками к стенам и похожим на светящихся желтых черепашек, пробежал по рядам книг и наконец остановился на кузене. – Энтони Пэтч. Вот только по внешнему виду вы должны походить на лошадь, с таким длинным, узким лицом. А еще вам полагается носить лохмотья.

– Ну, ваши слова относятся к фамилии Пэтч[14]. А как же должен выглядеть человек по имени Энтони?

– Вы и выглядите как Энтони, – с серьезным видом заверила девушка, и Энтони подумалось, что вряд ли она успела его рассмотреть. – Довольно величественно и внушительно.

Энтони выдавил смущенную улыбку.

– Только мне нравятся выразительные, созвучные имена, – продолжила девушка. – Все, за исключением собственного. Мое имя слишком вычурное. Впрочем, я была знакома с девушками по фамилии Джинкс, и только представьте, если бы их звали иначе: Джуди Джинкс и Джерри Джинкс. Здорово, верно? Или у вас иное мнение? – Она ждала ответа, приоткрыв детский ротик.

– В следующем поколении, – предположил Дик, – всех будут звать Питер или Барбара, так как в данный момент литературные персонажи с налетом пикантности носят именно эти имена.

– И разумеется, – развил пророчество Энтони, – Глэдис и Элинор. Украсив собой последнее поколение героинь и будучи в настоящее время всеобщими любимицами, они достанутся следующему поколению продавщиц…

– Вытеснив Эллу и Стелу, – перебил Дик.

– А также Перл и Джуэл, – живо поддержала Глория. – А еще Эрла и Элмера.

– А потом наступит мой черед, – заметил Дик. – И, откопав преданное забвению имя Джуэл, я назову им прелестную в своей эксцентричности героиню, и оно обретет новую жизнь.

Глория подхватывала нить разговора, и голос девушки кружил возле него на слегка повышенных тонах, акцентируя конец предложения полунасмешливой интонацией, будто защищаясь от попыток перебить себя, временами прерываясь сдавленным смешком. Дик рассказал, что слугу Энтони зовут Баундс, и Глории это страшно понравилось. Дик придумал неудачный каламбур по поводу того, что Баундс латает дыры своего хозяина Пэтча. И Глория тут же заявила, что хуже каламбура может быть только человек, который в качестве обязательного приложения стремится обидеть его автора насмешливо-укоряющим взглядом.

– Откуда вы? – поинтересовался Энтони. Ответ он знал, но при виде ее красоты все мысли из головы испарились.

– Из Канзас-Сити, штат Миссури.

– Ее оттуда выставили сразу же после введения запрета на продажу сигарет.

– Так там запретили сигареты? Чувствую руку дедушки-праведника.

– Ведь он реформатор или что-то в этом роде?

– Мне приходится за него краснеть.

– Мне тоже, – призналась Глория. – Ненавижу реформаторов, особенно тех, что стремятся переделать меня.

– И много таких?

– Полно. «Ах, Глория, если будешь злоупотреблять курением, испортишь свой прелестный цвет лица!» Или вот еще: «Ах, Глория, вышла бы ты замуж и угомонилась!»

Энтони поспешил согласиться, но ему сделалось любопытно, кто дерзнул разговаривать в подобном тоне с такой личностью, как Глория.

– А еще есть реформаторы более утонченные, – продолжала Глория. – Те, что передают жуткие истории, которые якобы о вас слышали, и не преминут упомянуть, как яростно вас защищали от злобных нападок.

Энтони наконец рассмотрел, что глаза у девушки серые, очень спокойные и невозмутимые, и когда их взгляд останавливался на его персоне, понимал, что хотел сказать Мори, утверждая, что Глория одновременно юна и стара как мир. Она всегда говорила только о себе, как прелестное дитя, и ее замечания по поводу собственных пристрастий были неожиданными и полными искренности.

– Должен признаться, – начал серьезно Энтони, – что даже я кое-что о вас слышал.

Мгновенно насторожившись, Глория выпрямилась. Глаза нежного серого оттенка незыблемой гранитной скалы встретились с его взглядом.

– Расскажите, и я поверю. Всегда верю тому, что обо мне говорят. А вы?

– Всенепременно! – дружно откликнулись оба юноши.

– Тогда рассказывайте.

– Право, не знаю, стоит ли?.. – поддразнил девушку Энтони, не в силах сдержать улыбку. Ее интерес был совершенно очевидным, а поглощенность собственной персоной выглядела почти смешной.

– Он имеет в виду твое прозвище, – вмешался кузен Глории.

– Какое прозвище? – поинтересовался Энтони с вежливым недоумением.

– Глория-Странница! – В голосе девушки звучал смех, такой же неуловимый, как переменчивые тени от пламени камина и лампы, играющие на ее волосах. – О Господи!

Энтони был по-прежнему озадачен:

– И что это означает?

– Означает меня. Именно эта кличка прилипла ко мне с легкой руки каких-то глупых мальчишек.

– Неужели не понимаешь, Энтони, – пустился в объяснения Дик, – что имеешь дело со всенародно известной путешественницей и все такое прочее? Ведь ты это о ней слышал? Глорию называют так много лет, с той поры, как ей исполнилось семнадцать.

Глаза Энтони сделались насмешливо-печальными.

– Что за Мафусаила в женском обличье ты ко мне привел, Кэрамел?

Даже если замечание обидело девушку, она пропустила слова Энтони мимо ушей, возвращаясь к главной теме:

– Так что вы обо мне слышали?

– Кое-что о вашей внешности.

– Вот как? – разочарованно бросила Глория. – И только-то?

– О вашем загаре.

– Моем загаре? – Она была явно озадачена. Рука скользнула к шее и на мгновение замерла, будто изучая пальцами оттенки упомянутого загара.

– Помните Мори Ноубла? Вы с ним встретились около месяца назад и произвели неизгладимое впечатление.

Глория на секунду задумалась:

– Помню. Но он так мне и не позвонил.

– Уверен, бедняга просто не отважился.

За окном стояла непроглядная тьма, и Энтони удивился, что его жилище когда-то представлялось серым и унылым. Такими теплыми и полными дружелюбия выглядели книги и картины на стенах, и старина Баундс подавал чай, почтительно держась в тени, а трое приятных людей оживленно обменивались шутками у весело горящего камина.

Неудовлетворенность

В четверг днем Глория и Энтони пили чай в бифштексном зале ресторана «Плаза». Отороченный мехом костюм Глории был серого цвета. «В серой одежде нужно непременно сильно краситься», – пояснила она. Голову девушки украшала маленькая щегольская шляпка без полей, позволяя золотистым локонам весело струиться во всем их великолепии. При верхнем освещении лицо Глории выглядело гораздо нежнее, и вся она казалась Энтони такой юной – на вид не дашь и восемнадцати лет. Ее бедра, затянутые в узкий облегающий футляр с перехватом у щиколоток, который в ту пору назывался юбкой, смотрелись изумительно округлыми и изящными. Руки Глории, не «артистичные» и не короткопалые, были просто маленькими, как и положено у ребенка.

Когда они вошли в зал, оркестр заиграл первые заунывные аккорды матчиша, мелодия которого, наполненная звоном кастаньет и томными переливами скрипок, как нельзя лучше подходила для зимнего ресторана, заполненного радостно-оживленной по случаю приближающихся каникул толпой студентов. Внимательно осмотрев свободные места, Глория, к немалому раздражению Энтони, торжественно повела его кружным путем к столику на двоих, расположенному в дальнем конце зала. Здесь ее снова охватили сомнения: где лучше сесть, справа или слева? По прекрасным глазам и губам девушки было видно, как серьезно она относится к вопросу выбора. И Энтони в который раз удивился наивной непосредственности каждого ее жеста. Ко всему в жизни она относилась так, будто выбирала себе подарки, разложенные во всем неистощимом многообразии на бескрайнем прилавке.

Некоторое время Глория рассеянно следила за танцующими и делала негромкие замечания, когда пара приближалась к их столику.

– Вот миленькая девушка в синем платье…

И Энтони послушно поворачивал голову в указанном направлении.

– Да нет же! Прямо у вас за спиной! Вон там!

– Действительно, – беспомощно соглашался Энтони.

– Но вы же ее не видели.

– Я предпочитаю смотреть на вас.

– Знаю. Но она правда прелестна, если не брать в расчет толстые лодыжки.

– Неужели? То есть вы правы, – с безразличным видом обронил Энтони.

К их столику приблизилась очередная пара, и девушка помахала рукой:

– Эй, Глория, привет!

– Привет, – откликнулась Глория.

– Кто это? – поинтересовался Энтони.

– Понятия не имею. Так, где-то встречались. – Ее внимание уже переключилось на кого-то другого. – Привет, Мюриэл! Это Мюриэл Кейн, – пояснила она Энтони. – По-моему, симпатичная, хотя и не очень.

Энтони хмыкнул, по достоинству оценив замечание Глории.

– Симпатичная, хотя и не очень, – повторил он.

Глория улыбнулась, тут же проникаясь интересом.

– И что здесь забавного? – В ее тоне сквозило трогательное желание немедленно узнать причину.

– Просто забавно, вот и все.

– Хотите потанцевать?

– А вы?

– Можно. Но лучше посидим, – решила Глория.

– И побеседуем о вас. Вы ведь любите о себе говорить, верно?

– Да, – рассмеялась уличенная в тщеславии Глория.

– Думаю, у вас классическая биография.

– Дик считает, что у меня ее вообще нет.

– Дик! Да что ему о вас известно?

– Ничего. Но он говорит, что биография каждой женщины начинается с первого серьезного поцелуя и заканчивается, когда ей кладут на руки последнего родившегося ребенка.

– Он цитирует свою книгу.

– Дик утверждает, что у нелюбимых женщин нет биографии, а есть только прошлое.

– Ну, на роль нелюбимой женщины вы наверняка не претендуете! – снова рассмеялся Энтони.

– Полагаю, вы правы.

– Тогда почему же у вас нет биографии? Разве в вашей жизни еще не случилось серьезного поцелуя? – Едва слова сорвались с губ, Энтони сделал судорожный вдох, будто хотел заглотнуть их обратно. Она же совсем ребенок!

– Не понимаю, что вы подразумеваете под словом «серьезный», – с неодобрением в голосе отозвалась Глория.

– Хотелось бы знать, сколько вам лет.

– Двадцать два, – серьезно ответила она, глядя Энтони в глаза. – А вы думали сколько?

– Лет восемнадцать.

– Значит, пусть такой и останусь. Не хочу, чтобы мне было двадцать два. Больше всего на свете ненавижу свой возраст.

– Двадцать два года?

– Нет, не хочу стареть и все такое. Выходить замуж.

– Неужели вам вообще не хочется замуж?

– Не хочу взваливать на себя ответственность и возиться с кучей детей.

Глория не сомневалась, что в ее устах любые слова звучат приятно. Энтони, затаив дыхание, ждал следующей реплики в надежде, что она станет продолжением начатой темы. Глория мило улыбалась, не выражая особого восторга, и после недолгого молчания в пространство была брошена фраза:

– Вот бы пожевать желатиновых пастилок.

– Вы их непременно получите! – Энтони жестом подозвал официанта и отправил его к прилавку с сигаретами.

– Вы не возражаете? Обожаю желатиновые пастилки. Все надо мной подшучивают, потому что я их все время жую, когда папы нет поблизости.

– Нисколько. А кто все эти ребята? Вы с ними знакомы? – неожиданно спросил Энтони.

– Нет, что вы. Они все… ну, словом, собрались отовсюду. А вы разве сюда не заглядываете?

– Очень редко. Я не любитель «симпатичных девушек».

Ответ Энтони тут же вызвал живейший интерес. Глория с решительным видом повернулась спиной к танцующим, устроилась поудобнее на стуле и требовательным тоном спросила:

– Чем же вы занимаетесь?

Благодаря выпитому коктейлю вопрос показался Энтони очень уместным. У него возникло желание поговорить, более того, захотелось произвести впечатление на эту девушку, чье внимание то и дело переключалось с одного предмета на другой. Она останавливалась пощипать травку в самых непредсказуемых местах, торопливо пробегая пастбища, ненавязчиво притягивающие к себе взор. Ему хотелось порисоваться, неожиданно предстать перед ней в новом героическом облике, стряхнуть небрежное безразличие, с которым она относилась ко всему вокруг за исключением собственной персоны.

– Я ничего не делаю, – начал Энтони и тут же понял, что его слова лишены добродушного изящества, которое хотелось в них вложить. – Ничем не занимаюсь, так как не могу ничего сделать, что бы сделать стоило.

– Ну и что?

Энтони не удивил ее и даже не заинтересовал, но Глория его определенно поняла, если он и правда сказал нечто достойное понимания.

– Разве вы не относитесь с одобрением к ленивым мужчинам?

Глория кивнула:

– Пожалуй, если в их лени присутствует изящество. А для американца это возможно?

– А почему нет? – смутился Энтони.

Но ее мысли уже переключились на другой объект и витали на высоте десятого этажа.

– Папа на меня страшно злится, – заметила Глория безразличным тоном.

– За что? И все же мне хочется знать, почему американец не может лениться с изяществом. – Его голос приобретал уверенность. – Это меня удивляет. Не понимаю, чего ради люди решили, что каждый молодой человек обязан идти в центр города и по десять часов в день заниматься нудной, не требующей фантазии и не имеющей ничего общего с бескорыстием работой, отдавая ей двадцать лучших лет своей жизни.

Он прервал свою речь. Глория наблюдала за ним с непроницаемым видом. Энтони ждал, что она согласится или станет возражать, но не случилось ни того ни другого.

– Разве вы никогда не пробовали составить какие-либо суждения? – с некоторым раздражением поинтересовался он.

Глория отрицательно покачала головой и, снова устремив взгляд на танцующие пары, ответила:

– Не знаю. Понятия не имею, чем следует заниматься вам или всем остальным.

Глория его смутила, запутав ход мыслей. Никогда самовыражение не казалось ему столь желанным и совершенно невозможным.

– Ну хорошо, – извиняющимся тоном согласился Энтони. – Разумеется, я и сам не знаю, но…

– Я просто думаю о людях, – продолжила Глория. – На своем ли они находятся месте и вписываются ли в общую картину. И я не возражаю, если при этом они ничего не делают. Не понимаю, почему они должны чем-то заниматься. И вообще меня всегда удивляет, когда люди посвящают себя какой-то работе.

– То есть вы трудиться не желаете?

– Мне хочется спать.

Секунду он пребывал в полном замешательстве, поняв ее слова в буквальном смысле.

– Спать?

– Вроде того. Просто хочу жить в праздности и чтобы люди вокруг меня занимались какими-то делами, тогда я чувствую себя комфортно и уверенно. И пусть некоторые из них вообще ничего не делают, потому что они могут составить мне приятную компанию. Но у меня никогда не возникало желания изменить людей или переживать за них.

– Да вы оригинальная маленькая детерминистка, – рассмеялся Энтони. – И мир вам представляется таким, верно?

– Ну… – протянула Глория, поднимая глаза к потолку. – А разве он не такой? Пока я… молода.

Она немного помолчала перед заключительным словом, и Энтони подумалось, что сейчас она скажет «красива». Ведь именно это она и имела в виду.

Глаза девушки загорелись, и он ждал, что Глория станет развивать тему дальше. Все-таки ее удалось разговорить. Энтони даже слегка подался вперед, чтобы не пропустить ни слова.

Но она только предложила:

– Пойдемте потанцуем!

Восхищение

Зимний вечер в отеле «Плаза» стал первым в бесконечной веренице свиданий, проходивших в предрождественские дни, полные сумбурного оживления. Глория была вечно занята, и Энтони долго выяснял, какие именно события в светской жизни города влекут ее с такой силой. Оказалось, что девушка не отличается особой разборчивостью. Она посещала полуофициальные благотворительные мероприятия с танцами, которые устраивались в больших отелях, несколько раз они с Энтони встречались на званых обедах в «Шерри». А однажды, ожидая, пока Глория оденется, в промежутках между сетованиями миссис Гилберт по поводу постоянных отлучек дочери он узнал о ее восхитительных планах на праздничные дни, среди которых значилось с полдюжины танцевальных вечеров, куда был приглашен и Энтони.

Несколько раз он приглашал Глорию на ленч и чаепитие, но во время ленча встречи проходили второпях и не приносили удовлетворения, по крайней мере для Энтони. Девушка выглядела сонной и рассеянной, не могла сосредоточиться и с подобающим вниманием выслушать его излияния. Когда после двух таких скудных трапез Энтони обвинил Глорию в намерении уморить его голодом, она рассмеялась и осчастливила его тремя вечерними чаепитиями, которые доставили несравненно больше радости.

Однажды в воскресенье перед самым Рождеством он позвонил Глории и обнаружил, что та приходит в себя после некой серьезной и весьма загадочной ссоры. Гневным тоном, в котором прослушивались радостные нотки, она сообщила, что только что выставила из своей квартиры мужчину. При этом известии мозг Энтони лихорадочно заработал, теряясь в догадках. А Глория уже докладывала, что этот самый мужчина устраивает сегодня вечером обед в ее честь, но она, разумеется, не пойдет. Таким образом, Энтони пригласил ее на ужин.

– Давайте куда-нибудь сходим, – предложила Глория, когда они спускались на лифте. – Хочется посмотреть представление. Вы не против?

При обследовании билетной кассы отеля выяснилось, что на воскресный вечер намечено всего два концерта.

– Все на один манер, – с несчастным видом посетовала Глория. – Опять те же престарелые евреи-комедианты. Давайте же куда-нибудь пойдем!

Стараясь заглушить чувство вины, что не сумел организовать представление, достойное одобрения Глории, Энтони с напускной веселостью предложил:

– Сходим в хорошее кабаре.

– Я уже побывала во всех, что есть в городе.

– А мы найдем что-нибудь новенькое.

Но было совершенно очевидно, что Глория пребывает в расстроенных чувствах, и сейчас ее серые глаза действительно уподобились граниту. Она молча смотрела перед собой, будто в вестибюле появилось нечто непонятное и омерзительное.

– Хорошо, идемте.

Энтони последовал за девушкой к такси. Даже укутанная в пушистые меха, она выглядела грациозной. С видом человека, точно знающего пункт назначения, он приказал таксисту ехать на Бродвей, а затем свернуть на юг. Он сделал несколько ненавязчивых попыток начать разговор, но Глория облачилась в непробиваемую броню безмолвия и в ответ бросала короткие угрюмые фразы, холодные, как полумрак, наполнявший нетопленое такси. Чувствуя, что его настроение тоже начинает портиться, Энтони оставил свои старания, погружаясь в мрачное молчание.

Кварталах в десяти дальше по Бродвею внимание Энтони привлекла большая незнакомая вывеска, на которой желтыми затейливыми буквами, украшенными цветами и листьями из электрических лампочек, сверкало название «Марафон». Лампочки вспыхивали и гасли, и их отблески отражались на мокрой мостовой. Энтони наклонился и постучал по стеклу водительской кабины. Уже в следующее мгновение он получал нужную информацию из уст темнокожего швейцара. Да, это действительно кабаре. Замечательное кабаре. Лучшее шоу в городе!

– Может, зайдем?

Глория со вздохом выбросила недокуренную сигарету в приоткрытую дверцу и приготовилась последовать за ней. Они прошли под кричащей вывеской через парадную дверь, и душная кабина лифта доставила их наверх, в этот никем не воспетый дворец наслаждений.

Беспечные пристанища несметного богатства и шокирующей нищеты, места, где собираются самые дерзкие и бесшабашные, вынырнувшие из глубин преступного мира, не говоря уже о представителях богемы, которые в последнее время их так полюбили. Объятые благоговейным трепетом старшеклассницы из Огасты в штате Джорджия и из Ред-Уинг в Миннесоте черпают информацию из красочно-увлекательных разворотов воскресных театральных приложений и постигают атмосферу подобных мест по потрясенно-тревожному настрою, наполняющему фильмы мистера Руперта Хьюза и прочих летописцев безумного темпа, в котором живет Америка. Однако эти набеги Гарлема на Бродвей, сатанинские проказы тупоумных и разгульное веселье респектабельных являются прерогативой исключительно самих участников сего действа.

Молва не дремлет, и в заведении, о котором неоднократно и к месту упомянуто, по субботним и воскресным вечерам собираются представители класса, не обремененного строгой моралью: не озабоченные проблемами человечки, которых представляют в комиксах как «Клиента» или «Публику». Их присутствие подтверждает, что заведение соответствует трем признакам: оно дешевое, с убогой претензией скопировать сверкающую роскошь шикарных кафе в театральном районе, и, что самое важное, здесь можно «снять симпатичную девушку». Разумеется, имеется в виду развлечение невинное и робкое, а по причине отсутствия денег и фантазии – попросту неинтересное.

Здесь по воскресным вечерам собираются доверчивые, сентиментальные, много работающие за низкую зарплату люди, чьи профессии состоят из двух слов: помощник бухгалтера, билетный кассир, управляющий делами, коммивояжер. Но чаще всего встречаются мелкие служащие: курьеры, почтовые и банковские работники, брокеры, бакалейщики. Им составляют компанию хихикающие, не в меру энергично жестикулирующие, умилительно претенциозные женщины. Вместе со своими спутниками они толстеют, рожают непомерно много детей и плавают, беспомощные и неудовлетворенные, по безрадостному и унылому морю отупляющей работы и разбитых надежд.

Низкопробные кабаре часто получают названия в честь пульмановских вагонов. Взять тот же «Марафон»! Их не сравнить со сладострастным шиком парижских кафе. Сюда сговорчивые патроны приводят своих «милашек», чьей изголодавшейся фантазии с трудом хватает, чтобы представить любовную сцену беззаботно веселой, игривой и даже слегка безнравственной. Вот это и есть жизнь! А до завтрашнего дня никому нет дела.

Никчемные люди!

Энтони и Глория сели и стали осматриваться по сторонам. За соседним столиком компания из четырех человек принимала в свои ряды другую компанию, состоящую из двух мужчин и девушки, которые явно пришли с опозданием. Манера поведения девушки вполне могла стать предметом изучения национальной социологии. Ей представляли незнакомых мужчин, и в этот момент она являла собой образец притворства. Словами и жестами и даже легким движением век девушка изо всех сил старалась показать, что принадлежит к классу, который пусть и незначительно, но все же выше тех людей, с которыми ей сейчас приходится иметь дело. Что совсем недавно она вращалась в более изысканных кругах и очень скоро окажется там снова. Девушка выглядела до болезненности утонченной в своей шляпке, модной в прошлом сезоне и украшенной фиалками, такими же претенциозными и фальшивыми, как она сама.

Энтони и Глория, словно зачарованные, смотрели на девушку. А та уселась за столик, всем видом давая понять, что оказывает заведению честь своим присутствием. «Для меня, – говорили ее глаза, – это всего лишь занимательная экскурсия в трущобы, вот и приходится маскироваться, прикрываясь снисходительными смешками и неловкими оправданиями».

Остальные женщины лезли вон из кожи, пытаясь создать впечатление, что хотя они и оказались в этой толпе, никакого отношения к ней не имеют. Посещать места подобного рода не в их правилах, а сюда заглянули просто потому, что местечко оказалось весьма кстати по пути. Все присутствующие в ресторане компании также старались выглядеть случайными посетителями… Однако кто знает? Все эти люди легко меняли социальное положение. Женщины зачастую сверх всякого ожидания выходили удачно замуж, а мужчины, как в противоречащей всякому здравому смыслу красивой рекламе, внезапно наживали огромное богатство, будто сами небеса протянули им благословенный рожок с мороженым. Но сейчас все они пришли сюда просто поесть, закрывая глаза на несвежие скатерти, которые в целях экономии менялись реже положенного, на случайный состав артистов кабаре и особенно на не слишком сдержанных на язык, фамильярных официантов. С первого взгляда было понятно, что они не слишком-то чтят начальство и того гляди подсядут за столик к кому-нибудь из посетителей.

– Вам здесь не нравится? Может, уйдем? – предложил Энтони.

Лицо Глории утратило хмурое выражение, и впервые за вечер она улыбнулась.

– Здесь чудесно, – призналась девушка, и ее искренность не вызывала сомнений.

Взгляд серых глаз с нескрываемым наслаждением блуждал по залу, то с ленивым любопытством, то настороженно, задерживаясь на каждой компании и тут же перебегая к следующему столику. А Энтони открывал новые достоинства ее профиля, полные живой прелести движения губ, неповторимую красоту лица, всего облика и манер, благодаря которым Глория напоминала прекрасный цветок среди груды дешевых безделушек. При виде ее радости у Энтони перехватило дыхание, от нервного напряжения пересохло в горле, а на глаза навернулись слезы умиления. Зал погрузился в тишину. Фальшивые переливы скрипок и саксофонов, визгливый жалобный плач ребенка за соседним столиком, голос девушки в шляпке с фиалками – все постепенно меркло и удалялось, пока не исчезло совсем, подобно расплывчатым отражениям на натертом паркете. Они остались вдвоем. По крайней мере так казалось Энтони. Одни, бесконечно далеко от суеты и шума. Дышащее пленительной свежестью лицо Глории, несомненно, являло собой прозрачное отображение из мира хрупких загадочных теней, а покоившаяся на покрытой пятнами скатерти рука светилась перламутровой раковиной из далеких неведомых морей.

Внезапно наваждение рассеялось, словно унесенная ветром паутина, и зал снова принял Энтони в свои объятия. Голоса, лица, раздражающе яркий свет ламп над головой стали зловещей реальностью. Отчетливо ощущалось их с Глорией дыхание в унисон с покорной толпой, вздымание и опадание грудных клеток, вечная бессмысленная игра, перебрасывание одними и теми же словами и фразами – все это безжалостно обрушилось на Энтони, придавливая чувства удушающим бременем житейской круговерти. А потом послышался ее невозмутимый голос, и слова повисли в воздухе, как только что пригрезившееся Энтони видение.

– Мое место среди этих людей, – пробормотала Глория. – Я одна из них.

На мгновение ее признание показалось издевкой, нелепым парадоксом, обрушившимся на Энтони из бескрайнего замкнутого пространства, которым окружила себя Глория. Девушка все больше входила в экстаз, ее взгляд задержался на скрипаче с семитской внешностью, который покачивал плечами в такт самого популярного в том году фокстрота:

Нежной песенки мотив,

Ринг-а-тинг, линг-а-тинг,

Твой ласкает слух…

И снова из глубин хрупкой иллюзии, которую создала Глория, донесся ее голос, и слова девушки повергли Энтони в изумление, будто он услышал богохульство из уст младенца.

– Да, я на них похожа, такая же, как японские фонарики, гофрированная бумага или музыка, которую исполняет местный оркестр.

– Да вы просто юная идиотка! – с жаром воскликнул Энтони.

Глория лишь покачала золотистой головкой:

– Нет, я действительно одна из них… И вам следует это понять… Ведь вы меня совсем не знаете. – Девушка задумалась, скользнув взглядом по Энтони. На мгновение их глаза встретились, и Глория посмотрела на него с удивлением, будто не ожидала здесь встретить. – На мне налет того, что называется низким пошибом. Не знаю, откуда это взялось, но меня привлекают кричащие цвета, безвкусица и вульгарность. Да, мое место здесь. И эти люди оценили бы меня по достоинству и приняли такой, какая есть. Здешние мужчины могли бы в меня влюбиться, и я бы вызывала у них восхищение. А умники, с которыми приходится общаться, разбирают меня по косточкам и пытаются объяснить, почему я такая, а не иная.

Энтони вдруг страстно захотелось написать ее портрет, запечатлеть такой, какой видит сейчас и какой Глория уже никогда не будет, меняясь с каждой неумолимо ускользающей секундой.

– О чем задумались? – поинтересовалась Глория.

– Всего лишь о том, что реалиста из меня не получится, – признался Энтони и добавил: – Нет, только романтик способен сохранить то, что стоит беречь.

В глубинах изощренной натуры Энтони зрело сознание, лишенное чего бы то ни было атавистического или неясного и вообще едва ли имеющее отношение к материальному миру. Сознание, полученное в наследство от настроенных на романтический лад умов из прошлых поколений, понимание того, что манера Глории разговаривать, ее случайно пойманный взгляд и поворот прелестной головки трогают до глубины души и вызывают волнение, которого он прежде никогда не испытывал. Просто становилось понятным назначение оболочки, в которую заключена душа Глории, – вот и все. Глория была сияющим солнцем, которое занимает весь небосклон и хранит свет, чтобы спустя вечность излить его во взгляде или обрывке фразы на ту часть в душе Энтони, что лелеет и бережет всю красоту и прелесть иллюзии.

Глава третья

Ценитель поцелуев

Еще в ранние студенческие годы, в бытность редактором «Гарвард Кримсон» Ричард Кэрамел испытывал желание писать. Но на выпускном курсе он поддался пресловутой иллюзии, что предназначением отдельных людей является «служение» и в сей мир они являются исключительно для осуществления некой туманной, наполняющей душу щемящей тоской цели. За выполнение этой миссии ждет либо награда на небесах, либо, на худой конец, чувство личного удовлетворения за стремление сотворить великое благо для как можно большего количества людей.

Такое настроение уже долгое время сотрясало американские колледжи. Как правило, все начинается в пору незрелых поверхностных впечатлений первого студенческого года, а иногда и со школьной скамьи. Преуспевающие проповедники, славящиеся эмоциональной актерской игрой, совершают обход университетов и, запугивая добродушных овечек, притупляя растущий интерес и пытливость ума, которые и являются целью любого образования, выкристаллизовывают таинственное осуждение греха, вновь и вновь обращаясь к детским преступлениям и «извечному злу, которое несут женщины». Озорная молодежь приходит на их лекции позабавиться и покуролесить, а застенчивые и робкие студенты глотают приятные на вкус пилюли, которые не представляли бы никакого вреда, пропиши их фермерским женам и благочестивым аптекарям, но которые превращаются в довольно опасное лекарство для будущих «вождей человечества».

У этого спрута хватило сил опутать цепкими щупальцами Ричарда Кэрамела и через год после окончания университета увлечь в нью-йоркские трущобы, где он убивал время вместе с суматошными итальянцами, работая секретарем в «Ассоциации по спасению молодых иммигрантов». Протрудившись там более года, Ричард стал уставать от повседневной рутины. Иммигранты прибывали неиссякаемым потоком: итальянцы, поляки, скандинавы, чехи, армяне – все с одними и теми же правонарушениями, одинаково уродливыми, отталкивающими лицами и таким же мерзким запахом. Правда, по истечении нескольких месяцев Ричарду уже казалось, что запах бьет в нос все сильнее, обогащаясь новыми разнообразными оттенками. Он так и не сформировал окончательного мнения относительно целесообразности этой службы, однако решение по поводу собственного в ней участия было принято окончательно и бесповоротно. Любой приятный молодой человек, в ушах которого еще звучали призывы очередной кампании по защите обездоленных, мог не хуже его справиться со спасением прибывшего из Европы отребья. А для Ричарда настало время заняться писательским трудом.

Жил он тогда при «Ассоциации молодых христиан» в деловой части города, но, расставшись с неблагодарным занятием по перевоспитанию иммигрантов, перебрался в жилые кварталы и сразу же получил место репортера в газете «Сан», где продержался в течение года, время от времени пописывая на сторону, что особого успеха не принесло. Но тут неудачное стечение обстоятельств положило конец его карьере газетчика. Как-то в феврале Ричарду поручили написать статью о параде кавалерийского эскадрона. Однако, испугавшись надвигающегося снегопада, он уснул перед горящим камином, а пробудившись, настрочил складную статью, упомянув приглушенный топот конских копыт по свежевыпавшему снегу… Свое произведение он сдал в редакцию, а на следующее утро редактору отдела местных новостей прислали экземпляр газеты с нацарапанной в углу резолюцией: «Уволить автора этой писанины». Оказалось, в кавалерийском эскадроне тоже стало известно о грозящем снегопаде и парад перенесли на другой день. Спустя неделю Ричард приступил к работе над «Демоническим любовником».

В январе месяце, которому отведена роль понедельника года, нос Ричарда Кэрамела покрылся непреходящей, издевательски-зловещей синевой, вызывающей туманные ассоциации с адским пламенем, лижущим грешника. Книга была почти готова, и по мере непрестанного совершенствования она предъявляла все более высокие требования к самому автору, подавляя его и высасывая все силы, пока тот не превратился в изможденную и безвольную тень своего творения. Все надежды, сомнения и тщеславные помыслы Ричард Кэрамел изливал не только Энтони и Мори, но и первому встречному, которого удавалось заманить в слушатели. Он донимал визитами вежливых, но несколько сбитых с толку издателей и обсуждал роман со случайными собеседниками из Гарвардского клуба. А Энтони даже утверждал, что однажды воскресным вечером застал Ричарда в одном из темных уголков на промозглой и мрачной станции метро в Гарлеме, когда тот делился планами по переработке второй главы с грамотного вида билетным контролером. Последним доверенным лицом Ричарда Кэрамела стала миссис Гилберт, с которой они просиживали часами и вели яростный перекрестный огонь, то и дело перескакивая с дискуссии о билфизме на обсуждение вопросов литературы.

– Шекспир был билфистом, – утверждала миссис Гилберт с застывшей улыбкой на лице. – Да-да, билфистом! Это уже доказано.

В ответ на это заявление Дик с озадаченным видом хлопал глазами.

– И если ты читал «Гамлета», то не мог этого не заметить.

– Видите ли, он жил во времена, когда люди были легковерными и религиозными.

Но миссис Гилберт могла удовлетворить только полная победа.

– Разумеется. Но ведь билфизм – не религия, а научная теория, лежащая в основе всех религий. – Она одарила собеседника вызывающей улыбкой. Эта фраза остроумно выражала смысл ее веры. Само сочетание слов так прочно завладело умом дамы, что упомянутое утверждение уже не требовало дальнейших толкований. Можно предположить, что миссис Гилберт приняла бы любую идею, облаченную в столь блистательную формулировку, которая, пожалуй, и не являлась формулировкой как таковой, а представляла собой сведение к абсурду всех существующих доктрин.

В конце концов доходила очередь и до Дика, и уж тут он получал возможность блеснуть во всем великолепии.

– Вы, разумеется, слышали о новом направлении в поэзии. Нет? Речь идет о многочисленной группе молодых поэтов, которые отвергают прежние формы и у них неплохо получается. Так вот, своей книгой я намерен положить начало новой тенденции в прозе, в некотором роде осуществить ее возрождение.

– Уверена, что так и будет, – с сияющим видом поддержала миссис Гилберт. – Нисколько не сомневаюсь. В прошлый вторник я ходила к Дженни Мартин, что гадает по руке. Ну, ты знаешь, все сходят по ней с ума. Я рассказала, что мой племянник поглощен неким трудом, и гадалка сообщила радостную весть, что его, несомненно, ждет необыкновенный успех. А ведь она ни разу тебя не видела и даже имени не знает.

Издав подобающие для такого случая звуки, чтобы выразить изумление сим невероятным явлением, Дик подхватил предложенную миссис Гилберт тему и с ловкостью регулировщика дорожного движения направил ее по нужному пути.

– Я действительно увлечен работой, тетя Кэтрин, – подтвердил он. – Все друзья надо мной подтрунивают. О, я и сам вижу, что это смешно, но мне все равно. Думаю, человек должен научиться сносить насмешки. Но у меня имеются собственные убеждения, – завершил Дик с мрачным видом.

– Я всегда говорила, что у тебя древняя душа.

– Возможно. – Дик дошел до состояния, когда бороться дальше нет сил и остается только соглашаться. Да, должно быть, у него действительно душа старца, такая древняя, что насквозь прогнила. Однако, представив эту абсурдную картину, Дик пришел в некоторое замешательство, и от повторенных про себя слов по спине пробежал неприятный холодок. Он предпочел поскорее сменить тему: – А где же моя утонченная кузина Глория?

– Где-то бегает неизвестно с кем.

Дик помолчал, что-то обдумывая, и его лицо скривилось в гримасу, которая изначально задумывалась как улыбка, но в конечном итоге превратилась в кислую мину, способную навести уныние на кого угодно.

– Думаю, мой друг Энтони Пэтч в нее влюблен, – изрек он наконец.

Миссис Гилберт встрепенулась и, с небольшим опозданием изобразив сияющую улыбку, выдохнула шепотом свое знаменитое «Неужели?», как в пьесе с детективным сюжетом.

– Полагаю, что так, – с серьезным видом подтвердил Дик. – На моей памяти она первая девушка, с которой Энтони проводит так много времени.

– Ну да, конечно, – с наигранной беспечностью заметила миссис Гилберт. – Глория никогда не делится со мной своими тайнами. Такая скрытная! Между нами говоря, – она осторожно наклонилась к Дику, полная решимости доверить свое признание только Всевышнему и племяннику, – мне хочется, чтобы Глория наконец-то угомонилась.

Дик встал и принялся с озабоченным видом расхаживать по комнате. Маленький, энергичный, уже успевший округлиться молодой человек, нелепо засунувший руки в оттопыренные карманы.

– Заметьте, я не берусь ничего утверждать, – обратился он к висевшей с незапамятных времен на стене отеля гравюре, которая чинно усмехнулась в ответ. – Я не говорю ничего, что стало бы для Глории новостью. Однако считаю, что наш безрассудный Энтони весьма и весьма к ней неравнодушен. Только о ней и говорит. У любого другого это считалось бы дурным признаком.

– У Глории совсем юная душа, – с воодушевлением произнесла миссис Гилберт, но племянник поспешно ее перебил:

– Глория действительно окажется юной дурочкой, если не выйдет за него замуж. – Он остановился и посмотрел тетушке в глаза. От напряжения лицо Дика невероятным образом исказилось, напоминая в тот момент карту боевых действий, испещренную линиями и вмятинами от карандаша. Словно желая искупить искренностью неучтивые слова, он продолжил: – Тетя Кэтрин, Глория – сумасбродка, она совершенно неуправляема. Не знаю, как случилось, но в последнее время ее окружает множество весьма странных друзей. А ее это, кажется, не беспокоит. Мужчины, с которыми кузину прежде видели в Нью-Йорке, были… – Дик замолчал, переводя дыхание.

– Да-да-да, – отозвалась миссис Гилберт, делая слабую попытку скрыть живейший интерес к словам Ричарда.

– Так вот, – угрюмо продолжил Ричард Кэрамел, – мы и получили то, что видим. Я хочу сказать, мужчины, да и вообще все люди, с которыми она встречалась раньше, принадлежали к высшим слоям общества, а теперь все изменилось.

Миссис Гилберт часто заморгала, ее грудь всколыхнулась, делая вдох, и на мгновение замерла, а на выдохе из уст дамы выплеснулся нескончаемый поток слов. Да, ей все известно. О, мать не может не заметить подобных вещей, изливала душу надрывным шепотом миссис Гилберт. Но что ей оставалось? Ведь Ричард знает характер Глории и достаточно давно с ней знаком, а потому понимает полную безнадежность любых попыток вразумить кузину. С самого детства Глория страшно избалована, и с ней нет никакого слада. К примеру, ее до трех лет кормили грудью, хотя к тому времени она могла разгрызть дерево. Хотя как знать – может, именно благодаря этому девочка отличается крепким здоровьем и выносливостью. А потом, едва Глории исполнилось двенадцать лет, просто не стало прохода от мальчиков. В шестнадцать она стала ходить на танцы, сначала в школы, потом в колледжи, и где бы ни появилась, всюду ее окружали мальчики, мальчики… толпы мальчиков. Поначалу, лет до восемнадцати, их было так много, что казалось, Глория не делает между ними различия, но потом она стала выбирать.

Миссис Гилберт знала о ряде увлечений дочери за прошедшие три года, наверное, их было около дюжины. Порой кавалерами Глории становились студенты выпускных курсов или юноши, только что закончившие учебу. Каждый роман длился несколько месяцев, а в промежутках вклинивались новые короткие увлечения. Пару раз отношения принимали более длительный характер, и мать надеялась, что Глория вот-вот объявит о помолвке, но вскоре появлялся очередной поклонник, потом еще один, и так без конца…

Мужчины? Да Глория буквально втаптывала их в грязь! Лишь одному удалось сохранить подобие достоинства, да и тот был совсем еще ребенком. Картер Керби из Канзас-Сити. Самонадеянный юнец, но именно тщеславие его и спасло. В один прекрасный день он просто уехал с отцом в Европу. А остальные представляли собой жалкое зрелище. Юноши не чувствовали, что начинают надоедать Глории, а она редко кого обижала намеренно. И они продолжали звонить, забрасывали письмами, искали встречи, ездили за ней по всей стране. Некоторые избрали миссис Гилберт своим доверенным лицом и со слезами на глазах уверяли, что никогда не смогут оправиться от нанесенного Глорией удара… Правда, по крайней мере двое из них уже женаты. Однако в большинстве случаев дочь сражала наповал. И по сей день мистер Карстерс раз в неделю звонит и присылает цветы, которые Глория уже устала отсылать обратно.

Несколько раз, насколько известно миссис Гилберт, это случалось дважды, дело доходило до негласной помолвки… с Тюдором Бэрдом и молодым Холкомом из Пасадены. Да, несомненно, так и было… пожалуй, кое о чем не стоит говорить, но все же… однажды миссис Гилберт неожиданно зашла в комнату и застала Глорию… ну, дочь вела себя так, как будто действительно была помолвлена. Разумеется, она ничего не сказала Глории, ведь ей не чуждо чувство такта, а кроме того, всякий раз со дня на день ожидалось официальное объявление помолвки. Но никакого объявления не последовало, а вместо него появился очередной кавалер.

Какие устраивались сцены! Молодые люди метались по библиотеке, словно тигры в клетке! Испепеляли друг друга взглядами, встречаясь в коридоре, когда один уходил, а другой только заходил в дом! А охваченные отчаянием юноши, когда в ответ на телефонный звонок бросали трубку! От расстройства они грозили уехать в Южную Америку! Какие трогательные и проникновенные сочинялись письма! (Миссис Гилберт не стала вдаваться в подробности, но Дику показалось, что некоторые из упомянутых посланий она видела воочию.)

…И Глория, то в слезах, то заливаясь смехом, переходила от печали к радости, влюблялась и охладевала, выглядела несчастной, нервничала или оставалась равнодушной. Без конца возвращала подарки и меняла фотографии в древних рамках, а потом принимала горячую ванну, и все начиналось заново… со следующим претендентом на руку и сердце.

Такое положение дел приобрело постоянный характер и, казалось, будет продолжаться вечно. Ничто не тревожило Глорию, не меняло ее характера и не трогало. И вдруг громом среди ясного неба прозвучало высказанное матери признание, что студенты ей надоели и на танцевальные вечера в колледже она больше не пойдет.

И с этого момента начались перемены, которые, впрочем, не слишком отразились на привычках Глории, так как свиданий и танцев в ее жизни не стало меньше. Однако отношение к свиданиям в корне изменилось. Раньше они являлись в определенном смысле предметом гордости, средством потешить тщеславие. Глория, похоже, была самой знаменитой и модной из юных красавиц по всей стране. Подумать только, Глория Гилберт из Канзас-Сити! И она упивалась плодами своей славы, используя ее самым немилосердным образом. Наслаждалась видом толпившихся вокруг мужчин и стараниями самых достойных из них завоевать ее благосклонность. Глорию приводила в восторг неистовая ревность других девушек и радовали невероятные, если не сказать скандальные слухи, ходившие вокруг ее имени, которые, впрочем, по словам матери, не имели под собой почвы. Например, поговаривали, что однажды на вечеринке в Йельском университете она нырнула в бассейн в шифоновом бальном платье.

И вдруг после свойственного скорее мужчине упоения подобным образом жизни – а ее взлет был сродни головокружительной блестящей карьере – Глория ударилась в эстетство и стала стремиться к уединению. Она, безраздельно царившая на бесчисленных балах, пролетевшая по всем танцевальным залам в сиянии благоуханного ореола в сопровождении нежных взглядов, вдруг потеряла к этому всякий интерес. Очередной влюбленный поклонник был решительно и даже с гневом отвергнут. Теперь равнодушную ко всему Глорию видели в обществе самых заурядных мужчин. У девушки вошло в привычку не являться на свидания, и если в прежние времена она поступала так, свято веря в собственную неотразимость, ради которой оскорбленный мужчина прибежит по первому зову, как комнатная собачонка, то теперь Глория не испытывала ни презрения, ни гордости от одержанной победы. Только полное безразличие. Она редко обрушивала гнев на мужчин, которые не вызывали ничего, кроме зевоты. Такое поведение выглядело странным, и матери стало казаться, что Глория постепенно утрачивает способность испытывать какие-либо чувства.

Поначалу Ричард Кэрамел слушал стоя. Однако по мере того как исповедь тетушки обрастала все новыми подробностями – здесь она урезана вполовину за счет бесконечных отступлений, касающихся юной души Глории и страданий, пережитых самой миссис Гилберт, – он придвинул стул. Теперь, уже сидя, Дик с суровым видом наблюдал, как течение несет ее по длинной повести о жизни дочери, заставляя то обливаться слезами, то демонстрировать достойную жалости беспомощность. Когда дело дошло до сказания о последнем злополучном годе и окурках, разбросанных по всему Нью-Йорку в пепельницы, на которых красовалось клеймо таких заведений, как «Полуночные забавы» и «Клуб Джастины Джонсон», Ричард стал кивать, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Наконец миссис Гилберт завершила повествование раскатистым стаккато, а голова Дика к тому времени подпрыгивала вверх и вниз, как у куклы на пружинах, и истолковать эти движения можно было как угодно.

О прошлом Глории он не узнал ничего нового. Ричард давно наблюдал за ее жизнью глазами журналиста, так как собирался когда-нибудь написать о кузине книгу. В данный же момент Дика занимали интересы семьи. В частности, Кэрамел хотел знать, кто такой пресловутый Джозеф Блокмэн, с которым Глорию видели несколько раз, а также некие две девицы, ставшие ее неразлучными подругами. «Эта» Рейчел Джеррил и «эта» мисс Кейн. Что до мисс Кейн, она определенно не самая подходящая компания для Глории!

Однако удобный момент был упущен. Миссис Гилберт, достигнув апогея своего повествования, намеревалась стремительно скользить вниз по крутому трамплину, ведущему к трагической развязке. Ее глаза напоминали синее небо, на которое смотришь через два круглых оконца с красными переплетами. Складки вокруг рта жалобно вздрагивали.

Именно в этот момент дверь распахнулась, впуская в комнату двух упомянутых выше юных особ.

Две юные дамы

– Вот и мы!

– Здравствуйте, миссис Гилберт!

Мистеру Ричарду Кэрамелу представляют мисс Кейн и мисс Джеррил.

– Знакомьтесь, это Дик (слышится смех).

– Я столько о вас слышала, – заявляет мисс Кейн, переходя с хихиканья на визг.

– Здравствуйте, – застенчиво приветствует Ричарда мисс Джеррил.

Ричард Кэрамел без устали перемещается по комнате в надежде скрыть недостатки фигуры. Его раздирают противоречивые чувства: с одной стороны, хочется проявить врожденную любезность, но с другой – этих девушек он считает заурядными особами, не имеющими ничего общего с типом женщин, учившихся в Фармоувере.

Тем временем Глория удалилась в спальню.

– Да садитесь же! – Миссис Гилберт, которая уже успела прийти в себя, лучезарно улыбается. – Снимите теплые вещи.

Дик боится, что сейчас она примется делать замечания по поводу возраста его души, но тут же забывает о своих опасениях и с добросовестной дотошностью романиста изучает обеих молодых женщин.

Мюриэл Кейн происходила из стремительно богатеющей семьи из Ист-Оранджа, штат Нью-Джерси. Девушка была скорее низенькой, чем миниатюрной, а ее фигура дерзко балансировала на грани, отделяющей приятную округлость от не радующей глаз полноты. Черные волосы, тщательно уложенные в прическу, в сочетании с красивыми, как у коровы, глазами и неестественно красными губами делали ее похожей на Теду Бара, известную киноактрису. Люди не раз называли Мюриэл «женщиной-вамп», и она верила их словам. Мисс Кейн втайне надеялась, что окружающие ее боятся, и всеми силами и при любых обстоятельствах старалась создать впечатление опасной роковой красавицы. Однако наделенный воображением мужчина мог без труда разглядеть красный флаг, который Мюриэл всегда держала при себе, с отчаянной мольбой размахивая им во все стороны. К несчастью, без сколько-нибудь ощутимого результата. Кроме того, она была страшно современной девушкой, знала абсолютно все новые песенки и, когда одну из них проигрывали на патефоне, тут же вскакивала на ноги и, покачивая в такт плечами, начинала прищелкивать пальцами. Если музыка отсутствовала, Мюриэл аккомпанировала себе, напевая знакомый мотив.

Ее речь также соответствовала духу времени. «Мне плевать, – говаривала Мюриэл. – Была охота переживать да фигуру портить. Ах, беби! Как услышу эту музыку, ноги сами пускаются в пляс!»

Вычурно-длинные ногти девушки отполированы до неестественного, лихорадочно-розового блеска. Одежда слишком облегающая, чересчур модная и яркая, глаза не в меру плутоватые, а улыбка очень уж жеманная. И вся она с головы до ног состоит из сплошных излишеств, являя собой зрелище, достойное жалости.

Вторая девушка казалась натурой более утонченной. Темноволосая, изысканно одетая еврейка с прелестной молочно-белой кожей. Она выглядела застенчивой и неуверенной, и два этих качества подчеркивали окружавшее ореолом нежное очарование. Она происходила из семьи, принадлежащей епископальной церкви, которая владела тремя магазинами модной женской одежды на Пятой авеню и проживала в шикарной квартире на Риверсайд-драйв. Спустя несколько минут у Дика создалось впечатление, что девушка пытается копировать Глорию, и он удивился в душе, почему люди непременно хотят походить на тех, кому подражать невозможно.

– Ох, еле добрались! Думали, не переживем! – возбужденно тараторила Мюриэл. – За нами в автобус зашла какая-то ненормальная! Все бормотала, как она собирается с кем-то расправиться. От страха я боялась пошевелиться, а Глория уперлась и никак не хотела выходить из автобуса.

Миссис Гилберт открыла рот, выражая благоговейный ужас.

– Неужели?

– Нет, правда, тронутая. Слава Богу, на нас не набросилась. А какая уродина! Боже правый! Мужчина напротив сказал, что с такой физиономией надо работать ночной сиделкой в приюте для слепых. Мы просто рыдали от смеха, а он надумал за нами волочиться.

В этот момент из спальни вышла Глория, и все взгляды устремились на нее. Обе девушки вдруг отошли в тень, превратившись в незаметный фон.

– А мы вот о тебе беседовали, – торопливо сообщил Дик, – с твоей матерью.

– Ну что ж!.. – бросила Глория.

Наступила короткая пауза, которую нарушила Мюриэл.

– Вы ведь великий писатель, так? – обратилась она к Дику.

– Я – писатель, – скромно подтвердил Дик.

– Я вот думаю, – серьезно начала Мюриэл, – если бы у меня хватало времени записывать все свои приключения, вышла бы замечательная книга.

Рейчел сочувственно хихикнула, Ричард Кэрамел с величественным видом наклонил голову, а Мюриэл не унималась:

– Только не возьму в толк, как это можно сесть и что-то написать? А стихи! Да я и двух строк не зарифмую. Ну и ладно, наплевать!

Ричард Кэрамел с трудом сдерживал хохот, а Глория жевала невесть откуда взявшуюся желатиновую пастилку, с унылым видом глядя в окно. Миссис Гилберт откашлялась, и ее лицо озарила сияющая улыбка.

– Видите ли, – изрекла она тоном человека, делающего мировое открытие, – вы не обладаете древней душой, как Ричард.

Древняя Душа вздохнул с облегчением – наконец-то долгожданные слова прозвучали.

Вдруг Глория объявила как о деле давно решенном:

– Я собираюсь устроить званый вечер.

– Ой, а меня пригласишь? – с шутливой дерзостью выкрикнула Мюриэл.

– Обед на семь человек: Мюриэл, Рейчел, я, ты, Дик, Энтони и этот парень по имени Ноубл. Он мне нравится. А еще Блокмэн.

Мюриэл и Рейчел выражали восторг тихим урчанием, миссис Гилберт моргала и лучезарно улыбалась, и тут Дик с небрежным видом задал давно не дававший покоя вопрос:

– Скажи, Глория, а кто этот Блокмэн?

Уловив в его тоне скрытую враждебность, Глория быстро повернулась к кузену:

– Джозеф Блокмэн? Да он из киношников. Вице-президент компании «Филмз пар экселенс». У них с отцом общие дела.

– Ах вот оно что!

– Так вы все придете?

Разумеется, придут все. Дату назначили за неделю. Дик поднялся с места и, облачившись в пальто, шляпу и шарф, изобразил на лице улыбку, обращенную ко всем присутствующим.

– Пока-пока! – весело помахала рукой Мюриэл. – Позвоните мне как-нибудь.

Ричарду стало стыдно за девушку, и он покраснел.

Бесславный конец шевалье О’Кифи

Наступил понедельник, и Энтони повел Джеральдин Берк обедать в «Бозар», после чего они отправились к нему на квартиру. Энтони выкатил маленький столик на колесах и, изучив хранившийся там запас спиртного, выбрал в качестве бодрящего средства вермут, джин и абсент.

Джеральдин Берк, работавшая билетершей у Китса, уже в течение нескольких месяцев скрашивала жизнь Энтони. Малышка требовала так мало, что Энтони к ней искренне привязался, так как после досадного случая с одной из дебютанток прошлым летом, когда после нескольких поцелуев от него ожидалось предложение руки и сердца, к девушкам своего круга стал относиться подозрительно. Его критический взгляд тут же отмечал все изъяны, будь то отсутствие внешнего изящества или недостаточная утонченность натуры. Но к простолюдинке, служившей билетершей у Китса, отношение совсем иное. Можно смириться с некоторыми особенностями характера у собственного лакея, но те же слабости совершенно непростительны для людей, которые стоят с тобой на одной ступени. Джеральдин, свернувшись калачиком у дивана, искоса поглядывала на Энтони, прищурив глаза.

– Ты ведь постоянно пьешь, верно? – неожиданно поинтересовалась она.

– Ну, в общем, да, – откликнулся Энтони, удивляясь заставшему врасплох вопросу. – А ты разве не пьешь?

– Нет. Ты же знаешь, иногда хожу на вечеринки раз в неделю, но выпиваю бокала два или три. А ты с приятелями пьешь не просыхая. По-моему, так и здоровье загубить недолго.

Слова Джеральдин растрогали Энтони.

– Значит, беспокоишься обо мне? Как мило с твоей стороны!

– Вот именно, беспокоюсь.

– Да не так уж много я и пью, – признался он. – Вот в прошлом месяце капли в рот не брал целых три недели. И вообще набираюсь по полной не чаще раза в неделю.

– Каждый день хоть чуть-чуть, да приложишься. А ведь тебе всего двадцать пять. Неужели нет никакой цели в жизни? Представь только, во что превратишься в сорок лет!

– Искренне надеюсь, что не протяну так долго.

Девушка только зацокала языком.

– Ну, ты спя-я-я-тил! – протянула она, смешивая очередной коктейль, и тут же спросила: – А вы, случайно, не родственники с Адамом Пэтчем?

– Он мой дед.

– Правда? – Девушка была явно заинтригована.

– Чистая правда.

– Забавно. Мой отец у него работал.

– Чудаковатый старик.

– А он добрый?

– Ну, в личной жизни он редко бывает противным без особой надобности.

– Расскажи о нем.

– Ну, что сказать, – задумался Энтони, – он весь высох, а на голове остатки седых волос, и кажется, что их растрепало ветром. Высоконравственный человек, что и говорить.

– И сделал много добра, – серьезно заявила Джеральдин.

– Вздор! – презрительно хмыкнул Энтони. – Благочестивый болван с куриными мозгами.

Джеральдин предпочла переключиться на другую тему:

– А почему ты с ним не живешь?

– А может, сразу податься в служки к пастору методистской церкви?

– Ну, ты спя-я-я-тил!

В знак неодобрения девушка снова цокнула языком. А Энтони удивился, сколько нравственной силы в душе этой маленькой бродяжки. Но что останется от моральных устоев, когда неумолимо надвигающаяся волна смоет ее с зыбкого островка респектабельности?

– Ты его ненавидишь?

– Да как сказать. Особой любви к нему никогда не питал. Никто не любит своих благодетелей.

– А он тебя ненавидит?

– Милая Джеральдин, – запротестовал Энтони, шутливо хмуря брови, – лучше сделай себе еще один коктейль. Я раздражаю деда. Стоит закурить сигарету, как он заходит в комнату и начинает недовольно сопеть носом. Он самодовольный зануда и порой лицемер. Я не стал бы пускаться с тобой в откровения, если бы предварительно не выпил. Да и какое это имеет значение.

Однако интерес Джеральдин ничуть не ослаб. Так и не пригубив бокал, девушка держала его большим и указательным пальцами, а в устремленном на Энтони взгляде сквозил благоговейный страх.

– Почему ты считаешь деда лицемером?

– Ну, может, и не лицемер, – согласился Энтони, теряя терпение. – Но ему не по душе все, что я люблю, да и вообще, на мой взгляд, личность деда не представляет никакого интереса.

Джеральдин лишь хмыкнула в ответ. Похоже, она наконец удовлетворила свое любопытство и снова забилась в уголок дивана, принявшись за коктейль.

– Да ты чудак, – задумчиво подытожила девушка. – И видимо, всем хочется за тебя замуж из-за богатого деда…

– Ну, не всем, хотя я не рискнул бы ставить им в вину подобное желание. И знаешь, я вообще не собираюсь жениться.

Джеральдин пропустила его слова мимо ушей.

– Однажды ты влюбишься. О, я точно знаю. – Она с умудренным видом покивала головой.

– Какой идиотизм с моей стороны вести откровенные беседы. Именно это и погубило шевалье О’Кифи.

– А это кто такой?

– Плод моего блестящего ума. Да, шевалье – мое единственное творение.

– Ну, ты спя-я-я-тил! – протянула Джеральдин с очаровательным видом, используя любимую фразу как грубую веревочную лестницу, с помощью которой преодолевала все пропасти, карабкаясь за людьми, превосходящими ее умом. Подсознательно она чувствовала, что это средство уничтожает любые преграды и возвращает в пределы досягаемости ускользающее от Джеральдин воображение собеседника.

– Ох, нет, Джеральдин! – запротестовал Энтони. – Только не относись к шевалье как психиатр, удостоверяющий вменяемость преступника. Если чувствуешь, что не способна его понять, я и начинать не стану. Кроме того, я уже и так испытываю неловкость по поводу его достойной сожаления репутации.

– Думаю, я способна понять все, что имеет хоть какой-то смысл, – с легкой досадой возразила Джеральдин.

– В таком случае некоторые эпизоды из жизни шевалье могут показаться занимательными.

– И что дальше?

– Именно безвременная кончина шевалье навела меня на мысль упомянуть о нем в разговоре. Крайне неприятно начинать знакомство со смерти, но, похоже, шевалье суждено войти в твою жизнь, пятясь назад. Этого не избежать.

– Так что с ним стряслось? Умер, что ли?

– Именно так! И вот как это случилось! Он был ирландцем, Джеральдин. Одним из ставших легендой ирландцев с неистовым нравом, певучим акцентом и «огненной шевелюрой». На закате рыцарства его изгнали из Ирландии, и, разумеется, он направился во Францию. Видишь ли, Джеральдин, у нас с шевалье О’Кифи имелась одна общая слабость. Он сверх всякой меры был подвержен влиянию женщин всех народностей и сословий.

Кроме того, шевалье принадлежал к натурам сентиментальным, склонным к романтизму и тщеславию. Человек безумных страстей, чуть подслеповатый на один глаз и почти слепой на второй. Мужчина, странствующий по свету в подобном состоянии, так же беззащитен, как потерявший зубы лев. И как следствие, в течение двадцати лет шевалье терпел издевательства со стороны многочисленных женщин, которые его ненавидели, использовали, надоедали и изводили, одаривали различными болезнями, тратили его деньги и дурачили всеми способами. Одним словом, как говорят в миру, любили его.

Дело обстояло скверно, Джеральдин. И шевалье, который, не считая единственной упомянутой слабости, был человеком целеустремленным, решил раз и навсегда избавиться от всех утрат и убытков. С этой целью он отправился в знаменитый монастырь, находившийся в Шампани, который носил… несколько устаревшее название в честь Святого Вольтера. В монастыре Святого Вольтера существовало правило, запрещавшее монахам в течение всей жизни спускаться на нижний этаж. Им надлежало предаваться молитвам и размышлениям в одной из четырех башен, получивших названия по четырем заповедям монастырского устава: Бедность, Целомудрие, Покорность и Безмолвие.

В день, знаменующий прощание шевалье с грешным миром, он чувствовал себя абсолютно счастливым. Греческие книги подарил хозяйке, у которой снимал жилье, свой меч в золоченых ножнах отослал королю Франции, а все вещи, напоминавшие об Ирландии, отдал молодому гугеноту, торговавшему рыбой на той улице, где жил шевалье О’Кифи.

Затем он отправился верхом в монастырь Святого Вольтера, у ворот обители заколол коня и презентовал тушу монастырскому повару.

В пять часов вечера он впервые в жизни почувствовал себя свободным от зова плоти. Ни одна женщина не могла переступить порог монастыря, и ни одному монаху не разрешалось спускаться ниже второго этажа. Взбираясь по винтовой лестнице в отведенную ему на самом верху башни Целомудрие келью, шевалье на минуту задержался у открытого окна. Оно выходило на дорогу в пятидесяти футах от земли. О’Кифи поразила красота мира, который предстояло покинуть. Золотой дождь солнечных лучей, заливающий бескрайние поля, темнеющая вдалеке дымка леса, умиротворенно зеленеющие виноградники и простирающееся без конца и края наполненное свежестью пространство. Он облокотился на подоконник и застыл на месте, всматриваясь в извивающуюся внизу дорогу.

И надо же было случиться, что именно в тот самый момент по дороге мимо монастыря проходила шестнадцатилетняя крестьянка Тереза из соседней деревни. Пятью минутами раньше старенькая ленточка, поддерживающая чулок на прелестной левой ножке, оборвалась. Будучи девушкой на редкость скромной, она поначалу решила дойти до дома и уж там починить ленточку. Но идти было так неудобно, что терпеть дольше не хватило сил. И вот, проходя мимо башни Целомудрие, девушка остановилась и полным очарования движением, справедливости ради отметим, совсем чуть-чуть приподняла юбку. Просто чтобы поправить подвязку.

А наверху в башне новоиспеченный послушник древнего монастыря Святого Вольтера, словно подталкиваемый неумолимой гигантской рукой, свесился из окна. Он наклонялся все дальше и дальше, и вдруг один из камней, не выдержав тяжести, с мягким стуком выпал из кладки. Сначала головой вперед, потом вперед ногами и наконец, распластавшись в головокружительном вращении, кувыркался в воздухе шевалье О’Кифи, неуклонно стремясь навстречу твердой земле и вечному проклятию.

Терезу так расстроило это событие, что оставшийся путь до дома она проделала бегом, а последующие десять лет каждый день по часу тайно молилась за душу монаха, который в тот злополучный воскресный день нарушил данный обет и сломал себе шею.

Заподозренного в самоубийстве шевалье О’Кифи не разрешили похоронить в освященной земле и закопали поблизости в поле, где он в последующие годы несомненно улучшил качество почвы. Вот такой была безвременная кончина сего отважного и галантного джентльмена. Ну, что скажешь, Джеральдин?

Однако Джеральдин давно упустила нить повествования и лишь, проказливо улыбаясь, погрозила ему пальцем, а затем протянула спасительное и всеобъемлющее:

– Ну, ты спя-я-я-тил!

Мысли девушки занимало тонкое лицо Энтони, которое казалось добрым, а глаза смотрели так ласково. Он нравился Джеральдин, потому что в его высокомерии не было самодовольства, и в отличие от мужчин, которых она встречала в театре, Энтони приходил в ужас, когда его персона привлекала внимание. Какая странная и бессмысленная история! Однако ей пришлось по душе место, где рассказывалось о чулках.

После пятого коктейля Энтони принялся целовать девушку, и так за смехом и шутливыми ласками, сдерживая огонь страсти, они провели час. В половине пятого Джеральдин заявила, что у нее назначена встреча, и отправилась в ванную приводить в порядок растрепавшиеся волосы. Она отказалась от предложения Энтони вызвать такси и на минуту задержалась в дверях.

– Ты непременно женишься, – уверенно заявила Джеральдин. – Погоди, сам увидишь.

Энтони вертел в руках старый теннисный мяч и, ударив им об пол несколько раз, язвительно усмехнулся:

– Ты просто маленькая идиотка, Джеральдин.

В ответ девушка задорно улыбнулась:

– Неужели? Может, поспорим?

– Ну уж это полная глупость.

– Разумеется, как же иначе. И все-таки держу пари, что в течение года ты непременно на ком-нибудь женишься.

Энтони с силой ударил мячом об пол, и девушка подумала, что сегодня он особенно красив. Вместо обычного меланхоличного выражения в темных глазах светилось оживление.

– Послушай, Джеральдин, – изрек он наконец, – во-первых, нет на свете женщины, на которой бы мне хотелось жениться; во-вторых, у меня не хватит денег, чтобы содержать нас двоих; в-третьих, таким, как я, женитьба вообще решительно противопоказана; и наконец, в-четвертых, одна мысль о ней вызывает у меня глубочайшее отвращение.

Но Джеральдин только с умудренным видом сощурила глаза и, цокнув в очередной раз языком, заявила, что ей надо торопиться, потому что уже очень поздно.

– Смотри же, позвони мне, – напомнила она, целуя Энтони на прощание. – В прошлый раз ты куда-то пропал на три недели.

– Непременно позвоню! – с жаром пообещал Энтони.

Закрыв за девушкой дверь, он вернулся в комнату и некоторое время стоял, погруженный в мысли, по-прежнему сжимая в руке теннисный мячик. Надвигалось очередное одиночество, один из периодов, когда Энтони бесцельно бродил по улицам или просто сидел подавленный за письменным столом и грыз карандаш. Это был уход в себя, не приносивший успокоения, неутоленная потребность выразить свои чувства, ощущение времени, проносящегося впустую мимо. Утешала лишь уверенность, что терять-то нечего, так как все усилия и достижения ничего не стоят.

Энтони чувствовал себя уязвленным и сбитым с толку. В сердцах он выплеснул свои эмоции вместе со словами, произнесенными вслух:

– Господи, да я и не думал о женитьбе!

Внезапно Энтони резким движением швырнул мяч через всю комнату, и тот, едва не угодив в лампу, подпрыгнул несколько раз и замер на полу.

Солнечный свет и лунное сияние

Для званого ужина Глория заказала столик в «Каскадах» отеля «Билтмор», и когда приглашенные джентльмены встретились в начале девятого в холле, «этот тип Блокмэн» тут же попал под обстрел трех пар мужских глаз. Он оказался склонным к полноте евреем лет тридцати пяти, с выразительным румяным лицом в обрамлении гладких рыжеватых волос. Вне всякого сомнения, на деловых встречах этот человек производил самое благоприятное впечатление. Блокмэн направился к трем молодым людям, которые курили в сторонке в ожидании хозяйки вечера, и представился, проявляя несколько чрезмерную самоуверенность. Трудно сказать, заметил ли Блокмэн демонстративный ироничный холодок в свой адрес. Во всяком случае, по его поведению понять это не представлялось возможным.

– А вы, случайно, не в родстве с Адамом Пэтчем? – обратился он к Энтони, выпуская из ноздрей две тонкие струйки дыма.

В ответ по лицу Энтони пробежала тень улыбки.

– Замечательный человек, – убежденно изрек Блокмэн. – Великолепный образец истинного американца.

– Разумеется, – согласился Энтони. – Вне всякого сомнения, так оно и есть.

«Как же я ненавижу этих типов, похожих на полусырое блюдо, – подумал Энтони с холодным раздражением. – Строят из себя хозяев жизни, а на самом деле взять бы, да и засунуть их обратно в печь на пару минут, чтобы довести до нужной кондиции!»

Блокмэн бросил взгляд на часы:

– Пора бы и барышням появиться…

От возмущения у Энтони перехватило дыхание. Ну, уж это выходит за всякие рамки…

– …впрочем, – широко улыбнулся Блокмэн, – всем известно, что с женщинами всегда так.

Трое молодых людей согласно кивнули в ответ, а Блокмэн стал рассеянно осматриваться по сторонам. Его придирчивый взгляд задержался на потолке, а потом скользнул вниз. Выражением лица он напоминал фермера со Среднего Запада, оценивающего урожай пшеницы, или актера, которому не терпится выяснить, наблюдают ли за ним в данный момент. Впрочем, все благовоспитанные американцы ведут себя на людях подобным образом. Завершив обзор, он стремительно повернулся к неразговорчивой троице, полный решимости поразить юношей в самое сердце.

– Вы, вероятно, студенты? Из Гарварда, верно? Я видел, как ребята из Принстона побили ваших товарищей в хоккейном матче.

Бедолага. Снова промазал мимо цели. Молодые люди окончили университет три года назад и теперь следили только за крупными футбольными матчами. Не представляется возможным установить, понял ли Блокмэн после очередной неудачной остроты, что стал мишенью презрительных насмешек, так как…

В этот момент прибыла Глория. А за ней Мюриэл и, наконец, Рейчел. «Привет всем!» – торопливо бросила Глория, и обе девушки эхом повторили ее слова, после чего все три скрылись в туалетной комнате.

Минутой позже снова появилась Мюриэл в продуманном до мелочей наряде, который открывал гораздо больше, чем скрывал, и крадущейся походкой направилась к мужчинам. Она была в своей стихии: черные волосы гладко зачесаны назад, глаза ярко подведены, а следом тянется шлейфом резкий запах крепких духов. Девушка изо всех сил старалась изобразить сирену или, попросту говоря, «роковую красавицу», покорительницу мужских сердец, безжалостно отвергающую надоевших поклонников, не гнушающуюся никакими средствами в достижении цели и равнодушно играющую чужими страстями. Эта женщина с пышными бедрами и неуемным стремлением походить на грациозную пантеру пленила Мори с первого взгляда. Пока еще несколько минут ждали Глорию, а заодно, по законам вежливости, вместе с ней и Рейчел, Мори был не в силах отвести от Мюриэл взгляд. А та вдруг отвернулась и, опустив ресницы, прикусила нижнюю губку, демонстрируя крайнее смущение. Упершись руками в бедра, она принялась покачиваться в такт мелодии:

– Вы когда-нибудь слышали такой изумительный регтайм? Стоит его заиграть, и я уже ничего не могу с собой поделать.

Мистер Блокмэн вежливо зааплодировал.

– Вам нужно выступать на сцене.

– Да я с радостью! – воскликнула Мюриэл. – А вы составите протекцию?

– Непременно.

С подобающей случаю скромностью Мюриэл прекратила исполнять танцевальные пируэты и спросила Мори, что он «видел» в этом году. Мори решил, что речь идет о мире драматического искусства, и между ними начался оживленный обмен названиями спектаклей, который звучал примерно так:

Мюриэл. Вы видели «Пег в моем сердце»?

Мори. Нет, не видел.

Мюриэл (пылко). Изумительно! Непременно посмотрите.

Мори. А вы видели «Омара-Палаточника»?

Мюриэл. Нет, но слышала, что вещь превосходная. Очень хочется посмотреть. А видели вы «Коктейль «Фэйр энд уормер»» Эвери Хопвуда?

Мори (с надеждой в голосе). Да.

Мюриэл. По-моему, ничего хорошего. Полная ерунда.

Мори (смиренно). Совершенно верно.

Мюриэл. Зато вчера я посмотрела «В рамках закона». Замечательно! А ходили вы на «Маленькое кафе»?

Беседа продолжалась, пока не исчерпался запас названий пьес. А Дик тем временем сосредоточил внимание на Блокмэне, твердо намереваясь выяснить, сколько крупиц золота можно извлечь из этой бесперспективной породы.

– Я слышал, что все новые романы сразу же после публикации закупаются для киносценариев.

– Сущая правда. Безусловно, самое главное для фильма – добротный сюжет.

– Согласен.

– Так много романов перегружено разговорами и рассуждениями на темы психологии. Подобные произведения не представляют для нас ценности. На их основе невозможно создать что-то интересное на экране.

– Значит, прежде всего – интригующий сюжет, – проницательно заметил Ричард.

– Вот именно, сюжет – прежде всего… – Блокмэн вдруг оборвал речь на полуслове, его взгляд скользнул в сторону, и все остальные тоже погрузились в молчание, будто он поднял палец, призывая к вниманию. Из туалетной комнаты выходила Глория в сопровождении Рейчел.

В ходе ужина, помимо прочего, выяснилось, что Джозеф Блокмэн никогда не танцует, а наблюдает за другими со снисходительно-усталым видом взрослого, оказавшегося в детской компании. Он обладал чувством собственного достоинства и был человеком гордым. Уроженец Мюнхена, Блокмэн начал свою американскую карьеру продавцом арахисовых орешков в бродячем цирке. В восемнадцать лет он выступал в цирковых репризах и вскоре стал управляющим, а потом и владельцем второсортного варьете. К тому времени, когда кинематограф из вызывающей любопытство новинки превратился в многообещающую индустрию, Блокмэн был честолюбивым молодым человеком двадцати шести лет, располагавшим некоторой суммой для вложения в дело. Не дававшие покоя амбиции в финансовой сфере сочетались у него с хорошим практическим знанием шоу-бизнеса. С той поры прошло девять лет. Развивающаяся киноиндустрия подняла и вынесла его наверх, вышвырнув десятки людей с лучшими финансовыми способностями, более богатым воображением и ценными практическими идеями. И вот теперь он сидит здесь и созерцает божественную Глорию, из-за которой юный Стюарт Холком покинул Нью-Йорк и отправился в Пасадену. Киноделец наблюдал за девушкой, точно зная, что сейчас она закончит танец, подойдет к столику и сядет по левую руку от него.

Блокмэн тешил себя надеждой, что Глория не станет медлить. Ведь устриц подали еще несколько минут назад.

А в это время Энтони, чье место находилось слева от Глории, танцевал с ней, упорно придерживаясь одной и той же четверти танцпола. Эти действия, на случай окажись здесь кавалеры без дам, являли собой деликатный намек на некоторые права в отношении партнерши и означали следующее: «Черт бы вас побрал! Не вздумайте сунуться!» Энтони умышленно давал понять, что отношения между ними глубоко личные и все остальные тут лишние.

– Знаете, – начал он, глядя на Глорию сверху вниз, – сегодня вы обворожительны.

Девушка встретилась с ним взглядом. Их разделяло всего несколько сантиметров.

– Благодарю… Энтони.

– Вообще-то вы так прекрасны, что даже делается как-то неловко и тревожно, – добавил он, на сей раз без улыбки.

– И вы очень милый.

– Вот славно! – рассмеялся Энтони. – Мы хвалим друг друга.

– А разве обычно вы ведете себя иначе? – быстро спросила Глория, будто поймав его на слове. Она поступала так всегда при малейшем намеке на свою особу, требующем объяснений.

Энтони понизил голос, и теперь в его тоне едва улавливалась добродушная насмешка:

– А разве священнику полагается хвалить папу?

– Ну, не знаю… пожалуй, это самый изысканный и туманный комплимент из всех, что я слышала.

– Может, сказать пару банальностей?

– Нет, не трудитесь. Взгляните-ка лучше на Мюриэл! Да вот же, рядом с нами.

Энтони бросил взгляд через плечо. Искрящаяся щека Мюриэл покоилась на лацкане смокинга, принадлежащего Мори Ноублу, а напудренная рука обвилась вокруг его головы. Сам собой напрашивался вопрос, почему она не воспользовалась возможностью ухватить его за шиворот. Глаза Мюриэл то устремлялись в потолок, то блуждали по сторонам, бедра покачивались, и она что-то тихонько напевала во время танца. Сначала создавалось впечатление, что она переводит песню на неизвестный иностранный язык, но вскоре становилось ясно, что девушка пытается заполнить такты единственно знакомыми ей словами, которые являлись названием песенки:

Он поклонник регги,

Поклонник регги,

Большой поклонник регги,

Поклонник, поклонник,

Регги, регги, регги…

И дальше в том же духе. С каждым разом фразы становились все более непонятными и варварскими. Встречаясь с изумленными взглядами Энтони и Глории, Мюриэл одаривала их лишь слабой улыбкой и наполовину прикрывала глаза, давая понять, что мелодия завладела ее душой, повергая в исступленный и невероятно обольстительный экстаз.

Музыка закончилась, и они вернулись за столик, одинокий, но исполненный чувства собственного достоинства, обитатель которого поднялся им навстречу и встретил такой чарующей улыбкой, будто, пожимая руку, поздравлял с блистательным выступлением.

– Блокхед вечно не желает танцевать! По-моему, у него деревянная нога, – заметила Глория, обращаясь ко всем присутствующим за столом. Трое молодых людей от неожиданности вздрогнули, а джентльмен, которому были адресованы эти слова, поморщился.

За все время знакомства Блокмэна с Глорией это был единственный неприятный момент. Девушка безжалостно коверкала его фамилию. Сначала называла Блокхаузом, а потом еще более оскорбительно – Блокхедом[15]. Пытаясь казаться ироничным, он настоятельно попросил Глорию звать его по имени, и та послушно исполнила просьбу, правда, всего несколько раз. Потом, смеясь и раскаиваясь в оплошности, Глория снова стала называть его Блокхедом.

Это было печально и очень неразумно.

– Боюсь, мистер Блокмэн сочтет нас толпой легкомысленных насмешников, – вздохнула Мюриэл, указывая в его сторону болтающейся на вилке устрицей.

– Именно так он и думает, – пробормотала Рейчел. Энтони стал вспоминать, произнесла ли она хоть слово за весь вечер. Пожалуй, нет. Это было ее первое замечание.

Мистер Блокмэн вдруг откашлялся и громким отчетливым голосом произнес:

– Напротив. Когда говорит мужчина, это дело обычное. За его спиной стоят тысячелетние традиции. Совсем иное дело – женщина. Она, как бы точнее выразиться… она является чудодейственным рупором грядущих поколений.

В ошеломляющей тишине, последовавшей за этим удивительным высказыванием, Энтони вдруг поперхнулся устрицей и торопливо прикрыл лицо салфеткой. Рейчел и Мюриэл, несколько удивленные, тихонько хихикнули. Их поддержали Дик и Мори. У обоих покраснели лица от отчаянных попыток сдержать рвущийся наружу хохот.

«Господи! – подумал Энтони. – Да он повторяет субтитры из фильма. Оказывается, этот тип их заучивает наизусть!»

Только Глория не проронила ни звука, устремив на мистера Блокмэна полный немого укора взгляд.

– Ради всех святых! Где вы это откопали?

Блокмэн бросил на Глорию растерянный взгляд, не понимая, куда та клонит, но уже в следующее мгновение пришел в себя и изобразил снисходительно-вежливую улыбку осведомленного умного человека, оказавшегося среди избалованных и испорченных юнцов.

Из кухни прибыл суп, но одновременно из бара вышел дирижер оркестра, лицо которого приобрело оттенок, свойственный людям после принятия большой кружки крепкого пива. Итак, суп оставили остывать, пока исполнялась баллада под названием «Все на месте, кроме твоей жены».

Потом подали шампанское, и компания заметно повеселела. Мужчины, за исключением Ричарда Кэрамела, пили без стеснения, Глория и Мюриэл тоже то и дело отхлебывали из своих бокалов, и только Рейчел Джеррил даже не притронулась к спиртному. Во время исполнения вальсов они оставались за столиком, но танцевали под другие мелодии… все, кроме Глории, которая, похоже, устала и предпочитала сидеть, покуривая сигарету. Ленивое безразличие во взгляде девушки вдруг сменялось живым интересом, в зависимости от того, слушала ли она Блокмэна или наблюдала за хорошенькой женщиной, которую заметила среди танцующих пар. Энтони очень хотелось знать, что именно рассказывает Блокмэн Глории. А тот жевал сигару, перекатывая ее из одного угла рта в другой, и после ужина стал вести себя настолько развязно, что позволял себе достаточно вольные жесты.

В десять часов Глория и Энтони вышли танцевать, и когда удалились от столика, где их уже не могли слышать, девушка чуть слышно попросила:

– Ведите меня к двери. Хочу спуститься в аптекарский магазин.

Энтони стал послушно продвигаться сквозь танцующую толпу в указанном направлении. В холле Глория его ненадолго покинула и появилась уже с накинутым на руку манто.

– Мне надо купить желатиновых пастилок, – шутливо извинилась она. – На сей раз ни за что не догадаетесь, зачем они понадобились. Просто тянет погрызть ногти, и я таки начну их грызть, если не достану пастилок. – Она вздохнула и уже в лифте продолжила: – Случается, грызу их целыми днями. Нервничаю и грызу себя. Простите за каламбур, я и не думала острить, слова сами собой сорвались с языка. Подумать только, Глория Гилберт – шутница.

Добравшись до нижнего этажа, они простодушно прошли мимо киоска со сладостями при отеле, спустились по широкой парадной лестнице вниз и, побродив по коридорам, нашли аптекарский магазин на вокзале Гранд-централ. Тщательно изучив прилавок с духами и косметикой, Глория купила желаемое, а потом, повинуясь взаимному невысказанному порыву, они взялись за руки и направились прочь от места, откуда пришли, прямо на Сорок третью улицу.

Ночь дышала оттепелью, и чувство, что вот-вот наступит тепло, было таким сильным, что легкий ветерок, гулявший вдоль тротуара, навеял Энтони образ невозможной сейчас весны с цветением гиацинтов. Над головой, в синем продолговатом небе, и вокруг, в ласковом колыхании воздуха, парила зыбкая иллюзия, сулящая новые времена, которые принесут освобождение от удушливой и затхлой атмосферы, из которой они только что спаслись бегством. На короткий миг шум автомобилей и журчание воды в сточных канавах показались продолжением мелодии, под которую совсем недавно танцевали. Энтони заговорил, и его слова сложились из затаившего дыхание желания, которое ночь зародила в их сердцах.

– Давайте возьмем такси и немного прокатимся, – предложил Энтони, не глядя на девушку.

Ах, Глория, Глория!

Такси скучало у бордюра, а когда тронулось с места и, подобно кораблю в океанских просторах, затерялось среди первобытных громад зданий и то затихающих, то звучащих с новой силой криков и металлического скрежета, Энтони обнял девушку, привлек к себе и поцеловал в по-детски влажные губы.

Глория молчала и только подняла к нему бледное лицо, по которому, как лунное сияние сквозь листву, бродили пятна света и тени. Ее глаза казались сияющей рябью на белой глади лица-озера, а тень от волос обрамляла чело резкой сумрачной кромкой. Ни о какой любви не шло и речи. Ни намека на любовь. Красота Глории была холодной, как напитанный сыростью ветер, как влажная нежность ее губ.

– При этом свете вы словно лебедь, – прошептал Энтони.

Наступила журчащая тишина. Молчание, готовое вот-вот разбиться вдребезги. И удержать его, окунаясь в забвение, сохранить ощущение, что Глория еще здесь, словно пойманное во мраке невесомое перышко, летящее сквозь мрак, можно только крепче сжимая ее в объятиях. Энтони, ликуя, беззвучно засмеялся, поднял голову и отвернулся от девушки, чтобы скрыть переполняющий его восторг, при виде которого нарушится изумительная недвижность ее черт. А поцелуй… он уподоблялся прижатому к лицу цветку, который никак не опишешь, да и вспомнить едва ли удастся; словно сияние, излучаемое ее красотой, пролетая мимо, нечаянно опустилось на сердце Энтони и уже начало таять.

Здания отступили, превращаясь в неясные тени. Они уже ехали по Центральному парку, и спустя некоторое время величественным белым призраком проплыл мимо Метрополитен-музей, откликаясь звонким эхом на шум такси.

– Боже мой, Глория! Боже мой!

Ее глаза смотрели на Энтони сквозь глубину тысячелетий. И все чувства, что она могла испытывать, все слова, что могла произнести, казались неуместными в сравнении с естественностью ее молчания, совершенно невыразительными и неубедительными на фоне ее красноречивой красоты… и тела, изящного и безразличного, так близко от Энтони.

– Попросите таксиста повернуть назад, – пробормотала Глория, – и пусть поторопится.

В зале было жарко. Стол, загроможденный пепельницами и салфетками, выглядел старым и утратившим свежесть. Энтони и Глория вошли во время перерыва между танцами, и Мюриэл Кейн встретила их не в меру шаловливым взглядом.

– И где же вы пропадали?

– Ходили звонить матери, – холодно откликнулась Глория. – Я обещала. Мы разве пропустили танец?

Потом произошел случай сам по себе незначительный, который Энтони по веским причинам вспоминал много лет спустя. Джозеф Блокмэн, откинувшись на спинку стула, устремил на него странный взгляд, в котором невероятным и запутанным образом смешалось несколько разных чувств. При виде Глории он лишь привстал со стула и тут же вернулся к разговору с Ричардом Кэрамелом о влиянии литературы на кинематограф.

Волшебство

Неистовое, нежданное чудо, свершившееся ночью, угасает вместе с медленной смертью последних звезд и преждевременным появлением мальчишек, торгующих газетами. Яркое пламя костра уменьшается до размеров тлеющего вдалеке платонического огонька; железо уже не раскалено добела, и из догорающих углей ушел жар.

Вдоль книжных полок, занимавших всю стену в библиотеке Энтони, дерзко полз холодный тонкий лучик солнечного света, безразлично, а порой с осуждением скользя по лицам Терезы Французской, Энн-суперженщины, Дженни из «Восточного балета» и Зюлейки-Волшебницы… и, наконец, уроженки Индианы Коры. Потом он нырнул вниз, в глубины столетий, с жалостью задерживаясь на призраках Елены, Таис, Саломеи и Клеопатры, которым до сих пор не дают покоя.

Энтони, умытый и выбритый, сидел в самом уютном из кресел и наблюдал за лучиком, пока тот не исчез с восходом солнца, сверкнув на прощание по ворсинкам ковра.

Было десять часов утра. У ног Энтони валялась «Санди таймс». Из фотографий, передовой статьи, страниц, посвященных проблемам общественности, а также из спортивных новостей следовало, что за последнюю неделю мир сильно преуспел в деле продвижения к некой блистательной, хотя и не слишком ясной цели. За это время Энтони со своей стороны один раз навестил деда, дважды встретился с брокером и трижды побывал у портного… а в последний час последнего дня недели поцеловал прелестную, изумительно красивую девушку.

Когда Энтони добрался до дома, его воображение переполняли возвышенные, непривычные мечты. Вдруг исчезли все вопросы, не стало вечной проблемы, связанной с решениями, которые приходилось менять. Он испытывал чувство, не имеющее ничего общего ни с плотскими страстями, ни с разумом. Его даже нельзя было назвать сочетанием обеих упомянутых сфер. В данный момент Энтони всецело поглотила любовь к жизни, вытеснив все остальное, и он был согласен оставить это переживание обособленным от мира и сохранить его уникальность.

Энтони пришел к беспристрастному выводу, что ни одна из знакомых ему женщин не выдерживает никакого сравнения с Глорией. Она была абсолютно естественной и невероятно искренней. В этом Энтони нисколько не сомневался. Рядом с ней две дюжины школьниц и дебютанток, молодых замужних дам, бродяжек и беспутных девиц, с которыми Энтони имел дело, казались толпой особей женского пола в самом презрительном смысле слова. Призванные вынашивать и рожать детей, они источали вокруг себя едва уловимый запах пещеры и детской.

До сих пор, насколько понимал Энтони, Глория не подчинилась его воле и не тешила тщеславия… разве что утешала уже сама радость от общения с ней. Действительно, у него не было причин думать, что Глория подарила ему нечто большее, чем всем остальным. И это естественно. Мысль о некой запутанной ситуации, возникшей после вчерашнего вечера, была расплывчатой и вызывала отвращение. Да и Глория отреклась от этого эпизода и погребла как полный обман. Просто двое молодых людей, обладающих достаточным воображением, чтобы отличить игру от действительности, случайной небрежностью своих встреч и развития дальнейших отношений заявляли, что сложившееся положение дел их нисколько не ранит.

Придя к такому заключению, Энтони направился к телефону и позвонил в отель «Плаза». Глории дома не оказалось, и мать не знала ни куда она ушла, ни когда придет.

И тут стало совершенно ясно, что все прежние размышления о вчерашнем случае изначально ошибочны. В отсутствии Глории просматривалась бездушность, граничащая с непристойностью, и Энтони подумалось, что своим уходом из дома девушка намеренно ставит его в неловкое положение и по возвращении с довольной улыбкой примет известие о его звонке. Как неосмотрительно с его стороны! Надо было выждать несколько часов и дать Глории понять: он тоже не принимает всерьез вчерашний случай. Непростительная глупость! Еще возомнит, что Энтони теперь считает себя фаворитом, которому оказана особая милость, и придает без всяких на то оснований важное значение, по сути, банальному эпизоду, а это уж совершенно нелепо.

Энтони вспомнил, как в прошлом месяце прочел привратнику довольно запутанную лекцию о братстве людей, и тот счел это достаточным поводом, чтобы на следующий день явиться к нему домой и, устроившись на диване у окна, проболтать добрых полчаса. И Энтони вдруг пришел в ужас от мысли, что и Глория относится к нему точно так же, как он сам к злополучному привратнику. К нему, Энтони Пэтчу! Какой ужас!

Энтони и в голову не приходило, что он является пассивной игрушкой, которой управляет некая высшая сила, и Глория здесь ни при чем. Просто он играет роль светочувствительной пластинки, на которой делают фотографию. Неведомый фотограф-великан навел объектив на Глорию, щелк! – и бедной пластинке только остается воспринимать и удерживать изображение, следуя своему предназначению, как происходит со всеми предметами.

Но Энтони лежал на диване, уставившись на оранжевую лампу, беспокойно перебирал тонкими пальцами темные волосы и рисовал в воображении все новые картины. Вот сейчас Глория, наверное, в магазине, идет грациозной походкой среди мехов и бархата, мягко шурша платьем в этом мире шелестящего шелка, смеха, льющегося легким сопрано, и аромата множества погубленных, но еще живых цветов. Все Минни, Перл, Джуэл и Дженни кружат возле нее, словно придворные дамы, разворачивая легкий как дымка воздушный креп-жоржет, тонкий шифон, в котором отражается нежная пастель ее лица, молочно-белое кружево, беспорядочным водопадом льющееся по шее. Дамастная ткань использовалась в то время только для одеяний священника и обивки мебели, а ткани Самарканда остались лишь в воспоминаниях поэтов-романтиков.

Вот Глория уже в другом месте, примеряет сотню шляпок, наклоняя головку в разные стороны в тщетных поисках искусственной вишенки, которая подойдет по цвету к ее губам, или перьев, таких же изящных, как ее гибкое тело.

Наступает полдень, и Глория спешит вдоль Пятой авеню, эдакий нордический Ганимед[16]. Полы шубки изящно развеваются на ходу, ветер, подобно живописцу, прикасается невидимой кистью к щекам, и они загораются румянцем, дыхание вырывается восхитительным легким облачком тумана в бодрящем морозном воздухе. Вращаются двери отеля «Ритц», толпа расступается, и десятки мужских глаз, загоревшись восторгом, устремляются на ту, что вернула забытые мечты мужьям всех этих тучных, до нелепости смешных женщин.

Уже час пополудни. Глория вонзает вилку в сердце обожающего ее артишока, а ее спутник роняет бессмысленные фразы, обычные для мужчины в состоянии восторга.

Четыре часа. Маленькие ножки движутся в такт мелодии, лицо выделяется среди толпы, партнер счастлив, как щенок, которого погладили, и так же безрассуден, как приснопамятный торговец шляпами… А потом… потом наступит ночь и, возможно, еще одна оттепель. Огни рекламы зальют своим светом улицу. И кто знает? Может быть, с таким же безумцем, как Энтони, они попробуют воссоздать картину игры света и теней, увиденную на притихшей улице прошлой ночью. И может быть, ах, может быть, им это удастся! Тысячи такси будут дремать на тысячах перекрестков, и только для него тот поцелуй утрачен безвозвратно. В тысяче обличий Таис подзовет такси и поднимет лицо, жаждущее любви и нежности. И в ее бледности будет очарование невинности, а поцелуй – целомудренным, как лунный свет…

В волнении он вскочил на ноги. Как некстати, что ее нет дома! Энтони наконец понял, чего хочет: снова поцеловать Глорию, обрести покой, растворившись в ее потрясающей невозмутимости. Только она навсегда положит конец беспокойному недовольству.

Энтони оделся и вышел на улицу, что следовало сделать гораздо раньше, и направился к Ричарду Кэрамелу, слушать окончательную редакцию последней главы «Демонического любовника». Он не звонил Глории до шести часов, не мог ее застать до восьми, и – о, вершина унижения! – она назначила свидание только во вторник после обеда. Энтони с силой бросил трубку на рычаг, и об пол звякнул отломившийся гуттаперчевый осколок.

Черная магия

Во вторник стоял ледяной холод. Промозглым днем, ровно в два часа Энтони пришел к Глории и, в замешательстве пожимая ей руку, усомнился, целовал ли он эту девушку. Теперь в события той ночи верилось с трудом, и у Энтони возникли серьезные опасения, что Глория даже не помнит о них.

– В воскресенье я звонил вам четыре раза, – сообщил он.

– Правда?

В ее голосе слышалось удивление, а лицо выражало интерес. Энтони мысленно проклинал себя за откровенность. Мог бы сообразить, что такая ничтожная победа не польстит ее гордости. Даже сейчас он не догадывался о правде, не понимал, что не привыкшая добиваться внимания мужчин Глория редко прибегала к робким уловкам, заигрываниям и кокетству, являющимся обычными приемами дочерей Евы. Если Глории нравился мужчина, добиться цели не составляло труда. Но стоило возникнуть подозрению, что она влюбилась, и незамедлительно следовал окончательный и бесповоротный разрыв. Ее красота неизменно себя оберегала.

– Я очень хотел вас увидеть, – без обиняков признался Энтони. – Нам нужно поговорить, и чтобы никто не мешал, только мы вдвоем. Что скажете?

– Как вас понимать?

Энтони сглотнул застрявший в горле ком, верный признак паники. Ему казалось, Глория знает, чего он хочет.

– Ну, не за чайным столом, – уточнил он.

– Хорошо, только не сегодня. Мне нужно размяться. Давайте прогуляемся!

На улице стоял пробирающий до костей холод и промозглая сырость. Всю губительную ненависть, которую скопил в своем бешеном сердце февраль, он вложил в ледяной ветер, прорывающийся в отчаянии через Центральный парк и дальше, по Пятой авеню. Разговаривать не представлялось возможным, и от испытываемого неудобства Энтони сделался рассеянным. Свернув на Шестьдесят первую улицу, он неожиданно обнаружил, что Глории рядом нет. Оглядевшись по сторонам, увидел в полутора метрах ее неподвижную фигурку. Лицо, наполовину скрытое воротником шубки, выражало не то гнев, не то насмешку, что именно, не разобрать. Энтони поспешил назад.

– Не стоит из-за меня прерывать прогулку! – воскликнула Глория.

– Ради Бога, простите, – пробормотал в смущении Энтони. – Я слишком быстро иду?

– Я замерзла, – объявила девушка. – И хочу домой. И вы действительно слишком быстро идете.

– Простите.

Теперь уже рядом, они направились в сторону отеля «Плаза». Энтони очень хотелось увидеть ее лицо.

– Обычно в моем обществе мужчины не погружаются столь глубоко в свои мысли.

– Извините.

– Это действительно очень интересно.

– Слишком холодно для прогулки, – торопливо откликнулся Энтони, скрывая раздражение.

Глория ничего не ответила, и Энтони гадал, попрощается ли она у дверей отеля. Ни слова не говоря, девушка зашла внутрь и уже в лифте бросила через плечо:

– Вам, пожалуй, стоит подняться наверх.

Энтони колебался лишь долю секунды.

– Зайду лучше в другой раз.

– Как хотите, – обронила Глория куда-то в сторону. В данный момент главной заботой в жизни являлся выбившийся из прически локон, который она поправляла перед зеркалом в лифте. На ее щеках горел румянец, глаза сияли, и никогда еще она не казалась такой прелестной и изящной и такой желанной.

Презирая себя, он, словно раб, плелся по коридору десятого этажа за Глорией, а потом ждал в гостиной, пока она сбросит с себя меха. Что-то не сложилось, и в собственных глазах Энтони частично утратил достоинство, а вернее, потерпел полное поражение в непредвиденном, но весьма важном сражении.

Однако когда Глория снова появилась в гостиной, Энтони с помощью изощренной софистики уже все себе объяснил и теперь испытывал удовлетворение. В конце концов он сделал решительный шаг. Хотел подняться наверх и поднялся. И все же события сегодняшнего дня привели к унижению, которое он пережил в лифте; эта девушка доставляла нестерпимые огорчения, и когда она вошла в комнату, Энтони не сдержался, давая волю накопившемуся раздражению.

– Глория, а что представляет собой этот Блокмэн?

– Деловой партнер отца.

– Странный тип!

– И вы ему не нравитесь, – с улыбкой сообщила Глория.

Энтони рассмеялся:

– Весьма для меня лестно. Он явно считает меня, как бы это сказать… – Энтони неожиданно оборвал речь на полуслове. – Он в вас влюблен?

– Понятия не имею.

– Ну как же? – не унимался он. – Разумеется, влюблен! Не забуду его взгляд, когда мы вернулись к столу. Если бы вы не придумали историю с телефонным звонком, он наверняка натравил бы команду статистов и приказал потихоньку со мной расправиться.

– Вовсе нет, Блокмэну безразлично. Я потом ему рассказала, что произошло.

– Рассказали… ему?!

– Он же спросил.

– Мне это не нравится! – возмутился Энтони.

Глория снова рассмеялась.

– Неужели?

– Какое ему дело?

– Никакого, именно потому я и рассказала.

Энтони в смятении закусил губу.

– А с какой стати я должна лгать? – спросила она без обиняков. – Я не стыжусь ни одного своего поступка. Ему стало интересно, целовалась ли я с вами, ну а я была в хорошем настроении и удовлетворила его любопытство простым и четким «да». Будучи человеком в своем роде разумным, он оставил в покое эту тему.

– И только сказал, что ненавидит меня.

– А это вас тревожит? Ну что ж, если непременно надо докопаться до всех подробностей такого исключительно важного дела, он не говорил, что вас ненавидит. Просто мне это известно и без слов.

– Меня нисколько не…

– Ах, давайте прекратим! – с горячностью воскликнула Глория. – Мне совершенно не интересно.

Ценой неимоверного усилия Энтони заставил себя поменять тему разговора, и они окунулись в древнюю игру вопросов и ответов, касающихся прошлого друг друга, постепенно теплея душой, по мере того как в старых воспоминаниях выявлялось сходство во вкусах и мыслях. Они пускались в откровения больше, чем сами того хотели, но оба делали вид, что принимают речи собеседника за чистую монету, хотя бы для видимости.

Близость между людьми устанавливается и крепнет следующим образом. Сначала каждый представляет себя в самом выгодном свете, создает яркий, законченный портрет, приукрашенный ложью с долей юмора. Потом понадобятся подробности, и создается второй, а затем и третий портрет. Очень скоро самые лучшие черты стираются, и сквозь них проступает тщательно скрываемая тайна. Плоскостные проекции картин перемешиваются, окончательно разоблачая нас, и хотя мы продолжаем вносить поправки, продать такой портрет уже нельзя. Приходится тешить себя надеждой, что дурацкий и пустой образ самих себя, который мы предлагаем нашим женам, детям и коллегам по бизнесу, люди примут за правду.

– Мне кажется, – убежденно говорил Энтони, – что положение человека, не имеющего ни обязательств, ни честолюбия, весьма незавидно. Господь свидетель, грех жаловаться, но порой я завидую Дику.

Молчание Глории его воодушевило. Вряд ли можно ждать от нее более весомого одобрения.

– Для джентльмена, располагающего свободным временем, всегда найдутся более созидательные занятия, чем загрязнение ландшафта дымом или манипулирование чужими деньгами. Разумеется, в первую очередь речь идет о науке. Иногда я жалею, что не получил достойной подготовки, скажем, в техническом колледже при Бостонском университете. Однако теперь мне пришлось бы корпеть над основами физики и химии два года.

Глория зевнула.

– Я же говорила, что не знаю, кому и чем следует заниматься, – заявила она весьма нелюбезным тоном, и при виде ее безразличия в душе Энтони вновь закипел гнев.

– Неужели вас ничего не интересует, кроме собственной персоны?

– Мало что.

Энтони сверкнул на девушку глазами. Растущая в душе радость от беседы разбилась вдребезги. Весь день Глория была раздражительной и как будто за что-то мстила. В эту минуту Энтони ненавидел ее непробиваемый эгоизм. С угрюмым видом он уставился на огонь в камине. И тут случилось нечто странное. Глория повернулась к нему и улыбнулась. И при виде ее улыбки весь гнев и обида от уязвленного самолюбия свалились словно шелуха, будто все его переживания являлись внешним отражением настроения Глории и ни одно чувство не могло зародиться в груди, пока она не сочтет нужным потянуть за всемогущую веревочку.

Энтони придвинулся ближе и, взяв Глорию за руку, нежно привлек к себе, а она прильнула к его плечу. Девушка подняла голову, улыбнулась, и Энтони ее поцеловал.

– Глория, – прошептал он едва слышно. Она снова сотворила волшебство, нежное и заполняющее собой все пространство, словно сладкий запах разлитых духов, перед которым невозможно устоять.

Потом, ни на следующий день, ни много лет спустя, он не мог вспомнить важные детали того дня. Вызвали ли они у Глории какие-нибудь чувства? Говорила ли она что-то в его объятиях или молчала? Какую радость получила от его поцелуев? И забылась ли хоть на мгновение?

В отношении себя у Энтони сомнений не возникло. Вскочив на ноги, он принялся в возбуждении мерить комнату шагами. Вот такой и должна быть девушка – свернуться калачиком в уголке дивана, словно ласточка, только что возвратившаяся из стремительного полета, и смотреть на него загадочными глазами. А он прекратит метаться взад-вперед и, поначалу всякий раз смущаясь, обовьет ее стан руками и станет искать губы для поцелуя.

Энтони называл Глорию обворожительной, говорил, что никогда прежде не встречал такой девушки, с небрежным изяществом, но вполне серьезно просил прогнать его прочь; он не хочет влюбляться и больше не собирается с ней встречаться, она уже и так играет непомерно важную роль в его жизни.

Какая восхитительная романтическая история! Энтони не испытывал ни страха, ни сожалений, только всепоглощающее счастье находиться рядом с ней, которое скрашивало банальность сказанных слов, превращало сентиментальную слащавость в грусть, придавая позерству мудрый вид. Конечно, он придет еще и будет возвращаться снова и снова. Давно следовало это понять!

– Вот и все. Было замечательно узнать вас ближе. Удивительное, прекрасное чувство. Но так не может продолжаться. Нет, не может.

Произнося эти слова, он испытывал дрожь, которую мы часто принимаем у себя за искренность.

Впоследствии он вспоминал одну из реплик Глории в ответ на свой вопрос. Она запомнилась именно в такой форме, хотя, возможно, Энтони неосознанно кое-что изменил и приукрасил. «Женщине следует научиться целовать мужчину романтично и нежно, не испытывая при этом желания стать его женой или любовницей».

И как всегда случалось в ее обществе, Глория, казалось, становилась все старше, и в конце концов в ее глазах застывал зимний холод от размышлений, слишком глубоких, чтобы их выразить словами.

Прошел час. В камине порой вспыхивал огонь, словно наслаждаясь своей угасающей жизнью. Было уже пять часов, о чем известили часы на каминной полке. И тогда, будто нечастые резкие удары напомнили дремлющему в Энтони животному инстинкту, что с этого цветущего дня опадают лепестки, он торопливо поставил Глорию на ноги и едва не задушил поцелуем, который не был ни игрой, ни положенной в подобных случаях данью.

Руки Глории бессильно повисли вдоль тела, но она тут же высвободилась из его объятий.

– Не надо! – спокойно попросила она. – Я так не хочу.

Она уселась в дальнем уголке дивана, устремив взгляд в пространство. Девушка нахмурилась, и между бровей образовалась морщинка. Энтони опустился рядом с ней и взял ее за руку. Она была безжизненной и безразличной.

– В чем дело, Глория? – Он сделал жест, будто хотел обнять, но девушка отодвинулась в сторону.

– Я так не хочу, – повторила она.

– Простите, – сказал он с некоторым раздражением, – не знал, что вы столь чувствительны и способны улавливать такие тонкие различия.

Она ничего не ответила.

– И вы не поцелуете меня, Глория?

– Не хочу.

Энтони казалось, что она остается неподвижной уже долгие часы.

– Неожиданная перемена, не правда ли? – Раздражение в его голосе нарастало.

– Неужели? – Казалось, Глория потеряла к нему всякий интерес и смотрела как на незнакомого человека.

– Пожалуй, я пойду.

Ответа не последовало. Он поднялся с места и бросил на девушку сердитый взгляд, в котором сквозила неуверенность, и снова сел.

– Ах, Глория, Глория, неужели вы меня не поцелуете?

– Нет, – откликнулась она, едва шевеля губами.

Он снова вскочил на ноги, теперь уже не так решительно, теряя уверенность.

– Тогда я ухожу.

В ответ молчание.

– Что ж, я пошел.

Он осознавал безнадежную банальность своих слов. Сама атмосфера в комнате действовала на него угнетающе. Энтони хотел, чтобы Глория заговорила, набросилась на него с бранью и упреками, закричала, все, что угодно, только не заполняющее пространство ледяное молчание. Он проклинал себя, называя никчемным дураком, и самым сильным желанием было обидеть Глорию, увидеть, как она вздрогнет от боли. Чувствуя собственную беспомощность, он непроизвольно допустил очередную ошибку.

– Если вы устали со мной целоваться, я лучше уйду.

Энтони увидел, как скривились губы девушки, и остатки достоинства его покинули. Наконец Глория заговорила:

– По-моему, вы уже несколько раз произнесли эту фразу.

Энтони огляделся по сторонам и, увидев на стуле пальто и шляпу, стал неуклюже натягивать их на себя, испытывая невыносимые мучения. Бросив напоследок взгляд на диван, он понял, что Глория даже не повернула головы и вообще не пошевелилась. Пробормотав дрожащим голосом «Прощайте!» и тут же об этом пожалев, он стремительно выбежал из комнаты, совершенно не заботясь о достоинстве.

Некоторое время Глория сидела тихо, по-прежнему скривив губы. Она смотрела прямо перед собой, и во взгляде сквозило высокомерное отчуждение. Потом ее глаза чуть затуманились, и она прошептала два слова, обращаясь к обреченному на смерть огню в камине:

– Прощай, осел!

Паника

Человеку нанесли тяжелейший в жизни удар. Он наконец понял, чего хочет, но тут же навеки утратил возможность обрести желаемое. До дома Энтони добрался в жалком состоянии, рухнул в кресло, не сняв пальто, и просидел так больше часа, а его мысли в отчаянии блуждали по лабиринтам, выстроенным в процессе бесполезного и мучительного самоанализа. Глория прогнала его прочь! Этот факт давил вечным бременем безысходности! Вместо того чтобы схватить девушку в объятия и, удерживая силой, подчинить своей страсти, вместо того чтобы сокрушить ее волю могуществом своего духа, он ушел поверженный и беспомощный, с горестно опущенными уголками губ. И если в его скорби и гневе сохранились остатки силы, их было невозможно рассмотреть за повадками школьника, которого выпороли розгами. А ведь одно мгновение он нравился Глории, и даже очень. Ах, да она уже почти влюбилась. Но уже в следующую минуту потеряла к нему всякий интерес и подвергла продуманному унижению как мужчину, допустившего непростительную дерзость.

Энтони не занимался самобичеванием, разве что самую малость, но сейчас его волновали гораздо более важные вещи. Он был даже не влюблен в Глорию, а просто полностью потерял по ее милости рассудок. Пока она снова не будет рядом, пока он не прижмет ее, уже покорную, к груди и не покроет поцелуями, ничего другого от жизни не надо. Три минуты полного, убийственного безразличия подняли девушку с довольно высокого, хотя и несколько ненадежного места, которое она занимала в душе Энтони, и вознесли на недосягаемый пьедестал, превратив в смысл всей жизни. И сколько бы ни метались его сумасбродные мысли между страстным желанием целовать Глорию и столь же неистовым стремлением причинить ей боль и страдания, в потаенных уголках сознания теплилась более возвышенная мечта обладать этой победоносной душой, которая сияла в течение трех незабываемых минут. Глория была прекрасна и, самое главное, безжалостна, и Энтони должен овладеть той неприступной силой, что сумела прогнать его прочь.

Однако в данный момент Энтони не имел сил на такой тонкий анализ. Ясность ума, все неисчерпаемые ресурсы, которые, как он полагал, обеспечила ирония, были отметены в сторону. Не только в тот вечер, но и в последующие дни и недели книги превратились для него всего лишь в предмет мебели, а друзья – в людей, живущих и движущихся в расплывчатом внешнем мире, от которого он старался убежать. Этот мир был холодным, там дул промозглый ветер, а Энтони вдруг на мгновение заглянул в теплый дом, где в камине горит огонь.

Около полуночи он почувствовал, что проголодался, и направился на Пятьдесят вторую улицу, а там стоял страшный холод, и дыхание застывало льдинками в уголках губ и на ресницах, мешая открыть глаза. С севера накатил мрак и окутал тусклую безрадостную улицу с редкими прохожими, чьи закутанные черные силуэты казались еще темнее на фоне ночи. Люди ковыляли по тротуару сквозь завывания ветра, осторожно волоча ноги, будто на них надеты лыжи. Энтони свернул на Шестую авеню, погруженный в свои мысли, не замечая подозрительных взглядов прохожих, брошенных в его сторону. Он шел в расстегнутом нараспашку пальто, под которое задувал пронизывающий ветер, несущий безжалостную смерть.

Через некоторое время к нему обратилась официантка, толстая женщина в очках в черной оправе, с которых свисал черный шнурок.

– Будьте добры, заказывайте!

Голос официантки показался без нужды громким, и Энтони с возмущением поднял глаза.

– Так будете заказывать или нет?

– Разумеется, буду, – ответил с раздражением Энтони.

– Я обращаюсь к вам уже в третий раз. Здесь вам не общественный туалет.

Он бросил взгляд на большие часы и с изумлением обнаружил, что они показывают третий час. Энтони сообразил, что находится в районе Тридцатой улицы, и в следующее мгновение прочел расположенные белым полукругом перевернутые буквы на витринном стекле: ЧАЙЛД. Посетителей было мало, три или четыре дрожащих от холода полуночника.

– Будьте добры, принесите яичницу с беконом и кофе.

Официантка напоследок наградила его полным отвращения взглядом и поспешно удалилась. Очки на шнурке придавали ей до смешного заумный вид.

Господи! Поцелуи Глории словно цветы. Энтони предавался воспоминаниям, словно все произошло много лет назад: ее полный свежести грудной голос, прекрасные линии тела, просвечивающие сквозь одежду, лилейное лицо в свете уличных фонарей… уличных фонарей.

Боль с новой силой обрушилась на Энтони, и к ней примешивались страх и тоска. Он потерял Глорию. Такова правда, ее нельзя ни отрицать, ни смягчить. И вдруг сердце обожгла неожиданная мысль. Господи, Блокмэн! Что теперь будет? Богатый человек, достаточно умудренный опытом прожитых лет, чтобы проявить терпимость в отношении красавицы жены, потакать ее капризам, потворствовать глупым выходкам, обращаться так, как, возможно, хочется ей самой, носить ярким цветком в петлице, храня и оберегая от всех перипетий и страхов. Энтони догадывался, что Глория, пусть и не всерьез, подумывала о возможности выйти замуж за Блокмэна, и вполне возможно, разочарование в Энтони толкнет ее прямо в объятия к кинодельцу.

При этой мысли Энтони охватила ребяческая ярость. Ему хотелось убить Блокмэна, заставить заплатить за омерзительную самонадеянность. Стиснув зубы, с глазами, горящими ненавистью и страхом, он снова и снова повторял про себя одну и ту же фразу.

И все-таки, несмотря на неистовую до неприличия ревность, Энтони наконец полюбил – глубоко и искренне, как только мужчина может любить женщину.

Возле локтя поставили чашку с дымящимся кофе, который постепенно остывал. Ночной смотритель, сидевший за конторкой, поглядывал на неподвижную фигуру за последним столиком, а потом, вздохнув, направился в ее сторону как раз в тот момент, когда стрелка на больших часах пересекла цифру три.

Мудрость

Прошел еще один день, смятение утихло, и Энтони обрел способность рассуждать более или менее разумно. Он влюблен и в порыве страсти выкрикивает про себя этот факт. Обстоятельства, которые еще неделю назад казались непреодолимым препятствием – скромный доход, стремление не брать на себя ответственность и любой ценой сохранять независимость, – вихрь безумной любви разметал в разные стороны как солому. Если он не женится на Глории, жизнь превратится в жалкую пародию на собственную юность. Чтобы общаться с людьми и выдерживать неотступные мысли о Глории, которые заполнили все его существование, нужно обрести надежду. И он с отчаянным упорством стал строить эту надежду из своей мечты, надежду слишком зыбкую, чтобы на нее рассчитывать, надежду, которая дает трещину и рассыпается в прах по десять раз на дню, надежду, взлелеянную насмешкой, но, несмотря ни на что, надежду, на которой основано самоуважение.

Память коротка, рассуждал Энтони.

Действительно, так коротка. Вот президент треста в критический момент выступает в качестве свидетеля на суде, он потенциальный преступник, еще немного – и сядет в тюрьму. Его презирают все честные граждане в округе. Предположим, его оправдали – и через год история забыта. «Да, у него однажды были неприятности, но я полагаю, чисто формального характера». О, память очень коротка!

Энтони встречался с Глорией дюжину раз, все свидания заняли вместе около двадцати четырех часов. Допустим, он оставит девушку в покое на месяц. Не станет искать встреч и повода начать разговор, постарается не посещать места, где можно ее встретить. И кто знает, вдруг случится – тем более что Глория его никогда не любила, – что к концу этого срока вихрь событий сотрет его образ из сознания девушки, а вместе с образом и его обиду и унижение. Глория все забудет, потому что вокруг появятся другие мужчины. Энтони болезненно поморщился, вникая в смысл своих рассуждений. Другие мужчины… Два месяца… Господи! Уж лучше три, нет, две недели…

Эти мысли посетили Энтони на второй вечер после катастрофы, когда он раздевался перед сном. В смятении он упал на кровать и лежал так, уставившись на полог, а все тело била мелкая дрожь.

Две недели – это еще хуже, чем вообще ничего. Через две недели он подойдет к Глории, и все останется по-прежнему, как сейчас. Ни уважения к себе, ни уверенности. Для нее он останется мужчиной, который зашел слишком далеко, а потом на мгновение, оказавшееся на деле вечностью, расхныкался. Нет, две недели – слишком короткий срок. И требуется время, чтобы притупились мучительные переживания того дня. Да, надо дать Глории время, за которое инцидент сотрется из памяти, и тогда наступит новый период, когда она постепенно начнет о нем думать, пусть и не всерьез, однако есть надежда, что вспомнится не только унижение Энтони, но и удовольствие, полученное в его обществе.

В конце концов он остановился на шести неделях как на промежутке времени, наиболее подходящем для намеченной цели, и, вычеркнув на настольном календаре дни, обнаружил, что срок заканчивается девятого апреля. Прекрасно, в этот день он позвонит и попросит разрешения зайти. А до тех пор – ни звука.

Приняв окончательное решение, Энтони почувствовал себя заметно лучше. Во всяком случае, он сделал шаг в направлении, указанном надеждой, и осознавал, что чем меньше станет думать о Глории, тем легче произведет желаемое впечатление при встрече.

В промежутке

Время шло, и, несмотря на то что сияние ее волос для Энтони ощутимо померкло, а после года разлуки, возможно, исчезло бы совсем, в течение намеченных шести недель выдалось немало отвратительных дней. Он страшился встречи с Диком и Мори, так как вообразил, что друзьям известно о его позоре. Однако когда все трое встретились на квартире у Ричарда Кэрамела, в центре внимания оказался вовсе не Энтони. «Демонического любовника» решили без промедления издать, и Энтони почувствовал, что с этого момента отдаляется от друзей. Он больше не стремился обрести безмятежное тепло и уют в обществе Мори, которое еще в ноябре доставляло несказанную радость. Теперь это могла дать только Глория и никто иной. А потому успех Дика обрадовал лишь мимоходом и не на шутку встревожил. Он означал, что мир вокруг движется вперед, пишет, читает и издает книги. Одним словом – живет. А Энтони хотелось, чтобы вселенная, затаив дыхание, неподвижно выжидала шесть недель – пока Глория все забудет.

Две встречи

Самую большую радость Энтони приносила компания Джеральдин. Однажды он пригласил девушку на ужин, а потом в театр и несколько раз развлекал у себя дома. Джеральдин увлекала, но не так, как Глория. Она заглушала эротическое возбуждение, которое не давало покоя в обществе Глории. Не имело значения, как он целует Джеральдин. Поцелуй и есть поцелуй, он и призван дать наибольшее удовольствие за короткий миг. Джеральдин все расставляла по строго установленным местам: поцелуй – одно дело, а то, что следует дальше, – совсем другое. В поцелуе нет ничего предосудительного, а вот остальное – это «плохо».

По истечении половины назначенного срока одно за другим произошли два события, нарушившие крепнувшее спокойствие Энтони и ставшие причиной временного рецидива.

Сначала он встретил Глорию. Встреча была короткой, оба раскланялись, что-то говорили, не слыша друг друга. А потом Энтони три раза кряду прочел колонку в «Сан», не понимая ни единого предложения.

Шестая авеню казалась местом вполне безопасным, и вот тебе на! Отказавшись от услуг парикмахера в отеле «Плаза», Энтони отправился утром в парикмахерскую за углом, намереваясь побриться. В ожидании своей очереди он снял пиджак и жилет и, расстегнув воротничок, стоял у парадной двери. День походил на оазис в холодной мартовской пустыне, и тротуар заполняли радостные толпы любителей солнца. Затянутую в бархат тучную даму с обвислыми от злоупотребления массажем щеками тащил за собой, словно вихрь, рвавшийся с поводка пудель. Картина напоминала океанский лайнер на буксире. Следом шел мужчина в синем костюме в полоску и белых гетрах, с усмешкой наблюдая за зрелищем. Встретившись с Энтони взглядом, он подмигнул ему сквозь стекло. Энтони рассмеялся, и тут же на него накатило настроение, когда все мужчины и женщины кажутся уродливыми нелепыми призраками с причудливыми изгибами и округлостями в состоящей из прямоугольников жизни, которая является их собственным творением. Они вызывали у Энтони те же чувства, что и странные до безобразия рыбы, обитающие в загадочном зеленом мире аквариумов.

Его внимание случайно привлекли еще два прохожих, мужчина и девушка. И вдруг, к ужасу Энтони, девушка оказалась Глорией. Он замер на месте, не в силах пошевелиться. Пара подошла ближе, и Глория его заметила. Глаза девушки расширились, а на лице появилась вежливая улыбка. Глория шевелила губами, их разделяло всего метра полтора, не больше.

– Как поживаете? – с глупым видом пробормотал Энтони.

Глория, счастливая, прекрасная и юная – в обществе мужчины, которого Энтони прежде не встречал! Именно тогда, усевшись в освободившееся кресло, он три раза кряду прочел одну и ту же колонку в газете.

Вторая встреча произошла на следующий день. Около семи часов Энтони заглянул в бар «Манхэттен» и столкнулся лицом к лицу с Блокмэном. Посетителей в зале почти не было, и прежде чем мужчины узнали друг друга, Энтони уже устроился рядом с ним, и, таким образом, уклониться от разговора не представлялось возможным.

– Здравствуйте, мистер Пэтч, – довольно любезно приветствовал его Блокмэн.

Энтони пожал протянутую руку, и они обменялись традиционными замечаниями о колебаниях ртутного столба в термометрах.

– Часто сюда заходите? – поинтересовался Блокмэн.

– Нет, крайне редко. – Энтони предпочел умолчать, что до недавнего времени отдавал предпочтение бару отеля «Плаза».

– Замечательный бар, один из лучших в городе.

Энтони согласно кивнул. Блокмэн допил бокал и взялся за трость. Он был одет в смокинг.

– Ну, я тороплюсь. Ужинаю сегодня с мисс Гилберт.

Из двух голубых глаз на Энтони глянула сама смерть. Если бы Блокмэн вдруг сообщил, что собирается прикончить собеседника, пережитое Энтони потрясение не стало бы сильнее. Молодой человек, должно быть, заметно покраснел от напряжения, так как каждый его нерв выражал яростный протест. Неимоверным усилием воли он заставил себя улыбнуться, и улыбка получилась натянутой и вымученной, а затем пробормотал принятое в подобных случаях «до свидания». В ту ночь Энтони заснул уже в пятом часу, обезумев от страха и горя, и до самого утра его терзали жуткие видения.

Слабость

Шла пятая неделя, и в один прекрасный день он позвонил Глории. Энтони сидел дома и старался занять себя чтением «Воспитания чувств». И что-то в этой книге подтолкнуло его мысли в направлении, которым, едва вырвавшись на волю, они следовали всегда, словно лошади, торопящиеся в родную конюшню. Дыхание неожиданно участилось, и Энтони направился к телефону. Когда он называл номер, голос прерывался и дрожал, как у школьника. Телефонистка на центральной станции, должно быть, слышала удары его сердца. Щелчок снятой на другом конце трубки прозвучал трубным гласом, призывавшим на Страшный суд, а приторно-сладкий, как стекающий в банку кленовый сироп, голос миссис Гилберт поверг Энтони в ужас одним-единственным словом «Алло?».

– Мисс Глории нездоровится, она прилегла отдохнуть. А кто ее спрашивает?

– Никто! – выкрикнул Энтони.

Охваченный паникой, он с грохотом швырнул трубку на рычаг и упал без сил в кресло, задыхаясь и обливаясь холодным потом, но тем не менее испытывая при этом неожиданное облегчение.

Серенада

Он встретил Глорию словами: «А вы постригли волосы». И она ответила: «Да, правда здорово?»

Короткая стрижка еще не вошла в моду, это произойдет лет через пять или шесть, а в то время такая прическа считалась крайней дерзостью.

– На улице светит солнце, – с серьезным видом сообщил Энтони. – Не хотите прогуляться?

Глория надела легкое пальто и затейливую пикантную шляпку бледно-голубого цвета а-ля Наполеон. По Пятой авеню они добрались до зоопарка и выразили должное восхищение невозмутимым величием слона и длинной шеей жирафа, а вот к домику, где жили обезьяны, не пошли, так как Глория заявила, что от них дурно пахнет.

Потом они отправились обратно к отелю «Плаза», болтая о пустяках и радуясь пению весны, наполнявшему воздух, и теплому благоуханию, окутавшему внезапно засиявший золотом город. Справа находился Центральный парк, а слева – нагромождение гранита и мрамора глухо нашептывало обращение неведомого миллионера, адресованное всем, кто его услышит. Звучало оно примерно так: «Я трудился и копил деньги, я оказался хитрее и изворотливее всех сыновей Адама, и вот теперь, черт возьми, сижу здесь! Да, вот так!»

По Пятой авеню разъезжали самые красивые автомобили последних моделей, а впереди маячил непривычно белый и манящий отель «Плаза». Глория ленивой плавной походкой шла чуть впереди Энтони, бросая время от времени небрежные замечания, которые, прежде чем достичь его слуха, несколько мгновений витали в ослепительно искрящемся воздухе.

– Ах! – воскликнула девушка. – Так хочется уехать на юг, в Хот-Спрингс! Меня тянет на свежий воздух, просто поваляться на молодой травке и забыть, что на свете есть зима.

– Да, замечательно!

– Хочу услышать многоголосый галдеж малиновок. Люблю птиц.

– Все женщины и есть птицы, – осмелился заметить Энтони.

– И какая же я, по-вашему, птица? – живо поинтересовалась Глория.

– Наверное, ласточка, а иногда – райская птичка. Впрочем, большинство девушек – это серые воробышки. Взгляните вон на тех нянюшек. Ни дать ни взять – стайка воробьев, верно? А может, они, скорее, сороки? Разумеется, вы встречали девушек-канареек и девушек-малиновок.

– А еще девушки-лебеди и попугаи. А все пожилые женщины – ястребы или совы.

– А кто тогда я? Может быть, гриф?

Глория, смеясь, покачала головой:

– Нет, вы вообще не птица. Вы – русская борзая.

Энтони вспомнил этих собак. Белые и выглядят вечно голодными. Впрочем, их обычно изображают рядом с герцогами и принцессами, так что сравнение польстило.

– А вот Дик – фокстерьер, шаловливый фокстерьер, – продолжала Глория.

– А Мори – кот. – В то же мгновение Энтони подумал, что Блокмэн удивительно напоминает здоровенного противного кабана, но деликатно промолчал.

Потом, уже во время прощания, Энтони спросил Глорию о новой встрече.

– Неужели вы никогда не назначаете свиданий на весь день? – прошептал он умоляющим голосом. – Пусть это случится через неделю. По-моему, чудесно провести этот день вместе, с утра до вечера.

– Пожалуй, вы правы. – Глория на мгновение задумалась. – Давайте встретимся в следующее воскресенье.

– Прекрасно. Я составлю программу, рассчитаю все до минуты.

Так он и поступил. И даже продумал до мелочей, что произойдет за долгие два часа, когда Глория придет к нему домой на чай; старина Баундс откроет настежь окна, чтобы в квартиру шел свежий воздух, но надо непременно разжечь огонь в камине, а то будет чувствоваться сырость. Большие прохладные вазы украсятся охапками цветов, которые Энтони купит специально для знаменательного случая. И они с Глорией сядут на диван.

Когда наступил долгожданный день, они действительно сидели на диване. Через некоторое время Энтони уже целовал девушку, потому что случилось это как-то само собой. Он ощутил дремлющую на губах Глории сладость, как будто никогда с ней не расставался. В камине ярко горел огонь, легкий ветерок, пробиваясь сквозь шторы, веял нежной влагой, предвещая грядущий май и долгое лето. Душа Энтони трепетала, отзываясь на чуть слышные мелодичные напевы; ему чудились аккорды далеких гитар и плеск волн, лижущих теплый средиземноморский берег. Потому что сейчас он был молод, как уже никогда больше не будет, и в этот момент победил смерть.

Шесть часов подкрались незаметно и быстро, о чем недовольно возвестили колокола на церкви Святой Анны. В сгущающихся сумерках они направились в сторону Пятой авеню, по которой после долгой зимы упругим шагом двигались толпы людей, словно выпущенные из тюрьмы узники. Верхние места в автобусах заполнили прирожденные хозяева жизни, а магазины изобиловали прекрасными мягкими вещами для лета, удивительного, веселого и многообещающего лета, которое, казалось, предназначено для любви, так же как зима – для накопления денег. Жизнь распевала на углу, зарабатывая себе на ужин! Жизнь раздавала коктейли прямо на улице! В толпе встречались старухи, которые чувствовали, что способны принять участие в забеге на сто ярдов и выйти победителями!

В ту ночь, при выключенном свете, Энтони лежал без сна в залитой лунным светом прохладной комнате и перебирал в памяти каждую минуту минувшего дня. Как ребенок, который играет по очереди с долгожданными игрушками, полученными в подарок на Рождество. Целуя Глорию, он нежно прошептал, что любит ее. Девушка улыбнулась и, прижавшись теснее, глядя Энтони в глаза, тихо ответила: «Я счастлива». В ее отношении к Энтони произошла перемена, усилилось физическое влечение, которое выражалось в необычной эмоциональной напряженности. Достаточно, чтобы при одном воспоминании об этом руки сжимались сами собой, а дыхание в груди замирало. Никогда прежде не возникало между ними такой близости, и в порыве неописуемого восторга Энтони громко крикнул на всю комнату о своей любви к Глории.

На следующее утро он позвонил, на сей раз не испытывая ни колебаний, ни неуверенности, только пьянящее возбуждение, которое лишь усилилось при звуках ее голоса.

– Доброе утро, Глория.

– Доброе утро.

– Звоню, чтобы просто пожелать тебе доброго утра… дорогая.

– Рада, что ты позвонил.

– Так хочется тебя увидеть!

– Увидишь завтра вечером.

– Долго ждать, верно?

– Да, – неохотно откликнулась она.

Энтони крепче сжал в руке трубку.

– А можно мне прийти сегодня вечером? – Он был готов на все в блаженном предвкушении почти сказанного в ответ «да».

– У меня свидание.

– Вот как…

– Но я могла бы… пожалуй, его можно отменить.

– О! – задыхаясь от восторга, воскликнул Энтони. – Глория?

– Что?

– Я люблю тебя!

После недолгого молчания из трубки донеслось:

– Я… я счастлива.

Счастье, как однажды заметил Мори Ноубл, длится всего лишь в течение первого часа после избавления от особо тяжкого страдания. Но надо было видеть лицо Энтони, когда он шел в тот вечер по коридору десятого этажа отеля «Плаза»! Его темные глаза сияли, а решительные линии возле рта представляли собой отрадное зрелище. Он был красив, как никогда, благодаря одному из бессмертных моментов, являющихся людям в лучах такого яркого света, что воспоминаний о нем хватает на долгие годы.

Энтони постучал в дверь и, когда ему ответили, зашел в комнату. Глория, вся в розовых одеждах, накрахмаленная и свежая, как цветок, неподвижно стояла, глядя на него широко раскрытыми глазами.

Когда Энтони закрыл за собой дверь, она тихо вскрикнула и двинулась ему навстречу, стремительно преодолевая разделяющее их пространство, на ходу протягивая руки в предвкушении ласки. Смяв хрустящие складки платья, они слились в долгом, полном ликования объятии.

Книга вторая

Глава первая

Лучезарное время

Спустя две недели Энтони и Глория радовали себя «практическими дискуссиями», как они называли беседы, во время которых под прикрытием сурового реализма совершали прогулки в сиянии вечного лунного света.

– Но не так сильно, как я тебя, – настаивал литературный критик. – Если бы ты действительно меня любила, то хотела бы, чтобы все об этом знали.

– Я и хочу! – возмущалась она. – Хочу стать на перекрестке, как человек-реклама, и сообщать о своей любви каждому прохожему.

– Тогда назови причины, по которым намереваешься выйти за меня замуж в июне.

– Ну, потому что ты чистый, такой же чистый, как и я. Существует два вида чистоты. Вот Дик чист, как надраенная сковородка. А мы с тобой чисты, как ручей или ветер. Я с первого взгляда могу определить, чист человек или нет и что собой представляет его чистота.

– Значит, мы с тобой близнецы.

Какой восторг вызывает эта мысль!

– Мама говорит, – Глория запнулась, – мама говорит, иногда две души создаются одновременно и любят друг друга еще до рождения.

Итак, Глория стала легкой добычей билфизма… Некоторое время Энтони беззвучно смеялся, устремив взор в потолок, а когда снова взглянул на Глорию, обнаружил, что та сердится.

– Над чем ты смеешься? – возмутилась девушка. – И до этого еще дважды. В наших отношениях нет ничего забавного. Я и сама не прочь повалять дурака и тебе не запрещаю, но когда мы вместе, это невыносимо.

– Прости.

– Только не извиняйся! Если не можешь придумать ничего лучшего, просто помолчи!

– Я люблю тебя.

– А мне безразлично.

Наступила пауза. Энтони чувствовал себя подавленным… Наконец Глория прошептала:

– Прости, я такая злюка.

– Нет, я сам виноват.

Мир был восстановлен, и последующие мгновения прошли еще более сладостно и трогательно, с некоторой долей остроты. Они оказались звездами на сцене, и каждый играл для двух зрителей. Страсть, кроющаяся в притворстве, породила истину. В конечном итоге именно в этом и заключается сущность самовыражения. И все же, пожалуй, любовь между ними более ярко выражалась в Глории, а не в Энтони, и тот часто чувствовал себя гостем, которого едва терпят на званом вечере, что устраивает Глория.

В разговоре с миссис Гилберт Энтони пережил ощутимое смущение. Водрузившись в миниатюрное кресло, дама слушала его с сосредоточенным вниманием и часто моргала. Наверняка она сама обо всем догадалась, так как в течение трех недель Глория ни с одним из поклонников не встречалась. И разумеется, миссис Гилберт не могла не заметить разительную перемену в поведении дочери. Ее часто просили отправить с нарочным корреспонденцию, и, как все матери, она прислушивалась к обрывкам телефонных разговоров, в которых, несмотря на старания скрыть истинный смысл, явно слышалась нежность.

Тем не менее миссис Гилберт тактично изобразила удивление, заявив, что новость ее бесконечно обрадовала, что, впрочем, действительно не вызывало сомнений. А вместе с ней радовались герани, цветущие в прикрепленных к подоконнику ящиках, и таксисты, в автомобилях которых романтичные влюбленные искали уединения, и – вот странное дело! – даже внушительные счета, на которых они царапали «ты знаешь, что я тоже» и передавали друг другу.

Однако в промежутках между поцелуями Энтони и его ненаглядная золотоволосая девушка постоянно ссорились.

– Подожди, Глория, – нетерпеливо начинал Энтони, – позволь мне объяснить!

– Ничего не объясняй, просто поцелуй меня.

– Нет, так нельзя. Если я задел твои чувства, необходимо это выяснить. Мне не нравится твой подход «поцелуй меня – и все забыто».

– Но я не хочу спорить. Разве не чудесно, что мы целуемся и забываем все плохое? А вот когда не сможем, тогда и наступит время споров.

Однажды незначительная размолвка приняла такой угрожающий оборот, что Энтони, вскочив с места, стал в гневе натягивать пальто. Казалось, еще мгновение, и повторится знакомая февральская сцена, но, зная, какую глубокую привязанность питает теперь к нему Глория, Энтони сумел унять гордыню. И вот уже Глория рыдает в его объятиях, а прелестное личико делается несчастным и жалким, как у испуганной девочки.

Постепенно они, сами того не желая, открывали друг друга с помощью непреднамеренных поступков и уловок, неприязней и предубеждений, а также намеков на прошлое, которые делались без всякого умысла. Из-за неуемной гордости Глория не умела ревновать, а поскольку Энтони был в высшей степени ревнив, эта черта характера уязвляла его самолюбие. Он рассказывал девушке о наиболее сокровенных моментах в своей жизни, желая зажечь хоть искру ревности, но все старания оказались тщетными. Теперь Энтони принадлежит ей, а о давно ушедших в забвение годах она не желает знать.

– Ах, Энтони, – говорила Глория, – всякий раз, обижая тебя, я потом страшно переживаю. Отдала бы правую руку на отсечение, лишь бы избавить тебя от боли.

В такие моменты ее глаза наполнялись слезами, и Глория не чувствовала обмана в своих словах. Однако Энтони знал, что бывают дни, когда они намеренно задевают друг друга, получая едва ли не удовольствие от обмена колкостями. Глория не переставала его озадачивать: обворожительно родная и понятная, отчаянно стремящаяся к неизведанной предельной близости, она вдруг умолкала и обдавала холодом, ее уже не трогали слова любви, да и вообще все, что говорил Энтони. Потом он часто находил причину зловещей замкнутости в физическом недомогании, на которое, впрочем, Глория никогда не жаловалась, пока оно не заканчивалось, или в своей небрежности и самонадеянности. А иногда случалось, что Глории просто пришлось не по вкусу одно из блюд за ужином. Но и тогда средства, с помощью которых она окружала себя непреодолимым пустым пространством, оставались для Энтони загадкой, скрытой где-то в глубинах ее двадцатидвухлетней жизни, наполненной несгибаемой гордыней.

– Почему тебе нравится Мюриэл? – поинтересовался однажды Энтони.

– И вовсе не нравится.

– Тогда зачем ты повсюду таскаешь ее за собой?

– Нужно же с кем-то выходить в свет. С такими девушками легко, они верят каждому моему слову. Но мне больше по душе Рейчел. Такая изящная, чистенькая, как глянцевая картинка. А тебе она как? В Канзас-Сити у меня были подруги, еще в школе. И все случайные, так, девочки, оказавшиеся рядом только потому, что мальчишки куда-то пригласили нас вместе. А когда поводов для встреч не стало, они меня больше не интересовали. Теперь почти все вышли замуж. Да какое это имеет значение? Просто люди, случайно встретившиеся на пути.

– Тебе больше нравятся мужчины, верно?

– О, гораздо больше. У меня мужской склад ума.

– Склад ума у нас с тобой одинаковый и вряд ли имеет отношение к определенному полу.

Впоследствии Глория рассказала, как завязалась ее дружба с Блокмэном. Однажды Глория и Рейчел случайно встретили в ресторане «Делмонико» мистера Гилберта и Блокмэна. Мужчины обедали. Подстегиваемая любопытством Глория решила к ним присоединиться, и трапезу продолжили уже вчетвером. Блокмэн произвел весьма благоприятное впечатление и стал отдушиной после общения с более молодыми поклонниками. Он довольствовался малым, развлекал Глорию и смеялся сам, независимо от того, понимал ли смысл ее острот или нет. Несмотря на открытое неодобрение со стороны родителей, девушка стала встречаться с Блокмэном, а через месяц он сделал ей предложение, обещая осыпать всеми благами, начиная виллой в Италии и кончая блистательной карьерой на экране. Глория рассмеялась ему в лицо – и он тоже рассмеялся в ответ.

Но от своих намерений не отказался и к моменту появления на сцене Энтони сумел закрепить успех. Девушка испытывала к нему теплые чувства и все же не переставала награждать незаслуженно обидными прозвищами, понимая, что, фигурально выражаясь, Блокмэн терпеливо бредет рядом, пока она движется по узкой кромке, но готов в любую минуту схватить в случае падения.

Накануне объявления о помолвке Глория сообщила Блокмэну. Для него это стало тяжелым ударом. Девушка не просветила Энтони относительно подробностей, но намекнула, что Блокмэн не преминул затеять ссору. Энтони представил их разговор, закончившийся на повышенных тонах. Глория, холодная и невозмутимая, устроилась в уголке дивана, а Джозеф Блокмэн, один из первых людей на студии «Филмз пар экселенс», мечется по ковру с низко опущенной головой и сердито сощуренными глазами. Глории было жаль Блокмэна, но она рассудила, что лучше не показывать своих чувств. Напоследок, в порыве доброты, она попыталась внушить к себе ненависть. Однако Энтони, отлично зная, что главной притягательной силой Глории является безразличие, понимал всю тщетность этой попытки. Он часто, правда, мимоходом, вспоминал о Блокмэне, но в конце концов окончательно выбросил его из головы.

Расцвет

Однажды они нашли места на залитой солнечным светом верхней площадке автобуса и долгие часы ехали от таявшей вдали Вашингтон-сквер вдоль грязной реки. Потом, когда блуждающие лучи нашли пристанище на западных улицах, выплыли на распухшую от транспорта, погружающуюся в сумерки Пятую авеню с угрожающе жужжащими, словно пчелиные ульи, универмагами. Движение становилось все более интенсивным и вскоре окончательно застряло в хаотично образовавшейся пробке. Автобусы по четыре в ряд возвышались гигантскими платформами над толпой в ожидании свистка регулировщика.

– Восхитительно! – воскликнула Глория. – Только посмотри!

Впереди маячил припорошенный мукой фургон мельника, запряженный двумя лошадьми, черной и белой масти, которыми управлял напудренный клоун.

– Какая жалость! – воскликнула Глория. – Вот если бы обе лошади были белыми. Как чудесно смотрелись бы они в сумерках. Я так счастлива, что именно сейчас нахожусь в этом городе.

Энтони с сомнением покачал головой.

– А мне город кажется дешевым фигляром. Все время пыжится, стараясь соответствовать впечатляющей светскости, которую приписывают жизни больших городов. Из кожи вон лезет, изображая эдакий романтичный столичный лоск.

– А вот по-моему, он действительно впечатляет.

– Только на короткое время. В действительности же это насквозь фальшивое представление. Здесь имеются разрекламированные агентами звезды, шаткие колченогие декорации и, должен признать, самая многочисленная армия статистов. – Энтони на мгновение замолчал и, коротко хмыкнув, закончил: – С технической точки зрения, наверное, выглядит великолепно, но неубедительно.

– Наверняка полицейские считают всех людей дураками, – задумчиво заметила Глория, наблюдая, как дородную и весьма трусливую даму переводят через улицу. – Они всегда видят людей испуганными, беспомощными и старыми… впрочем, так оно и есть. Пожалуй, нам надо сойти, – предложила она. – Я обещала маме пораньше поужинать и лечь спать. Черт возьми, она говорит, что у меня усталый вид.

– Скорей бы пожениться, – мечтательно прошептал Энтони. – Тогда не нужно расставаться на ночь и можно делать все, что пожелаешь.

– Да, чудесно! Думаю, нам следует отправиться в путешествие. Хочется побывать на Средиземном море, в Италии. А еще хорошо бы какое-то время играть на сцене… скажем, около года.

– Так и будет. А я напишу для тебя пьесу.

– Замечательно! И я в ней сыграю. А потом, когда у нас будет больше денег, – во время подобных разговоров непременно делалась тактичная ссылка на скорую кончину старого Адама, – мы построим шикарный особняк, правда?

– Да, с собственными бассейнами.

– Их будут десятки. А еще собственные реки. Ох, хорошо бы иметь все это прямо сейчас!

По странному совпадению Энтони хотелось того же. Подобно ныряльщикам, они окунулись в темный водоворот толпы и, выплыв уже в районе прохладных Пятидесятых улиц, ленивым шагом направились к дому, полные романтических чувств друг к другу… оба прогуливались в одиночестве по погруженному в невозмутимое спокойствие саду, и каждого сопровождал обретенный в мечтах призрак.

Безмятежно-тихие дни плыли подобно лодкам по медленному течению рек. Весенние вечера, полные меланхолии, представляли прошлое в прекрасном свете с некоторым оттенком горечи, заставляя оглянуться назад и убедиться, что любовь, пережитая за множество прошлых лет, давно канула в Лету и умерла вместе с забытыми вальсами, звучавшими в ту пору. Самые трогательные, полные остроты моменты всегда случались, когда влюбленных разделяла какая-нибудь искусственно воздвигнутая преграда. В театре руки украдкой соприкасались в темноте для нежного пожатия, в многолюдных помещениях движением губ передавались слова, которые должны прочесть любимые глаза. Они не осознавали, что идут по стопам минувших и уже покрывшихся слоем пыли поколений, однако смутно догадывались, что если правда есть конец жизни, то счастье – одна из ее разновидностей, и нужно лелеять его краткие трепетные мгновения. А затем одной волшебной ночью на смену маю пришел июнь. Теперь оставалось всего шестнадцать дней… потом пятнадцать, четырнадцать…

Три отступления

Перед объявлением помолвки Энтони отправился в Тэрритаун навестить деда. С момента их последней встречи тот еще больше усох и поседел, не в силах устоять перед шутками, которые играет с людьми время, и встретил новость с глубоким скептицизмом.

– Так, значит, собрался жениться? – поинтересовался он с подозрительной кротостью и так долго кивал, что Энтони не на шутку встревожился. Не зная точных намерений деда, он все же предполагал, что значительная часть дедовских денег достанется ему. Разумеется, приличная сумма уйдет на благотворительность, ну и, конечно же, на проведение реформ в бизнесе.

– А работать ты собираешься?

– Собственно… – стараясь выиграть время, протянул несколько сбитый с толку Энтони. – Я же и так работаю. Сами знаете…

– Я имею в виду настоящее дело, – бесстрастным тоном пояснил Адам Пэтч.

– Пока не знаю точно, чем займусь. Ведь я, дедушка, не нищий, – с обидой заявил Энтони.

Старик слушал внука, прикрыв глаза, а затем почти извиняющимся тоном спросил:

– Сколько ты отложил за год?

– Пока ничего…

– Значит, если в одиночку ты как-то умудряешься прожить на свои средства, то, вероятно, рассчитываешь на чудо, которое поможет существовать на них вдвоем.

– У Глории есть собственные деньги. Достаточно для покупки одежды.

– Сколько?

Не обращая внимания на бестактность вопроса, Энтони ответил:

– Около ста долларов в месяц.

– То есть всего примерно семь с половиной тысяч в год. – Немного подумав, он ласково продолжил: – Что ж, немало. Если имеешь голову на плечах, вполне хватит. Однако вопрос в том, есть ли у тебя хоть капля здравого смысла, о котором я говорю.

– Полагаю, есть. – Энтони было стыдно, что приходится терпеть нотации старого ханжи, и в его следующих словах уже зазвучало холодное высокомерие: – Я прекрасно справлюсь. А вы, похоже, считаете меня ни на что не годным человеком. В любом случае я приехал сюда, только чтобы сообщить о предстоящей в июне свадьбе. Всего хорошего, сэр. – Отвернувшись от деда, он направился к двери, не зная, что впервые за все время сумел тому понравиться.

– Подожди! – крикнул вслед Адам Пэтч. – Хочу с тобой поговорить.

– В чем дело, сэр?

– Присядь. Останься на вечер.

Несколько смягчившись, Энтони снова занял прежнее место.

– Простите, сэр, но вечером я встречаюсь с Глорией.

– Как ее зовут?

– Глория Гилберт.

– Из Нью-Йорка? Одна из твоих знакомых?

– Она со Среднего Запада.

– А чем занимается ее отец?

– Работает в целлулоидной корпорации или тресте, что-то в этом роде. Они из Канзас-Сити.

– Свадьба будет там?

– Нет, чего ради? Мы думаем пожениться в Нью-Йорке, тихо, скромно.

– А что, если устроить свадьбу здесь?

Энтони пребывал в нерешительности. Предложение деда не слишком привлекало, и все же следовало проявить благоразумие и по возможности попытаться пробудить в старике личный интерес к их с Глорией супружеской жизни. Кроме того, Энтони слегка растрогался.

– Очень любезно с вашей стороны, дедушка, только ведь это доставит множество хлопот.

– Вся жизнь состоит из сплошных хлопот. И твой отец здесь женился, только в старом доме.

– Но мне казалось, он женился в Бостоне.

Адам Пэтч задумался.

– Ты прав. Он женился в Бостоне.

Энтони стало неловко за попытку поправить деда, и он тут же загладил оплошность:

– Я поговорю с Глорией. Лично мне предложение нравится, но вы же понимаете, нужно посоветоваться с Гилбертами.

Дед с глубоким вздохом прикрыл глаза и устроился поглубже в кресле.

– Торопишься? – спросил он уже другим тоном.

– Не очень.

– Интересно, – начал Адам, устремив спокойный подобревший взгляд на шелестящие за окнами кусты сирени. – Интересно, задумываешься ли ты когда-нибудь о будущем?

– Ну… иногда.

– А вот я много размышляю о том, что будет дальше. – Его глаза затуманились, но голос звучал отчетливо и уверенно. – И сегодня сидел здесь и думал, что нас ждет в будущем, и вдруг вспомнился один день почти шестьдесят пять лет назад, когда мы играли с младшей сестренкой Энни вон там, где сейчас стоит летний дом. – Старик показал на большой цветник, на глаза навернулись слезы, и голос дрогнул. – Мне приходят в голову разные мысли… по-моему, тебе следует больше думать о будущем. Нужно быть… более уравновешенным и целеустремленным… – он замолчал, подыскивая нужное слово, – проявлять больше трудолюбия, что ли…

Тут выражение его лица переменилось, захлопнувшись, словно капкан, и когда Адам Пэтч снова заговорил, от былой мягкости в голосе не осталось и следа.

– Кстати, я был всего на два года старше тебя, – проскрипел дед с хитрым смешком, – когда отправил в богадельню троих членов правления компании «Ренн и Хант».

Энтони вздрогнул, окончательно смутившись.

– Ладно, прощай, – неожиданно заявил Адам, – а то опоздаешь на поезд.

Энтони покидал дедовский дом с чувством величайшего облегчения, испытывая странную жалость к старику. И не из-за того, что богатство не могло вернуть «ни молодость, ни хорошее пищеварение», а потому, что он попросил Энтони устроить свадьбу у себя в доме, а еще потому, что дед забыл некоторые подробности, касающиеся свадьбы собственного сына, которые следовало помнить.

Ричард Кэрамел, являющийся одним из шаферов, в последние недели доставил Энтони и Глории немало неприятностей, постоянно перетягивая на себя всеобщее внимание. «Демонический любовник» вышел в свет в апреле и сразу же вмешался в плавное течение их романа, как вмешивался, можно сказать, во все, с чем соприкасался его автор. Произведение представляло собой в высшей степени самобытное и довольно витиеватое и затянутое описание похождений некоего донжуана из нью-йоркских трущоб. Как еще раньше отметили Энтони и Мори, а впоследствии и наиболее благосклонно настроенные критики, во всей Америке не нашлось писателя, который с такой мощью описывал полные первобытной грубости нравы этого общественного слоя.

Некоторое время книга лежала на полках, а потом неожиданно «пошла». Издания, сначала малым тиражом, а потом все больше и больше, следовали одно за другим чуть ли не каждую неделю. Представитель Армии спасения объявил книгу циничным искажением всех тенденций духовного подъема, которые имеют место среди обитателей «дна». Хитроумные рекламные агенты распустили не имеющий под собой почвы слух, что «Джипси» Смит возбуждает уголовное дело о клевете, так как один из главных героев романа является уродливой карикатурой на него самого. Книгу изъяли из публичной библиотеки в Берлингтоне, штат Айова, а некий обозреватель одной газеты на Среднем Западе намекнул, что Ричард Кэрамел находится в лечебнице с приступом белой горячки.

Автор «Демонического любовника» действительно проводил дни в состоянии восторженного помешательства. О чем бы ни шел разговор, три четверти времени отводилось его книге. Ричарду не терпелось ознакомить всех с «последними новостями». Он заходил в магазин и громким голосом заказывал несколько экземпляров с доставкой на дом, и все это делалось ради капли внимания со стороны продавца или покупателя. Он точно знал, в какой части страны продажи идут лучше всего и какие поправки он внес в каждое переиздание. При встрече с людьми, которые книги не читали, а случалось это чаще, чем хотелось, или вовсе о ней не слышали, Ричард погружался в глубокое уныние.

Таким образом, Энтони и Глория, обуреваемые завистью, пришли к естественному выводу, что Ричард Кэрамел превратился в страшного зануду, которого распирает тщеславие. К большой досаде Дика, Глория публично хвасталась, что не читала «Демонического любовника» и не собирается этого делать, пока не прекратятся все споры по поводу романа. Собственно говоря, сейчас ей не хватало времени на чтение, так как словно из рога изобилия посыпались свадебные подарки, сначала тонким ручейком, превратившимся вскоре в бурную лавину. Они были разными, от безделушек, присланных забытыми друзьями семьи, до фотографий преданных забвению бедных родственников.

Мори подарил набор для вина тонкой работы, состоящий из двух серебряных бокалов, шейкера для коктейлей и нескольких отверток. Дик раскошелился на более традиционный подарок – чайный сервиз от Тиффани. Джозеф Блокмэн прислал простые изящные дорожные часы с открыткой. Даже Баундс подарил мундштук, чем растрогал Энтони до слез. Действительно, любое проявление чувств, не считая истерики, было вполне уместным для этих людей, сраженных видом дани, приносимой установленным традициям. Отдельная комната в отеле «Плаза» ломилась от подношений, присланных товарищами по Гарвардскому университету и компаньонами деда, памятных вещиц о днях, проведенных Глорией в колледже Фармоувер, и довольно трогательных подарков от бывших поклонников. Последние сопровождались понятными лишь посвященным, полными меланхолической грусти открытками наподобие «Думал ли я…», «Разумеется, я желаю вам огромного счастья…» или даже «Когда вы получите это послание, я буду на пути в…».

Самый щедрый дар принес наиболее горькое разочарование – презент от Адама Пэтча в виде чека на пять тысяч долларов.

К большинству подарков Энтони не проявлял интереса, полагая, что теперь в течение последующих пятидесяти лет им придется следить за переменами в семейном статусе всех знакомых. Зато Глория бурно радовалась каждой вещи, разрывая упаковочную бумагу и копошась в стружках с хищной алчностью собаки, которая пытается вырыть из земли кость. Затаив дыхание, она хваталась за край ленты или металлическую кромку и наконец извлекала на свет весь предмет и принималась его придирчиво изучать, при этом ее серьезное лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенного интереса.

– Взгляни, Энтони!

– Чертовски мило!

Ответ он получал только через час, когда Глория представляла скрупулезный отчет о своих впечатлениях относительно подарка, насколько бы он выиграл, если бы был меньше или больше размером, удивил ли ее, и если да, то до какой степени.

Миссис Гилберт без устали обставляла воображаемый дом молодых супругов, распределяя подарки по разным комнатам, сортируя их как «хорошие часы, но не самые лучшие» или «серебро на каждый день» и приводя Энтони и Глорию в смущение шутливыми намеками на комнату, которую называла детской. Миссис Гилберт обрадовалась чеку от старого Адама и впоследствии определила, что у него «по-настоящему древняя душа». Поскольку Адам Пэтч так и не решил, что она имеет в виду, его прогрессирующее старческое слабоумие или свои личные способности к ясновидению, нельзя сказать, что слова дамы доставили ему удовольствие. В разговоре с Энтони он всегда называл ее «старуха мать», будто миссис Гилберт была персонажем комедии, которую он уже неоднократно видел. Что касается Глории, он не мог прийти к определенному мнению. Девушка ему нравилась, но, по словам самой Глории, старик считал ее ветреной и потому опасался хвалить.

Пять дней! На лужайке в Тэрритауне уже строилась эстрада для танцев, и был заказан поезд, чтобы доставить гостей из Нью-Йорка и отвезти обратно.

Дневник

Глория уже облачилась в голубую шелковую пижаму и стояла у кровати, положив руку на выключатель с намерением погрузить комнату в темноту. Неожиданно она передумала и, выдвинув один из ящиков в столе, извлекла небольшую книжицу в черном переплете – дневник, который вела в течение семи лет. Многие записи, сделанные карандашом, читались с трудом, а в некоторых из них говорилось о давно забытых днях и ночах. Несмотря на старое как мир начало «Я хочу сохранить этот дневник для своих детей», его нельзя было назвать личным дневником в прямом смысле слова. И все же когда Глория переворачивала страницу за страницей, казалось, из-за наполовину стертых имен на нее смотрят глаза множества мужчин. Вот с этим она впервые уехала в Нью-Хейвен… 1908 год, ей тогда было шестнадцать лет, и в Йельском университете вошли в моду накладные плечи. Ей льстило внимание знаменитого «нападающего Мишо», который «волочился» за ней весь вечер. Глория вздохнула, вспоминая атласное платье, как у взрослой дамы, которым так гордилась, и мелодию, что играл оркестр «Йама-йама, май йама-мэн» и «Джангл-таун». Как же давно это было! А сколько имен! Элтиндж Риардон, Джим Парсонз, «Кудряшка» Макгрегор, Кеннет Кауэн, Фрай «Рыбий Глаз», который покорил ее своей безобразной внешностью. Картер Керби… этот прислал подарок, и Тюдор Бэрд тоже; Марти Реффер, первый мужчина, в которого она была влюблена дольше одного дня, и Стюарт Холком, он увез Глорию в автомобиле и хотел насильно заставить выйти за него замуж. А Ларри Фенвик, которым Глория неизменно восхищалась с тех пор, когда однажды вечером тот заявил, что если она его не поцелует, то может убираться из машины и идти до дома пешком… Ах, какой список!

Однако уже устаревший. Сейчас она влюблена и настроена на вечную любовь, которая соберет в себе все лучшее от прежних романов. И все-таки ей было жаль тех мужчин и лунные ночи, и трепет, который тогда испытывала… и поцелуи. Прошлое, ее прошлое…

Сколько в нем радости! Она действительно была неимоверно счастлива.

Глория переворачивала страницу за страницей, лениво скользя глазами по разбросанным записям последних четырех месяцев. Несколько последних прочла внимательно.

Первое апреля. Знаю, Билл Карстейрс меня ненавидит, так как я вела себя весьма нелюбезно, только порой я не выношу, когда со мной сентиментальничают. Мы ехали в загородный клуб «Рокиер», а сквозь деревья пробивался восхитительный лунный свет. Мое серебристое платье изнашивается. Забавно, как забываются другие ночи в «Рокиере» – с Кеннетом Кауэном, когда я была в него так влюблена!

Третье апреля. После двух часов, проведенных со Шредером, у которого, как говорят, миллионное состояние, я решила, что ситуация, когда привязан к чему-то одному, меня изматывает, особенно если речь идет о мужчинах. Незачем себя мучить, клянусь, с сегодняшнего дня буду наслаждаться. Мы говорили о «любви». Как банально! Со сколькими же мужчинами я говорила о любви?

Одиннадцатое апреля. А ведь Пэтч сегодня позвонил! Месяц назад в ярости выбежал за дверь и клялся больше со мной не встречаться. Я постепенно перестаю верить в способность мужчин испытывать смертельную обиду.

Двадцатое апреля. Провела день с Энтони. Возможно, когда-нибудь выйду за него замуж. Мне по душе его мысли, он пробуждает все подлинное, что во мне есть. Около десяти заехал Блокмэн на новой машине и повез меня по Риверсайд-драйв. Сегодня он мне понравился, такой предупредительный. Понял, что я не настроена на разговор, и сам всю дорогу молчал.

Двадцать первое апреля. Проснулась с мыслями об Энтони, и, разумеется, он позвонил. Голос у него был такой нежный, что я ради него отменила свидание. Сегодня чувствую, что для него отреклась бы от чего угодно, включая Десять заповедей и саму себя. Он придет в восемь, я надену розовое платье и буду выглядеть чистой и неприступной.

На этом месте она остановилась, вспоминая, что в тот вечер после ухода Энтони разделась, дрожа от апрельского ветра, дующего в окно. И все же холода не ощущала, согретая пылающими в сердце проникновенными банальностями.

Следующая запись сделана несколькими днями позже.

Двадцать четвертое апреля. Хочу выйти замуж за Энтони, потому что мужья зачастую так и остаются «мужьями», а я должна выйти за возлюбленного. Существует четыре основных типа мужей:

(1) Муж, который любит сидеть дома по вечерам, не имеет порочных наклонностей и работает ради зарплаты. Крайне нежелательно!

(2) Первобытный повелитель, у которого главное предназначение жены – доставлять ему удовольствие. Этот тип считает всех хорошеньких женщин «пустышками» и похож на павлина, затормозившего в развитии.

(3) Дальше следует обожатель, создающий из жены кумира и забывающий обо всем остальном. Такому типу в качестве жены нужна вдохновенная актриса. Господи! Как же утомительно все время притворяться безгрешной!

(4) И Энтони… временами пылкий возлюбленный, у которого хватает здравого смысла понять, когда все прошло, и, главное, он понимает, что так и должно быть. И я хочу выйти за Энтони.

Какими навозными червями кажутся женщины, ползущие на брюхе по серой и безрадостной супружеской жизни! Брак существует не для того, чтобы превращать его в фон, на котором протекает жизнь, а вот ему самому необходим определенный антураж. Мое супружество будет необыкновенным, оно не может стать и не станет декорацией, а превратится в представление, живое, прекрасное и яркое, и декорациями для него будет весь мир. Отказываюсь посвятить свою жизнь потомству. Разумеется, все мы в долгу как перед своим поколением, так и нежеланными детьми. Что за участь – до непристойности растолстеть, утратить любовь к себе и сосредоточить все мысли на молоке, овсянке, выкармливании детей и пеленках… Насколько приятнее воображаемые детишки, милые крошечные создания, которые порхают (а в мечтах дети непременно порхают) на золотых крылышках…

Однако эти бедные крошки имеют мало общего с супружеской жизнью.

Седьмое июня. Вопрос нравственности. Не было ли ошибкой влюбить в себя Блокмэна? Потому что именно это я и сделала. Сегодня вечером он был нежно-печальным, и это оказалось так к месту, что у меня перехватило горло, а на глаза навернулись слезы. Но он – уже прошлое и посыпан лавандой, которой у меня в избытке.

Восьмое июня. А сегодня я пообещала больше не кусать губы. Что ж, не буду… только лучше бы он попросил меня отказаться от еды.

Пускаем пузыри, вот чем мы занимаемся, Энтони и я. Сегодня мы выдули таких красавцев, они лопаются, а мы пускаем все новые и новые, такие же огромные и красивые. Пока не закончилось мыло и вода.

На этой записи дневник обрывается. Глория искала глазами страницы с упоминанием восьмого июня 1912-го, 1910-го, 1907 года. Самая ранняя запись нацарапана округлым почерком шестнадцатилетней девочки. Это было имя «Боб Ламар» и еще одно слово, разобрать которое не удавалось. Потом Глория поняла, что оно означает, и глаза затуманились слезами. Серо-голубым пятнышком расплылась запись о первом поцелуе, выцветшая, как тот сокровенный день на мокрой от дождя веранде семь лет назад. Казалось, вот сейчас вспомнится, что они тогда говорили, но ничего не вышло. Слезы полились ручьем, и она уже не видела страницу. Глория говорила себе, что плачет, потому что может вспомнить только дождь, мокрые цветы во дворе и запах сырой травы.

Затем она отыскала карандаш и, держа его в нетвердой руке, подчеркнула тремя параллельными линиями последнюю запись, написала крупными печатными буквами слово «КОНЕЦ», положила дневник обратно в ящик стола и нырнула в постель.

Дыхание пещеры

Дома после ужина в честь невесты Энтони выключил свет и, ощущая себя бесплотным и хрупким, как фарфоровая чаша, стоящая в ожидании на сервировочном столике, улегся спать. Ночь стояла теплая, и даже под легкой простыней было уютно. Сквозь открытое окно доносился едва уловимый, полный неясного ожидания шум, какой обычно слышится летом. Энтони думал об оставшихся позади годах юности, бессодержательных, но веселых и ярких. Прожитых в беспечном, лишенном убежденности скептицизме в отношении чувств, описанных людьми, которые давно превратились в прах. Теперь он понял, что есть нечто более возвышенное – слияние душ его и Глории. Ее сияющий огонь и чистота и являются тем живым материалом, из которого создается мертвая красота книг.

Из глубин ночи в комнату с высокими стенами шел настойчивый, растворяющийся в воздухе шум, будто город, словно разыгравшийся ребенок, подбрасывает вверх и снова ловит мяч. В Гарлеме, Бронксе, Грамерси-парке, в районе порта, в тесных гостиных и на посыпанных гравием, залитых лунным светом крышах этот звук издавали тысячи влюбленных, выплескивая его частицы в воздух. В синем сумраке летней ночи весь город играл с этим звуком, подбрасывая его вверх и призывая обратно, обещая, что совсем скоро жизнь станет прекрасной, как волшебная сказка, суля счастье и уже давая его этим обещанием. Своей долговечностью нескончаемый гул дарил надежду на любовь. Можно ли совершить большее?..

Именно в этот момент из нежного зова ночи резким диссонансом прозвучала новая нота. Шум доносился со стороны заднего окна, футах в пятидесяти снизу, это был звук женского смеха. Сначала тихий, непрекращающийся, с легким повизгиванием. Наверное, служанка со своим дружком, подумал Энтони. Потом смех зазвучал громче, стал истеричным, и тут на память пришла девушка, заходившаяся в приступе хохота, которую Энтони видел на представлении водевиля. Смех вдруг затих, прекратился, но тут же возобновился, уже со словами какой-то грубой шутки, после чего послышалась приглушенная возня, Энтони не мог разобрать. На мгновение все затихло, и Энтони уловил рокочущий мужской голос, потом все началось снова, без перерыва, поначалу вызывая раздражение, а потом непонятный страх. Он вздрогнул и, встав с кровати, подошел к окну. Напряженный сдавленный смех достиг кульминации и уже больше походил на крик. Потом он умолк, оставив после себя зияющую зловещей пустотой тишину, подобную бесконечному молчанию вечности. Постояв еще немного у окна, Энтони, расстроенный и потрясенный до глубины души, вернулся в постель, изо всех сил стараясь заглушить неожиданно возникшее чувство. Но что-то животное, скрывавшееся в этом разнузданном смехе, вцепилось в сознание, и впервые за четыре месяца вновь ожило отвращение и ужас перед всем, что представляет собой жизнь. В комнате стало душно, и Энтони захотелось вырваться наружу, на холодный обжигающий ветер, подняться высоко над городами и существовать обособленно и безмятежно, скрывшись в потайных уголках сознания. А жизнь – это тот безобразный, несмолкающий женский смех за окном.

– Господи! – воскликнул Энтони задыхаясь.

Зарывшись лицом в подушку, он тщетно старался сосредоточиться на деталях грядущего дня.

Утро

В серых сумерках Энтони обнаружил, что еще всего пять часов, и с раздражением пожалел о столь раннем пробуждении. Значит, на свадьбе будет выглядеть измученным. И тут же позавидовал Глории, которая может скрыть усталость с помощью искусно нанесенной косметики.

В ванной комнате он принялся рассматривать себя в зеркало и обнаружил, что неестественно бледен, а на фоне белой кожи стало заметно множество мелких изъянов. Кроме того, за ночь отросла короткая щетина, и Энтони был вынужден признать, что его внешний вид производит весьма неблагоприятное впечатление: из зеркала смотрел измученный, не вполне здоровый человек.

На туалетном столике были разложены предметы, которые он тщательно пересчитывал, перебирая сделавшимися вдруг непослушными пальцами. Вот билеты в Калифорнию, книжка дорожных чеков, его часы, на которых время установлено с точностью до тридцати секунд, ключи от квартиры – только бы не забыть передать их Мори. И наконец, самое важное – кольцо, платиновое, украшенное по ободку мелкими изумрудами. Куплено по настоянию Глории, она всегда мечтала об обручальном кольце с изумрудами.

Это третий подарок, который ей преподнес Энтони. Первым стало кольцо для помолвки, а за ним последовал миниатюрный золотой портсигар. Теперь придется снабжать Глорию множеством вещей: покупать одежду и драгоценности, знакомить с друзьями и развлекать. Казалось нелепым, что с этого дня он должен оплачивать ее обеды и ужины, и выльется это в немалую сумму. Энтони вдруг подумал, что недооценил расходы на путешествие, возможно, следует обменять на наличные чек на более крупную сумму. Этот вопрос не давал покоя.

Затем неизбежность приближающегося события заставила отмести в сторону все мелочи. Вот он, этот день – всего полгода назад нежданный и непрошеный, а сейчас разгорается золотым светом в выходящем на восток окне и танцует по ковру, будто солнце улыбается своей старой как мир, бесконечно повторяющейся шутке.

– Черт подери, – пробормотал с нервным смешком Энтони, – а я ведь уже, считай, женат!

Шаферы

Шестеро молодых людей, расположившихся в библиотеке Брюзги Пэтча, приходили во все более веселое расположение духа под влиянием сухого шампанского «Момм», спрятанного в ведерках со льдом между книжными шкафами.

Первый молодой человек. Ей-богу! В следующей книге опишу сцену свадьбы, которая всех сразит наповал! Уж можете мне поверить.

Второй молодой человек. На днях познакомился с дебютанткой, она считает твою книгу очень сильной. Как правило, молоденькие девушки без ума от примитивной писанины.

Третий молодой человек. А где Энтони?

Четвертый молодой человек. Бродит по дому и разговаривает сам с собой.

Второй молодой человек. Боже правый! Видели вы священника? Что за странные зубы.

Пятый молодой человек. А он-то думает, что так и надо. Люди с золотыми зубами выглядят чудаковато.

Шестой молодой человек. А им так нравится. Мой зубной врач как-то рассказывал, что к нему пришла женщина и потребовала поставить две золотые коронки. Без всякой на то нужды, зубы у нее и так были хорошие.

Четвертый молодой человек. Слышал, у тебя вышла книга, Дики. Поздравляю!

Дик (сдержанно). Благодарю.

Четвертый молодой человек (с невинным видом). И о чем она? Россказни о колледже?

Дик (еще сдержаннее). Нет, не россказни о колледже.

Четвертый молодой человек. Жаль! Сто лет не выходило ни одной путной книги о Гарварде.

Дик (с раздражением). Почему бы тебе не наверстать это упущение?

Третий молодой человек. Кажется, я вижу толпу гостей в «паккарде». Он только что свернул на подъездную дорогу.

Шестой молодой человек. Может, откроем по этому случаю еще пару бутылок?

Третий молодой человек. Я был потрясен, когда узнал, что старикан устраивает свадьбу со спиртным. Он же ярый сторонник «сухого закона».

Четвертый молодой человек (в волнении щелкает пальцами). Черт возьми! Ведь знал, что непременно что-то забуду! Все время помнил, что надо надеть жилет.

Дик. И что же ты забыл?

Четвертый молодой человек. Вот, черт возьми, незадача!

Шестой молодой человек. Ну-ну, что за трагедия?

Второй молодой человек. Так что же ты забыл, дорогу домой?

Дик (ядовито). Он забыл сюжет своей книги о Гарварде.

Четвертый молодой человек. Ошибаетесь, сэр. Я забыл подарок. О Господи! Забыл купить старине Энтони подарок. Все откладывал, откладывал – и, черт возьми, совсем из головы вылетело! Что теперь люди подумают!

Шестой молодой человек (шутливо). Вот, вероятно, почему свадьба задерживается.

Под общий смех Четвертый молодой человек нервно поглядывает на часы.

Четвертый молодой человек. Право слово, какой же я осел!

Второй молодой человек. Что скажете о подружке невесты, той, что строит из себя Нору Бэйес? Болтала без умолку, все говорила, как ей хочется, чтобы свадьба была в стиле регтайм. Кажется, ее зовут Хейнс или Хэмптон.

Дик (поспешно мобилизуя воображение). Кейн, Мюриэл Кейн. В некотором роде это долг чести. Как-то она спасла Глорию, когда та тонула, уже точно не припомню, что там произошло.

Второй молодой человек. И как она умудрилась не вилять бедрами при плавании? По-моему, в ее случае это невозможно. Налей-ка мне еще, будь другом. Мы только что имели со стариком долгую беседу о погоде.

Мори. С кем? Со стариком Адамом?

Второй молодой человек. Нет, с отцом невесты. Должно быть, он служит в бюро прогноза погоды.

Дик. Не забывай, Отис, он мой дядя.

Отис. А что? Вполне достойное занятие. (Слышится смех.)

Шестой молодой человек. А невеста – твоя кузина, верно?

Дик. Да, Кейбл, кузина.

Кейбл. Она, безусловно, красавица, не то что ты, Дики. Держу пари, она заставит старину Энтони плясать под свою дудку.

Мори. Почему все женихи получают звание «старина»? Помоему, женитьба – это ошибка молодости.

Дик. Мори, ты профессиональный циник.

Мори. Тогда ты – интеллектуальный плут!

Пятый молодой человек. Э, да тут сражение великих умов, Отис. Подбирай крохи, какие сумеешь.

Дик. Сам ты плут! И вообще, что ты знаешь?

Мори. А ты что знаешь?

Дик. Спроси что хочешь. Из любой области знаний.

Мори. Идет. Какой принцип лежит в основе биологии?

Дик. Да ты сам не знаешь.

Мори. Не увиливай от ответа!

Дик. Ну, естественный отбор.

Мори. Неверно.

Дик. Ладно, сдаюсь.

Мори. Онтогенез воспроизводит филогенез.

Пятый молодой человек. Учись уму-разуму!

Мори. Следующий вопрос. Какое влияние оказывают мыши на урожай клевера? (Общий смех.)

Четвертый молодой человек. А как влияют крысы на десять заповедей?

Мори. Закрой рот, олух! Связь есть.

Дик. И какая же?

Мори (на мгновение задумывается, приходя все в большее замешательство). Погодите, дайте сообразить. Совсем вылетело из головы. Что-то связано с пчелами, которые питаются клевером.

Четвертый молодой человек. А клевер поедает мышей! Ха-ха!

Мори (нахмурившись). Дайте минутку подумать.

Дик (внезапно выпрямляется на стуле). Слушайте!

Из соседней комнаты слышатся громкие возбужденные голоса. Шестеро молодых людей дружно встают с места и поправляют галстуки.

Дик (авторитетно). Пожалуй, нам следует присоединиться к этой салютной команде. Они собираются фотографироваться. Нет, это потом.

Отис. Кейбл, ты берешь на себя поклонницу регтайма, подружку невесты.

Четвертый молодой человек. О Господи, лучше бы я отослал подарок!

Мори. Дайте подумать еще минутку, и я вспомню, какую роль играют мыши.

Отис. В прошлом месяце я был шафером у старины Чарли Макинтайра и…

Все медленно движутся к двери, а громкие голоса в соседней комнате перерастают в галдеж, сквозь который прорываются жалобные стоны органа, принадлежащего Адаму Пэтчу, на котором репетируются вступительные аккорды.

Энтони

Пять сотен глаз сверлили его облаченную в визитку спину, и отблески солнца сверкали на неуместных в своей буржуазности зубах священника. Энтони с трудом сдерживал смех. Глория что-то говорила четким голосом, в котором звучала гордость, а он старался думать, что это событие означает крутой поворот в судьбе и каждое его мгновение наполнено важным смыслом, отныне его жизнь рассекается на два периода и сам облик окружающего мира меняется на глазах. Он пытался восстановить трепетное волнение десяти предыдущих недель, но все чувства угасли, и в то утро Энтони не испытывал даже обычной нервозности. Все событие слилось в единый гигантский отзвук прежних переживаний. А тут еще эти золотые зубы! Интересно, женат ли священник? А еще Энтони не давала покоя крамольная мысль: может ли священник совершить обряд собственного венчания?

Но стоило обнять Глорию, и душа Энтони откликнулась новой волной бурных переживаний. Кровь быстрее побежала по жилам. Томное радостное удовлетворение снизошло приятным грузом, неся с собой чувство ответственности и обладания. Он был женат.

Глория

Так много самых разных эмоций переплелось в один клубок, что выделить какую-то одну не представлялось возможным! Она была готова разрыдаться от жалости к матери, которая сама тихо плакала за спиной, и над прелестью июньского солнца, льющего свой свет в окна. Осознанное восприятие покинуло Глорию, осталось лишь усиленное лихорадочным, безумным волнением чувство исключительной важности происходящего. А еще вера, неистовая и страстная, обжигающая, как молитва, что еще немного – и она навеки обретет благополучие и надежную защиту.

Однажды вечером они приехали в Санта-Барбару, и ночной портье в отеле «Лакфадио» отказался их принять на том основании, что они не женаты.

Портье оценил красоту Глории и решил, что у такого дивного создания не может быть ничего общего с принципами нравственности.

Con Amore[17]

Первые полгода… путешествие по Западу, долгие месяцы бесцельного блуждания по побережью Калифорнии и серый домик недалеко от Гринвича, в котором они жили, пока с наступлением поздней осени окрестный пейзаж не превратился в угрюмую картину. Те дни и те места стали свидетелями долгих часов, наполненных восторгом. Осталась в прошлом идиллия помолвки, от которой захватывало дух, уступив поначалу место более проникновенно-романтичным и страстным отношениям, но и они себя исчерпали. Умопомрачительная пастораль покинула, улетела к другим влюбленным; однажды Энтони и Глория огляделись по сторонам и увидели, что идиллии больше нет, а как и когда она исчезла, вряд ли и сами понимали. Если бы один из них потерял возлюбленного в те дни, утраченная любовь воплотилась бы в смутное неутоленное желание, преследующее всю жизнь. Но волшебство должно спешить дальше, а влюбленные остаются…

Итак, идиллия прошла, взяв непомерно высокую плату за юность. И наступил день, когда Глория обнаружила, что другие мужчины больше ее не утомляют и не вызывают раздражения. И Энтони вдруг понял, что снова может засиживаться допоздна по вечерам, обсуждая с Диком необъятные абстрактные темы, на которых некогда был сосредоточен весь его мир. Однако, осознавая, что уже вкусили все лучшее, что может дать любовь, они цеплялись за остатки. Теперь любви продляли жизнь и удерживали ночными разговорами, продолжающимися до той поры, когда время застывает на месте и разум уподобляется острию иглы, а заимствованные из снов картины становятся материей, из которой построена вся жизнь. Проникновенной близостью и добротой друг к другу, смеясь над тем, что оба считали нелепым, одинаковыми мыслями о том, что является благородным или достойным сожаления.

Но прежде всего это была пора открытий. Черты, которые они обнаруживали друг у друга, оказались в высшей степени разнообразными и запутанными, а кроме того, так обильно подслащенными любовью, что выглядели в то время не открытиями, а вполне допустимыми отдельными явлениями, на которые можно закрыть глаза, а то и вовсе выбросить из головы. Так Энтони узнал, что живет с девушкой в высшей степени неуравновешенной, своевольной и эгоистичной. А Глория спустя месяц после свадьбы поняла, что ее муж – отчаянный трус, который боится миллиона призраков, созданных его же воображением. Воспринимала она поведение супруга по-разному, так как оно носило скачкообразный характер. Иногда его трусость становилась до неприличия откровенной, а затем меркла и исчезала совсем, будто являлась всего лишь плодом ее воображения. Реакция Глории была нехарактерной для представительниц ее пола: трусость супруга не вызывала у нее ни раздражения, ни преждевременного материнского чувства. Сама практически полностью лишенная чувства физического страха, она была не способна понять состояние мужа и потому прилагала все усилия, чтобы оправдать его страхи. И хотя Энтони вел себя как трус в минуты сильного волнения или в состоянии нервного напряжения, когда давал волю разыгравшемуся воображению, случались у него и порывы безрассудной храбрости, которые в те краткие мгновения вызывали у Глории чувство, близкое к восхищению. Была у Энтони и гордость, которая помогала сохранять хладнокровие, когда он знал, что на него смотрят люди.

Трусость поначалу проявилась в ряде обыденных случаев и объяснялась простой нервозностью – во время их первого путешествия в Чикаго он отчитал таксиста за слишком высокую скорость, а потом отказался повести Глорию в кафе, имеющее сомнительную репутацию, которое ей так хотелось посетить. Разумеется, таким поступкам находилось объяснение, не выходившее за рамки общепринятых правил, – ведь Энтони в первую очередь заботился о безопасности жены. Однако напряжение двигалось к кульминационной точке, тяжким грузом давя на Глорию и вызывая нешуточную тревогу. Впрочем, случай, происшедший в Сан-Франциско, когда они были женаты всего неделю, придал ситуации определенность.

Было за полночь, в комнате стояла непроглядная тьма. Глория уже дремала и, слыша рядом ровное дыхание Энтони, решила, что муж тоже спит. Вдруг он приподнялся, опираясь на локоть, и уставился в окно.

– Что случилось, милый?

– Ничего. – Он откинулся на подушку и повернулся к Глории. – Ничего, моя любимая жена.

– Не называй меня женой. Я – твоя возлюбленная. Твоя «вечная любовница», это ближе к действительности и гораздо больше мне по душе… Иди ко мне, – добавила она в порыве нежности. – Мне так сладко спится, когда ты в моих объятиях.

Понятие «прийти в объятия к Глории» имело вполне определенный смысл. Энтони должен был одной рукой обнять жену за плечи, затем сцепить обе руки у нее на груди, прижимаясь как можно ближе и создавая подобие колыбели для ее безмятежного сна. А у Энтони, привыкшего вертеться с боку на бок, после получаса неподвижности затекали руки. Он ждал, пока Глория заснет, а затем бережно перекатывал ее на другой край кровати и засыпал сам, привычно свернувшись калачиком.

Глория, получив полагающуюся порцию нежности, снова задремала. На дорожных часах, подаренных Блокмэном, прошло пять минут; вся комната с чужой безликой мебелью и гнетущим потолком, незаметно сливавшимся с невидимыми стенами, погрузилась в безмолвие. Вдруг что-то часто забарабанило по оконному стеклу; в замкнутом пространстве комнаты звук вышел отрывистым и громким.

Энтони вскочил с кровати и замер.

– Кто там?! – выкрикнул он полным ужаса голосом.

Глория лежала, затаившись, она уже проснулась, и сейчас ее занимал не столько дробный стук в окно, сколько застывшая фигура мужа, чей крик нарушил зловещую темноту.

Шум прекратился, и в комнате снова наступила тишина. Затем голос Энтони что-то сбивчиво забормотал в телефонную трубку.

– Кто-то только что пытался проникнуть в комнату! За окном кто-то есть! – Теперь его голос звучал настойчиво, однако в нем все еще слышался испуг. – Хорошо! Поторопитесь! – Он повесил трубку и застыл рядом с телефоном.

В коридоре послышалась суетливая возня, а затем раздался стук в дверь. Энтони пошел открывать. На пороге стоял взволнованный ночной портье, а у него за спиной топтались трое коридорных. Ночной портье сжимал двумя пальцами перьевую ручку, словно та была смертельным оружием, а один из коридорных прихватил телефонную книгу и теперь робко на нее поглядывал. К компании присоединился срочно вызванный детектив, служивший при отеле, и вся компания разом ввалилась в номер.

Щелкнул выключатель, и комната озарилась светом. Глория, натянув на себя простыню, забилась в дальний уголок кровати и зажмурила глаза, отгораживаясь от ужаса, вызванного неожиданным вторжением. Потрясенное сознание жгла одна-единственная мысль: ее Энтони допустил непоправимую, позорную ошибку.

У окна послышался голос ночного портье, в котором к почтительности слуги примешивались назидательные нотки строгого учителя, отчитывающего нерадивого ученика.

– Да никого там нет! – объявил он решительно. – Да и кому там быть, ей-богу? Ведь до земли пятьдесят футов. Просто ветер стучал веткой по ставням.

– Ах да… – выдохнул Энтони.

И Глории стало жаль мужа до боли. Хотелось только одного: успокоить его, нежно прижав к себе, и попросить этих людей убраться восвояси. Ведь повод, который их сюда привел, вызывал отвращение. Но от стыда она не могла поднять головы. До ушей доносились обрывки фраз, извинения, обычные слова, которые говорят в подобных случаях, а один из коридорных не сдержался и сдавленно хихикнул.

– Я весь вечер был не в себе, страшно нервничал, – оправдывался Энтони. – И этот стук почему-то меня напугал. Я уже почти заснул.

– Понимаю-понимаю, – деликатно соглашался ночной портье, – и со мной такое случалось.

Дверь закрылась, свет погас, Энтони подошел на цыпочках к кровати и скользнул под одеяло. Глория, притворяясь спящей, тихо вздохнула и обняла мужа.

– Что там случилось, милый?

– Ничего, – откликнулся Энтони. В его голосе все еще слышалась дрожь. – Подумал, кто-то стоит под окном, выглянул, но никого не увидел, но стук не прекращался, вот я и позвонил вниз. Прости, если потревожил тебя, но я весь вечер сам не свой.

От этой лжи Глория внутренне содрогнулась. Энтони не только не выглянул в окно, но даже к нему не приблизился, а стоял рядом с кроватью и, трясясь от страха, названивал ночному портье.

– Ах, ну ладно, – вздохнула Глория. – Как спать-то хочется.

Около часа они лежали рядом без сна. Глория так сильно зажмурила глаза, что перед ними в сгущающемся розовато-лиловом пространстве поплыли синие круги. А Энтони смотрел невидящим взглядом в потолок.

И лишь по прошествии нескольких недель ночной инцидент извлекли на свет божий, сделав его предметом насмешек и шуток. У супругов появилась традиция, помогавшая преодолевать ночные страхи Энтони. Всякий раз, когда они накатывали, Глория обнимала мужа и нежно, словно колыбельную, ворковала: «Не дам в обиду моего Энтони. Никто не посмеет причинить ему зло».

И Энтони смеялся, будто они вместе развлекались шутливой игрой. Но для Глории это не было шуткой. Сначала наступило глубокое разочарование, за которым последовало состояние, когда приходилось сдерживать рвущуюся наружу раздражительность.

А чуть ли не главной ежедневной обязанностью Энтони стала необходимость обуздывать нрав жены, будь вспышка гнева вызвана отсутствием горячей воды для принятия ванны или перепалкой с супругом. В зависимости от обстоятельств следовало действовать так: где-то промолчать, проявить непреклонность, а в отдельных случаях и уступить или, при необходимости, заставить силой. Непомерная самовлюбленность Глории проявлялась в приступах ярости, сопровождающихся жестокими выходками. Благодаря своей смелости, избалованности, вызывающей возмущение, но достойной похвалы независимости суждений и, наконец, высокомерной уверенности, что она в жизни не встречала девушки красивее себя, Глория превратилась в убежденную последовательницу Ницше, успешно претворяющую его идеи в жизнь. Разумеется, все это приправлялось глубоко прочувствованной сентиментальной нотой.

Взять хотя бы пристрастия в еде. Глория привыкла к определенным блюдам и пребывала в твердой уверенности, что не может употреблять в пищу что-то иное. К позднему завтраку непременно подавался лимонад и сандвич с помидором, а легкий ленч состоял из помидора, но уже фаршированного. Глория не только требовала конкретные яства, но и приготовить их следовало определенным способом. Один из самых досадных моментов произошел в Лос-Анджелесе, во время первых двух недель свадебного путешествия. Незадачливый официант принес помидор, фаршированный не сельдереем, а салатом из курицы.

– Мы всегда так готовим, мадам, – оправдывался официант перед пылающими гневом серыми глазами.

Глория ничего не ответила, но когда он благоразумно ретировался, принялась колотить кулачками по столу так, что зазвенели серебро и фарфор.

– Бедняжка Глория, – опрометчиво рассмеялся Энтони, – никогда не можешь получить желаемое, да?

– Не могу есть эту дрянь! – вспыхнула она.

– Тогда опять позову официанта.

– Не вздумай! Этот проклятый дурак ничего не понимает!

– Ну, служащие отеля здесь не виноваты. Либо отошли блюдо назад, либо будь хорошей девочкой и скушай его…

– Заткнись! – оборвала мужа Глория.

– Зачем срывать на мне злость?

– Я и не срываю, – захныкала она. – Просто не могу это есть.

Чувствуя собственное бессилие, Энтони сдался.

– Пойдем в другое место, – предложил он.

– Не хочу никуда идти. Устала от беготни по кафе, где нельзя заказать нормальной еды.

– Когда это мы бегали по кафе?

– А в этом городе иначе нельзя, – упорствовала Глория.

Энтони, сбитый с толку, попробовал другой подход:

– Почему не попробовать? Наверняка не так противно, как ты вообразила.

– Да потому что я не-на-ви-жу курятину!

Глория принялась с отвращением ковырять вилкой злополучный помидор, и Энтони стал опасаться, что сейчас она станет расшвыривать в разные стороны его содержимое. Он понимал, что раздражение жены достигло предела, ибо заметил в ее глазах жгучую ненависть, направленную как на супруга, так и на любого, кто подвернется в данный момент под руку. В минуты гнева Глорию лучше не трогать.

И вдруг, к своему изумлению, он увидел, как она осторожно подносит ко рту вилку и пробует салат из курицы. С лица не исчезает хмурое выражение, и Энтони в тревоге безмолвно следит за каждым ее жестом, боясь даже дышать. Глория попробовала еще немного и тут же приступила к еде. Энтони с трудом сдерживал смех, а когда заговорил, в его речи не прозвучало ни единого намека на салат с курицей.

Этот инцидент в различных вариациях, словно полная скорби фуга, преследовал Энтони в течение всего первого года супружества, всякий раз сбивая с толку и вызывая удручающее раздражение. Но еще более досадным оказался непримиримый конфликт характеров, поводом для которого послужили мешки с грязным бельем. Для Энтони эти стычки неизбежно заканчивались полным поражением.

Однажды в Коронадо, где они сделали самую длительную остановку во время свадебного путешествия и прожили более трех недель, Глория наряжалась к чаепитию, намереваясь предстать в полном блеске. Энтони, прослушав последние сводки о войне в Европе, поднялся наверх и, зайдя в комнату, поцеловал жену в напудренную шею. Затем он подошел к своему комоду с зеркалом и принялся выдвигать один за другим все ящики. Не найдя желаемого, он обратился к Незавершенному Шедевру:

– Глория, есть у нас чистые носовые платки?

В ответ Глория только покачала золотистой головкой:

– Ни единого. Я сама пользуюсь твоим.

– Полагаю, он был последним, – холодно усмехнулся Энтони.

– Правда? – Она обводила губы выразительным, но не бросающимся в глаза контуром.

– А разве белье из прачечной не принесли?

– Понятия не имею.

Энтони мгновение стоял в нерешительности, а потом, словно под действием внезапного озарения, открыл стенной шкаф. Его подозрения оправдались. На крючке висел синий мешок, который выдавали в отеле. Там находилось белье Энтони: он уложил все вещи сам. А на полу валялась впечатляющая груда дамского белья, чулок, платьев, ночных сорочек и пижам. Все это едва ли надели один раз, но, по твердому убеждению Глории, вещи нуждались в отправке в прачечную.

Энтони стоял возле шкафа, держа дверь нараспашку.

– Что это значит, Глория?

– А в чем дело?

Линия губ подправлялась и совершенствовалась, стремясь к достижению некого загадочного результата; пенал с губной помадой не дрогнул в руке, и Глория даже не удосужилась взглянуть в его сторону, являя собой полный триумф сосредоточенного внимания.

– Ты разве не сдавала белье в прачечную?

– А оно в шкафу?

– Именно так.

– Значит, не сдавала.

– Послушай, Глория, – начал Энтони, усаживаясь на кровать и стараясь встретиться в зеркале взглядом с женой, – ты действительно замечательный компаньон! После отъезда из Нью-Йорка я несколько раз сдавал белье в стирку, а неделю назад ты, для разнообразия, пообещала сделать это сама. И всего-то дел – затолкать свое барахло в мешок и вызвать горничную.

– К чему поднимать столько шума из-за грязного белья? – обиделась Глория. – Сейчас все сделаю.

– Я вовсе не собирался скандалить. Мне тоже неприятно, но когда не найти ни одного чистого носового платка, самое время принять какие-то меры.

Энтони считал свое поведение в высшей степени логичным, но на Глорию это не произвело должного впечатления. Отложив косметику в сторону, она повернулась к мужу спиной.

– Застегни-ка мне крючки, – попросила она. – Энтони, милый, я совсем забыла о белье. Честно, хотела отправить в стирку и сегодня же это сделаю. Не сердись на свою возлюбленную.

Энтони ничего не оставалось, как посадить ее к себе на колени и в поцелуе стереть помаду с губ.

– А я и не против, – с лучезарной улыбкой мурлыкала Глория, воплощая собой великодушие. – Разрешаю сцеловывать с меня помаду, когда пожелаешь.

Они спустились к чаю, купили в галантерейном магазине несколько носовых платков, и инцидент был предан забвению.

Однако двумя днями позже Энтони снова заглянул в стенной шкаф и обнаружил все тот же мешок, уныло свисающий с крючка, а разноцветная живописная груда под ним выросла до потрясающих воображение размеров.

– Глория! – крикнул Энтони.

– Ах! – В ее голосе слышалось неподдельное страдание. В отчаянии Энтони направился к телефону и вызвал горничную.

– Мне кажется, – он терял терпение, – ты отводишь мне роль лакея при своей особе.

Глория рассмеялась так заразительно, что Энтони, позабыв о бдительности, улыбнулся в ответ. Бедняга! Каким-то не поддающимся объяснению образом эта неосмотрительная улыбка сделала ее полной хозяйкой положения. С видом оскорбленной в лучших чувствах праведницы она решительно направилась к стенному шкафу и принялась с яростью заталкивать свое белье в мешок. Энтони молча наблюдал за женой, сгорая от стыда.

– Вот! – объявила Глория, давая понять, что до крови стерла себе пальцы непосильным трудом.

Тем не менее он решил, что преподал жене наглядный урок и инцидент можно считать исчерпанным. Однако это было только начало. Через довольно длительные промежутки времени груды грязного белья появлялись одна за другой, а в более короткие интервалы наблюдалась постоянная нехватка носовых платков, не говоря уже об отсутствии чистых носков, рубашек и прочих составляющих мужского и женского гардероба. В итоге Энтони понял, что либо должен отправлять белье в стирку сам, либо выдерживать словесные баталии с Глорией, которые принимали все более неприятный оборот.

Глория и генерал Ли

По пути на западное побережье супруги остановились на пару дней в Вашингтоне. С некоторой неприязнью прогуливались они при резком отталкивающем свете в атмосфере холодного равнодушия без свободы и лишенной подлинного величия помпезности. Вашингтон оставлял впечатление города тусклого и настороженного. На второй день они совершили опрометчивое путешествие в Арлингтон, где находится старый дом генерала Ли.

Автобус, который их вез, был набит разгоряченными, не слишком богатыми людьми, и Энтони, тонко чувствующий настроения жены, понимал, что надвигается буря. Гроза разразилась в зоопарке, где компания задержалась минут на десять. Весь зоопарк, казалось, пропитался запахом обезьян. Энтони только посмеивался, зато Глория призывала страшные проклятия на головы обезьян, а заодно, по злобе, и на пассажиров автобуса вместе с их неумеренно потеющими отпрысками, которые стремглав бросились к обезьяньим клеткам.

Наконец автобус продолжил путь в Арлингтон и там встретил другие автобусы, и тут же образовалась толпа женщин и детей, оставляющая за собой шлейф из шелухи от арахисовых орехов по коридорам дома, где некогда обитал генерал Ли. В конце концов все сгрудились в комнате, где генерал сочетался браком. На стене красовалась приятная для глаз табличка с надписью, сделанной крупными красными буквами: «Дамский туалет». Этот удар стал последней каплей и окончательно доконал Глорию.

– По-моему, омерзительное зрелище! – возмутилась она, кипя от ярости. – Кому пришло в голову пустить сюда этих людей?! Да еще поощрять их пакости, превращая такие дома в места для увеселительных прогулок.

– Ты не права, – возразил Энтони. – Если бы за старинными домами никто не следил, от них остались бы только руины.

– Ну и пусть! – воскликнула Глория, когда они подходили к просторной веранде с колоннами. – Думаешь, они сберегли здесь атмосферу 1860 года? Нет, это творение принадлежит году 1914-му.

– А разве тебе не хочется сохранить предметы старины?

– Но это же невозможно, Энтони! Все прекрасное растет и развивается до определенного предела, а потом наступает период разрушения и увядания, и в процессе разложения оно выдыхает из себя воспоминания. И когда какая-то отдельная эпоха разрушается в нашей памяти, принадлежащие ей предметы тоже должны истлеть, и таким образом они могут на какое-то время сохраниться в немногих сердцах, таких как мое, которое откликается на их зов. Взять хотя бы кладбище в Тэрритауне. Болваны, что тратят деньги на сохранение старины, испортили и его. Спящей Долины больше нет, и Вашингтон Ирвинг умер, а его книги год за годом истлевают в нашем сознании, теряя свою ценность. Так пусть разрушается старое кладбище, как и положено ему, да и всему остальному на свете. Старание удержать минувший век, регулярно подновляя то, что от него осталось, напоминает попытку продлить жизнь умирающему человеку с помощью стимуляторов.

– Значит, по-твоему, с уходом эпохи должны рассыпаться в прах и построенные в то время дома?

– Разумеется! Разве не утратило бы свою ценность письмо Китса, которое ты хранишь, если бы подпись обвели чернилами и подновили, чтобы продлить ее век? Именно из любви к прошлому мне хочется, чтобы этот дом помнил блистательную пору своей прекрасной юности. И я хочу, чтобы его лестницы скрипели под шагами женщин, одетых в юбки с кринолинами, и мужчин в сапогах со шпорами. А его превратили в шестидесятилетнюю старуху с толстым слоем белил и румян на лице. У этого дома больше нет права на столь процветающий вид. А генерал Ли не станет возражать, если из стен его дома будут время от времени выпадать кирпичи. И сколькие из этих… этих животных, – она обвела вокруг себя рукой, – хоть что-нибудь извлекут из всех экскурсов в историю, путеводителей и отреставрированных стен? И многие ли из тех, кто считает, что для проявления уважения вполне достаточно разговаривать вполголоса и ходить на цыпочках, приехали бы сюда, окажись это путешествие связано хоть с самыми малыми хлопотами? Нет, мне хочется, чтобы здесь пахло магнолиями, а не арахисовыми орехами, а под моими туфлями поскрипывал тот же гравий, что под сапогами генерала Ли. Нет красоты без оттенка горечи, а терпкий привкус рожден чувством, что все в этом мире преходяще: люди, имена, книги, дома – все обречено обратиться в прах… ничто не вечно…

К ним подбежал маленький мальчик и с размаха швырнул полную пригоршню банановой кожуры в сторону Потомака.

Сентиментальность

Приезд Энтони и Глории в Нью-Йорк совпал с падением Льежа. Оглядываясь назад, эти шесть недель казались сказочно счастливыми. Подобно большинству молодых супружеских пар, они успели выяснить, что имеют множество общих навязчивых идей, причуд и странностей, и между ними установились в высшей степени доверительные отношения.

Однако часто стоило большого труда удержать разговор на уровне мирной дискуссии. Любые возражения оказывали на характер Глории пагубное действие. Всю свою жизнь она имела дело либо с людьми, уступающими в умственном отношении, либо с мужчинами, которые под действием грозной силы ее красоты не осмеливались противоречить. А потому вполне естественно, что ее раздражало, когда Энтони стал нарушать заведенное правило, согласно которому только ее суждение признавалось безошибочным и окончательным.

Поначалу он не понимал, что это в определенной степени вытекает из ее «женского» образования, а отчасти является следствием красоты, и был склонен причислить жену и всех представительниц ее пола к созданиям явно и до странности ограниченным. Энтони выводило из себя полное отсутствие у Глории чувства справедливости, однако он установил, что если какой-либо предмет представляет для супруги интерес, ее ум устает не так быстро, как у него самого. Чего, по мнению Энтони, действительно не хватало уму Глории, так это педантичного чувства телеологии или предопределенности, что все на свете происходит в соответствии с точно установленным высшей силой порядком. Восприятия жизни как отдельного лоскутка, таинственным образом сочетающегося с остальными фрагментами пестрой мозаики. Однако через некоторое время он понял, что такое качество было бы совершенно неуместно применительно к Глории.

Самым замечательным из всего, что их объединяло, была почти сверхъестественная тяга понять сердцем друг друга. В день отъезда из отеля в Коронадо Глория, в процессе упаковывания вещей, села на одну из кроватей и стала горько плакать.

– Любимая… – Он уже обнимал Глорию, прислонив ее голову к плечу. – Что случилось, моя несравненная Глория? Расскажи.

– Мы уезжаем, – выдавила сквозь рыдания Глория. – Ах, Энтони, ведь это вроде как наш первый совместный дом. Вот две наши кроватки, стоят рядышком и всегда будут ждать нас, а мы сюда больше не вернемся.

И, как бывало всегда, она разрывала на части сердце Энтони. В приливе сентиментальности он почувствовал, как на глаза сами собой наворачиваются слезы.

– Ну что ты, Глория, мы переедем в другой номер, и там будут стоять две другие кроватки. А мы проведем вместе всю жизнь.

Она заговорила низким охрипшим голосом, и слова полились потоком:

– Но именно вот этих кроватей уже никогда не будет… никогда. Куда бы мы ни поехали, при любых переменах что-то теряется… что-то остается позади. И уже ничего нельзя в точности повторить, вернуть, а здесь мы были с тобой так близки…

Он страстно прижал к себе жену, разглядев за ее сентиментальностью исполненное мудрости стремление удержать мгновение, и критиковать этот порыв желания не возникало, разве что упрекнуть за чрезмерную слезливость. Глория, эта бездельница, лелеющая собственные мечты, извлекает мучительно-горькую остроту из незабываемых событий юности и всей жизни.

Тем же днем, вернувшись с вокзала с билетами, он застал Глорию спящей на одной из кроватей, обняв рукой какой-то черный предмет, который он поначалу не мог распознать. Подойдя ближе, Энтони обнаружил, что это одна из его туфель, не первой новизны и не слишком чистая, но Глория прижималась к ней заплаканным лицом, и он понял ее древнее как мир откровенное послание. С исступленным восторгом Энтони будил Глорию, глядя, как она ему улыбается, робкая, но прекрасно осознающая тонкое изящество своих фантазий.

Не расценивая оба этих поступка как нечто в высшей степени значимое или бренное, Энтони полагал, что их место там, где бьется сердце любви.

Серый дом

Миновав двадцатилетний рубеж, темп жизни неизменно начинает сбавлять скорость, и только человеку простодушному покажутся существенно важными те же ценности, что и десять лет назад. В тридцать лет шарманщик – это всего лишь побитый молью тип, который крутит ручку шарманки, а ведь когда-то он действительно был шарманщиком! Безошибочно узнаваемым клеймом, лежащим на человечестве, отмечена величественная беспристрастная красота, которую во всем ее равнодушном великолепии способна воспринимать только юность. Шелка и атлас, украшающие блистательный праздничный бал, его полное романтики веселье и беззаботный смех со временем изнашиваются и тускнеют. И вот уже в прорехи виден каркас, созданный рукой человека. Ах эта с незапамятных времен существующая рука! Полная трагизма, божественная пьеса превращается в вереницу речей, которую выдавил из себя обливающийся липким потом бессмертный плагиатор. А играют в ней люди, страдающие коликами, трусостью и порой не лишенные чувства отваги.

У Глории и Энтони этот период пришелся на первый год супружеской жизни, и мысль о сером домике настигла их в той стадии, когда шарманщик уже неторопливо претерпевал неотвратимые метаморфозы. Ей было двадцать три года, а ему – двадцать шесть.

Намерение обзавестись серым домиком поначалу носило чисто пасторальный характер. Первые две недели после возвращения из Калифорнии они провели в суете на квартире у Энтони, в гнетущей обстановке открытых чемоданов, избытка визитеров и неизменных мешков с бельем, которые надо отправить в прачечную. Они обсуждали с друзьями наиболее насущные проблемы будущего, а Дик и Мори, приняв глубокомысленно-торжественный вид, соглашались с их планами, пока Энтони зачитывал список, что следует сделать и где лучше жить.

– Хотелось бы свозить Глорию за границу, – сетовал он. – Если бы не проклятая война. А затем надо бы подыскать подходящее место в сельской местности, разумеется, недалеко от Нью-Йорка, где я могу писать… или заниматься каким-либо другим делом, которое выберу.

Глория рассмеялась.

– Вот умник! – обратилась она к Мори. – Делом, которое он выберет! А чем прикажете заниматься мне, пока он работает? Мори, будете выводить меня в свет, если Энтони надумает работать?

– Ну, работать я пока не собираюсь, – торопливо откликнулся Энтони.

Между супругами существовала негласная договоренность, что когда-нибудь в маячащем вдали будущем Энтони поступит на блистательную дипломатическую службу, и все главы государств и премьер-министры умрут от зависти, любуясь его красавицей женой.

– Ну вот, – беспомощно развела руками Глория. – Абсолютно ничего не понимаю. Мы все говорим и говорим, но так ни к чему и не пришли. Спрашиваем друзей, а они отвечают то, что нам хочется слышать. Хоть бы кто-нибудь о нас позаботился.

– А почему не проехаться по окрестностям, скажем, до Гринвича или куда-то еще? – предложил Ричард Кэрамел.

– Хорошо бы! – обрадовалась Глория, светлея лицом. – Думаете, там можно снять дом?

Дик только пожал плечами, а Мори рассмеялся.

– Вы двое приводите меня в умиление, – заявил он. – Потрясающая непрактичность! Стоит упомянуть какое-нибудь место, и уже предполагается, что мы тут же вытащим из карманов кипы фотографий бунгало, построенных в различных архитектурных стилях, какие только приемлемы для домов этого типа.

– Как раз этого я и не хочу! – капризно захныкала Глория. – Бунгало, в которых задыхаешься от жары, да еще с кучей ребятишек по соседству, а их папаша подстригает траву, облачившись в рубашку с засученными рукавами…

– Ради всего святого, Глория, – прервал ее излияния Мори, – никто не собирается запереть вас в бунгало. Господи, да кто вообще упомянул в разговоре слово «бунгало»? Только вы никогда не найдете подходящего места, если не поездите и хорошенько не поищете.

– А куда ехать? Вот вы говорите «езжайте и как следует поищите», а где искать?

Мори исполненным достоинства жестом обвел комнату рукой, похожей на большую кошачью лапу.

– Да где угодно, по всей округе. Хороших мест много.

– Благодарим.

– Послушайте! – Ричард Кэрамел лихо привел в действие свой желтый глаз. – Вся беда в том, что вы живете неорганизованно, без плана. Известно ли вам что-нибудь о штате Нью-Йорк? Помолчи, Энтони. Я разговариваю с Глорией.

– Ну, – подумав, призналась Глория, – два-три раза меня приглашали на семейные вечеринки в Порчестере, а еще в Коннектикуте… но это же не в штате Нью-Йорк, верно? И Морристаун тоже, – неуверенно протянула она.

В ответ раздался хохот.

– Боже правый! – возмутился Дик. – Морристаун, Глория, действительно не в штате Нью-Йорк, так же как и Санта-Барбара. А теперь послушайте. Для начала, если только вы не являетесь владельцами крупного состояния, не стоит принимать в расчет такие места, как Ньюпорт, Саутгемптон или Такседо. О них не может быть и речи.

Все присутствующие с серьезным видом согласились.

– Лично я терпеть не могу Нью-Джерси. Но ведь есть еще и север штата Нью-Йорк, за Такседо.

– Слишком холодно, – лаконично откликнулась Глория. – Меня туда как-то возили в автомобиле.

– Но, по-моему, между Нью-Йорком и Гринвичем полно городков наподобие рая, где можно купить небольшой серый домик и…

При этих словах Глория подпрыгнула от восторга. Впервые после возвращения из восточных штатов она знала, чего хочет.

– Да, разумеется! – воскликнула она. – Да-да! Именно серый домик, а вокруг – все белое, и много-много кленов, коричневых и золотистых, как на картине с октябрьским пейзажем, что я видела в галерее. А где его найти?

– На беду, я куда-то засунул список серых домиков в окружении кленов, но постараюсь его отыскать. А пока возьмите лист бумаги, напишите названия семи предполагаемых городков и каждый день отправляйтесь в один из них, и так всю неделю.

– О Господи! – запротестовала Глория, у которой от умственного напряжения случился упадок сил. – А почему не сделать это вам? Ненавижу поезда.

– Тогда наймите машину и…

– Устала от разговоров, – зевнула Глория. – Похоже, мы только тем и занимаемся, что обсуждаем, где нам жить.

– Тонкую натуру моей супруги утомляет процесс мышления, – иронично заметил Энтони. – Для восстановления измотанных нервов ей срочно требуется сандвич с помидором. Давайте сходим куда-нибудь и выпьем чая.

Разговор привел к плачевному результату: они восприняли совет Дика буквально и двумя днями позже отправились в Рай, где бродили в компании раздражительного агента по недвижимости, словно заплутавшие в лесу дети. Им показали дома за сотню в месяц, стоящие вплотную к другим домам за ту же сотню; затем они осмотрели дома, которые стояли отдельно и неизменно вызывали у супругов острую неприязнь. Однако они покорно подчинялись настойчивым предложениям агента взглянуть на плиту: «Вот это плита, где еще найдешь такую!» И трясли изо всей силы дверные косяки, и стучали по стенам: все эти действия, вероятно, преследовали цель доказать, что дом не рухнет сей же час, несмотря на то что создавал именно такое впечатление. Супруги заглядывали в окна и видели либо бездушную «коммерческую обстановку» в виде массивных стульев и жестких канапе, либо претендующие на создание домашнего уюта сентиментальные безделушки, оставшиеся от прежних лет: скрещенные теннисные ракетки, продавленные кушетки и наводящие тоску портреты гибсоновских девушек. С некоторым чувством вины они осмотрели несколько действительно хороших домов, надменных, полных холодного достоинства – но за триста долларов в месяц. Энтони и Глория уехали из Рая, предварительно выразив искреннюю благодарность агенту.

В переполненном вагоне поезда, следующего в Нью-Йорк, место за ними занял громогласно сопящий латиноамериканец, последние трапезы которого, несомненно, состояли исключительно из чеснока. Добравшись до своей квартиры, они испытали чувство невыразимого облегчения, готового обернуться истерикой. Глория тут же ринулась принимать горячую ванну в своей безупречной ванной комнате. В течение последующей недели при каждом упоминании о будущем жилье оба супруга демонстрировали полную несостоятельность.

В конце концов вопрос решился сам собой, причем неожиданно романтичным образом. Однажды пополудни Энтони влетел в гостиную, буквально светясь осенившей его идеей.

– Вот оно! – радостно выкрикивал он, будто только что изловил мышь. – Мы покупаем автомобиль.

– Черт возьми! У нас и без того хлопот хватает.

– Погоди, дай объяснить. Мы просто оставим вещи у Дика и просто забросим пару чемоданов в машину… ну, ту, которую купим. Если мы собираемся жить в деревне, без автомобиля все равно не обойтись. И просто направляемся в сторону Нью-Хейвена. Понимаешь, стоит отъехать подальше от Нью-Йорка, куда не добраться пригородным поездом, и арендная плата становится дешевле. И как только подыщем подходящий дом, тут же обоснуемся.

Без конца перемежая свою речь успокоительным словом «просто», Энтони снова пробудил у Глории впавший в летаргический сон энтузиазм. Он мерил комнату энергичными шагами, создавая обманчивое впечатление неуемной деловитости, сметающей на своем пути все преграды.

– Решено, завтра покупаем автомобиль.

Неделю спустя проза жизни, вечно хромающая следом за мчащейся семимильными шагами фантазией, узрела супругов за пределами города в дешевом, но сверкающем двухместном автомобиле с открытым кузовом. И наблюдала, как они пробираются через хаотичную неразбериху Бронкса, а потом едут по обширной мрачной местности, где унылые сине-зеленые пустыри чередуются с пригородами, в которых бурлит уродливая повседневность. За пределы Нью-Йорка они выехали в одиннадцать, и уже давно минул полный жаркого блаженства полдень, когда машина лихо катила по Пелэму.

– Нет, это не населенные пункты, – презрительно процедила Глория, – а просто городские кварталы, которые равнодушно и бездумно расшвыряли по пустошам. Наверное, у всех здешних мужчин усы перепачканы кофе, который они второпях пьют по утрам.

– И играют в пинокль в пригородных поездах, которые везут их на работу и обратно.

– А что такое пинокль?

– Ну не воспринимай все так буквально. Почем мне знать? Но, по-моему, эти люди просто обязаны в него играть.

– Мне нравится слово «пинокль». Звук похож на хруст пальцев или что-то в этом роде… Давай я сяду за руль.

Энтони бросил на жену подозрительный взгляд.

– Можешь поклясться, что хорошо водишь машину?

– С четырнадцати лет.

Энтони бережно затормозил у обочины, и они поменялись местами. В следующее мгновение машина со страшным скрежетом рванула с места под аккомпанемент звонкого смеха Глории, который не на шутку встревожил ее мужа и показался в высшей степени неприличным.

– Поехали! – взвизгнула Глория. – Ух ты!

Головы супругов откинулись назад, как у связанных одной ниточкой марионеток, и машина понеслась вперед, с ревом обогнув фургон молочника, что стоял на дороге. Водитель фургона вскочил на сиденье и что-то орал им вслед. Придерживаясь традиций, существующих на дороге с незапамятных времен, Энтони ответил парой метких фраз относительно грубого ремесла молочника, но тут же прекратил упражнения в остроумии, сосредоточив внимание на Глории. Он все больше убеждался, что допустил непростительную ошибку, позволив жене сесть за руль. Водителем она была весьма экстравагантным и в высшей степени неосмотрительным.

– Не забывай, – заметно нервничая, предупредил он Глорию. – Продавец сказал, первые пять тысяч нельзя ехать быстрее двадцати миль в час.

Глория коротко кивнула и чуть прибавила скорость, явно намереваясь как можно скорее преодолеть запретное расстояние. Немного подождав, Энтони сделал вторую попытку:

– Видишь тот знак? Хочешь, чтобы нас задержали?

– Ой, ради Бога! – раздраженно крикнула Глория. – Ты всегда преувеличиваешь!

– Но мне не хочется попасть под арест.

– А кто тебя арестовывает? Какой же ты настырный… повторяется история с лекарством от кашля, которое заставлял выпить вчера вечером.

– Для твоего же блага.

– Ха! Будто снова живу с мамочкой.

– Что ты такое говоришь?!

За поворотом показалась фигура полицейского и быстро исчезла из поля зрения.

– Видела? – требовательно спросил Энтони.

– Ох, ты выводишь меня из терпения! Ведь он нас не арестовал, так?

– Когда арестует, будет поздно, – с блеском парировал Энтони.

Ответ Глории был полон презрения и обиды:

– Эта старая колымага не выжимает и тридцати пяти миль.

– Она не старая.

– Да из нее уже и дух вон.

В тот день, помимо мешков с бельем и аппетита Глории, триаду поводов для раздора увенчал автомобиль. Энтони предупреждал жену о железнодорожных переездах, указывал на встречные машины и в конце концов добился своего: между городами Ларчмонт и Рай кипящая яростью, разобиженная Глория уступила руль и заняла место рядом с мужем.

Однако именно ее гневное молчание и помогло воплотить в жизнь абстрактный образ серого домика, так как на выезде из Рая Энтони, не выдержав гнетущей тишины, уныло покорился и руль снова оказался в руках у Глории. С немой мольбой в глазах смотрел он на Глорию, а та, мгновенно повеселев, обещала вести машину более осторожно. Но невоспитанный трамвай нахально отказывался съехать с рельсов, и Глории пришлось свернуть в боковую улочку. В тот день она так и не сумела выехать на Почтовый тракт. Улица, которую супруги ошибочно приняли за главную дорогу, утратила какое-либо с ней сходство, когда машина отъехала на пять миль от Кос-Коба. Вместо макадама появился гравий, вскоре сменившийся проселочной грязью. Хуже того, дорога стала сужаться, а по краям появились ряды кленов, а сквозь них просачивались лучи движущегося к западу солнца, которое производило бесконечные эксперименты с играющими на траве тенями.

– Вот мы и заблудились, – посетовал Энтони.

– Прочти этот знак!

– Мариэтта – пять миль. Что еще за Мариэтта?

– Никогда не слышала, но все равно едем дальше. Здесь не развернуться, а там, возможно, есть объездной путь на Почтовый тракт.

Дорога была изрыта колеями, то тут, то там выступали валуны. Мелькнули и исчезли три фермерских дома. Городок вынырнул скоплением тусклых крыш, сгрудившихся вокруг высокой колокольни.

Потом Глория замешкалась на развилке, а когда определилась с выбором, было уже поздно: налетев на пожарный гидрант, она буквально вырвала из машины коробку передач.

Местный агент по продаже недвижимости показывал им серый домик уже в темноте. Энтони и Глория наткнулись на него западнее поселка, где он прислонился к небу, похожему на синий плащ, застегнутый на мелкие пуговички-звезды. Серый дом стоял здесь с тех пор, когда всех женщин, которые держали кошек, считали ведьмами, когда Пол Ревир делал вставные зубы в Бостоне, готовясь пробудить великих коммерсантов, а наши доблестные предки покидали Вашингтон. За время, прошедшее с той поры, укрепили балками ненадежный угол, переделали изнутри и отштукатурили, расширили, пристроив кухню и боковую веранду. А в остальном, не считая крыши кухни, которую какой-то развеселый олух покрыл красной жестью, дом хранил вызывающе колониальный вид.

– Каким ветром вас занесло в Мариэтту? – поинтересовался агент по продаже недвижимости тоном, в котором сквозили нотки подозрительности. Он как раз показывал супругам четыре просторные спальни, где так легко дышится.

– Машина сломалась, – пояснила Глория. – Я наехала на пожарный гидрант, и пришлось отбуксировать нас в гараж, а там мы и увидели вашу вывеску.

Агент кивнул, не в силах уразуметь стихийные действия супружеской пары. От манеры принимать серьезные решения без предварительного полугодичного обдумывания и взвешивания всех мелочей отдавало чем-то безнравственным.

Тем же вечером они подписали договор об аренде и, полные ликования, вернулись на машине агента в охваченную дремотой старенькую гостиницу в Мариэтте. Она в силу ветхости не могла служить приютом даже для случайных непристойных шалостей и сопутствующего им веселья, характерных для сельских придорожных трактиров. Полночи Глория и Энтони пролежали без сна, строя планы дальнейшей жизни в сером домике. Энтони намеревался приступить к работе над своим трудом по истории, проявить небывалую прыть и снискать тем самым расположение цинично настроенного деда… А когда починят машину, они обследуют окрестности и станут членами ближайшего «очень милого» клуба, где Глория сможет играть в гольф, пока Энтони будет заниматься работой. Разумеется, эта идея принадлежала Энтони. Что до Глории, она хотела только читать и предаваться мечтам, а еще – чтобы ангелоподобная служанка, которая пока обитает в неведомых краях, приносила сандвичи с помидорами и поила лимонадом. В промежутках между написанием параграфов Энтони придет поцеловать жену, а она будет нежиться в гамаке… Гамак! Стимул для новых мечтаний, созвучных с его воображаемым ритмом, когда он раскачивается на ветру, а волны солнечного света плывут по полю колышущейся пшеницы, или пыльная дорога, испещренная первыми каплями, постепенно темнеет под тихим летним дождем…

А еще гости… тут они долго спорили и оба старались проявить максимальную зрелость и дальновидность. Энтони настаивал, что гостей надо приглашать через уик-энд, так, «для разнообразия». Его слова спровоцировали сбивчивый и в высшей степени прочувствованный монолог. Неужели Энтони не хватает разнообразия в обществе Глории? И как он ни убеждал жену, что вполне хватает, она упорствовала в своих сомнениях… В конце концов разговор приобрел привычную монотонность: «А что потом? Чем мы займемся потом?»

– Ну, давай заведем собаку, – предложил Энтони.

– Не хочу. Лучше котеночка. – И Глория принялась с энтузиазмом и в мельчайших подробностях описывать историю жизни, привычки и вкусы кошки, которая когда-то у нее была. Слушая жену, Энтони сделал вывод, что это было существо с отвратительным нравом, лишенное какого бы то ни было обаяния и неспособное на привязанность.

Потом супруги уснули и пробудились за час до рассвета, а перед их ослепленным взором кружился в торжествующем танце призрак серого дома.

Душа Глории

Той осенью серый дом приветствовал их наплывом чувств, совсем не вязавшихся со склонным к цинизму почтенным возрастом. Конечно же, остались мешки с бельем, не отправленным в прачечную, и придирки к еде со стороны Глории доставляли немало хлопот, осталась прежней склонность Энтони к болезненным размышлениям и его надуманная «нервозность», но случались и периоды нежданного безмятежного счастья. Сидя рядышком на веранде, они ждали, когда луна зальет серебристым сиянием фермерские угодья, переметнется в густой лес, а потом хлынет струящимся лучезарным потоком к их ногам. В такие лунные ночи лицо Глории светилось белизной, вызывающей сладкие воспоминания. И не стоило больших усилий сбросить установленные обыденностью шоры и заново открыть друг в друге те же романтические чувства, составлявшие суть их отношений в далеком, ушедшем в прошлое июне.

Однажды ночью, когда голова жены покоилась на груди у Энтони, а огоньки их сигарет светились дрожащими точками под куполом темноты, распростертым над кроватью, Глория впервые, обрывочными намеками, заговорила о мужчинах, которые на краткий миг прильнули к ее красоте.

– Ты когда-нибудь о них думаешь? – поинтересовался Энтони.

– Временами, когда что-то вызывает в памяти образ конкретного мужчины.

– И что тебе вспоминается, их поцелуи?

– Разное… Мужчины сильно отличаются от женщин.

– В чем именно?

– Во всем. Так сразу и не объяснить. Мужчины с вполне определенной устойчивой репутацией порой вели себя в моем обществе совсем по-иному. Известные своими буйствами грубияны проявляли удивительную нежность, ничем не примечательные ничтожные типы поражали преданностью и казались симпатичными. А как часто мужчины, считающиеся благородными и великодушными, совершали поступки, не имеющие ничего общего с этими качествами!..

– Например?

– Ну, был такой парень по имени Перси Уолкотт из Корнелла. В колледже он снискал репутацию настоящего героя. Отличный спортсмен, к тому же спас много людей во время пожара или что-то в этом роде. Но вскоре я обнаружила, что он просто опасен в своей глупости.

– Как это проявилось?

– По-моему, у парня было примитивное представление о женщине, «годящейся ему в жены», меня оно доводило до бешенства, и я не раз насмехалась над этой теорией. Перси требовалась девушка, которая ни с кем прежде не целовалась, любительница рукоделия и домоседка, лелеющая самолюбие супруга. Хотелось бы взглянуть на идиотку, что сидит дома, пока муженек пускается во все тяжкие на стороне с более бойкими особами.

– Остается только посочувствовать его жене.

– А мне таких не жаль. Подумай только, какой надо быть дурищей, чтобы не понять этого до свадьбы. Представление Перси об уважении к женщине заключается в том, чтобы не дать ей возможности проявить чувства. Со своими благими намерениями он безнадежно увяз в Средневековье.

– А как он относился к тебе?

– Вот об этом и хочу рассказать. Я уже говорила – или нет? – он был настоящим красавцем. Большие честные карие глаза и улыбка, глядя на которую не сомневаешься, что у ее обладателя сердце из чистого золота. В ту пору я была молода и доверчива и, решив, что Перси наделен достаточным тактом и деликатностью, однажды ночью наградила его пылким поцелуем. Мы катались после танцев в Хоумстеде возле Хот-Спрингс. Помнится, всю неделю стояла чудная погода. Роскошные деревья зеленой пеной покрывали равнину, а между ними поднимался утренний октябрьский туман, словно дым от костров, которым предстояло покрасить их в коричневый цвет.

– А что твой приятель с его принципами?

– Вероятно, поцеловав меня, он решил, что может позволить себе все остальное и что я не достойна уважения, как простушка Беатрис Фэрфакс, чей образ создала его фантазия.

– И чего же он добился?

– Немногого. Прежде чем Перси успел приступить к действиям, я столкнула его с дамбы высотой шестнадцать футов.

– Сильно ушибся? – со смехом спросил Энтони.

– Сломал руку и вывихнул лодыжку. Разнес эту историю по всему Хот-Спрингс, а когда рука зажила, один парень по имени Барли, которому я очень нравилась, подрался с Перси и сломал ее снова. Ох, сколько было шума! Он угрожал подать на Барли в суд, а люди видели, как Барли – он сам из Джорджии – покупает в городе револьвер. Но еще до этого мама увезла меня обратно на Север, разумеется, против воли. Так что конец истории мне неизвестен, хотя я как-то встретила Барли в вестибюле особняка Вандербилта.

Энтони долго и громко смеялся над рассказом жены.

– Какой успех! Вероятно, мне полагается прийти в ярость из-за того, что ты целовалась с таким количеством мужчин, но не получается.

После слов мужа Глория села на кровати.

– Странно, но я уверена, что их поцелуи не оставили на мне следа, не запятнали неразборчивостью в отношениях. Хотя один мужчина как-то совершенно серьезно сказал, что ему противно думать обо мне как о доступном любому желающему стакане для питья в общественном месте.

– Вот наглец!

– А я только рассмеялась и сказала, что меня скорее следует считать круговой чашей, которая, переходя из рук в руки, не утрачивает своей ценности.

– В общем-то меня это мало тревожит… хотя, разумеется, обеспокоило бы, если бы ты позволила нечто большее, чем поцелуи. По-моему, ты не способна испытывать ревность, разве что из-за уязвленного самолюбия. А почему тебя не интересует, чем занимался я? Разве не хочется, чтобы я сохранил невинность?

– Все зависит от того, какой след оставили эти отношения. Я целовала мужчину, потому что он красив, или ярко светила луна, или просто на меня накатилась сентиментальность и я расчувствовалась. Вот и все – не больше. Такие поцелуи не оставляют следа. А вот ты – другое дело, тебя воспоминания тревожат и не дают покоя.

– Неужели никого прежде не целовала, как меня?

– Нет, – просто ответила Глория. – Я же говорю, многие мужчины пытались… да мало ли что они пытались. Любая хорошенькая девушка проходит через это… Видишь ли, мне безразлично, сколько женщин у тебя было в прошлом, если отношения ограничивались простым удовлетворением физических потребностей. Но, пожалуй, я бы не вынесла мысли, что ты долгое время жил с другой женщиной или даже хотел жениться на какой-то девушке. Это меняет дело. Будут вспоминаться все интимные подробности, которые приглушают чистоту и свежесть чувств, являющуюся в конечном итоге самой драгоценной составляющей любви.

Задыхаясь от восторга, Энтони привлек к себе жену и уложил рядом на подушку.

– Любимая, – прошептал он, – да разве я могу что-то помнить, кроме твоих чудесных поцелуев?

После этого признания послышался тихий, вкрадчивый голос Глории:

– Энтони, мне вдруг показалось, что кое-кто просто умирает от жажды.

Энтони коротко рассмеялся и со счастливой смущенной улыбкой выбрался из постели.

– И не забудь положить в воду маленький кусочек льда, – добавила Глория. – Как думаешь, могу я на это рассчитывать?

Глория всегда добавляла слово «маленький», когда просила об одолжении, так просьба звучала менее требовательно. Но Энтони снова рассмеялся. Размер и форма льда не имеют значения, ведь все равно придется спускаться за ним вниз на кухню… а по коридору вслед за ним несся голос Глории:

– И маленький крекер с капелькой джема…

– Черт возьми! – с восторгом выдохнул Энтони, не замечая грубости своих слов. – Она просто чудо, моя девочка! Этого у нее не отнять!

– Когда у нас появится малыш, – завела однажды разговор Глория – супруги уже решили, что произойдет это событие через три года, – я хочу, чтобы он был похож на тебя.

– Не считая ног, – хитро улыбнулся Энтони.

– Ну да, кроме ног. Ноги у него должны быть мои. Но все остальное – твое.

– И нос тоже?

Глория пребывала в нерешительности.

– Пожалуй, и нос тоже мой. Но глаза непременно как у тебя, а рот – мой. И овал лица – тоже. А еще с моими волосами он выглядел бы просто милашкой.

– Дорогая Глория, ты полностью завладела ребенком.

– Ну, я нечаянно! – весело прощебетала она извиняющимся тоном.

– По крайней мере пусть у него останется хотя бы моя шея, – настаивал Энтони, с серьезным видом разглядывая себя в зеркало. – Сама говорила, что тебе нравится моя шея, потому что не выступает кадык, а кроме того, твоя шея слишком короткая.

– Неправда! – возмущенно воскликнула Глория, поворачиваясь к зеркалу. – Безупречная шея, в жизни не видала красивее.

– Нет, слишком короткая, – поддразнивал Энтони.

– Короткая? – В голосе Глории слышалось изумление, смешанное с досадой. – Короткая? Да ты сошел с ума! – Она принялась вытягивать шею и снова втягивать в плечи, желая убедиться, что шея обладает змеиной гибкостью. – И ты называешь это короткой шеей?

– Самой короткой из всех, что довелось видеть.

Впервые за многие недели глаза Глории наполнились слезами, а во взгляде отразилась непритворная боль.

– Ах, Энтони…

– Господи, Глория! – В смущении он подбежал к жене и обнял. – Ради Бога, не плачь! Ведь я только пошутил, неужели не поняла? Посмотри на меня, Глория! Любимая, да более красивой и длинной шеи я не встречал за всю жизнь. Честно!

Слезы сменились вымученной улыбкой.

– Нельзя так шутить. Давай лучше поговорим о м-малыше.

Энтони, меряя комнату шагами, разглагольствовал, словно готовил речь для диспута:

– Короче, мы можем завести двоих детей. Двоих совершенно не похожих друг на друга разумных детей. Один ребенок будет сочетать в себе все наши лучшие качества. Твое тело, мои глаза, мой образ мышления, твой ум… а во втором ребенке воплотятся все наши худшие черты: мое тело, твой характер и моя нерешительность.

– Мне нравится этот второй ребенок, – призналась Глория.

– На самом деле, – продолжил Энтони, – мне бы хотелось иметь две тройни, с разницей в возрасте один год, а потом экспериментировать с этими шестерыми мальчишками.

– Бедная я, – вставила Глория.

– Я бы отправил их получать образование в разные страны, по различным системам, а когда им исполнится двадцать три года, собрал бы всех вместе и посмотрел, что получилось.

– И пусть у всех будет моя шея, – подвела черту Глория.

Конец главы

Машину наконец отремонтировали, и она, проявляя изощренную мстительность, снова превратилась в извечное яблоко раздора. Кто сядет за руль? С какой скоростью следует ездить Глории? Решение этих двух вопросов и сопутствующие встречные обвинения занимали целые дни. Они посещали населенные пункты вдоль Почтового тракта: Рай, Портчестер и Гринвич, навещая друзей. В основном это были подруги Глории, которые находились на разных стадиях материнства и по этой и многим другим причинам доводили Глорию до нервного расстройства. В течение часа после каждого визита она яростно кусала пальцы и имела тенденцию вымещать свой гнев на Энтони.

– Ненавижу женщин! – кричала она, пребывая в относительно спокойном расположении духа. – О чем, скажите на милость, с ними говорить? Разве что обычные женские сплетни? Я восторгалась дюжиной младенцев, которых просто хотелось задушить! И каждая из этих женщин либо начинает ревновать мужа и подозревать во всех грехах, если он хорош собой, либо уже испытывает раздражение, если он не красавец.

– Неужели ты не собираешься общаться с женщинами?

– Не знаю. По-моему, они никогда не бывают чистыми. Нет, никогда. За исключением Констанс Шо… ну, помнишь, та самая миссис Мерриам, что навещала нас в прошлый вторник. Пожалуй, она единственная. Такая высокая, статная и выглядит очень свежо.

– А мне высокие женщины не нравятся.

Супруги побывали на нескольких танцевальных вечерах в местных клубах и решили, что этой осенью с них хватит «выходов в свет», даже если и возникнет такое желание. Энтони ненавидел гольф, да и Глория была к нему равнодушна. И хотя однажды вечером ей доставила удовольствие напряженная партия с участием студентов и радовало, что Энтони может гордиться красотой жены, от ее внимания не ускользнуло недовольство хозяйки вечера, некой миссис Грэнби. Дама не на шутку встревожилась, когда бывший однокурсник Энтони Алек Грэнби с энтузиазмом включился в соревнование. Грэнби больше не звонили, и хотя Глория только посмеивалась, такое отношение ее сильно задело.

– Понимаешь, – объясняла она Энтони, – не будь я замужем, мое поведение ни у кого бы не вызвало беспокойства. Но она насмотрелась фильмов и возомнила меня вампиром. Ведь чтобы эти люди были довольны и чувствовали себя спокойно, надо прилагать определенные усилия, а мне решительно не хочется… А смазливые первокурсники, что строят глазки и говорят идиотские комплименты! Нет, Энтони, я уже выросла из таких игр.

Светская жизнь в Мариэтте не отличалась разнообразием. Вокруг городка шестиугольником разместились полдюжины фермерских хозяйств, но они принадлежали древним старикам, которые выезжали в люди на задних сиденьях лимузинов, откуда виднелись только их седые взъерошенные головы, и поездки их, как правило, ограничивались вокзалом. Иногда их сопровождали столь же престарелые, раза в два более дородные жены. Жители городка принадлежали к удивительно неинтересному типу людей. Основную часть населения составляли старые девы, пределом фантазии которых являлись школьные праздники, а их унылые души напоминали малопривлекательную архитектуру белых англиканских церквей в трех епархиях Соединенных Штатов. Единственной местной жительницей, с которой супруги установили близкие отношения, стала широкоплечая и широкобедрая девушка-шведка, приходившая каждый день помогать по дому. Она была немногословной и трудолюбивой, и после того как Глория застала прислугу на кухне, когда та горько плакала, уронив лицо в сложенные на столе руки, она стала испытывать к шведке необъяснимый страх и перестала жаловаться на приготовленную еду. Благодаря невысказанному, таинственному горю девушка и прижилась в доме.

Склонность Глории верить в предчувствия и вспышки интереса ко всему загадочному и сверхъестественному стали для Энтони неожиданностью. Либо некий комплекс, должным образом и с соблюдением научных принципов сдерживаемый ее матерью-билфисткой, либо наследственная сверхчувствительность делали Глорию восприимчивой к любым намекам на потусторонние силы. Крайне недоверчивая ко всему, что касается мотивов, которыми руководствуются живые люди, она была склонна верить в любые невероятные происшествия, которые якобы являлись результатом своенравных выходок покойников. Страшный скрип, разносившийся по старому дому по ночам, когда разыгрывался ветер, означал для Энтони вломившихся в дом грабителей с револьверами наготове. Глория же полагала, что это неугомонные злобные призраки ушедших в небытие поколений, которые хотят искупить не поддающееся искуплению смертельное проклятие, тяготеющее над древним, полным мрачных тайн жилищем. Однажды ночью их разбудили два громких удара, донесшихся снизу. Дрожа от страха, Энтони попытался установить их происхождение, но безрезультатно. Так они и пролежали без сна до рассвета, задавая друг другу экзаменационные вопросы по всемирной истории.

В октябре с двухнедельным визитом приехала Мюриэл. Глория позвонила ей по междугородному телефону, и мисс Кейн закончила разговор привычной фразой: «Здор-р-рово. Уже лечу!» Она привезла под мышкой дюжину пластинок с популярными песенками.

– Здесь в деревне вам непременно надо купить патефон, – заявила она. – Обычную маленькую виктролу. Они недорогие. Вот вдруг станет тоскливо на душе, а тут вам, пожалуйста, и Карузо, и Эл Джолсон.

Она удручала Энтони до умопомрачения разговорами, что «он первый умный мужчина, встретившийся на пути, и ее страшно утомили недалекие люди». Он не понимал, как мужчины могут влюбляться в таких женщин, и все же приходил к выводу, что, если судить беспристрастно, даже в Мюриэл можно рассмотреть определенную, вселяющую надежду нежность.

А Глория, рьяно демонстрировавшая свою любовь к Энтони, просто мурлыкала от радости.

И наконец, на полный нескончаемых речей и, по мнению Глории, наводящий тоску литературный уик-энд прибыл Ричард Кэрамел. Их дискуссии с Энтони продолжались, когда Глория уже давно спала сном младенца наверху.

– Странная штука этот успех и все, что с ним связано, – вещал Дик. – Еще до издания романа я безуспешно пытался продать несколько рассказов. А когда книга вышла в свет, немного подправил три рассказа и отдал в журнал, который раньше от них отказался. С тех пор я часто так делаю. Издатели не заплатят за книгу до зимы.

– Не дай себе пасть жертвой славы.

– Намекаешь, что я пишу ерунду? – заключил Дик. – Если имеется в виду преднамеренное переливание из пустого в порожнее, я этим не грешу. Но, пожалуй, я уже не так кропотлив и придирчив. Пишу теперь быстрее и не уделяю столько времени размышлениям. Наверное, из-за недостатка общения, после того как ты женился, а Мори уехал в Филадельфию. И нет уже прежних порывов честолюбия.

– Разве тебя это не тревожит?

– Неимоверно тревожит. Возникает состояние, которое я называю писательской лихорадкой, что, должно быть, сродни лихорадке охотничьей. Это некое литературное самоосмысление, и проявляется оно особенно сильно при попытках заставить себя писать. Но самые ужасные дни – это когда мне кажется, что писать я не умею. Тогда я задаю себе вопрос: а стоит ли вообще писать? То есть не являюсь ли я добившимся славы дешевым фигляром?..

– Мне нравится, когда ты так рассуждаешь, – признался Энтони, и в его голосе прозвучали забытые снисходительно-покровительственные нотки. – Опасался, что ты совсем одурел со своими литературными трудами. Вот как-то прочел совершенно отвратительное интервью, которое ты недавно дал…

Дик перебил с исказившимся гримасой страдания лицом:

– Боже мой! Даже не напоминай! Его написала одна не в меру восторженная молодая особа. Все повторяла, что моя книга исполнена «силы», вот я и потерял голову и наделал множество необдуманных заявлений. Хотя некоторые были не лишены смысла, как тебе кажется?

– Да, те слова о мудром писателе, который пишет для молодых представителей своего поколения, критиков поколения грядущего и школьных учителей всех последующих поколений в целом.

– Но я действительно так считаю, – признался Ричард Кэрамел, светлея лицом. – Просто не следовало заявлять об этом публично.

В ноябре супруги переехали в квартиру Энтони, откуда совершали полные ликования вылазки на футбольные матчи Йель – Гарвард и Гарвард – Принстон, на каток возле церкви Святого Николая, обошли все театры и всевозможные увеселительные мероприятия, от незаметных танцевальных вечеринок до блистательных балов, которые так любила Глория. Они устраивались в домах, где под присмотром великана-мажордома расхаживали исполненные достоинства лакеи в напудренных париках на английский манер. Энтони и Глория намеревались отправиться за границу в начале следующего года или когда закончится война. Энтони практически завершил очерк о двенадцатом веке в стиле Честертона, который хотел сделать вступлением к задуманной книге, а Глория тем временем провела всестороннее исследование рынка шубок из русских соболей. По всем признакам зима обещала много приятного, но тут демиург билфизма в середине декабря внезапно решил, что душа миссис Гилберт в своем нынешнем воплощении достаточно состарилась. Как следствие, Энтони повез убитую горем, бьющуюся в истерике Глорию в Канзас-Сити, где в соответствии с принятыми среди представителей рода человеческого обычаями отдали усопшей ужасную, потрясающую воображение дань.

В первый и последний раз в жизни мистер Гилберт представлял собой трогательную фигуру. Женщина, которую он сломил, заставляя обслуживать его тело и играть роль благодарной паствы для проповедей, по иронии судьбы его покинула – и именно в тот момент, когда он уже не смог бы достаточно долго ее выносить. Никогда больше он не получит возможности с таким упоением измываться над живой душой, изводя нелепыми капризами.

Глава вторая

Симпозиум

Глория усыпила разум Энтони. Она, казавшаяся самой мудрой и утонченной из женщин, повисла сверкающим занавесом на двери, закрыв доступ солнечному свету. В первые годы совместной жизни, которые, по мнению Энтони, неизменно несли на себе печать Глории, он видел солнце только сквозь расписанную причудливым рисунком портьеру.

Следующим летом их привело обратно в Мариэтту некое подобие утомленности своим образом жизни. Всю золотую, полную томной неги весну они без устали колесили по побережью Калифорнии, порой присоединяясь к другим компаниям. Кочевали из Пасадены в Коронадо, а из Коронадо в Санта-Барбару без какой-либо видимой цели, не считая желания Глории танцевать под разную музыку или любоваться едва различимыми оттенками переменчивой глади моря. Прямо из Тихого океана поднимались в первозданном величии, приветствуя супругов, скалы и приютившиеся рядом такие же далекие от цивилизации гостиницы с примитивной обстановкой. Во время вечернего чая постоялец мог убить время на приютившемся поблизости сонном базарчике под крышей из ивовых прутьев. Он славился костюмами для игры в поло с символикой Саутгемптона и Лейк-Форест, Ньюпорта и Палм-Бич. И подобно волнам, которые, искрясь на солнце, встречаются с плеском в тихой бухте, супруги прибивались то к одной, то к другой компании, переезжали с места на место, непрестанно ведя беседы об удивительных иллюзорных развлечениях и праздниках, которые непременно ждут вот за этой зеленой плодородной долиной.

Курс простого здорового досуга, который не без удовольствия изучают самые достойные из мужчин. Похоже, они числятся в списке вечных кандидатов некой эфемерной организации «Фарфоровая чаша» или «Череп и кости», распространившейся по всему миру. Красота женщин превосходит средний уровень: хрупкого, но спортивного телосложения, они несколько глуповаты в качестве хозяек, но очаровательны как гостьи и украсят любую компанию. Со спокойной грацией они танцуют по своему выбору па в дурманящие часы вечернего чая, с достоинством выполняя движения, которые превратили в уродливую карикатуру клерки и хористки по всей стране. И кажется насмешкой, что американцы, бесспорно, превзошли всех в этой изолированной, пользующейся самой дурной славой области искусства.

Беспечно протанцевав и вволю наплескавшись за щедрую на развлечения весну, Глория и Энтони в один прекрасный день обнаружили, что истратили слишком много денег. По этой причине пришлось на время удалиться от мирской суеты. Предлогом послужила «работа» Энтони. Сами не помня как, они возвратились в серый дом, уже ясно понимая, что до них здесь спали другие влюбленные, над лестничными перилами звучали другие имена и другие пары сидели на ступеньках веранды, любуясь сероватой зеленью полей и чернеющей вдалеке полоской леса.

Энтони с виду не изменился, только стал более беспокойным и нервным и оживлялся лишь после нескольких коктейлей с виски. Совсем чуть-чуть, едва заметно он охладел к Глории. А Глория… в феврале ей исполнялось двадцать четыре года, и по этому поводу она пребывала в состоянии очаровательной в своей искренности паники. До тридцати остается всего шесть лет! Если бы она меньше любила Энтони, это ощущение улетающего времени выразилось бы во вновь проснувшемся интересе к другим мужчинам, в продуманном намерении зажечь мимолетную искру романтического чувства в каждом потенциальном поклоннике, который бросает украдкой взгляд через роскошно сервированный обеденный стол. Однажды она призналась Энтони:

– Знаешь, я чувствую, что если бы чего-то захотела, то просто бы взяла. Так я и думала всю жизнь, а получилось, что хочу только тебя, а для других желаний не осталось места.

Они ехали на восток по выжженной солнцем Индиане, и Глория, поняв, что случайно начатый разговор неожиданно принимает серьезный оборот, оторвала взгляд от своего любимого журнала о кино.

Энтони хмуро смотрел на дорогу из окна машины. Всякий раз, когда шоссе пересекала проселочная дорога, на ней возникал фермер со своим фургоном. Он лениво жевал соломинку и по всем признакам был тем же самым фермером, мимо которого они уже успели проехать раз десять. Эдакий безмолвный мрачный символ. Энтони повернулся к жене, еще больше хмурясь.

– Ты меня расстраиваешь, – начал он, не скрывая неодобрения. – Я могу представить, что в определенной мимолетной ситуации желаю другую женщину, но чтобы быть с ней – нет, нельзя даже вообразить.

– А вот я, Энтони, чувствую по-другому. Не могу сопротивляться своим желаниям. Но я так устроена, что хочу только тебя и никого больше.

– И все-таки когда я думаю, что тебе случится кем-нибудь увлечься…

– Не будь идиотом! – рассердилась Глория. – В таких вещах не может быть случайностей. Нет, совершенно невозможно!

На этой выразительной ноте разговор закончился. Неизменная способность Энтони понимать ее чувства и делала Глорию счастливой рядом с мужем, как ни с одним другим мужчиной. Общение с ним определенно приносило радость – она любила Энтони. И лето начиналось совсем так же, как и в прошлом году.

Одна радикальная перемена, имеющая отношение к домашнему хозяйству, все же произошла. Невозмутимую скандинавскую девицу, чья аскетическая стряпня и язвительная манера прислуживать за столом так угнетали Глорию, сменил в высшей степени проворный японец по имени Таналахака. Впрочем, он признался, что откликается на любое имя, включающее два слога «Тана».

Тана был необычайно миниатюрным даже для японца и пребывал в наивной убежденности, что является человеком светским. В день приезда из «Японского агентства по найму надежной рабочей силы Р. Гузимоники» Тана призвал Энтони к себе в комнату, чтобы продемонстрировать сокровища, хранящиеся в его дорожном сундуке. Они состояли из обширной коллекции японских почтовых открыток, каждую из которых он намеревался описать хозяину во всех подробностях. С десяток из них носили порнографический характер и были явно американского происхождения, хотя изготовитель из скромности предпочел не упоминать имени и почтового адреса. Затем он извлек образцы собственного рукоделия: пару американских брюк, которые сшил сам, и два импозантного вида комплекта шелкового нижнего белья. О цели, для которой он их берег, Тана сообщил Энтони в доверительной беседе. Следующим экспонатом оказалась довольно качественная копия с гравюры, изображающей Авраама Линкольна, причем Тана постарался придать лицу президента отчетливо выраженные японские черты. Последней извлекли на свет божий флейту: ее Тана также смастерил сам. Правда, флейта сломалась, но Тана вскоре собирался ее починить.

После соблюдения формальностей, продиктованных вежливостью, которая, по предположениям Энтони, являлась отличительной чертой японцев, Тана разразился длинной речью на ломаном английском языке относительно характера отношений между хозяином и слугой. Из этого монолога Энтони понял, что Тана работал в крупных поместьях и неизменно ссорился с другими слугами, так как те были недостаточно честными. Особенно подробно и долго обсуждалось слово «честный», после чего Энтони и Тана почувствовали некоторую досаду друг на друга, так как Энтони упорно настаивал, что японец произносит его как «шершни», и даже дошел до того, что принялся жужжать, уподобляясь пчеле, и размахивать руками, имитируя крылья.

После беседы, занявшей три четверти часа, Энтони был отпущен на свободу с любезными заверениями, что в дальнейшем им предстоит множество приятных разговоров, в ходе которых Тана поведает, «как это дерают в моей странье».

Вот таким потоком красноречия сопровождалось первое появление Таны в сером домике. И он выполнил все свои обещания. Несмотря на исключительную добросовестность и честность, японец оказался невообразимым занудой и, похоже, был не способен управлять своим языком, перескакивая по ходу речи с одной мысли на другую с выражением болезненной растерянности в узеньких карих глазках.

По воскресеньям и понедельникам после обеда он читал раздел комиксов в газетах. Одна картинка, изображавшая жизнерадостного японца-дворецкого, несказанно развеселила Тану, хотя он уверял, что персонаж, в котором Энтони отчетливо виделись азиатские черты, является настоящим американцем. Но главная трудность при чтении комиксов заключалась в другом. Когда Тана с помощью Энтони прочитывал подписи к трем последним картинкам и с сосредоточенностью, достойной человека, постигающего суть кантовских «Критик», старался уразуметь их смысл, он уже начисто забывал, о чем велась речь в подписях под первыми картинками.

В середине июня Энтони и Глория отпраздновали первую годовщину свадьбы, назначив друг другу «свидание». Энтони постучал в дверь, и она бросилась открывать. Супруги сидели рядом на кушетке, вспоминая имена, которые придумали друг для друга, представляющие собой новые сочетания старых как мир проявлений нежности. И все же этому свиданию не хватило восторженного, полного сожаления прощания с пожеланием спокойной ночи.

В конце июня Глория заглянула в глаза ужасу, нанесшему удар, который наполнил страхом безмятежно-ясную душу, состарив ее на несколько десятилетий. Потом его отголоски постепенно померкли и в конце концов исчезли в непроглядной тьме, откуда и выплыл кошмар, безжалостно унося с собой частицу юности.

С безошибочным чутьем он выбрал местом действия для драматической сцены маленькую железнодорожную станцию в жалкой деревушке недалеко от Портчестера. Пустынная, словно прерия, платформа была открыта лучам запыленного желтого солнца и взглядам представителей наиболее неприятного типа сельских жителей, которые, живя вблизи крупного города, успели нахвататься дешевого шика, не приобщив к нему культуру городской жизни. Свидетелями инцидента и стала дюжина этих красноглазых, похожих на вороньи пугала мужланов. Происшествие едва ли затронуло их невосприимчивый затуманенный разум и в целом было воспринято как грубая шутка, а если вдаваться в тонкости – как «срам». Тем не менее именно на этой платформе мир слегка поблек, утратив частицу своей яркой красоты.

В тот день Энтони проводил жаркие послеполуденные часы в обществе Эрика Мерриама за графином шотландского виски, пока Глория и Констанс Мерриам плавали и загорали на пляже одного из клубов. Правда, Констанс пряталась под полосатым зонтиком, а Глория, растянувшись на горячем песке, не удержалась от соблазна подставить солнцу ноги. Потом все четверо перекусили незатейливыми сандвичами, и тут Глория, встав с места, постучала зонтиком по колену Энтони, желая привлечь его внимание.

– Милый, нам нужно идти.

– Прямо сейчас? – Он бросил на жену недовольный взгляд. В тот момент для него самым важным являлось пребывание в праздности на тенистой веранде, попивая выдержанное шотландское виски, пока хозяин предается бесконечным воспоминаниям об эпизодах канувшей в Лету политической кампании.

– Нам действительно пора, – повторила Глория. – Можно взять такси и доехать до вокзала. Ну же, Энтони! – В ее голосе слышались властные нотки.

– Да нет, послушайте… – Мерриам потерял нить повествования и принялся выдвигать обычные в подобных случаях возражения. Попутно он наполнил стакан гостя очередной порцией виски с содовой, на поглощение которой ушло бы еще минут десять. Но, услышав от Глории настойчивое «нам пора», Энтони залпом осушил стакан, встал с места и с подчеркнутой любезностью раскланялся с хозяйкой.

– Похоже, нам и правда «пора», – заметил он с нескрываемой досадой.

Через минуту он уже шел за женой по садовой дорожке между высокими кустами роз, ее зонтик с тихим шуршанием скользил по сочной июньской листве. Какое пренебрежение к чувствам других людей! С этой мыслью Энтони следом за Глорией вышел на дорогу. Он выглядел обиженным ребенком. Глории не следовало прерывать абсолютно невинное и такое приятное времяпровождение. Виски одновременно успокоило и прояснило его неугомонный ум, и тут Энтони пришло в голову, что жена проделывает подобный трюк уже не в первый раз. Неужели всю жизнь придется прерывать доставляющее радость занятие, повинуясь удару зонтика или неодобрительному взгляду? Недовольство перерастало в злобу, которая все сильнее закипала в душе. Энтони молчал, с трудом подавляя желание обрушиться на жену с упреками. Перед гостиницей они нашли такси и в полном молчании поехали на станцию.

И тут Энтони понял, чего хочет. Продемонстрировать свою непреклонную волю этой равнодушной и черствой девчонке, одним мощным усилием обрести над ней власть, которая казалась сейчас такой желанной.

– Давай навестим Барнсов, – предложил он, не глядя на жену. – У меня нет желания ехать домой.

У миссис Барнс, урожденной Рейчел Джеррил, имелся летний домик в нескольких милях от Редгейта.

– Мы там были позавчера, – лаконично возразила Глория.

– А по-моему, они обрадуются. – Энтони чувствовал, что выразил свою мысль недостаточно решительно, и, собравшись с духом, упрямо продолжил: – Хочу повидаться с Барнсами. Не имею ни малейшего желания ехать домой.

– А у меня нет настроения для визита к Барнсам.

Они сердито смотрели друг на друга.

– Послушай, Энтони, – с раздражением сказала Глория, – сегодня воскресенье, и к ним, вероятно, приедут на ужин гости. С какой стати вваливаться к людям в дом в такой час?..

– Тогда почему мы не остались у Мерриамов? – вспылил он. – Зачем ехать домой, если мы так приятно проводили время? Мерриамы просили нас остаться на ужин.

– Им пришлось пригласить нас. Дай денег, и я куплю билеты на поезд.

– И не подумаю! Не собираюсь задыхаться в этом проклятом поезде.

Глория нетерпеливо топнула ногой.

– Энтони, ты ведешь себя как пьяный!

– Напротив, я абсолютно трезв.

Однако голос Энтони вдруг стал хриплым, и Глория поняла, что это неправда.

– Если ты трезв, дай денег на билеты.

Но разговаривать с ним в подобном тоне было уже бесполезно. Сознание Энтони сверлила одна мысль: Глория – эгоистка, всегда такой была и не прекратит свои выходки, если здесь и сейчас он не утвердится в качестве хозяина положения. И случай самый что ни на есть подходящий, ведь по глупой прихоти она лишила мужа удовольствия. Решимость крепла с каждой секундой, перерастая в тупую мрачную злобу.

– Я не сяду в поезд, – заявил Энтони дрожащим от гнева голосом. – Мы навестим Барнсов.

– Не хочу! – с досадой выкрикнула Глория. – В таком случае я поеду домой одна.

– Счастливого пути.

Ни слова не говоря, она направилась к билетной кассе, и тут Энтони вспомнил, что у Глории есть при себе сколько-то денег. И до него дошло, что не такой он победы желал, не к тому стремился. Бросившись вслед за женой, он схватил ее за руку.

– Слушай меня! – задыхаясь, выдавил он. – Ты одна никуда не поедешь!

– Еще как поеду! Что ты делаешь, Энтони?! – воскликнула Глория, пытаясь вырваться, но Энтони только сильнее сжал руку, глядя на жену прищуренными, горящими злобой глазами. – Отпусти! – с яростью крикнула Глория. – Если осталась хоть капля порядочности!

– С какой стати? – Разумеется, он понимал с какой, но, подстрекаемый гордыней, к которой примешивалась неуверенность, считал, что непременно должен ее удержать.

– Я еду домой, понимаешь? И ты меня отпустишь!

– И не подумаю.

Глаза Глории горели гневом.

– Хочешь устроить здесь сцену?

– Сказал же: ты никуда не поедешь. Устал от твоего вечного эгоизма!

– Я всего лишь хочу домой. – Из глаз Глории выкатились две сердитые слезы.

– На сей раз будешь делать то, что говорю я.

Очень медленно ее фигура распрямилась, голова откинулась назад в жесте бесконечного презрения.

– Ненавижу тебя! – Тихие слова просачивались ядом сквозь крепко сжатые зубы. – Отпусти меня! Ох, как я тебя ненавижу! – Она снова попыталась вырваться, но теперь Энтони схватил ее за обе руки. – Ненавижу! Ненавижу!

Ярость жены поколебала решимость Энтони, но он понимал, что зашел слишком далеко и отступать поздно. Он всегда уступал Глории, и, похоже, в душе она презирала мужа. А сейчас она, конечно, испытывает ненависть, но потом станет восхищаться его силой и властностью.

Приближающийся поезд дал предупредительный гудок, и тот с манерным переливом прокатился по сияющим голубым рельсам. Глория не оставляла попыток вырваться, и слетевшие с губ слова были древнее Книги Бытия.

– Скотина! – выкрикнула она сквозь рыдания. – Ах ты, скотина! Скотина!

Находившиеся на платформе предполагаемые пассажиры стали на них оборачиваться, бросая недоуменные взгляды. Отдаленный гул поезда становился все громче, перерастая в рев. Глория вырывалась с удвоенной яростью, а потом вдруг затихла и стояла, беспомощная и униженная, дрожа всем телом, с горящими обидой глазами. А поезд уже с грохотом подъезжал к станции.

– Окажись здесь хоть один мужчина, ты бы не посмел! Не посмел! Ах ты, трус! Какой же ты трус! Трус!

Энтони крепко держал ее, не произнося ни слова, смутно, как во сне, осознавая, что к нему обращены десятки застывших любопытных лиц. Послышались металлические удары станционного колокола, болью отозвавшиеся в ушах, и в воздух медленно взмыли клубы дыма. В облаках серого пара проплыл мимо ряд лиц, которые слились в расплывчатую массу, а потом и вовсе исчезли, и остались только падающие на рельсы косые лучи солнца, устремленные на восток, и удаляющийся, похожий на раскаты грома грохот поезда. Энтони отпустил руки жены. Он победил.

Теперь при желании можно и посмеяться. Испытание выдержано, и он утвердил свою волю, прибегнув к насилию. А после одержанной победы можно проявить снисходительность.

– Мы возьмем такси и вернемся в Мариэтту, – объявил он с удивительным хладнокровием.

Вместо ответа Глория схватила его руку и, поднеся ко рту, впилась зубами в большой палец. Энтони едва почувствовал боль, и только увидев брызнувшую кровь, рассеянно вынул носовой платок и приложил к ране, полагая, что это тоже является частью триумфа. Поражение неизбежно требует мщения, а потому не заслуживает внимания. Глория горько рыдала без слез.

– Не поеду! Не поеду! Ты меня не заставишь! Ты… Ты убил всю любовь, что я к тебе испытывала, все уважение. И все, что еще во мне живет, умрет, прежде чем я сдвинусь с этого места! Если бы я только знала, что ты посмеешь поднять на меня руку…

– Ты поедешь со мной! – жестко заявил Энтони. – Даже если придется тащить силой.

Подозвав такси, он объяснил водителю, что хочет ехать в Мариэтту. Тот вышел из машины и распахнул дверцу. Повернувшись к жене, Энтони процедил сквозь зубы:

– Не соизволишь ли сесть? Или подсадить?

Со сдавленным криком боли и отчаяния Глория подчинилась и заняла место в машине.

Всю долгую дорогу в сгущающихся сумерках Глория сидела, забившись в дальний угол машины, и лишь изредка тихо всхлипывала. Энтони смотрел в окно, медленно переосмысливая значение инцидента на перроне. Что-то пошло не так. Слова, что напоследок выкрикнула Глория, словно ударили по струне, которая отозвалась посмертным эхом в его сердце, вызывая нелепую тревогу. Разумеется, он прав, но Глория сейчас похожа на маленькую обиженную девочку, такую трогательную, униженную и сломленную под тяжестью непосильного бремени. Рукава платья порваны, зонтик исчез, остался там, на платформе. Энтони вспомнил, что она надела новый костюм и еще утром, до отъезда из дома, так им гордилась… Интересно, видел ли кто-нибудь из знакомых сцену на перроне? А в ушах все звучали слова Глории: «Все, что во мне осталось, умрет…»

Замешательство усиливалось, а с ним росла и смутная тревога, которая вполне соответствовала настроению сжавшейся в клубочек Глории. Не той гордой Глории, которую он знал. Энтони сам себя спрашивал, не сон ли это. Он не верил, что Глория его разлюбит, – даже в мыслях не допускал. И все же в душу закрались сомнения, сумеет ли Глория, утратившая высокомерие и независимость, целомудренную самоуверенность и смелость, остаться девушкой, которой он восхищался, лучезарной женщиной, вся неповторимая прелесть которой в способности неизменно выходить победительницей, оставаясь самой собой.

Энтони еще был так пьян, что не понимал степени своего опьянения. Когда супруги наконец добрались до серого дома, он отправился к себе в комнату, а ум с угрюмым упорством безуспешно бился над вопросом, что же он все-таки натворил. Рухнув на кровать, Энтони впал в глубокое оцепенение.

Шел второй час ночи, и в доме стояла тишина. Вдруг Глория, ни на секунду не сомкнувшая глаз, проскользнула по коридору и распахнула дверь его комнаты. Энтони был настолько пьян, что не удосужился открыть окна, и воздух стал спертым от перегара. Она мгновение постояла у кровати мужа, стройная, полная изящества и грации фигурка в шелковой пижаме мальчишеского фасона. Потом в порыве отчаяния упала на Энтони, едва не разбудив страстными объятиями, и, роняя слезы ему на грудь, с жаром воскликнула:

– О, Энтони, любимый, ты сам не понимаешь, что натворил!

А рано утром он пришел к Глории в комнату, опустился на колени рядом с кроватью и заплакал, как маленький мальчик, словно это ему разбили сердце.

– Прошлой ночью, – серьезно начала Глория, теребя волосы мужа, – я подумала, что та часть во мне, которую ты любил, которая действительно стоила, чтобы узнать ее лучше, вся гордость, вся страсть куда-то исчезли. Знаю, то, что осталось у меня в душе, будет всегда тебя любить, но не так, как раньше. К прежнему возврата нет.

И все-таки даже тогда Глория понимала, что постепенно все забудется, ведь в жизни всегда так бывает и она не сразу, но потихоньку стирает все ненужное из памяти. С того утра об инциденте больше не упоминали, а глубокую рану, что после него осталась, залечили чуткие руки Энтони. Если здесь и имел место триумф, то все лавры достались неведомой темной силе, ей же перепали плоды победы и извлеченный из нее опыт.

Любовь Глории к независимости, как случается со всеми искренними, имеющими глубокие корни порывами, поначалу была неосознанной. Однако когда Энтони, очарованный своим открытием, обратил внимание жены на эту черту ее характера, она мгновенно приобрела форму чуть ли не официального кодекса. Из слов Глории следовал вывод, что вся ее энергия и жизненная сила направлены на яростное утверждение негативного принципа «На все наплевать!».

«Мне нет дела ни до кого и ни до чего, – заявляла она, – кроме меня самой (и, как следствие, Энтони). Таково правило жизни, а если и нет, я все равно его бы придерживалась. Никто бы и пальцем ради меня не пошевелил, если бы это не доставляло удовольствия, и я не собираюсь что-то делать для этих людей».

Свой страстный монолог Глория произносила, стоя на веранде дома одной из самых очаровательных в Мариэтте дам, а по окончании, коротко вскрикнув, упала в обморок прямо на пол.

Хозяйка дома привела Глорию в чувство и отвезла домой в своей машине. Достойной всяческого уважения Глории пришло в голову, что она ждет ребенка.

Глория лежала внизу на шезлонге. За окном стоял теплый день, лениво лаская поздние розы у колонн веранды.

– Я постоянно думаю только о любви к тебе, – причитала Глория. – И так высоко ценю свое тело, потому что ты находишь его красивым. И вот это мое тело… которое принадлежит тебе… вдруг становится бесформенным и безобразным, это как? Невыносимо! Ах, Энтони, я ведь не боюсь боли…

Он, как мог, утешал жену, но безрезультатно. Глория продолжала стенания:

– А потом я, возможно, раздамся в бедрах, стану бледной, и пропадет вся моя свежесть, и волосы станут тусклыми и ломкими.

Энтони мерил комнату шагами, засунув руки в карманы.

– Ты уверена?

– Ничего не знаю. Ненавижу этих акушеров… или как там их называют. Я собиралась завести ребенка, но не сейчас.

– Ради Бога, только не надо отчаиваться и так сильно переживать.

Рыдания прекратились. Опустившиеся на комнату сумерки принесли умиротворение и немного успокоили Глорию.

– Включи свет, – попросила она умоляющим тоном. – Эти июньские дни такие короткие… в детстве они казались гораздо длиннее.

Загорелись лампочки, и за окном на улице словно опустился синий занавес из тончайшего шелка. Бледность Глории, ее пассивность, теперь уже без тени печали, пробудили в душе Энтони сочувствие.

– Ты хочешь, чтобы я родила ребенка? – вяло спросила она.

– Мне все равно. То есть совершенно безразлично. Если ты родишь ребенка, может быть, я обрадуюсь. Если нет – тоже хорошо.

– Хорошо бы ты принял какое-то решение, в ту или другую сторону!

– Полагаю, решение принимать тебе.

Глория смотрела на него с презрением, не удостаивая ответом.

– Вообразила, что из всех женщин на свете это страшное оскорбление выпало именно на твою долю?

– А хоть бы и так! – сердито выкрикнула Глория. – Для них здесь нет ничего унизительного, потому что только так можно оправдать их существование. Ни для чего другого они просто не годятся. А вот для меня это – действительно оскорбление!

– Послушай, Глория, что бы ты ни решила, я тебя поддержу, только, ради Бога, будь умницей.

– Ах, не читай мне мораль! – простонала она.

Супруги молча обменялись мимолетными полными взаимного раздражения взглядами, после чего Энтони, взяв с полки книгу, рухнул в кресло. Спустя полчаса напряженную тишину в комнате нарушил голос Глории, фимиамом разнесшийся в воздухе:

– Завтра навещу Констанс Мерриам.

– Прекрасно. А я съезжу в Тэрритаун повидаться с дедом.

– Понимаешь, – продолжила Глория, – ведь дело вовсе не в страхе, просто я остаюсь верной себе, ты же понимаешь.

– Понимаю, – согласился Энтони.

Практичные люди

Адам Пэтч, пылающий праведным гневом, направленным против германцев, кормился военными сводками. Стены кабинета были обклеены истыканными булавками картами, а все столы завалены атласами, чтобы они всегда находились под рукой. Здесь же лежали «История мировых войн в фотографиях», официальные бюллетени и «Личные впечатления» военных корреспондентов, а также рядовых Х, У и Z. Секретарь деда Эдвард Шаттлуорт, в свое время практиковавший в ирландской общине в Хобокене в качестве лекаря, исцеляющего все недуги джином, также проникся святым негодованием к врагу. Во время визита Энтони он неоднократно появлялся в кабинете со свежими материалами в руках. Старик с неуемной яростью набрасывался на каждую газету и, вырезав заметки, которые казались наиболее достойными внимания, отправлял их в одну из раздувшихся до невероятных размеров папок.

– Ну и чем же ты занимался все это время? – ласково поинтересовался он. – Ничем? Так я и думал. Все лето собирался к тебе заехать.

– Я писал. Помните, прислал вам очерк, тот самый, что потом продал «Флорентайн» прошлой зимой?

– Очерк? Никакого очерка мне ты не присылал.

– Да нет же, присылал. Мы вместе его обсуждали.

Адам Пэтч только покачал головой:

– Мне ты ничего не присылал. Вероятно, собирался послать, но он так и не дошел до адресата.

– Но, дедушка, вы же его прочли, – уже с раздражением настаивал Энтони. – Прочли и раскритиковали.

И тут старик вдруг вспомнил, но ничем себя не выдал, и только чуть приоткрылся старческий рот, обнажая серые десны. Устремив на Энтони древний как мир взгляд зеленых глаз, он колебался между намерением признать ошибку и желанием ее скрыть.

– Стало быть, занимаешься литературой? – торопливо начал он. – Ну а почему не поехать в Европу и не написать об этих германцах? Напиши что-нибудь стоящее о том, что происходит на самом деле, то, что смогут читать люди.

– Стать военным корреспондентом не так просто, – возразил Энтони. – Нужно, чтобы одна из газет захотела купить материал. А для поездки в качестве внештатного корреспондента у меня нет денег.

– А я отправлю тебя за свой счет, – неожиданно предложил дед. – Собственным корреспондентом любой газеты, которую выберешь.

Предложение старика Пэтча как громом поразило Энтони и одновременно пробудило интерес.

– Н-ну, не знаю.

Придется покинуть Глорию, которая любит его всем сердцем и стала неотъемлемой частью жизни. К тому же она беременна. Нет, это нереально… И тем не менее Энтони уже представил себя в мундире цвета хаки, опирающегося, как все военные корреспонденты, на массивную трость, и непременно с портфелем под мышкой, на манер англичан.

– Хотелось бы обдумать это предложение, – честно признался он. – Очень великодушно с вашей стороны. Я все взвешу и сообщу вам.

Процесс обдумывания занимал мысли по дороге в Нью-Йорк. Энтони переживал один из моментов прозрения, которые нисходят на всех мужчин, находящихся под влиянием сильной, горячо любимой женщины. В такие мгновения перед их взором предстает мир людей более решительных и жестких, выросших в более суровых условиях, готовых противостоять как понятиям отвлеченным, так и сражаться на настоящей войне. В этом мире руки Глории означают всего лишь пылкие объятия случайной любовницы, которые не вызывают страсти и быстро забываются.

Неведомые доселе плоды воображения преследовали Энтони и когда он садился на Центральном вокзале в поезд на Мариэтту. В вагоне было многолюдно, но Энтони удалось занять последнее свободное место. Прошло некоторое время, прежде чем он удосужился взглянуть на сидящего рядом мужчину. Увидев резко очерченный подбородок с тяжелой челюстью, массивный нос и маленькие припухшие глазки, Энтони тут же узнал в соседе Джозефа Блокмэна.

Оба одновременно привстали с места, испытывая некоторое смущение, обменялись вялым рукопожатием и в завершение ритуала изобразили некое подобие дружеского смеха.

– Да, – начал Энтони без особого воодушевления, – давно мы с вами не встречались. – И, тут же пожалев о сорвавшихся с языка словах, продолжил: – Не знал, что вы живете по этому направлению.

Однако Блокмэн, предупреждая дальнейшие расспросы, любезно осведомился:

– Как поживает ваша супруга?

– Замечательно. А как вы?

– Превосходно. – Тон, каким Блокмэн произнес это слово, лишь усилил его величие и значимость.

Энтони казалось, что за прошедший год у Блокмэна невероятно выросло чувство собственного достоинства. Исчезла суетливость, и он создавал впечатление человека, наконец добившегося в жизни чего-то стоящего. Кроме того, одежда больше не поражала пестротой, игривые яркие галстуки сменила солидная темная гамма, правая рука, на которой некогда сверкали два крупных перстня, была лишена каких-либо украшений и даже явных следов маникюра.

Достоинство проявлялось во всем внешнем облике. Пропала аура успешного коммивояжера, нарочито заискивающие манеры, худшей формой проявления которых является готовность поддержать непристойную шутку в вагоне для курящих. Возникало чувство, что осчастливившее своим перстом финансовое благополучие сделало Блокмэна надменным, а пренебрежение, с которым прежде его принимали в обществе, научило сдержанности. Но что бы ни придавало ему веса, помимо внушительной комплекции, Энтони больше не испытывал в присутствии этого человека подобающего случаю превосходства.

– Помните Ричарда Кэрамела? По-моему, вы как-то с ним встречались.

– Помню. Он еще писал книгу.

– И продал ее для сценария. Книгу передали некому сценаристу по имени Джордан. Ну, Дик договорился с одним бюро, чтобы ему присылали вырезки с рецензиями, и просто был вне себя от ярости, когда узнал, что половина кинообозревателей говорит о яркой мощи «Демонического любовника», приписывая авторство Джордану и ни словом не упоминая старину Дика. Можно подумать, этот тип Джордан сам придумал сюжет и написал книгу.

– Большинство контрактов предусматривает упоминание имени первоначального автора в любой платной рекламе. А Кэрамел по-прежнему пишет?

– Да, он усердно трудится над рассказами.

– Превосходно… превосходно… А вы часто ездите этим поездом?

– Примерно раз в неделю. Мы живем в Мариэтте.

– В самом деле? Ну и ну! Я и сам живу в Кос-Кобе. Совсем недавно купил там дом. От вас до меня всего пять миль.

– Вы должны непременно нас навестить, – предложил Энтони, удивляясь собственной любезности. – Глория, несомненно, обрадуется встрече со старым другом. Я объясню, как нас найти. Мы здесь уже второй год.

– Благодарю. – И, словно отплачивая ответной любезностью, Блокмэн поинтересовался: – А как поживает дедушка?

– Хорошо. Сегодня я у него обедал.

– Выдающаяся личность, – серьезно констатировал Блокмэн. – Замечательный образец настоящего американца.

Торжество апатии

Жену Энтони нашел в гамаке на веранде, сладострастно поглощающую сандвич с помидором и лимонад. Она вела оживленную беседу с Таной на одну из замысловатых тем, которых у японца имелось в избытке.

– В моей старане… – Мгновенно узнал Энтони любимое японцем вступление. – Люди все время кушать рис… потому что нет… Нельзя кушать чего нет. – Если бы не ярко выраженные национальные черты, можно было подумать, что все сведения о родине Тана черпает из американских учебников географии для начальных школ.

После того как уроженца Востока вынудили прервать словоизлияния и выдворили на кухню, Энтони вопросительно взглянул на жену.

– Все обошлось, – объявила Глория с сияющей улыбкой. – И я удивлена даже больше, чем ты.

– Точно?

– Да! Точнее не бывает!

Оба бурно радовались вновь обретенной возможности ни за что не отвечать. Затем Энтони рассказал жене о предложении поехать за границу и что ему чуть ли не стыдно ответить отказом.

– А ты что скажешь? Только честно.

– Но, Энтони! – В глазах Глории застыл испуг. – Ты и правда хочешь ехать? Без меня?

Энтони поник лицом. Услышав вопрос жены, он понял, что уже слишком поздно. Вокруг него обвились нежные, душащие в объятиях руки Глории, ведь свой выбор он сделал год назад в номере отеля «Плаза». А сейчас имеет дело с пережитком тех лет, когда в голову еще приходили подобные мечты.

– Что ты, Глория! – лгал он в порыве озарения. – Разумеется, нет! Я вот думал, что ты могла бы поехать сестрой милосердия или еще кем-нибудь. – Тут же мелькнула мысль, приходил ли деду в голову такой поворот дела.

Глория улыбнулась, и Энтони в который раз удивился, как она прекрасна, изумительная девушка сказочной свежести с такими ясными и искренними глазами. Глория с поразительной живостью ухватилась за предложение и, подняв его над головой, словно сотворенное своими руками солнце, грелась в его лучах. И, не теряя времени, набросала краткий план их удивительных совместных приключений на войне.

После позднего ужина, пресытившись разговорами, она начала зевать. Желание что-либо обсуждать пропало, и Глория, растянувшись на кушетке, до полуночи читала «Пенрод». Энтони же, после того как отнес жену на руках в спальню, как и полагается романтическому влюбленному, еще долго бодрствовал, обдумывая события прошедшего дня, испытывая при этом легкую злость на Глорию и неудовлетворенность.

– Ну и что мне теперь делать? – завел он разговор за завтраком. – Вот мы уже год женаты, а все бестолково суетимся и даже досуг свой организовать не умеем.

– Да, тебе непременно надо найти занятие, – согласилась Глория, которая с утра пребывала в добродушном и разговорчивом настроении. Подобные беседы были не в новость, но, поскольку главная роль в них отводилась Энтони, Глория старалась их избегать.

– Не то чтобы меня терзали угрызения совести по поводу работы, – продолжал Энтони. – Но любимый дедушка может умереть завтра – или с тем же успехом прожить еще лет десять. А мы, тратя больше, чем позволяет доход, приобрели всего лишь машину, на которой ездят фермеры, да кое-что из одежды. Платим за квартиру, в которой прожили всего три месяца, и снимаем этот домик в глухой провинции. Часто нам становится скучно, но мы и пальцем не пошевелим, чтобы познакомиться с кем-нибудь, помимо толпы, все лето слоняющейся по Калифорнии в спортивных костюмах, в ожидании смерти одного из родственников.

– Как сильно ты изменился! – заметила Глория. – А ведь когда-то сам говорил, что не понимаешь, почему американец не способен с изяществом предаваться лени.

– Черт побери, тогда я не был женат! И ум работал в полную силу, а сейчас крутится и крутится, как шестеренка, которой не за что зацепиться. И вообще я считаю, что если бы не встретил тебя, то сумел бы чего-то добиться в жизни. Но с тобой праздное времяпровождение приобретает такое очарование…

– Ах, значит, во всем виновата я?!

– Я не то имел в виду, ты же знаешь. Но мне уже скоро двадцать семь и…

– Ох, – с досадой перебила Глория, – ты наводишь на меня тоску! Говоришь так, будто я возражала против твоей работы или мешала!

– Глория, я просто размышлял! Неужели нельзя обсудить…

– А по-моему, у тебя должно хватить силы воли решить…

– …обсудить с тобой без этих…

– …решить свои проблемы, не тревожа меня. Ты много говоришь о необходимости работать. Вот я могу спокойно тратить больше денег, но я же не жалуюсь. Работаешь ты или нет, я все равно тебя люблю.

Ее последние слова упали мягким пушистым снежком на промерзшую землю, но в тот момент супруги не прислушивались к словам друг друга. Оба занимались утверждением своей позиции, на которую наводили глянец, стараясь придать безупречный вид.

– Но я же работал. – Со стороны Энтони было опрометчиво выдвигать это прибереженное про запас оправдание. Глория рассмеялась, не то шутливо веселясь, не то издеваясь. Склонность мужа к софистике вызывала негодование, и в то же время она восхищалась беззаботностью Энтони. И никогда бы не поставила ему в вину праздное времяпровождение, пока делалось это искренне, с твердым убеждением, что ни одно занятие не стоит того, чтобы на него тратились силы.

– Работа! – фыркнула Глория. – Ах ты, бедняжка! Обманщик! Работа – это наведение порядка на письменном столе с последующей установкой лампы. Потом затачиваются карандаши, и то и дело слышишь: «Глория, прекрати петь! И убери отсюда этого проклятого Тану!» Или вот еще: «Давай я прочту тебе вступление. Я не скоро закончу. Не жди, ложись спать». И чрезмерное потребление чая и кофе. На этом дело и заканчивается. А через час карандаш уже не скрипит, ты достал книгу и что-то «ищешь». Потом начинаешь читать, зеваешь… И наконец ложишься спать и без конца ворочаешься в кровати, так как накачался кофеином и уснуть не можешь. Спустя пару недель спектакль повторяется.

Энтони стоило большого труда сохранить жалкие остатки достоинства.

– Ну, ты, мягко говоря, преувеличиваешь. Ведь прекрасно знаешь, что я продал очерк во «Флорентайн», и он вызвал большой интерес, учитывая тираж «Флорентайн». И кроме того, Глория, ты сама видела, как я сидел до пяти утра, когда заканчивал работу над очерком.

Глория погрузилась в молчание, бросая мужу спасительную веревку. Если он не самоубийца, то вешаться не станет, а ухватится за ее конец.

– Во всяком случае, – вяло подвел итог Энтони, – мне действительно хочется поработать военным корреспондентом.

Глория полностью соглашалась с мужем. Оба были озабочены, их желания совпадали, и они с жаром уверяли в этом друг друга. Вечер закончился на прочувствованной ноте. Говорили о прелестях досуга, плохом здоровье Адама Пэтча и любви во что бы то ни стало.

– Энтони! – неделю спустя окликнула мужа сверху Глория. – К нам кто-то приехал.

Энтони лежал, развалившись в гамаке, на залитой пятнами солнечного света южной веранде. Машина иностранной марки, большая и внушительная, припала к земле у края дорожки, как зловещий гигантский жук. Энтони приветствовал мужчина в мягком костюме из чесучи и кепке в тон.

– Здравствуйте, Пэтч. Вот проезжал мимо и решил заглянуть.

Это был Блокмэн, как всегда ставший за это время чуточку импозантнее, с более утонченными интонациями в речи и более убедительной непринужденностью манер.

– Рад вас видеть. – Энтони повысил голос и крикнул в направлении увитого виноградом окна: – Глория! У нас гость!

– Я принимаю ванну, – любезно откликнулась Глория.

Оба мужчины с улыбкой признали неоспоримость такого алиби.

– Она сейчас спустится. Пойдемте на боковую веранду. Хотите выпить? Глория вечно сидит в ванной. Сегодня уже третий раз.

– Жаль, что она живет не в Саунде.

– Мы не можем себе позволить такую роскошь.

Из уст внука Адама Пэтча Блокмэн воспринял фразу как обычную шутку. Через четверть часа, которую мужчины провели, состязаясь в остроумии, появилась Глория, свежая, в накрахмаленном желтом наряде, наполняя все вокруг жизнерадостной энергией.

– Хочу произвести сенсацию в кинематографе, – заявила она. – Слышала, Мэри Пикфорд получает миллион долларов в год.

– А знаете, у вас бы получилось, – поддержал Блокмэн. – Помоему, вы бы прекрасно смотрелись на экране.

– Ты позволишь, Энтони? Если буду играть целомудренных девушек?

Беседа продолжалась в высокопарной манере, а Энтони в душе изумлялся, что его с Блокмэном эта девушка когда-то возбуждала и будоражила душу, как никто другой на свете. И вот сейчас все трое сидят рядом, напоминая не в меру добросовестно смазанные механизмы. И нет ни противоречий, ни страха, ни восторга, просто густо покрытые эмалью крошечные фигурки, надежно укрывшиеся за своими радостями в мире, где война и смерть, тупость и доблестная жестокость окутывают континент дымными клубами кошмара.

Вот сейчас Энтони позовет Тану, и они станут вливать в себя несущую радость утонченную отраву, которая ненадолго вернет радостное волнение детства. Когда каждое лицо в толпе несет обещание прекрасных и значительных событий, которые происходят где-то во имя великой и светлой цели… Жизнь ограничилась этим летним днем, легким ветерком, что играет кружевным воротничком на платье Глории, медленно накатывающей на веранду сонливостью… Казалось, все они застыли в нестерпимой неподвижности, отгородившись от какого бы то ни было романтического чувства, требующего действия. Даже красоте Глории не хватало бушующих страстей, остроты и обреченности…

– В любой день на будущей неделе, – обращался Блокмэн к Глории. – Вот, возьмите визитную карточку. Вам всего лишь устроят пробы, на которые уйдет около трехсот футов пленки, а уж потом сообщат результат.

– А что, если в среду?

– Прекрасно, в среду. Просто позвоните мне, и я сам схожу с вами…

Блокмэн поднялся с места, обменялся с Энтони коротким рукопожатием, и вот его автомобиль уже несется пыльным облаком по дороге. Энтони в растерянности обратился к жене:

– Что это значит, Глория?

– Ты ведь не возражаешь, если я пройду пробы? Энтони, ведь это всего лишь пробы! Все равно надо ехать в город в среду.

– Несусветная глупость! Ты ведь не собираешься сниматься в кино, болтаться целый день по студии с толпой статистов…

– А вот Мэри Пикфорд болтается!

– Не всем удается стать Мэри Пикфорд.

– Не понимаю твоих возражений против проб…

– Тем не менее я возражаю. Терпеть не могу актеров.

– Ох, ты наводишь на меня тоску. Неужели думаешь, я с восторгом провожу весь день в полудреме на этой проклятой веранде?

– Была бы в восторге, если бы меня любила…

– Разумеется, я тебя люблю, – нетерпеливо перебила Глория, придумывая на ходу продолжение. – Именно поэтому не имею сил смотреть, как ты губишь себя, маясь от безделья, и все время твердишь, что должен работать. Может быть, если я временно займусь делом, мой пример подстегнет и тебя.

– Это всего лишь твоя неуемная жажда острых ощущений.

– Возможно, ты прав! Только жажда-то вполне естественная, верно?

– Вот что я тебе скажу. Если надумаешь сниматься в кино, я уеду в Европу.

– Вот и езжай! Останавливать не стану!

В подтверждение своих слов Глория залилась разрывающими сердце слезами. Вместе они, словно готовые к бою армии, выстраивали свои чувства и отношения, облачая их в слова, поцелуи, проявления нежности, подкрепляя процесс самобичеванием. И ни к чему не пришли. Как и следовало ожидать, как всегда и случалось. В конце концов, в бурном порыве чувств, своим размахом делающих честь Гаргантюа, оба сели за стол и написали письма: Энтони – деду, а Глория – Джозефу Блокмэну. Апатия праздновала полную победу.

Однажды в начале июля Энтони вернулся во второй половине дня из Нью-Йорка и окликнул Глорию. Не получив ответа, он решил, что жена спит, и отправился в буфетную комнату с намерением подкрепиться маленьким сандвичем, которые всегда готовились про запас. По пути он обнаружил Тану, восседающего за кухонным столом над грудой хлама, в которой виднелись коробки из-под сигар, ножи, карандаши, крышки от консервных банок и клочки бумаги с искусно выполненными рисунками и чертежами.

– Какого дьявола ты здесь делаешь? – с подозрением осведомился Энтони.

Тана расплылся в любезной улыбке.

– Я покажу, – с воодушевлением начал он. – Я расскажу…

– Мастеришь собачью будку?

– Нет, са. – Лицо Таны снова озарила улыбка. – Делаю писчая масина.

– Пишущую машинку?

– Да, са. Резу в кровати и думаю, думаю про писчая масинка.

– Значит, надеешься ее соорудить?

– Подоздите, я сказу.

Энтони, дожевывая сандвич, облокотился на раковину, а Тана несколько раз открыл и закрыл рот, словно проверяя его способность к действию, и внезапно затараторил:

– Я думар… писчая масинка… много-много-много стучек… ох, много-много-много…

– Понятно. Много клавишей.

– Не-е-е? Да, кравиши. Много-много-много буква. «Эй», «Би», «Си».

– Ты абсолютно прав.

– Подоздите, я сказу. – Японец принялся почесывать лицо в невероятном усилии выразить свою мысль. – Я думар, много сров – конец один. Вот «нг».

– Верно. Таких слов полно.

– Вот я дераю писчая масинка… Чтобы быстро, не так много буквы…

– Блестящая мысль, Тана! Это сэкономит время, а ты заработаешь целое состояние. Нажимаешь одну клавишу и сразу печатаешь «инг». Надеюсь, тебе удастся сделать такую машинку.

Тана пренебрежительно хмыкнул.

– Подоздите, я сказу…

– А где миссис Пэтч?

– Ушра. Подоздите, я сказу… – Он снова принялся чесать лицо. – Моя писчая масинка…

– Где она?

– Здесь… Я дерай. – Японец показал на кучу хлама на столе.

– Я говорю о миссис Пэтч.

– Ушра. Сказара, вернется пять часов, – утешил Тана.

– Поехала в поселок?

– Нет. Ушра до завтрак. С мистер Брокмэн.

Энтони вздрогнул.

– Как, уехала с мистером Блокмэном?

– Вернется пять часов.

Ни слова не говоря, Энтони вышел из кухни, а вслед несся вопль безутешного Таны: «Я сказу!» Вот, значит, как себе представляет Глория острые ощущения, черт возьми! Пальцы сами собой сжались в кулаки, и через мгновение он уже достиг высшей степени негодования. Приоткрыв дверь, Энтони выглянул на улицу – в поле зрения не наблюдалось ни одной машины, а часы уже показывали без четырех минут пять. Подстегиваемый яростью, он устремился к краю тропинки – на милю вокруг, до самого поворота, дорога была пустынной. Разве что… нет, это просто фермерская колымага. Затем, в унизительной погоне за остатками достоинства, он бросился под защиту родных стен столь же стремительно, как их покинул.

Меряя шагами гостиную, Энтони приступил к репетиции обвинительной речи, предназначавшейся для Глории, когда та вернется.

«Значит, это и есть любовь!» – начнет он. Нет, не годится! Похоже на избитую фразу «Значит, это и есть Париж!». Нужно с достоинством продемонстрировать обиду, глубокую печаль или что там еще… «Так вот ты чем занимаешься, пока я день-деньской бегаю по душному городу, улаживая дела! Неудивительно, что я не имею возможности писать! И не могу ни на секунду оставить тебя без присмотра!» – теперь надо развить тему и подойти к главному. «Вот что я скажу, – продолжал воображаемую речь Энтони, – я скажу…» – он вдруг запнулся, неожиданно уловив в своих словах до боли знакомые ноты, и сразу же понял, что это Тана со своим извечным «я сказу».

Однако Энтони не рассмеялся и даже не подумал, что выглядит глупо. В его не на шутку разыгравшемся воображении уже пробило шесть, а потом семь и восемь часов. А Глории все нет! Блокмэн, увидев, что она скучает и не слишком счастлива, уговорил ее уехать вместе в Калифорнию…

У парадного входа послышался шум, а затем голос Глории весело крикнул: «Эй, Энтони!» Дрожа всем телом, он поднялся с места, ощущая приятную слабость в ногах, и с радостью наблюдал, как Глория легко порхает по дорожке. Блокмэн шел следом с кепкой в руке.

– Любимый! – воскликнула Глория. – Мы совершили самую увлекательную прогулку по штату Нью-Йорк!

– Мне пора домой, – торопливо сообщил Блокмэн. – Жаль, что вас не оказалось дома, когда я заехал.

– И я сожалею, – сухо откликнулся Энтони.

Блокмэн уехал, а Энтони пребывал в нерешительности. Сковавший сердце страх пропал, и все же он чувствовал, что сейчас вполне уместно выразить некоторый протест. Сомнения разрешила Глория.

– Я знала, ты не станешь возражать. Он явился как раз перед обедом и сказал, что должен ехать в Гаррисон по делам, и пригласил меня составить компанию. Ах, Энтони, он выглядел таким одиноким. А я зато всю дорогу вела машину.

Энтони с безучастным видом упал в кресло. Его ум утомился без видимой причины и потерял ко всему интерес, устал от бремени, которое окружающий мир, не спросив, то и дело взваливал на плечи. И в этой ситуации он, как всегда случалось, проявил себя беспомощным неудачником. Относясь к типу личностей, которые, несмотря на многословие, не умеют выразиться внятно, Энтони, казалось, унаследовал необъятную традицию человеческой несостоятельности… а еще сознание смерти.

– Что ж, поступай как знаешь, – отозвался он наконец.

В подобных ситуациях следует проявлять широту взглядов, и Глория, молодая и красивая, должна пользоваться привилегиями в разумных пределах. И все-таки Энтони выводила из терпения неспособность смириться с этим фактом.

Зима

Она перевернулась на спину и лежала без движения на широкой кровати, наблюдая, как изящный лучик февральского солнца с трудом пробивается сквозь окно в свинцовом переплете. Некоторое время Глория не могла точно определить, где находится, или вспомнить события вчерашнего и позавчерашнего дня. Потом память, подобно раскачивающемуся маятнику, стала отбивать такты повествования, с каждым взмахом выпуская на свободу определенный, наполненный событиями отрезок времени, пока перед мысленным взором Глории не предстала вся ее жизнь.

Теперь она слышала тяжелое дыхание лежащего рядом Энтони, чувствовала запах виски и сигаретного дыма и обнаружила, что тело не желает слушаться. Стоило пошевелиться, и движение, результатом которого является распределяющееся по всему телу напряжение, не получалось. Теперь оно стоило огромного усилия нервной системы, будто Глории приходилось всякий раз подвергать себя гипнозу, чтобы осуществить совершенно невыполнимое действие.

В ванной комнате она почистила зубы, желая избавиться от мерзкого привкуса во рту, а потом вернулась в спальню, прислушиваясь, как у входной двери гремит ключами Баундс.

– Энтони, просыпайся! – решительно потребовала она.

А потом забралась к нему под бок и закрыла глаза.

Пожалуй, последнее, что помнила Глория, был разговор с мистером и миссис Лейси.

– Уверены, что не нужно вызвать такси? – спросила миссис Лейси, и Энтони ответил, что они прекрасно доберутся пешком, прогуляются по Пятой авеню. Затем супруги дружно сделали необдуманную попытку откланяться и в следующее мгновение, непонятно как, рухнули на целую батарею пустых бутылок из-под молока, стоявших за дверью. Их было не менее тридцати, с разинутыми горлышками притаившихся в темноте. И Глория не могла найти разумного объяснения их несносному присутствию. Возможно, бутылки привлекло звучавшее в доме Лейси пение, и они сбежались поглазеть на веселье. Одним словом, Глория и Энтони едва выбрались из этой передряги и с трудом встали на ноги. А проклятые бутылки все катались…

В конце концов им удалось поймать такси.

– У меня не работает счетчик, и поездка обойдется в полтора доллара, – заявил таксист.

– Что ж, – парировал Энтони, – я молодой Пэки Макфарленд. А ну, выходи из машины, и я вышибу из тебя дух!

После этих слов таксист уехал, оставив их на улице. Должно быть, им подвернулось другое такси, ведь как-то же они добрались до своей квартиры…

– Который час? – Энтони сидел в кровати, устремив на жену остекленевший совиный взгляд.

Вопрос явно носил риторический характер. Чего ради Глория должна знать, который сейчас час?

– Ой, ей-богу, как же мне паршиво! – вяло пробормотал Энтони. Обмякнув всем телом, он снова рухнул на подушку. – Ох, зовите сюда старуху с косой!

– Послушай, Энтони, а как мы в конце концов добрались вчера до дома?

– Такси.

– А!.. – И после короткой паузы: – Ты донес меня до кровати?

– Понятия не имею. Кажется, это ты уложила меня в постель. Какой сегодня день?

– Вторник.

– Вторник? Хорошо бы. Ведь в среду я должен приступить к работе в этой идиотской конторе. Надо туда явиться в девять или в какую-то еще совершенно возмутительную рань.

– Спроси у Баундса, – слабым голосом предложила Глория.

– Баундс! – позвал Энтони.

Бодрый, трезвый как стеклышко – голос из мира, который они, казалось, два дня назад покинули навсегда, – Баундс протопал по коридору частыми шагами, и его силуэт возник в полутьме дверного проема.

– Какой сегодня день, Баундс?

– Полагаю, двадцать второе февраля, сэр.

– Я про день недели.

– Вторник, сэр.

– Благодарю.

– Подавать завтрак, сэр? – осведомился Баундс после короткой паузы.

– Да. И слушайте, Баундс, принесите сначала кувшин с водой и поставьте здесь, рядом с кроватью. Что-то хочется пить.

Баундс, являя собой пример трезвого достоинства, удалился в коридор.

– День рождения Линкольна, – сообщил без особого энтузиазма Энтони. – Или День святого Валентина, или еще кого-нибудь. Когда началась эта безумная вакханалия?

– В воскресенье вечером.

– Вероятно, после вечерней молитвы? – язвительно предположил Энтони.

– Мы разъезжали по всему городу на нескольких такси, а Мори сидел рядом с водителем. Неужели не помнишь? Потом приехали домой, и он захотел зажарить бекон… Вышел из кухни с обугленными остатками в руках и утверждал, что бекон зажарен до ставшей притчей во языцех корочки.

Они оба неожиданно, хоть и с некоторым трудом, рассмеялись и, лежа рядышком, принялись восстанавливать в памяти цепочку событий, оборвавшуюся этим неприветливым беспорядочным утром.

Уже почти четыре месяца как супруги переехали в Нью-Йорк, когда в конце октября жить в деревне стало слишком холодно. От путешествия по Калифорнии в этом году отказались, отчасти из-за недостатка средств, а еще из-за планов отправиться за границу, если все-таки зимой закончится тянущаяся уже второй год война. В последнее время их доход утратил былую эластичность и никак не желал растягиваться для покрытия расходов на веселые причуды и экстравагантные забавы. Энтони без видимого результата часами ломал голову над исписанным цифрами блокнотом. Составлял изумительную в своей практичности финансовую смету, обеспечивающую широкие возможности для «развлечений, путешествий и тому подобного», безуспешно стараясь пропорционально распределить прошлые затраты.

Энтони помнил времена, когда, отправляясь на пирушку с двумя лучшими друзьями, именно они с Мори оплачивали львиную долю расходов. Покупали билеты в театр или спорили между собой за столом, кому платить за ужин. И это принималось как должное. Дику с его простодушием и огромным объемом информации о своей персоне отводилась роль забавного мальчика-подростка, придворного шута при их королевских величествах. Теперь ситуация изменилась, и именно Дик всегда был при деньгах, а Энтони приходилось ограничивать себя в развлечениях, не считая случайных, полных подогретого вином разгульного веселья вечеринок. На следующее утро, под презрительным взглядом Глории, в котором сквозило отвращение, он торжественно произносил извечную фразу: «В следующий раз надо вести себя более осмотрительно».

За два года со дня публикации «Демонического любовника» Дик заработал более двадцати пяти тысяч долларов, причем большую часть получил недавно, когда благодаря ненасытной жадности кинодельцов до увлекательных сценариев гонорары автора рассказов достигли беспрецедентных цифр. За каждое свое творение Дик получал семьсот долларов, по тем временам солидный заработок для молодого человека, не достигнувшего тридцатилетнего возраста. Еще тысячу платили, если рассказ подходил для киносценария и в нем было «достаточно действия», то есть стрельбы, поцелуев и принесенных жертв. Рассказы были разными, написаны живым языком, и во всех неизменно просматривалось подсказанное природной интуицией мастерство. Но ни один из них не мог соперничать по выразительности с «Демоническим любовником», а некоторые Энтони считал низкопробной дешевкой. Дик с суровым видом вещал, что эти произведения призваны расширить его читательскую аудиторию. Кто рискнет оспорить факт, что достигнувшие истинного признания писатели, от Шекспира до Марка Твена, адресовали свои шедевры не только избранным, но и широкой публике? Несмотря на возражения со стороны Энтони и Мори, Глория посоветовала ему продолжать в том же духе и зарабатывать по возможности больше денег. Ведь только они и имеют цену при любых обстоятельствах…

Мори, успевший слегка раздобреть и приобрести некоторую слащавость в манерах, уехал работать в Филадельфию. Пару раз в месяц он наведывался в Нью-Йорк, и тогда все четверо отправлялись по знакомому маршруту: прямо с ужина в театр, а оттуда в «Фролик». Или, по настоянию любопытной Глории, в один из погребков Гринич-Виллидж, пользующийся громкой, хотя и мимолетной славой пристанища для представителей «нового направления в поэзии».

В январе, после многочисленных монологов, предназначенных для ушей хранящей молчание супруги, Энтони решил «подыскать какое-нибудь занятие», хотя бы на зиму. Хотелось доставить удовольствие деду и заодно выяснить, как ему самому понравится работать. После нескольких пробных полуофициальных звонков стало ясно, что работодателей не слишком интересует молодой человек, который желает потрудиться пару месяцев интереса ради. Как внука Адама Пэтча его повсюду принимали с подчеркнутой любезностью, но старик давно отошел от дел. Его звездный час сначала как угнетателя, а потом вдохновителя человечества на борьбу со злом пришелся на последние двадцать лет перед уходом на покой. Энтони даже встретил несколько молодых людей, пребывавших в твердой уверенности, что Адам Пэтч скончался много лет тому назад.

В конце концов Энтони пришел к деду за советом, и тот рекомендовал поработать на рынке ценных бумаг в качестве агента по продажам. Предложение показалось скучным, но в результате Энтони решил последовать совету старика Пэтча. Ловкие манипуляции с деньгами имеют прелесть при любых обстоятельствах, тогда как всякий вид производства навевает нестерпимую скуку. Подумывал он и о работе газетчика, однако потом решил, что ее график не подходит женатому человеку. Предаваясь сладостным мечтам, Энтони видел себя в разных обличьях. Например, редактором блестящего еженедельника вроде «Меркюр де Франс» на американский манер. Или купающимся в лучах славы продюсером сатирической комедии, а то и музыкального ревю в парижском стиле. Однако для доступа в упомянутые гильдии требовалось знать определенные профессиональные секреты, которые люди постигают, продвигаясь окольными путями писательского или актерского труда. Не приобретя такого опыта, получить работу в журнале не представлялось возможным.

Таким образом, с помощью написанного дедом письма он проник в американскую святыню, где за чистым столом восседал президент компании «Уилсон, Химер и Харди», и вышел оттуда работающим человеком. Приступить к работе предстояло двадцать третьего февраля.

В честь этого знаменательного события и была запланирована двухдневная пирушка после заявления Энтони, что по причине устройства на работу всю неделю придется рано ложиться спать. Мори Ноубл прибыл из Филадельфии, чтобы встретиться с одним человеком на Уолл-стрит (с которым он, кстати, так и не повидался), а Ричарда Кэрамела уговорили присоединиться к всеобщему веселью с помощью убедительных аргументов и обмана. В понедельник днем компания снизошла до какой-то модной свадьбы с обилием спиртного, а вечером наступила развязка. Глория, превысив обычную норму из четырех точно рассчитанных коктейлей, устроила разудалую вакханалию, какой друзья в жизни не видели, проявив при этом удивительное знание балетных па и песенок, которым, по ее собственному признанию, научилась у кухарки, будучи невинной семнадцатилетней девушкой. В течение вечера она по просьбам зрителей исполняла их несколько раз и так самозабвенно, что Энтони вовсе не испытывал раздражения, от души радуясь новому источнику увеселения. Остались в памяти и другие незабываемые моменты. Взять, к примеру, долгий разговор между Мори и усопшим крабом, которого он держал на весу за ус, пытаясь выяснить, знаком ли тот с биномом Ньютона. Была еще и упомянутая выше гонка на двух такси, где в качестве зрителей выступали незыблемо-внушительные тени Пятой авеню и которая после беспорядочного блуждания завершилась бегством в сумрак Центрального парка. В завершение Энтони и Глория нанесли визит одной зажигательной молодой супружеской паре, тем самым Лейси, где и рухнули на груду пустых молочных бутылок.

И вот теперь предстоит провести утро за подсчетом чеков, обналиченных в клубах, магазинах и ресторанах. Выветрить застоявшийся запах вина и сигарет из просторной голубой гостиной, собрать осколки стекла и вывести пятна на обивке диванов и кресел. Да, не забыть сказать Баундсу, чтобы отнес почистить костюмы и платья. И наконец, вытащить свои все еще задыхающиеся от лихорадочного возбуждения тела и поникшие удрученные души на морозный февральский воздух, чтобы вдохнуть в них жизнь, дабы завтра утром в девять часов компания «Уилсон, Химер и Харди» получила возможность воспользоваться услугами молодого энергичного сотрудника.

– А помнишь, – вещал из ванной комнаты Энтони, – как Мори вышел на углу Сотой и Десятой улиц и стал изображать из себя регулировщика? Одни машины пропускал, а другие заворачивал назад! Люди, должно быть, решили, что он частный детектив.

Каждое воспоминание вызывало у обоих приступ безудержного смеха. Перевозбужденные нервы реагировали одинаково остро и на радость, и на горе.

Глядя в зеркало, Глория удивлялась великолепному цвету и свежести лица. Похоже, никогда в жизни она не выглядела так замечательно, хотя сильно беспокоил желудок и раскалывалась голова.

Неспешно потянулся день. Энтони взял такси, намереваясь заехать к брокеру и взять взаймы денег под долговое обязательство. Неожиданно он обнаружил, что в кармане всего два доллара. Они, безусловно, уйдут на оплату такси, но именно сегодня Энтони чувствовал, что просто не в состоянии путешествовать на метро. А следовательно, когда счетчик достигнет предельной отметки, придется выгружаться из машины и тащиться пешком.

С этой мыслью Энтони окунулся в привычные фантазии… В мечтах он обнаружил, что счетчик щелкает слишком быстро. Мошенник-водитель, разумеется, подстроил это специально. С невозмутимым видом он добрался до нужного места и небрежно вручил шоферу сумму, которую действительно должен заплатить. Парень выразил желание подраться, но прежде чем успел поднять руку, Энтони сразил его одним сокрушительным ударом. А когда мерзавец все же встал на ноги, Энтони быстро отступил в сторону и окончательно уложил его наземь коротким ударом в висок.

И вот Энтони уже в суде. Судья приговорил его к штрафу в пять долларов, но денег при себе нет. Примет ли суд чек? Но ведь его здесь не знают. Правда, личность можно легко установить, позвонив на квартиру.

…так и поступают. Да, у телефона миссис Энтони Пэтч, но откуда ей знать, что упомянутый человек ее муж? Да, откуда? Пусть сержант спросит, помнит ли она бутылки из-под молока…

Энтони торопливо наклонился вперед и постучал в стекло. Такси еще только проезжало Бруклинский мост, а счетчик уже показывал доллар и восемьдесят центов. О чаевых меньше десяти процентов не могло быть и речи.

Ближе к вечеру он вернулся домой. Глория тоже отсутствовала почти весь день, делая покупки, а теперь спала, свернувшись калачиком в уголке дивана, не выпуская из рук свое приобретение. Ее лицо хранило безмятежное, как у ребенка, выражение, а сверток, что она прижимала к груди, оказался куклой, играющей роль безотказно действующего целительного бальзама для растревоженного детского сердечка Глории.

Судьба

С этой пирушки, а в частности, с роли, которую сыграла на ней Глория, начались решительные перемены, коснувшиеся всего образа жизни супругов. Впечатляющая позиция плевать на все за одну ночь превратилась из обычного догмата, взятого на вооружение Глорией, в главное утешение и оправдание своих действий, а также последствий, к которым они ведут. Не огорчаться, не издавать ни стона жалобы и раскаяния, жить в соответствии с четким кодексом чести по отношению друг к другу и с жаром и настойчивостью, на которые только способны, ловить моменты счастья.

– Энтони, всем на нас наплевать, кроме нас самих, – сказала как-то Глория мужу. – Смешно делать вид, будто я чувствую себя чем-то обязанной этому миру и меня волнует, что думают обо мне люди. Да мне просто безразлично, и все тут. Еще в детстве, в школе танцев, матери всех девочек, которые не вызывали всеобщего восхищения, как я, вечно перемывали мне кости, и с тех пор воспринимаю любую критику как проявление зависти.

Поводом для разговора послужила ночная вечеринка в «Буль-Миш», где Констанс Мерриам увидела Глорию в развеселой компании из четырех человек и на правах «старой школьной подруги» не поленилась пригласить ее на следующий день в гости, чтобы в красках описать, как ужасно смотрелась непристойная сцена со стороны.

– А я сказала, что при всем желании не могла ее наблюдать, – делилась Глория с мужем. – Эрик Мерриам – облагороженная разновидность Перси Уолкотта, ну, помнишь, тот парень из Хот-Спрингс, я о нем рассказывала. В его представлении уважение к Констанс заключается в том, чтобы держать ее взаперти за шитьем или книгой и заставлять возиться с младенцем. Ну или предаваться другим невинным развлечениям, пока супруг бежит на очередную пирушку, где смертельной скукой и не пахнет.

– Ты ей прямо так и сказала?

– Разумеется. Да еще добавила, что причина ее возмущения кроется в зависти: ведь я провожу время гораздо веселее.

Энтони одобрял Глорию и страшно гордился, что в любой компании она неизменно затмевает всех присутствующих дам, а мужчины радостно собираются вокруг нее шумной толпой, только чтобы насладиться красотой и теплом живой энергии, не претендуя ни на что большее.

Такие вечеринки постепенно сделались для них главным источником развлечений. Все еще влюбленные и проявляющие живой интерес друг к другу, они с приближением весны тем не менее обнаружили, что сидеть дома по вечерам надоело. Книги казались далекими от действительности, прежнее очарование уединения давно пропало, и теперь супруги предпочитали скучать на глупой комедии или ужинать с наименее интересными из своих знакомых, при условии достаточного количества коктейлей, чтобы беседа не стала абсолютно невыносимой. Разношерстная компания молодых женатых мужчин, с которыми Энтони и Глория дружили еще в школе или колледже, а также обширный круг холостяков подсознательно вспоминали о них всякий раз, когда хотелось ярких ощущений. А потому редкий день в квартире не раздавался телефонный звонок и кто-нибудь непременно интересовался: «Кстати, что вы делаете сегодня вечером?» Жены, как правило, побаивались Глорию. Легкость, с которой она становилась центром всеобщего внимания, невинная, но причиняющая беспокойство манера завоевывать симпатию их мужей вызывали подспудно глубокое недоверие, которое только усиливалось из-за нежелания Глории сблизиться с кем-либо из женщин, несмотря на их попытки.

В назначенное время в среду Энтони явился в импозантную контору компании «Уилсон, Химер и Харди», где выслушал расплывчатые наставления от энергичного молодого человека примерно одних с ним лет по имени Калер, на голове которого красовался вызывающе взбитый чуб соломенного цвета. Он представился помощником секретаря, всем видом давая понять, что этой должностью награждают за выдающиеся способности.

– Здесь вы найдете два типа людей, – доверительно сообщил он. – Тех, что становятся помощниками секретаря или казначеями и включаются в каталог фирмы до тридцати лет, и тех, чье имя попадает туда в сорок пять. Так вот, последние остаются там до конца жизни.

– А как насчет человека, попавшего в него в тридцать лет? – вежливо поинтересовался Энтони.

– Ну, он поднимется сюда. – Калер указал на список помощников вице-президентов в том же каталоге. – А возможно, он станет президентом, или секретарем, или казначеем.

– А вон те?

– Те? О, это попечители, люди с капиталом.

– Понятно.

– Некоторые считают, – развивал свою мысль Калер, – что успешное начало карьеры зависит от того, получили вы образование в колледже или нет, но они ошибаются.

– Понятно.

– Вот я, например, закончил Бакли, выпуск 1911 года, но когда пришел на Уолл-стрит, очень скоро понял, что нужны-то мне вовсе не бредни, которым учили в колледже. Да, много пришлось выкинуть из головы всякой ерунды.

До Энтони все не доходило, какой такой «ерунде» обучался Калер в Бакли в 1911 году, и в продолжение всего разговора в голове вертелась неотвязная мысль, что это некий вид рукоделия.

– Видите вон того человека? – Калер указал на моложавого мужчину с красивой сединой, письменный стол которого находился за загородкой из красного дерева. – Мистер Эллинджер, первый вице-президент. Всюду побывал и все повидал, имеет прекрасное образование.

Энтони тщетно старался проникнуться романтикой финансового дела и представлял мистера Эллинджера исключительно в роли одного из покупателей собраний сочинений Теккерея, Бальзака и Гиббона в красивых кожаных переплетах, выстроившихся рядами на полках книжных магазинов.

В течение сырого, наводящего уныние марта его обучали ремеслу торговли ценными бумагами. Энтони, не слишком жаждая овладеть этим искусством, мог рассмотреть в царящей вокруг суете и неразберихе лишь напрасное стремление к достижению некой неясной цели, осязаемым подтверждением которой служили только особняки конкурентов, мистера Фрика и мистера Карнеги, на Пятой авеню. Казалось невероятным, что эти напыщенные вице-президенты и попечители на самом деле могли быть отцами «лучших ребят», которых Энтони знал по Гарварду.

Обедал он наверху, в столовой для сотрудников компании, терзаясь подозрением, что его все время стараются взбодрить. В первую неделю пребывания на службе вызывало недоумение поведение сотрудников. Десятки молодых клерков, весьма проворных, не вызывающих нареканий и получивших образование в колледже, жили радужной мечтой вписать свое имя на заветный кусочек картона, прежде чем перевалят роковой тридцатилетний рубеж. Разговоры велись о повседневной работе и неизменно сводились к одной теме. Обсуждалось, каким образом мистер Уилсон сколотил капитал и какие средства использовали для достижения той же цели мистер Химер и мистер Харди. Пересказывались избитые, но всякий раз с восторгом встречаемые истории, как некий мясник, бармен или – ей-богу, не поверите, какой-то паршивый посыльный! – в мгновение ока нажили на Уолл-стрит огромные состояния. Затем заводился разговор о текущей игре на бирже, что разумнее: гнаться за сотней тысяч долларов в год или довольствоваться двадцатью? В прошлом году один из помощников секретаря вложил все сбережения в акции «Бетлехем стил», и повесть о его блистательном пути к нынешнему величию, о том, с каким надменным видом он отказался в январе от должности, а также о символизирующем полный триумф дворце, что сейчас строится в Калифорнии, стала излюбленной темой для обсуждения. Само имя этого человека приобрело магический смысл, воплотив в себе чаяния всех добропорядочных американцев. О нем тоже рассказывались истории, как однажды кто-то из вице-президентов посоветовал продать акции, а он – ей-богу! – придерживал их до конца да еще прикупал. И вот теперь смотрите, каких высот достиг!

В этом, безусловно, и заключался смысл жизни. Впереди всех ждет слепящий глаза успех, что пророчит велеречивая гадалка-цыганка, помогая смириться с жалким жалованьем и невозможностью конечного триумфа, которую легко доказать путем простых арифметических действий.

Такая позиция наполняла душу Энтони отвращением. Он понимал: для продвижения в компании нужно сделаться одержимым идеей успеха и ограничить ею все свои стремления. У Энтони также создалось впечатление, что главной чертой людей, занимающих высшие должности, была вера в глубокий смысл своей деятельности, которая и лежит в основе существования всего человечества. При прочих равных условиях самонадеянность и умение извлекать выгоду при любых обстоятельствах неизменно одерживали победу над истинным знанием дела. Однако также не вызывало сомнений, что львиная доля работы, требующей высокой квалификации, выполняется ближе к дну, а потому прилагались соответствующие усилия, чтобы не дать хорошим специалистам оттуда подняться.

Решимости Энтони проводить в течение рабочей недели все вечера дома хватило ненадолго. По утрам он, как правило, являлся в контору с разламывающейся от тошнотворной боли головой, а в ушах, словно эхо из преисподней, звучал гул переполненной подземки.

Потом он неожиданно бросил работу. Как-то в понедельник просто остался лежать в постели, а вечером, страдая очередным приступом угрюмого отчаяния, которые периодически на него накатывали, написал и отправил письмо мистеру Уилсону, признаваясь, что не считает себя пригодным для подобной работы. Глория, вернувшись из театра с Ричардом Кэрамелом, нашла его в шезлонге. Энтони в молчании тупо уставился в потолок, и за всю супружескую жизнь Глория не видела его таким удрученным и подавленным.

Ей хотелось, чтобы муж начал жаловаться, тогда можно обрушиться на него с полными горечи упреками, так как Глория была не на шутку раздосадована. Но Энтони лежал такой потерянный, что ей стало его жалко. Опустившись на колени, Глория гладила мужа по голове, приговаривая, что его уход не имеет никакого значения, да и вообще все не важно, пока они любят друг друга. Как и в первый год совместной жизни, Энтони, отзываясь на прикосновение прохладной руки, на нежный, как дыхание, голос, ласкающий слух, почти развеселился и принялся обсуждать с женой планы на будущее. А перед тем как лечь спать, даже пожалел про себя, что поспешил отправить письмо об отставке.

– Даже когда все вокруг кажется мерзким, нельзя доверять первому впечатлению, – убеждала Глория. – Имеет значение только результат всех твоих суждений, собранных воедино.

В середине апреля пришло письмо из Мариэтты от агента по продаже недвижимости, где предлагалось снять серый домик еще на год, но уже за чуть более высокую арендную плату. К письму прилагался договор об аренде, на котором требовалось поставить свои подписи. В течение недели и письмо, и договор валялись у Энтони на письменном столе. Супруги не собирались возвращаться в Мариэтту, им там надоело, а минувшее лето прошло в невероятной скуке. Кроме того, машина превратилась в гремящую груду металла удручающего вида, а покупка новой была неразумной с финансовой точки зрения.

Однако в процессе длившейся четыре дня очередной разнузданной пирушки, в которой на разных этапах приняли участие более дюжины человек, они таки подписали договор. И, к своему ужасу, обнаружили, что не только подписали, но и тотчас отослали агенту по продаже недвижимости, словно услышали приглушенный зловещий зов серого дома, жадно облизывающегося в предвкушении сожрать свою жертву.

– Энтони, а где договор об аренде? – с тревогой в голосе поинтересовалась в воскресенье Глория, с больной головой, но успевшая достаточно протрезветь, чтобы адекватно воспринимать действительность. – Где ты его оставил? Он же лежал здесь!

Внезапно до нее дошло, где находится договор. Вспомнила попойку у них дома на пике разухабистого веселья, комнату, полную мужчин, которым, даже не пребывай они в столь приподнятом настроении, не было ни малейшего дела до Энтони и Глории. Хвастливую болтовню Энтони о выдающихся достоинствах и заманчивой уединенности их серого домика, который так далеко от другого жилья, что можно шуметь, сколько душа пожелает. Потом приехал в гости Дик и с воодушевлением заорал, что это лучший домик, о каком можно только мечтать, и они будут полными идиотами, если не снимут его еще на одно лето. Не составило труда вообразить, как душно и пусто будет в городе летом и какая благоуханная отрада ждет их в Мариэтте. Схватив договор, Энтони стал в исступлении им размахивать под молчаливое одобрение Глории. Затем во время последнего приступа говорливости супруги окончательно утвердились в своей решимости, а гости обменялись торжественными рукопожатиями, обещая прибыть с визитом. Вот тогда-то и случилось непоправимое…

– Энтони! – воскликнула Глория. – Мы его подписали и отправили!

– Что?

– Договор об аренде!

– Какого черта?!

– Ох, Энтони!

В ее голосе звучало неподдельное горе. На все лето, на целую вечность, они выстроили себе темницу. Этот шаг подрубил корни, на которых держались остатки стабильности. Энтони думал, что можно договориться с агентом, ведь им больше не по карману двойная арендная плата. Кроме того, отъезд в Мариэтту означал отказ от квартиры, его идеальной квартиры с изысканной ванной и комнатами, для которых Энтони сам покупал мебель и портьеры. Жилище, больше всего соответствующее его представлению о «домашнем очаге» и хранящее воспоминания четырех ярких лет.

Но с агентом по продаже недвижимости не договорились и вообще ничего не уладили. В подавленном состоянии, ни словом не обмолвившись о необходимости смириться и использовать ситуацию наилучшим образом, и даже отказавшись от традиционного, годившегося на все случаи жизни постулата «а мне наплевать», супруги вернулись в дом, которому, как теперь стало известно, не нужна ни любовь, ни юность. Он лишь сберег обрывки горьких воспоминаний, которыми уже никогда не смогут поделиться друг с другом.

Зловещее лето

Тем летом в доме поселился ужас. Он явился вместе с Глорией и Энтони и повис мрачной пеленой, постепенно расползаясь от комнат внизу по узким лестницам вверх, пока не придавил тяжким грузом сон супругов. Энтони и Глория возненавидели уединение. Ее спальня, еще недавно казавшаяся полной юной розовой нежности, что сочеталась с пастельными тонами белья, небрежно разбросанного по стульям и кровати, теперь будто нашептывала шелестом штор:

– Ах, моя прекрасная юная госпожа, ты не первая, чье утонченное изящество увяло здесь, под лучами летнего солнца… Целые поколения нелюбимых женщин наряжались перед этим же зеркалом ради влюбленного взгляда неотесанных деревенских кавалеров. Но мужланы оставляли без внимания их ухищрения… Юность зашла в твою комнату в нежнейших голубых одеждах, а вышла в сером саване отчаяния. И долгими ночами множество девушек лежали без сна вот на этом самом месте, где стоит кровать, изливая во мрак ночи свои страдания.

В конце концов Глория собрала всю одежду и косметику и бесславно бежала из спальни, заявив, что будет теперь жить с Энтони, и оправдывая свой поступок сломанной сеткой на окне, через которую проникают насекомые. Ее спальню отдали в распоряжение не склонных к сентиментальности гостей, а хозяева одевались и спали в комнате Энтони, которую Глория называла «благополучной», будто присутствие мужа отгоняло тревожные тени прошлого, которые, возможно, нашли приют в ее стенах.

Различие между «благополучным» и «неблагополучным», давно определенное коротко и ясно на основании их жизненного опыта, было восстановлено в ином виде. По настоянию Глории любой гость в сером доме обязан нести на себе печать «благополучия». Если речь шла о девушке, это означало одно из двух: либо не вызывающая нареканий простушка, либо, если упомянутые качества отсутствуют, обладательница твердого характера и несгибаемой воли. Помимо прежнего скептицизма в отношении представительниц своего пола, теперь Глорию тревожил вопрос, насколько они чисты. Под «нечистотой» подразумевались абсолютно разные понятия, включая недостаток гордости, отсутствие силы духа и, главное, окружающая женщину атмосфера неразборчивости и распущенности, которую Глория безошибочно определяла.

– Женщины с легкостью влезают в грязь, гораздо легче мужчин. Если только девушка не слишком молода и отважна, ее падению неизбежно сопутствуют истеричные животные потребности, грязные и не лишенные коварства. Мужчины совсем другие. Полагаю, вот почему одним из популярнейших персонажей в романах является элегантный мужчина, смело отправляющийся в лапы к дьяволу.

Глории нравились многие представители сильного пола, особенно те, кто выказывал по отношению к ней искреннюю почтительность и не упускал случая развлечь. Однако часто, осененная вспышкой проницательности, она заявляла Энтони, что кто-то из друзей просто его использует, а следовательно, лучше не иметь с ним дела. Энтони по привычке возражал, настаивая, что «обвиняемый» относится к разряду «благополучных», но впоследствии оказывалось, что суждения жены более верные. Несколько раз это подтвердилось с особой наглядностью, когда Энтони остался в одиночестве с пачкой ресторанных счетов, которые следовало оплатить.

Скорее из страха перед одиночеством, чем из желания окунуться в досадную суету очередной пирушки, они каждый уик-энд приглашали в дом гостей, а зачастую и среди недели. В выходные дни вечеринки не отличались разнообразием. Когда приглашались трое или четверо мужчин, считалось вполне уместным начать с выпивки, после чего следовали шумный ужин и поездка в местный клуб «Крэдл-Бич». Энтони и Глория стали его членами, так как клуб, пусть и не из самых модных, оказался достаточно дешевым и оживленным, а в их случае без такого заведения было просто не обойтись.

Кроме того, никого не интересовало, чем вы там занимаетесь, и пока Пэтчи и их гости не выходили за разумные пределы и не слишком шумели, законодатели общественного мнения в «Крэдл-Бич» смотрели сквозь пальцы на веселящуюся в зале Глорию, которая принимала в течение вечера коктейль за коктейлем.

Суббота обычно заканчивалась чарующей суматохой, и часто возникала необходимость помочь отяжелевшим от выпивки гостям добраться до постели. Воскресенье несло с собой нью-йоркские газеты и тихое утро, посвященное восстановлению сил на веранде. Во второй половине дня в воскресенье прощались с одним или парой гостей, которым требовалось вернуться в город, а те, кто оставался до следующего дня, снова приступали к поглощению спиртного, и завершалось все шумным вечерним пиршеством.

Преданный Тана, педант по натуре и мастер на все руки, последовал за хозяевами. Самые частые гости установили определенную традицию в отношениях с японцем. Однажды Мори Ноубл заявил, что его настоящее имя – Танненбаум, а сам он германский шпион, которого забросили в страну для распространения тевтонской пропаганды по округу Уэстчестер. После этого из Филадельфии сбитому с толку азиату стали приходить загадочные письма, адресованные лейтенанту Эмилю Танненбауму. В них содержалось несколько шифровок с подписью «Генеральный штаб» и два столбца витиеватых якобы японских иероглифов. Энтони без тени улыбки на лице вручал письма Тане, и адресат долгие часы корпел на кухне над посланиями, с серьезным видом заявляя, что состоящие из перпендикулярных линий символы не только не похожи на японские иероглифы, но и вообще таковыми не являются.

Глория невзлюбила японца с того дня, когда неожиданно вернулась из поселка и застала его за изучением газет, полуразвалившимся на кровати Энтони. Под действием неведомого инстинкта слуги обожали Энтони и терпеть не могли Глорию, и Тана не являлся исключением из правила. Однако он испытывал отчаянный страх перед хозяйкой и проявлял свою неприязнь только в моменты угрюмого настроения, обращаясь к Энтони с замечаниями, явно предназначенными для ушей его супруги.

– Что миз Пэтс хотет узинать? – спрашивал он, глядя на хозяина. Или начинал туманно намекать на нестерпимый эгоизм отдельных «мериканцев», и по его виду можно было безошибочно определить, кто именно из «мериканцев» имеется в виду.

Но Пэтчи не рискнули уволить японца. Подобный шаг претил их пассивности, и они терпели Тану и принимали как плохую погоду, телесные недуги и волю Всевышнего, как мирились со всем, включая самих себя.

Во тьме

Как-то знойным июльским днем из Нью-Йорка позвонил Ричард Кэрамел и объявил, что они с Мори едут в гости и везут с собой приятеля. Друзья появились около пяти, в легком подпитии, а сопровождал их низенький коренастый мужчина лет тридцати пяти, представленный как мистер Джо Халл, один из лучших людей, с которыми доводилось встречаться Энтони и Глории.

Лицо Джо Халла покрывала соломенного цвета щетина, яростно пробивавшаяся сквозь кожу, а его голос представлял собой нечто среднее между басом-профундо и хриплым шепотом. Энтони помог Мори отнести наверх чемоданы и зашел вслед за другом в комнату, тщательно прикрыв дверь.

– Кто этот тип? – потребовал он объяснений.

Мори радостно хохотнул:

– Кто, Халл? О, все в порядке, он «благополучный».

– Не сомневаюсь, но что он собой представляет?

– Халл? Просто славный малый. Настоящий принц. – Мори снова хохотнул, сопровождая свои действия умилительными кошачьими ужимками. Энтони не мог сообразить, как поступить: разделить веселье приятеля или нахмурить брови?

– Мне он кажется странным. И одет как-то чудаковато. – Он немного помолчал. – Подозреваю, вы оба подцепили его где-то прошлой ночью.

– Не смеши! – возмутился Мори. – Да нет же, я сто лет с ним знаком.

Однако поскольку он завершил свою речь очередной серией смешков, Энтони был вынужден огрызнуться:

– Черта с два!

Позже, перед самым ужином, пока Мори и Дик что-то шумно обсуждали, а Джо Халл молча слушал, время от времени отхлебывая из своего стакана, Глория увлекла мужа в столовую.

– Не нравится мне этот тип Халл, – заявила она. – Пусть моется в ванной Таны.

– Но я же не могу ему так прямо сказать.

– А я не желаю, чтобы он пользовался нашей ванной.

– По-моему, он глуповат.

– А эти жуткие белые туфли, похожие на перчатки! Сквозь них видно все пальцы. Фу! Да кто он вообще?

– Спроси что-нибудь полегче.

– Ну, со стороны твоих друзей большая наглость притащить его к нам в дом. Здесь не приют для потерпевших крушение матросов!

– Они, когда звонили, были уже под мухой. Мори сказал, что празднуют со вчерашнего дня.

Глория сердито встряхнула головой и, ни слова не говоря, вернулась на веранду. Энтони понимал, что жена пытается избавиться от сомнений и получить удовольствие от вечера.

День выдался тропический, и даже в поздних сумерках с иссушенной дороги накатывали подрагивающие, словно желе, волны душного жара. Небо было безоблачным, но вдали за лесом, по направлению к Саунду, слышались слабые раскаты грома. Тана объявил, что ужин готов, и мужчины, сняв с разрешения Глории пиджаки, зашли в дом.

Мори затянул песенку, присутствующие дружно подхватили и исполняли ее, пока ели первое блюдо. Плод фантазии Мори состоял всего из двух строчек и пелся на мотив «Милой Дейзи»:

Страшная паника нас обуяла,

Силу моральную подло украла!

Каждый повтор встречали восторженными воплями и продолжительными аплодисментами.

– Не хмурься, Глория! – весело крикнул Мори. – Похоже, ты сегодня не в духе!

– Ничего подобного, – солгала Глория.

– Эй, Танненбаум! – крикнул он через плечо. – Я тебе налил, иди сюда!

Глория попыталась остановить его руку.

– Пожалуйста, Мори, прекрати!

– А в чем дело? Может, после ужина он сыграет нам на флейте. Эй, Тана!

Тана, ухмыляясь, унес свой стакан на кухню. Через пару минут Мори налил ему еще один.

– Не хмурься, Глория! – снова выкрикнул он. – Ради всех святых, давайте развеселим Глорию!

– Любимая, выпей еще стаканчик, – уговаривал Энтони.

– Ну, пожалуйста!

– Не хмурься, Глория! – с развязным видом поддержал Джо Халл.

Неуместное обращение по имени покоробило Глорию. Она осмотрелась по сторонам, желая выяснить, заметил ли кто-нибудь из присутствующих эту вопиющую бестактность. Ее имя, так легко сорвавшееся с губ человека, к которому она испытывала глубокую неприязнь, резануло слух. Минуту спустя она заметила, как Джо Халл снова наполнил стакан Таны, и гнев, подогреваемый действием алкоголя, усилился.

– …и вот однажды, – разглагольствовал Мори, – часа в два ночи отправились мы с Питером Грэнби в турецкие бани в Бостоне. Там никого не было, кроме хозяина. Мы запихали его в сортир и заперли дверь. Потом притащился какой-то тип, попариться, видите ли, захотел. Решил, что мы массажисты, ну ей-богу! Мы его схватили и зашвырнули прямо в одежде в бассейн. А потом вытащили, уложили на скамью и отхлестали так, что он синяками пошел. «Полегче, ребята! – пищал он. – Полегче!»

«Неужели это Мори?» – думала Глория. В устах кого-то другого эта история ее бы позабавила, но Мори, человек тонких чувств, воплощение тактичности и предупредительности…

Страшная паника нас обуяла,

Силу-у-у-у…

Удар грома заглушил конец песенки. Глория вздрогнула и хотела допить содержимое бокала, но вдруг почувствовала тошноту и поставила бокал на место. Ужин закончился, и все отправились в гостиную, прихватив с собой несколько бутылок и графинов. Кто-то закрыл дверь на веранду, чтобы не было сквозняка, и вскоре и без того спертый воздух оплели щупальца сигарного дыма.

– Лейтенант Танненбаум, сюда! – И снова место Мори занял какой-то оборотень. – Неси флейту!

Энтони и Мори устремились на кухню, а Ричард Кэрамел завел патефон и подошел к Глории.

– Потанцуй со знаменитым кузеном.

– У меня нет желания танцевать.

– Тогда я понесу тебя на руках.

Будто выполняя исключительно важное дело, Дик схватил ее толстенькими ручками и тяжело затрусил по комнате.

– Отпусти! У меня кружится голова! – требовала Глория.

Кузен, словно мешок, бросил ее на диван и с воплями «Тана! Тана» бросился на кухню.

И вдруг Глория почувствовала, как кто-то без предупреждения поднимает ее с дивана. Джо Халл держал ее на руках и, пьяно кривляясь, пытался подражать Дику.

– Отпустите меня! – приказала Глория.

Пьяная ухмылка и покрытый желтой щетиной подбородок у самого ее лица вызвали неописуемое отвращение.

– Немедленно!

– Страшная паника… – завел он и тут же умолк, так как рука Глории, стремительно описав дугу, впечаталась в щеку. Халл тут же ее отпустил, и Глория упала на пол, попутно ударившись плечом о стол.

Потом комната наполнилась мужчинами и табачным дымом. Тана в белом пиджаке едва держался на ногах, и Мори его поддерживал под руки. На своей флейте японец выдувал дикую смесь звуков, известную, по утверждению Энтони, как японская дорожная песня. Джо Халл нашел коробку со свечами и принялся ими жонглировать, выкрикивая: «Одной меньше!», всякий раз, когда ронял свечу. Дик танцевал сам с собой, кружа в затейливом вихре по комнате. Глории казалось, что все вокруг шатается, проваливаясь сквозь пересекающиеся размытые голубые плоскости в гротескный четырехмерный круговорот.

А за окном началась буря. В промежутках между ударами грома слышался шум ударяющихся о стены дома веток и дробь, выбиваемая дождем по жестяной крыше кухни. Без конца сверкали молнии, за которыми следовали оглушительные раскаты, словно из раскаленной добела печи выпадали тяжелые чугунные болванки. Глория видела, как дождь хлещет в три открытых окна, но не имела силы встать и закрыть их…

Вот она уже в коридоре. Пожелала всем спокойной ночи, но никто не услышал и не ответил. На мгновение показалось, что незнакомая фигура следит за ней, перегнувшись через перила, но заставить себя вернуться в гостиную Глория не могла. Лучше сойти с ума, чем смотреть на это неистовое безумие… Поднявшись наверх, она принялась шарить рукой в поисках выключателя, но в потемках его никак не удавалось нащупать. И только очередная вспышка молнии осветила кнопку на стене, но тут комната снова погрузилась во мрак, и она ускользнула из-под непослушных пальцев. В темноте Глория стащила с себя платье и нижнюю юбку и упала без сил на не успевшую промокнуть половину кровати.

Она закрыла глаза. Снизу доносились громкие голоса пьяных мужчин, послышался дребезжащий звон разбитого стекла, потом еще… бормотание сменилось фальшивым нестройным пением…

Впоследствии, собирая воедино отдельные обрывки той ночи, Глория подсчитала, что пролежала так около двух часов. Она была в сознании и даже понимала, что прошло довольно много времени. Галдеж внизу стал затихать, а гроза ушла на запад, оставив за собой шлейф тяжелого и безжизненного, как душа Глории, гула, который впитывался в напоенные влагой поля. Какое-то время слышался ленивый шум дождя и вой ветра, а потом за окном наступила тишина, нарушаемая лишь робким постукиванием капель и шелестом мокрого плюща, трущегося о подоконник. Глория находилась в состоянии полудремы и не могла ни уснуть, ни окончательно пробудиться… неотступно преследовало желание избавиться от тяжести, давившей на грудь. Она чувствовала, что стоит заплакать, и тяжесть исчезнет, и изо всех сил сжимала веки, пытаясь вызвать спазм в горле… но напрасно…

Кап! Кап! Кап! Звук не вызывал неприятных ощущений, словно прохладный весенний дождь времен детства. После него на заднем дворе оставалась такая замечательная, радующая глаз грязь. А еще дождь поливал садик, где Глория вскапывала землю маленькой лопаткой и рыхлила такими же миниатюрными граблями и мотыгой. Кап, ка-а-ап! Совсем как в те дни, когда дождик лился с золотистых небес, которые таяли в наступающих сумерках, бросив наискосок последний сияющий сноп солнечного света в гущу влажных зеленых деревьев. Такая чистая, ясная прохлада… а в самом центре вселенной, среди потоков ливня стоит мама, надежная, сильная и совсем не промокшая. Глории страстно хотелось, чтобы мать оказалась рядом, но она умерла, ушла навеки, невозможно ни увидеть, ни дотронуться. А невидимая тяжесть все сильнее давит на грудь… Ох, как невыносимо тяжело!

Глория замерла. Кто-то подошел к двери и молча ее разглядывал, слегка покачиваясь. Она различила очертания фигуры, отчетливо вырисовывающейся на фоне непонятного, едва заметного свечения. Не было слышно ни звука, только заполнившее все пространство великое безмолвие, прекратился даже стук капель. Остался лишь покачивающийся в дверном проеме силуэт, таящий едва уловимую угрозу, скрытое под глянцем уродство, как оспины, проступающие сквозь толстый слой пудры. И все-таки ее измученное отчаявшееся сердце бешено билось, сотрясая грудь и вселяя уверенность, что в ней еще теплится искра жизни…

Прошла минута или затянувшаяся до бесконечности череда минут, и расплывчатое пятно стало обретать четкие формы под взглядом Глории, с детской настырностью всматривающейся в затаившийся у двери мрак. В следующее мгновение почудилось, что невероятная сила уничтожит ее, вышвырнет из мира живых… но потом фигура у двери – а теперь она видела, что это Халл, – медленно повернулась и, по-прежнему покачиваясь, отступила назад и исчезла, будто растворилась в непонятном свечении, из которого и возникла.

По жилам вновь заструилась кровь, возвращая к жизни. Резкий толчок заставил Глорию сесть в кровати. Постепенно передвигая тело, она наконец коснулась ногами пола. Теперь она знает, что надо делать, и немедленно, пока не стало слишком поздно. Нужно бежать из дома в сырую прохладу ночи, почувствовать шелест мокрой травы у ног и живительную влагу на лбу.

Глория машинально натянула платье и принялась рыться в стенном шкафу в поисках шляпки. Она должна покинуть этот дом, где бродит что-то непонятное, камнем давящее на грудь, или, того хуже, превращается в раскачивающиеся во мраке фигуры призраков. В панике она принялась надевать непослушными руками пальто и уже засунула их в рукава, когда внизу на лестнице послышались шаги Энтони. Медлить нельзя, муж может помешать, ведь даже Энтони является частью непосильной тяжести и наполненного злом дома, по которому расползается сгущающаяся тьма…

Скорее в коридор… Спускаясь по лестнице через черный ход, Глория услышала голос Энтони, доносившийся из спальни, которую она только что покинула:

– Глория! Глория!

Но она уже добралась до кухни и, открыв дверь, выскользнула в ночь. Порыв ветра окатил дождем капель с мокрого дерева, и Глория радостно размазывала их по лицу горячими ладонями.

– Глория! Глория!

Голос доносился откуда-то издалека, заглушаемый оставшимися позади стенами. Обогнув дом, она направилась вдоль тропинки к проезжей дороге. Свернула на обочину и с чувством, близким к ликованию, стала осторожно передвигаться в темноте по травяному ковру.

– Глория!

Она побежала, споткнулась о вырванный ветром сук. Теперь голос раздавался с улицы. Энтони, обнаружив, что в спальне пусто, вышел на веранду. Но нечто неведомое гнало Глорию вперед, оно осталось там, с Энтони, а ей предстоит бегство под унылым гнетущим небом, прорываясь сквозь подкарауливающее впереди безмолвие, что вдруг превратилось в реально осязаемую преграду.

Примерно полмили она шла вдоль смутно вырисовывающейся в темноте дороги, минула заброшенный амбар, неясный черный силуэт которого возвышался предзнаменованием беды. Кроме него, между серым домом и Мариэттой не было ни одной постройки. Добравшись до развилки, Глория пошла по дороге, ведущей в лес, и побежала между двух стен из покрытых листьями ветвей, почти смыкающихся высоко над головой. Вдруг впереди на дороге показалась тонкая серебристая полоса, словно кто-то уронил в грязь сверкающий меч. Приблизившись, она радостно вскрикнула – перед ней лежала заполненная водой колея. Взглянув на небо, Глория увидела просвет и поняла, что взошла луна.

– Глория!

Она вздрогнула. Энтони отстал всего футов на двести.

– Глория, подожди меня!

Глория плотно сжала губы, чтобы не закричать, и только ускорила шаг. Вскоре лес закончился, скатившись с дороги, будто черный чулок с ноги. Впереди, в трех минутах ходьбы, возникло подвешенное в бескрайнем пространстве изящное переплетение сверкающих линий и блесток, сходившихся равномерными волнами в невидимой точке. Внезапно Глория поняла, как поступит. Переплетение оказалось огромным каскадом проводов, которые, подобно лапам паука с зеленым горящим глазом на будке с коммутационным устройством, простирались над рекой и вместе с железнодорожным мостом уходили к станции. Станция! А там поезд, который увезет от проклятого места.

– Глория! Это я, Энтони! Глория, я не стану тебя задерживать! Ради Бога, где ты?

Она не откликнулась и бросилась бежать, придерживаясь нагорной стороны дороги, перепрыгивая через светящиеся в темноте призрачным золотом бесформенные лужи. Резко свернув влево, Глория помчалась по узкой гужевой дороге, обогнула лежащую на пути темную груду, похожую на человеческое тело. С одинокого дерева уныло ухнула сова, и Глория невольно подняла голову. Прямо перед ней виднелась эстакада с лесенкой, ведущая к железнодорожному мосту. Станция находилась за рекой.

Раздался еще один звук, напугавший Глорию, это был тоскливый гудок приближающегося поезда, и почти одновременно с ним до слуха донесся теперь уже далекий приглушенный зов:

– Глория! Глория!

Энтони, должно быть, шел по главной дороге. Глория рассмеялась с озорным злорадством. Ей удалось ускользнуть, и теперь есть время переждать, пока пройдет поезд.

Снова послышался гудок, совсем рядом, а потом, без предварительного грохота и лязга, из-за поворота на высокую насыпь вынырнуло темной волной длинное туловище и, не издавая никаких звуков, кроме свиста рассекаемого воздуха и похожего на тиканье часов перестука рельсов, понеслось к мосту. Это был электропоезд. Между двумя яркими пятнами синего света над локомотивом образовалась потрескивающая искрящаяся полоска, которая, подобно дрожащему огоньку лампы рядом с покойником, осветила на мгновение ряды деревьев. Глория инстинктивно перешла на дальнюю сторону дороги. Свет был чуть теплым, как кровь… Перестук слился в равномерный гул, и поезд, упруго растягиваясь, пронесся мимо. Вот он с грохотом въехал на мост, состязаясь с мертвенно-бледным лучом прожектора, упавшим на погруженную в торжественное безмолвие реку. Потом состав стремительно сжался, всасывая в себя весь шум, и вскоре слышалось только раскатистое эхо, затихающее на дальнем берегу.

На промокшую землю снова наползала тишина, начал накрапывать дождик, и вдруг на Глорию обрушился ливень, выводя ее из похожего на транс оцепенения, вызванного зрелищем проходящего поезда. Она побежала по склону к берегу и стала взбираться по железной лесенке на мост, вспомнив, что именно этого ей всегда и хотелось. Совсем скоро она получит новые острые ощущения при переходе реки по настилу менее метра шириной, проложенному рядом с рельсами.

Есть! Вот так-то лучше! Она добралась до верха, и окрестности предстали в виде плавно чередующихся кругов на открытой местности, испещренных отдельными редкими рядами деревьев или разбросанными, как заплаты, рощами, что спят в холодном сиянии луны. Справа от Глории, в полумиле вниз по реке, которая уходила вдаль за лунным светом, словно поблескивающий липкий след улитки, подмигивали разбросанные огни Мариэтты. Не далее чем в двух сотнях ярдов, там, где заканчивается мост, находилось приземистое здание станции, освещаемое единственным тусклым фонарем. Тяжесть спала. Верхушки деревьев внизу баюкали юные звездочки, навевая полную сновидений дрему. Глория широко раскинула руки, радуясь свободе. Вот чего ей хотелось: забраться высоко-высоко и стоять одной среди прохлады.

– Глория!

Словно испуганный ребенок, она устремилась вприпрыжку по настилу, воодушевленная ощущением собственной легкости. Теперь пусть приходит – она больше не испытывает страха. Только сначала надо добраться до станции, так как это является частью игры. Глория была счастлива. Сорванную с головы шляпку она крепко сжимала в руках, короткие завитки волос за ушами подпрыгивали вверх-вниз, и казалось, что никогда снова она уже не почувствует себя такой юной. Но сегодня ее ночь, и весь мир принадлежит ей. Сойдя с настила, Глория торжествующе рассмеялась, а потом добралась до деревянной платформы и радостно уселась рядом со столбом, подпирающим крышу навеса.

– Я здесь! – крикнула она, веселая и беззаботная, как ликующая утренняя заря. – Я здесь! Энтони, милый, бедный мой старичок! Ты так за меня переживал!..

– Глория! – Добежав до платформы, он бросился к жене. – С тобой ничего не случилось?

Подойдя ближе, он опустился на колени и обнял Глорию.

– Все хорошо.

– А что произошло? Почему ты убежала? – с тревогой в голосе расспрашивал он.

– Пришлось спасаться бегством. Там что-то было. – Она замолчала, и вновь зарождающаяся тревога хлыстом стегнула по сознанию. – Что-то на мне сидело… вот здесь. – Она приложила руку к груди. – И я была вынуждена от него бежать.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь «это»?

– Не знаю… тот тип, Халл…

– Он тебя побеспокоил?

– Он приходил в мою комнату, пьяный. Думаю, в тот момент у меня помутился рассудок.

– Глория, любимая…

Она устало положила голову на плечо мужу.

– Давай вернемся, – предложил Энтони.

Глория вздрогнула.

– Ах нет! Не могу. Оно снова явится и усядется на грудь. – Ее голос сорвался на крик, горестно повисший в тишине. – Ну, то самое!..

– Ну-ну, успокойся, – утешал ее Энтони, крепче прижимая к себе. – Поступим как пожелаешь. А чего тебе хочется? Просто посидеть здесь?

– Хочу… хочу уехать.

– Куда?

– Куда глаза глядят.

– Ей-богу, Глория! – воскликнул он. – Да ты все еще пьяна!

– Нет, и весь вечер была трезвой. Я поднялась наверх… не знаю, наверное, через полчаса после ужина… Ой!

Энтони нечаянно задел ее правое плечо.

– Больно. Я где-то ушиблась. Не помню… кто-то меня схватил, а потом уронил.

– Глория, пойдем домой. Уже поздно, и на улице такая сырость…

– Не могу, – жалобно всхлипнула она. – Ох, Энтони, даже не проси! Завтра приду. Ты иди домой, а я подожду поезда. Поеду в отель…

– И я с тобой.

– Нет, не надо. Мне надо побыть одной. Хочется спать… ох, как хочется спать. А завтра, когда ты выветришь из дома запах виски и сигарет, наведешь порядок и уберется этот Халл, тогда я вернусь. А если пойду с тобой сейчас, то оно… ох! – Глория закрыла глаза рукой. И Энтони понял всю тщетность попыток убедить жену вернуться.

– Когда ты ушла, я был абсолютно трезв, – оправдывался он. – Дик уснул в шезлонге, а мы с Мори что-то обсуждали. А этот тип, Халл, где-то бродил. Потом я вдруг понял, что уже несколько часов тебя не видел, и поднялся наверх…

Он замолчал, так как из темноты раздалось громогласное приветствие:

– Эй вы там, привет!

Глория вскочила на ноги, и Энтони вслед за ней.

– Голос Мори! – взволнованно воскликнула она. – Если с ними Халл, пусть убираются, не подпускай их!

– Кто там? – выкрикнул в темноту Энтони.

– Всего лишь Дик и Мори, – дружно успокоили два голоса.

– А где Халл?

– Спит. Вырубился.

На платформе показались два неясных силуэта.

– Какой черт занес вас с Глорией сюда? – поинтересовался Ричард Кэрамел, плохо соображая спросонья.

– А вас чего ради принесло?

Мори рассмеялся в ответ:

– Будь я проклят, если знаю! Мы пошли за тобой и здорово натерпелись, пока догнали. Я слышал, как ты вышел на веранду и стал звать Глорию. Вот и пришлось будить Кэрамела. Стоило большого труда вдолбить ему в голову: уж коли здесь организуется поисковая экспедиция, непременно следует принять участие. Но Дик только был помехой в пути, то и дело усаживался прямо на дорогу и спрашивал, что, собственно, происходит. Мы напали на твой след по восхитительному аромату «Канадского клуба».

Под навесом платформы послышались нервные смешки.

– Как же вы все-таки нас отыскали?

– Ну, шли за тобой по шоссе, а потом вдруг потеряли. Похоже, ты свернул на гужевую дорогу. Через некоторое время кто-то нас окликнул и поинтересовался, не ищем ли мы молодую девушку. Мы подошли ближе и увидели маленького, дрожащего всем телом старичка, который сидел на поваленном дереве, как сказочный персонаж. «Она свернула вон туда, – объяснил старичок. – Чуть на меня не наступила, так торопилась. А потом мимо пробежал какой-то тип в коротких штанах для гольфа. Так за ней и припустился. А еще швырнул мне вот это», – старик помахал долларовой купюрой.

– Ах, бедный старичок! – воскликнула, растрогавшись, Глория.

– Я бросил ему еще доллар и пошел дальше, хотя старикашка уговаривал остаться и рассказать, в чем дело.

– Бедный старичок, – горестно повторила Глория.

Дик с сонным видом уселся на кстати подвернувшийся ящик.

– Ну и что теперь? – осведомился он со стоическим смирением.

– Глория сильно расстроена, – пояснил Энтони, – и мы с ней отправимся в город следующим поездом.

Мори извлек из кармана расписание поездов.

– Зажги спичку.

В темноте вспыхнул слабый огонек, освещая четыре лица, таких нелепых и совсем не похожих на себя в безмолвии ночи.

– Так, давай посмотрим. Два, два тридцать… нет, это вечером. Ей-богу, вам не сесть на поезд до половины шестого.

Энтони замялся.

– Ну, – неуверенно пробормотал он, – мы решили остаться здесь и ждать поезда, а вы можете вернуться и лечь спать.

– И ты иди с ними, Энтони, – принялась упрашивать Глория. – Хочу, чтобы ты поспал, любимый. Ты сегодня весь день такой бледный, точно привидение.

– С чего ты взяла, маленькая дурочка?..

Дик зевнул:

– Прекрасно. Раз вы остаетесь, то и мы тоже.

Выйдя из-под навеса, он устремил взгляд в небеса.

– Довольно славная ночка, в конце концов. Звезды сияют и все такое прочее. И с каким тонким вкусом подобран их ассортимент.

– Давайте посмотрим. – Глория двинулась за Диком, и остальные последовали ее примеру. – Посидим здесь, – предложила она. – Мне так больше нравится.

Энтони с Диком превратили длинный ящик в подобие спинки, а потом отыскали достаточно сухую доску, чтобы Глория могла сесть. Энтони пристроился рядом, а Дик не без труда взгромоздился на бочку из-под яблок.

– Тана уснул в гамаке на веранде, – сообщил он. – Мы отнесли его на кухню и положили рядом с плитой, чтоб просох. Он насквозь промок.

– Ах, этот ужасный маленький японец! – вздохнула Глория.

– Как поживаете? – раздался сверху зычный замогильный голос.

Все подняли головы и с изумлением обнаружили, что Мори неведомым образом забрался на крышу навеса и сидит, свесив ноги через край, вырисовываясь на фоне звездного неба, как тень фантастической химеры.

– Должно быть, именно для таких случаев, – неторопливо начал он, и его слова, казалось, струились вниз с невероятной высоты, мягко утверждаясь на головах слушателей, – обитающие на этой земле праведники украшают железную дорогу рекламными щитами с написанными красными и желтыми буквами утверждениями, что «Иисус Христос есть Бог». И помещают их рядом с весьма уместными заявлениями типа «Виски «Гантерс» – здорово».

Послышался тихий смех, и три головы внизу остались поднятыми вверх.

– Полагаю, следует поведать вам историю моего развития, – продолжал Мори, – под этими язвительно усмехающимися созвездиями.

– Давай! Просим!

– Думаете, действительно стоит?

Слушатели застыли в предвкушении, а рассказчик послал задумчивый зевок улыбающейся белой луне.

– Итак, во времена детства я предавался молитвам. Запоминал молитвы на случай будущих грехов. За один год скопил про запас тысячу девятьсот молитв. «Сон безмятежен и мирен мне даруй».

– Брось сигаретку, – пробормотал кто-то.

Небольшая пачка коснулась платформы одновременно с громогласной командой:

– Тихо! Я намереваюсь избавиться от бремени незабываемых наблюдений, хранимых для темноты, царящей на этой земле, и сияния, озаряющего эти небеса.

Внизу зажженная спичка переходила от сигареты к сигарете, а голос сверху продолжал:

– Я поднаторел в искусстве дурачить Господа. Молился после каждого прегрешения, пока в конце концов для меня перестало существовать различие между молитвой и проступком. Искренне верил, что если человек восклицает «О Господи!», когда на него падает несгораемый шкаф, это служит доказательством глубоко укоренившейся в его сердце веры. Потом я пошел в школу. В течение четырнадцати лет полсотни серьезных честных людей, показывая на кремниевое ружье, заявляли: «Вот стоящая вещь. А эти новые винтовки – всего лишь не очень умная поверхностная имитация». Они ругали книги, которые я читал, и мои мысли, называя их безнравственными; потом мода изменилась, и они ругали те же предметы и понятия, называя их «замысловатыми».

Для своих лет я оказался юношей весьма сообразительным и, отринув преподавателей, перекинулся на поэтов, вслушиваясь в лирический тенор Суинберна и драматический тенор Шелли, внимая изумительного диапазона баритону Шекспира, басу Теннисона, который порой срывался на фальцет, и басом-профундо Мильтона и Марло. Вникал в непринужденный говор Браунинга, пафосную декламацию Байрона и занудное гудение Вордсворта. Во всяком случае, мне это не повредило. Я узнал кое-что о красоте, вполне достаточно, чтобы понять: она не имеет ничего общего с истиной. Более того, обнаружил, что никакой великой литературной традиции не существует, а есть только традиция чреватой важными последствиями гибели любой литературной традиции.

Потом я повзрослел и уже не воспринимал очарование сладостных иллюзий. Мой разум огрубел, а глаза сделались нестерпимо зоркими. Жизнь бурлила подобно морю вокруг моего островка, и вдруг я обнаружил, что уже плыву.

Переходный период прошел незаметно – все это уже давно меня поджидало. С виду безобидная, но коварная западня для всякого. А что же я? Нет, я не делал попыток соблазнить жену дворника и не бегал нагишом по улицам, демонстрируя половую зрелость. Ведь не страсть правит миром, эта роль отведена одеждам, в которые она наряжается. Я заскучал, вот и все. Скука, которая является еще одним названием, а зачастую и маской для жизнелюбия, стала подсознательным мотивом всех моих действий. Красота осталась позади. Понимаете? Я повзрослел. – Мори ненадолго умолк. – Завершение учебы в школе и колледже. Далее следует часть вторая…

По трем огонькам сигарет можно было определить местонахождение слушателей. Глория полулежала на коленях у Энтони, а он так крепко сжал жену в объятиях, что ей были отчетливо слышны удары сердца. Ричард Кэрамел, примостившийся на бочке из-под яблок, время от времени пробовал пошевелиться, сопровождая свои действия тихим урчанием.

– Итак, я стал взрослым, окунулся в мир джаза и тут же испытал сильнейшее смятение. Жизнь нависла надо мной подобно забывшей о нравственности школьной учительнице, внося поправки в мое упорядоченное мышление. Но я, придерживаясь ложной веры в силу разума, продвигался вперед. Прочел Смита, который глумился над милосердием, настаивая, что именно осмеяние и есть наивысшая форма самовыражения. И вот уже Смит, подменив собой милосердие, заслоняет мне свет. И я прочел Джонса, который так ловко отверг индивидуализм. И нате вам! Джонс так и стоит у меня на пути. Я не думал сам, а являлся полем боя для мыслей множества других людей. Или, скорее, напоминал одну из тех пленительных, но немощных стран, по которым разгуливают, извлекая выгоду, великие державы.

И вот я достиг зрелости, пребывая под впечатлением, что набираюсь опыта, который направит мою жизнь прямиком к счастью. Действительно, я овладел не таким уж редкостным искусством мысленно решать все вопросы задолго до того, как они возникнут в жизни. Но от ударов судьбы и прочих передряг это не уберегло.

Однако, отведав последнее из вышеупомянутых блюд, я вскоре был сыт по горло. «Ага! – сказал я себе. – Опыт не стоит затраченных усилий. Он не сваливается на голову, пока ты пребываешь в счастливом бездействии. Нет, это высокая стена, и предстоит немало трудов, чтобы на нее взобраться». И тогда я облачился в неуязвимый, как мне думалось, скептицизм, решив, что на этом процесс моего развития завершен. Но было уже слишком поздно. По возможности обезопасив себя отказом от новых отношений со скорбным, обреченным на гибель человечеством, я запутался во всем остальном. Принимал борьбу с любовью за борьбу с одиночеством, а борьбу с жизнью – за борьбу со смертью…

Он замолчал, подчеркивая значимость последнего умозаключения, и через некоторое время, зевнув, продолжил исповедь:

– Полагаю, вторая фаза моего образования и развития началась с жестокого разочарования, ибо меня использовали против воли для достижения непонятной цели, о конечном результате которой я не имел представления. Если таковой результат вообще существовал. Передо мной снова встал трудный выбор. Школьная учительница заявила: «Играем в футбол и ни в какую другую игру. Не хочешь в футбол, вообще ни во что не будешь играть».

И что мне оставалось? На игру отводится так мало времени!

Видите ли, я понимал, что нас лишают даже того слабого утешения, что испытывает, поднимаясь с коленей, являющийся плодом воображения некий игрок команды. Думаете, я ухватился за этот пессимизм, как за сладостно-сентиментальное средство, которое наводит тоску не больше, чем понурый осенний день, проведенный у камина? Нет, ничего подобного не произошло. Слишком горяча еще была кровь, слишком много оставалось во мне жизненной силы.

Ибо я считал, что для человека не существует конечной цели. Человек затеял нелепое, заводящее в тупик сражение с природой, той самой природой, которая посредством божественного в своем величии случая вознесла нас до высот, с которых мы можем бросать ей вызов. Она изобрела способы избавить человечество от худших его представителей, давая возможность остальным осуществить ее возвышенные или, скажем, более занятные, хотя все еще неосознанные и второстепенные намерения. А мы, побуждаемые высочайшими дарами просвещения, стали искать пути, как ее перехитрить. В этой республике я наблюдал, как черное смешивается с белым, а в Европе происходит экономическая катастрофа во имя спасения трех-четырех пораженных болезнью, бездарно управляемых народов от единственной власти, способной обеспечить материальное процветание.

Мы создаем Христа, который может исцелить прокаженного, а сейчас потомки этого прокаженного становятся солью земли. Если кто-нибудь сумеет извлечь из этого урок, что ж, желаю удачи.

– Как бы там ни было, из жизни можно извлечь лишь один-единственный урок, – вмешалась Глория без намерения возразить, а просто с грустью констатируя факт.

– И какой же? – оживился Мори.

– Что из нее вообще невозможно извлечь урока.

После короткой паузы Мори изрек:

– Юная Глория, прекрасная, чуждая милосердию дама. Первая, кто взглянул на мир со всеобъемлющей искушенностью, к которой всячески стремлюсь я, которой никогда не достигнуть Энтони, а Дику ни за что не осмыслить в полной мере.

С бочки донеслось сердитое ворчание. Энтони успел привыкнуть к темноте и отчетливо видел, как вспыхнул желтый глаз Ричарда Кэрамела и каким обиженным сделалось его лицо.

– Сумасшедший! Из твоего же заявления выходит, что я уже должен приобрести некий опыт, просто делая попытку.

– Какую попытку?! – в неистовстве выкрикнул Мори. – Попытку пронзить тьму политического идеализма безумным, обреченным на провал стремлением к правде? День за днем пассивно сидеть на жестком стуле, бесконечно далеко от реальной жизни, и смотреть на виднеющуюся сквозь деревья верхушку церковного шпиля, пытаясь окончательно и на все времена провести различие между познаваемым и тем, что познать нельзя? Выхватить кусок действительности, покрыть глянцем, извлеченным из собственной души, чтобы восполнить те невыразимые качества, которыми он обладает в жизни и которые утрачиваются при переносе на бумагу или холст? Годами изнурять себя работой в лаборатории среди колесиков и пробирок ради единственной капли истины, да и та носит относительный характер…

– А ты пробовал?

Мори задумался, а когда ответил, в его словах слышалась усталость, горькой нотой задержавшаяся на мгновение в сознании троих слушателей, прежде чем взлететь вверх, подобно пузырьку воздуха, устремляющегося к луне.

– Нет, это не для меня, – тихо откликнулся он. – Я родился с усталостью в душе, но со свойственным всем матерям умом, даром, которым наделены такие женщины, как Глория. И несмотря на то что я говорил и слушал, на напрасное ожидание вечной всеобщности, которая, казалось, лежит за каждым доводом и предположением, я никуда не добавил от себя ни йоты.

Глухой звук, слышавшийся уже несколько мгновений, материализовался в горестное мычание коровы-великанши и похожую на жемчужину точку прожектора. На сей раз с грохотом и стонами состав тащил за собой паровоз. Не прекращая громогласных стенаний, он пронесся мимо, обдав платформу дождем брызг и кусочками шлака.

– Ни йоты! – И снова голос Мори будто обрушился на слушателей с большой высоты. – Как немощен разум с его продвижением мелкими шажками, нерешительностью, метаниями взад-вперед и гибельными ретирадами! Он всего лишь орудие обстоятельств. Некоторые утверждают, что вселенную построил разум. Куда там! Он не создал даже парового двигателя! Паровой двигатель – детище обстоятельств, а разум – всего лишь складная линейка, которой мы измеряем бесчисленные достижения обстоятельств.

Я мог бы сослаться на современную философию, но, насколько известно, через пятьдесят лет мы, возможно, станем свидетелями, как неприятие, которым одержимы нынешние мыслители, превратится в свою противоположность, победу Христа над Анатолем Франсом… – Мгновение он находился в нерешительности, а потом продолжил свою мысль: – Но я не сомневаюсь в огромной важности, которую для себя представляю, и в необходимости самому признать эту важность… то есть уверен во всех тех вещах, со знанием которых родилась мудрая прелестная Глория, да еще в бесполезности мучительных попыток постигнуть что-либо еще.

Итак, я начал рассказывать о процессе своего развития и обучения, верно? Но я ничему не научился, да и о себе узнал немного. А если бы и узнал, то умер бы с плотно сжатыми губами и надетым на авторучку колпачком, как, впрочем, и поступают мудрейшие с тех пор… да, со времен провала одного дела… кстати сказать, дела довольно необычного. Оно имело отношение к неким скептикам, что считали себя дальновидными, совсем как мы с вами. Позвольте поведать эту историю в качестве вечерней молитвы, пока вы еще не отошли ко сну.

Давным-давно все люди на свете, наделенные великим умом и гениальностью, приняли одну веру, точнее сказать – безверие. Но их тревожила мысль, что по прошествии нескольких лет после смерти им припишут множество разных вероисповеданий, культов и пророчеств, о которых они и не помышляли. И вот они решили между собой: «Давайте соберемся и напишем великую книгу, которая будет жить вечно, высмеивая людское легковерие. Уговорим самых искусных в любовных стихах поэтов описать плотские радости и убедим наших здравомыслящих журналистов внести свой вклад в виде нескольких знаменитых любовных историй. Мы включим в книгу все самые нелепые сплетни, что сейчас в ходу среди людей. Отыщем самого сообразительного из ныне здравствующих сатириков и попросим из всех божеств, которым поклоняется человечество, создать образ одного божества. Бога, превосходящего величием всех прежних идолов и в то же время наделенного такими человеческими слабостями, что он станет притчей во языцех и поводом для насмешек во всем мире. Припишем ему все остроты и забавные случаи, суетное тщеславие и гневные выходки, в которых он, как будут думать, не отказывает себе ради развлечения. Одним словом, чтобы люди читали нашу книгу и размышляли о ней, и тогда в мире исчезнут сумасбродство и бессмыслица.

И наконец, давайте позаботимся о достоинствах стиля, которыми должна обладать книга, чтобы она жила вечно, как свидетельство нашего глубокого скептицизма и всеобъемлющей иронии».

Так они и поступили и перешли в мир иной.

А книга осталась навеки, так прекрасно она написана и изумляет фантазией и выдумками, что ей подарили те великие, гениальные умы. Они не потрудились дать книге название, но после их смерти она получила известность как Библия.

Мори закончил рассказ, и все молчали, будто околдованные влажной истомой, дремлющей в ночном воздухе.

– Я уже упоминал, что повествую историю моего развития. Однако виски с содовой успело выветриться, да и ночь на исходе. Совсем скоро повсюду начнется ужасающая трескотня: на деревьях, в домах и двух маленьких магазинчиках за станцией. В течение нескольких часов вся земля будет занята бессмысленной беготней… Ну да ладно, – закончил он со смешком, – хвала Господу, мы четверо можем обрести вечный покой с чувством, что после нас этот мир стал чуточку лучше.

Поднялся легкий ветерок, порывы которого несли слабое дуновение жизни, затихая на фоне утреннего неба.

– Твои рассуждения становятся беспорядочными и неубедительными, – сонно пробормотал Энтони. – Ты ждал одного из тех моментов чудесного озарения, с помощью которого высказываешь свои самые блистательные и содержательные умозаключения в обстановке, идеально подходящей для философской беседы. А тем временем Глория продемонстрировала дальновидную отстраненность, погрузившись в сон. Могу это утверждать с точностью, принимая во внимание факт, что она изловчилась сосредоточить весь свой вес на моем разбитом усталостью теле.

– Я заставил вас скучать? – обиженно поинтересовался Мори, с некоторым беспокойством заглядывая под навес.

– Нет, ты нас разочаровал. Выпустил столько стрел, а попал ли хоть в одну пташку?

– Пташек я оставляю Дику, – поспешно откликнулся Мори. – Моя речь беспорядочна и состоит из отдельных, не связанных между собой фрагментов.

– Меня тебе не расшевелить, – буркнул Дик. – Ум мой занят вещами земными и насущными. Слишком сильно желание принять горячую ванну, чтобы беспокоиться о смысле своей профессии и решать, какая часть человечества является фигурами, достойными жалости или презрения.

Рассвет напомнил о себе светлым пятном на востоке за рекой и прерывистым птичьим чириканьем, доносящимся с соседних деревьев.

– Без четверти пять, – вздохнул Дик. – Ждать почти час. Смотрите, двое уже отошли ко сну. – Он указал на Энтони, который смежил веки. – Сон семейства Пэтчей…

Но прошло минут пять, и, несмотря на набирающее силу птичье щебетание, его голова упала на грудь, качнулась раз, другой, третий…

Только Мори Ноубл остался бодрствовать, сидя на крыше станционного навеса. Широко раскрытые глаза с усталой сосредоточенностью всматривались в зарождающееся вдалеке утро. Он думал о призрачности идей, угасающем сиянии бытия и навязчивых мыслишках, что настырно заползали в жизнь, словно крысы в разрушенный дом. В данный момент Мори не утруждал себя переживаниями. В понедельник утром начнется работа, а чуть позже придет девушка, принадлежащая к другому классу, для которой он является смыслом жизни. И именно это ближе всего сердцу. На фоне удивительно яркого своеобразия грядущего дня казалась верхом самонадеянности некогда предпринятая попытка осуществлять мыслительный процесс с помощью такого хилого и ущербного орудия, как человеческий разум.

Взошло солнце, устремляя на землю сияющие потоки тепла; повсюду бурлила жизнь, шумно суетилась вокруг, как рой мух… Запыхтел клубами черного дыма паровоз, послышался отрывистый окрик «По вагонам!», за которым последовал звон колокола. Мори, смущаясь, заметил на себе любопытные взгляды пассажиров поезда, развозившего молоко. Потом услышал, как спорят Энтони и Глория, решая, ехать ли им в город вместе. Шумные возражения напоследок – и она уехала одна, а трое мужчин, бледные, похожие на привидений, одиноко стояли на платформе, слушая, как чумазый угольщик, что ехал в кузове грузовика, хриплым голосом воспевает летнее утро.

Глава третья

Сломанная лютня

Август, половина восьмого вечера. Окна гостиной в сером доме распахнуты настежь. Терпеливо ждут, когда затхлый от спиртного перегара и табачного дыма воздух вытеснит из помещения сонливая свежесть напоенных теплом поздних сумерек. Запах тронутых увяданием цветов, такой нежный и едва уловимый, будто уже намекает на недалекий конец лета, что наступит в положенный срок. Но август настойчиво заявляет о себе многоголосым стрекотанием сверчков у боковой веранды, а их собрат, которому удалось пробраться в дом и надежно укрыться за книжным шкафом, время от времени громко извещает о своей исключительной сообразительности и неукротимой энергии.

В комнате царит страшный беспорядок. На столе стоит блюдо с фруктами, они настоящие, но выглядят как муляж. Вокруг него выстроилась угрожающего вида батарея графинов, бокалов и переполненных пепельниц. Из них еще поднимаются волнистые струйки дыма, растворяющиеся в спертом воздухе. Не хватает только черепа для полного сходства с достойной почитания литографией. В свое время она являлась неотъемлемой принадлежностью любого богемного «логова», с благоговейным восторгом изображая детали, дополняющие представление о разгульной жизни.

Через некоторое время в радостную арию супер-сверчка вклинивается диссонансом новый звук – тоскливый вопль флейты, отверстия которой перебирают неуверенные пальцы. Совершенно ясно, что музыкант упражняется, а не играет для публики, так как время от времени неровная трель обрывается и после короткой паузы, заполненной невнятным бормотанием, мелодия звучит заново.

Как раз перед седьмым фальстартом нестройная разноголосица обогащается третьим звуком. К дому подъезжает такси. После минутной тишины снова слышится рев двигателя. Шумное отбытие такси почти заглушает шорох шагов по посыпанной гравием дорожке. По всему дому разносится надрывный вопль звонка.

Из кухни выходит маленький усталый японец, торопливо застегивая на ходу пиджак из белой парусины, какие носит прислуга. Он открывает парадную дверь, затянутую сеткой, и впускает красивого молодого человека лет тридцати, одежда которого свидетельствует о неких благих намерениях, свойственных людям на службе у человечества. Благонамеренностью дышит и весь его облик. Он окидывает комнату взглядом, в котором любопытство смешано с непоколебимым оптимизмом. При виде Таны в его глазах отражается титаническое напряжение, вызванное намерением вразумить безбожника-азиата. Зовут молодого человека Фредерик Э. Пэрамор. Он учился с Энтони в Гарвардском университете, и из-за одинаковых первых букв в фамилии в аудитории их постоянно усаживали рядом. Поверхностное знакомство имело продолжение, но после окончания учебы они ни разу не встречались.

Тем не менее Пэрамор заходит в комнату с видом человека, намеревающегося остаться на весь вечер.

Тана отвечает на вопросы гостя.

Тана (с заискивающей улыбкой). Уехари гостиниса ужинать. Назад через порчаса. Уехари поровина седьмого.

Пэрамор (рассматривая бокалы на столе). У них гости?

Тана. Да, гости. Миста Кэрамел, миста и мисса Барнс, мисс Кейн, все тут.

Пэрамор. Понятно. (С добродушным видом.) Похоже, они славно порезвились. Да, так и есть.

Тана. Не понимая.

Пэрамор. Покутили на славу.

Тана. Да-да, пири, много-много пири.

Пэрамор (деликатно меняя тему разговора). Когда я стоял у двери, из дома доносились звуки музыки. Мне не послышалось?

Тана (сдавленно хихикая). Да, я играть.

Пэрамор. На одном из японских инструментов?

Ясно, что он является подписчиком журнала «Нэшнл джиографик».

Тана. Я играй японский фре-е-ейта. Японский фре-е-ейта.

Пэрамор. И какую песню ты наигрывал? Какая-нибудь японская мелодия?

Тана (морщит лоб от неимоверного напряжения). Я играй песня поезд. Как у вас? Зерезнодорозная песня. Так говорят в моя старана. Как поезд. Ухо-о-одит. Знасит, свисток. Поехари. Идее-е-ет. У-у-у-у. Осень красивая песня в моя старана. Дети поют.

Пэрамор. Действительно, очень приятная мелодия.

В этот момент совершенно очевидно, что лишь огромное усилие воли удерживает Тану от желания немедленно броситься наверх и принести открытки, включая те шесть, напечатанных в США.

Тана. Сдерать зентремена коктейр?

Пэрамор. Нет, благодарю. Не употребляю. (Улыбается.)

Тана удаляется на кухню, оставив дверь слегка приоткрытой. Неожиданно сквозь щель снова доносится мотив японской дорожной песни. На сей раз это не просто упражнения, а полная силы вдохновенная игра. Раздается телефонный звонок. Тана поглощен музыкой и не отзывается. Трубку снимает Пэрамор.

Пэрамор. Алло… Да… Нет, его нет дома, но он вот-вот вернется. Что? Баттеруорт? Алло! Я не расслышал имя… Алло, алло, алло! А?

Телефон упорно отказывается воспроизводить членораздельные звуки. Пэрамор кладет трубку на рычаг.

В этот момент вновь звучит тема подъезжающего к дому такси, а вместе с ней появляется еще один молодой человек с чемоданом в руках. Он открывает парадную дверь без предварительного звонка.

Мори (уже в прихожей). Эй, Энтони! Ау! (Заходит в зал и видит Пэрамора.) Добрый вечер.

Пэрамор (всматриваясь в его лицо). Неужели… Уж не Мори ли Ноубл?

Мори. Он самый. (Подходит ближе и протягивает руку.) Как дела, старина? Сто лет не виделись.

Лицо Пэрамора вызывает смутные ассоциации с Гарвардом, но Мори не уверен в своих предположениях. Если он когда и знал имя, то давно забыл. Пэрамор проявляет достойное похвалы понимание ситуации и с тактичным великодушием спасает положение.

Пэрамор. Неужели забыли Фреда Пэрамора? Мы вместе изучали историю в классе Анка Роберта.

Мори. Разве можно забыть? Анк, то есть Фред… Фред был… То есть Анк был потрясающий старикан, да?

Пэрамор (шутливо кивает). Да, замечательный старик. Во всех отношениях замечательный.

Мори (после короткой паузы). Да, был… А где же Энтони?

Пэрамор. Слуга-японец сказал, что он уехал ужинать в какую-то гостиницу.

Мори (глядя на часы). Давно?

Пэрамор. Полагаю, да. Японец говорит, они скоро вернутся.

Мори. А не выпить ли нам пока?

Пэрамор. Нет, благодарю. Я не употребляю. (Улыбается.)

Мори. Не возражаете, если я выпью? (Зевая, наливает себе из бутылки.) А чем вы занимались после колледжа?

Пэрамор. О, много чем. Вел очень активную жизнь. Где только не побывал. (Его тон подразумевает все, что угодно, от охоты на львов до организованной преступности.)

Мори. А в Европе бывали?

Пэрамор. К сожалению, не бывал.

Мори. Думаю, мы все туда скоро отправимся.

Пэрамор. Вы действительно так считаете?

Мори. Разумеется! Страну два года кормят сенсациями, вот народ и забеспокоился. Всем не терпится поразвлечься.

Пэрамор. Значит, вы не верите, что на карту поставлены идеалы?

Мори. Какие там идеалы. Иногда люди испытывают потребность в острых ощущениях.

Пэрамор (сосредоточенно). Все это очень интересно, то, что вы говорите. А я вот беседовал с одним человеком, который там побывал…

В течение последовавшего монолога, который читатель дополнит сам фразами наподобие «Видел своими глазами», «Великий дух Франции» и «Спасение цивилизации», Мори сидит с полуопущенными веками, явно испытывая скуку.

Мори (при первой подвернувшейся возможности). Кстати, известно ли вам, что в доме германский шпион?

Пэрамор (опасливо улыбаясь). Вы серьезно?

Мори. Абсолютно серьезно. Считаю своим долгом вас предупредить.

Пэрамор (поверил). Гувернантка?

Мори (шепчет, показывая большим пальцем в сторону кухни). Тана! Это не настоящее имя. Мне известно, что он регулярно получает почту на имя лейтенанта Эмиля Танненбаума.

Пэрамор (стараясь выглядеть снисходительно). Вы меня разыгрываете?

Мори. Возможно, я обвиняю его зря. Но вы так и не рассказали, чем занимаетесь?

Пэрамор. Ну, вообще-то я пишу.

Мори. Беллетристику?

Пэрамор. Нет, документальную литературу.

Мори. А что это такое? Художественный вымысел, основанный на фактах?

Пэрамор. О, я ограничиваюсь одними фактами. Много работаю в системе социального обслуживания.

Мори. А!

Его взгляд становится подозрительным. С таким же успехом Пэрамор мог назваться карманником-любителем.

Пэрамор. В настоящее время я занимаюсь социальным обслуживанием в Стэмфорде. И только на прошлой неделе узнал от кого-то, что Энтони Пэтч живет по соседству.

Беседу прерывает доносящийся с улицы шум, который можно безошибочно определить как разговор представителей обоих полов, перемежающийся смехом. В комнату толпой заходят Энтони, Глория, Ричард Кэрамел, Мюриэл Кейн, Рейчел Барнс и Родман Барнс, ее муж. Вновь прибывшие дружно бросаются к Мори и отвечают невпопад «Чудесно!» на его обращенное ко всей компании приветствие. Тем временем Энтони направляется к гостю.

Энтони. Вот, черт возьми, не ожидал! Здравствуй. Страшно рад тебя видеть.

Пэрамор. А уж я-то как рад встрече, Энтони. Я обосновался в Стэмфорде, вот и решил к тебе заехать. (Шаловливо.) Мы вечно вынуждены работать до седьмого пота, а стало быть, имеем право отдохнуть пару часиков.

Энтони тщетно старается вспомнить имя гостя. Это стоит неимоверного напряжения сродни родовым потугам. Наконец память разрешается от бремени коротким словом «Фред», и Энтони поспешно строит предложение «Рад встрече, Фред!». Вся компания умолкает, ожидая, когда представят гостя. Мори может прийти на выручку, но предпочитает наблюдать за сценой с нескрываемым злорадством.

Энтони (в отчаянии). Леди и джентльмены, знакомьтесь, это… Это Фред.

Мюриэл (с легкомысленной любезностью). Привет, Фред!

Ричард Кэрамел и Пэрамор называют друг друга по имени, как добрые приятели. Последний припоминает, что Дик был на курсе одним из тех, кто ни разу не удостоил его беседы. Дик по глупости считает, что ранее встречался с Пэрамором в доме у Энтони.

Три молодые дамы поднимаются наверх.

Мори (вполголоса Дику). Не виделся с Мюриэл со свадьбы Энтони.

Дик. Она сейчас в расцвете, а ее последнее любимое изречение: «Я же говорила!»

Энтони некоторое время мучительно подыскивает темы для разговора с Пэрамором и наконец делает попытку привлечь к беседе остальных гостей, предлагая всем выпить.

Мори. Я успел хорошенько причаститься к этой бутыли. Начал с градусов и закончил названием завода. (Показывает вышеназванные слова на этикетке.)

Энтони (обращаясь к Пэрамору). Невозможно угадать, когда эта парочка снова нагрянет в дом. Попрощался с ними как-то в пять вечера, а они, дьявол их забери, опять заявились в два ночи. Наняли в Нью-Йорке большой автомобиль для туристических поездок, который довез их до самого порога, и вывалились оттуда, разумеется, пьяные вдрызг.

Пэрамор с почтительным восторгом рассматривает обложку книги, которую держит в руках. Мори и Дик переглядываются между собой.

Дик (с простодушным видом обращается к Пэрамору). Вы работаете в городе?

Пэрамор. Нет, в поселении на Лэрд-стрит в Стэмфорде. (Обращается к Энтони.) Ты и представить не можешь, какая страшная нищета в этих городишках в Коннектикуте. Итальянцы и другие иммигранты. В основном католики, а потому очень сложно найти с ними общий язык.

Энтони (вежливо). Высокий уровень преступности?

Пэрамор. Не столько преступности, сколько невежества и грязи.

Мори. По-моему, всех невежд и грязнуль следует немедленно подвергать казни на электрическом стуле. Что до преступников – я за них горой… существенно разнообразят жизнь, придают некую остроту. Только вот беда, если заниматься истреблением невежества, начать придется с первых семейств в стране, потом взяться за дельцов кинобизнеса и наконец добраться до конгресса и духовенства.

Пэрамор (с натянутой улыбкой). Я имел в виду более фундаментальное невежество… взять хотя бы язык.

Мори (глубокомысленно). Да, тяжко. Бедняги даже не могут следить за новинками поэзии.

Пэрамор. Только проработав в поселении несколько месяцев, начинаешь понимать весь ужас сложившейся ситуации. Как сказал наш секретарь в одной из бесед, если не мыть руки, грязи под ногтями не видно. Разумеется, мы уже привлекаем большое внимание общественности.

Мори (грубо). Как сказал бы ваш секретарь, если набить в камин бумаги, несколько секунд она будет ярко гореть.

В этот момент к компании, в сопровождении двух подруг, присоединяется Глория. Она искусно подкрашена и жаждет всеобщего восхищения и развлечений. Некоторое время ведется обрывочный разговор. Глория отзывает Энтони в сторонку.

Глория. Энтони, пожалуйста, не пей много.

Энтони. А что?

Глория. Потому что, напившись, ты становишься ужасно глупым.

Энтони. О господи! Что на сей раз?

Глория (после короткой паузы, во время которой она холодно смотрит в глаза мужу). Вопросов несколько. Прежде всего почему ты упорно оплачиваешь все расходы? У обоих джентльменов денег побольше, чем у тебя!

Энтони. Но, Глория, они же мои гости!

Глория. Это не повод платить за бутылку шампанского, которую разбила Рейчел Барнс. Дик попытался оплатить второй счет за такси, но ты не позволил.

Энтони. Но, Глория…

Глория. Когда нам постоянно приходится продавать облигации, чтобы уладить счета, самое время отказаться от щедрых жестов. Кроме того, не стоит уделять так много внимания Рейчел Барнс. Ее мужу твое поведение нравится не больше, чем мне!

Энтони. Но, Глория…

Глория (сердито передразнивает). Но Глория! Этим летом подобные вещи случаются слишком уж часто – с каждой хорошенькой женщиной, что попадается тебе на глаза. Это уже входит в привычку, и я не собираюсь терпеть подобное безобразие! Желаешь заводить любовные интрижки на стороне? Что ж, отплачу тебе той же монетой. (Потом, будто ее внезапно осенило.) Да, кстати, этот Фред не окажется еще одним Джо Халлом?

Энтони. О господи! Да нет же! Наверное, он явился клянчить денег для своей паствы и хочет, чтобы я попросил их у деда.

Глория отворачивается от крайне удрученного Энтони и возвращается к гостям. Всех присутствующих к девяти часам вечера можно разделить на две группы: тех, кто пил без перерыва, и тех, кто пил мало или не употреблял спиртного вообще. Во второй группе оказываются супруги Барнсы, Мюриэл и Фредерик Пэрамор.

Мюриэл. Жаль, я не умею писать. Столько мыслей в голове, но, как ни стараюсь, не могу облечь их в слова.

Дик. Совсем как Голиаф. «Понимаю, что чувствует Давид, а выразить словами не могу». Его высказывание филистимляне тут же сделали своим девизом.

Мюриэл. Что-то до меня не доходит. Наверное, глупею к старости.

Глория (шаткой походкой бродит среди гостей, как захмелевший ангел). Если кому-то хочется поесть, в столовой еще остались пирожные.

Мори. Ненавижу викторианские завитушки, которыми их снабдили.

Мюриэл (с неуемной веселостью). Ну, я скажу, вы и нализались, Мори.

Грудь Мюриэл по-прежнему подобна мостовой. Девушка с готовностью подставляет ее под копыта проезжих жеребцов, надеясь, что их железные подковы высекут хотя бы искру романтической страсти среди всеобщего мрака…

Супруги Барнсы и Пэрамор заняты беседой на высоконравственную тему. Обсуждаемый предмет столь возвышен, что мистер Барнс уже в течение нескольких минут пытается ускользнуть на территорию, более подверженную пороку, которая находится в районе дивана. Трудно назвать причины, задерживающие Пэрамора в сером доме. Возможно, это обычная вежливость или праздное любопытство. Не исключено, что он намерен написать впоследствии социологический отчет и с этой целью анализирует процесс разложения американского общества.

Мори. Фред, полагаю, вы человек широких взглядов.

Пэрамор. Так оно и есть.

Мюриэл. И я тоже. В моем понимании все религии равны и все такое.

Пэрамор. В каждой религии есть что-то хорошее.

Мюриэл. Я католичка, но честно признаюсь – не слишком ревностная.

Пэрамор (проявляя недюжинное терпение). Католическая религия очень… очень влиятельная религия.

Мори. Ну, человек таких широких взглядов просто обязан испытать бурю возвышенных чувств и прилив оптимизма, что таит в себе этот коктейль.

Пэрамор (с вызывающим видом берет бокал). Благодарю. Пожалуй, попробую… один.

Мори. Один? Неслыханное безобразие! У нас тут встреча выпускников тысяча девятьсот десятого года, а ты не желаешь хотя бы для приличия малость набраться. Ну же, смелее!

Выпьем за здоровье короля Карла,

Выпьем за здоровье короля Карла,

Кубок скорее неси…

Пэрамор с воодушевлением подпевает.

Мори. Наполни бокал, Фредерик! Ведь хорошо известно, что все в мире подчиняется велению природы, а тебя она решила сотворить отъявленным пьяницей.

Пэрамор. Если человек умеет пить, как истинный джентльмен…

Мори. А что такое джентльмен?

Энтони. Кто никогда не вкалывает булавки под лацкан пиджака.

Мори. Чепуха! Социальный статус человека определяется количеством хлеба, который он съедает в сандвиче.

Дик. Кто предпочитает первое издание книги последнему выпуску газеты.

Рейчел. И ни при каких обстоятельствах не создает впечатления наркомана.

Мори. Американец, способный поставить на место дворецкого-англичанина и убедить, что именно он и является джентльменом.

Мюриэл. Человек из хорошей семьи, который закончил Йель, Гарвард или Принстон, при деньгах, искусный танцор и все такое.

Мори. Наконец-то мы слышим идеальное определение! Кардинал Ньюмен о таком и мечтать не смеет.

Пэрамор. Полагаю, этот вопрос нужно рассматривать в более широком смысле. Не Авраам ли Линкольн сказал, что джентльмен – это тот, кто никогда не причинит боли ближнему?

Мори. Думаю, слова принадлежат генералу Людендорфу.

Пэрамор. Вы, разумеется, шутите.

Мори. Выпей-ка еще.

Пэрамор. Мне больше не стоит. (Понизив голос, шепчет, чтобы никто не услышал, кроме Мори.) Должен признаться, это всего третий бокал в моей жизни. Ну, что теперь скажете?

Дик заводит патефон. Мюриэл тут же вскакивает с места и начинает раскачиваться из стороны в сторону. Она сгибает руки в локтях, выставляя их вперед, как рыбьи плавники.

Мюриэл. Ах, давайте уберем ковры и потанцуем!

Услышав это предложение, Энтони и Глория в душе стонут, но кисло улыбаются, выражая согласие.

Мюриэл. Ну же, лентяи! Поднимайтесь и двигайте мебель.

Дик. Подождите, дайте допить.

Мори (полон решимости осуществить свои намерения в отношении Пэрамора). Слушайте меня! Давайте наполним бокалы, выпьем, а потом и потанцуем.

Волна протеста разбивается, столкнувшись со скалой, коей является неумолимый Мори.

Мюриэл. Ну вот, теперь у меня голова идет кругом.

Рейчел (тихим голосом обращается к Энтони). Глория просила держаться от меня подальше?

Энтони (сконфуженно). Нет, что вы! И речи не было.

Рейчел одаривает его загадочной улыбкой. За два года ее красота приобрела холодную элегантность.

Мори (поднимая бокал). Выпьем за поражение демократии и падение христианства.

Мюриэл. Да ну вас!

Она бросает на Мори насмешливо-осуждающий взгляд, а затем выпивает содержимое бокала. Все пьют, испытывая при этом разную степень затруднения.

Мюриэл. Очистить пол!

Энтони и Глория понимают, что испытания не избежать, смиряются и включаются в работу. Передвигаются столы, громоздятся друг на друга стулья, скатываются ковры и бьются лампочки. Наконец мебель свалена вдоль стен безобразными грудами, и в центре комнаты освобождается площадка футов в восемь.

Мюриэл. Ах, включите музыку!

Мори. Тана исполнит любовную песню специалиста по глазам, уху, горлу и носу.

Среди некоторого замешательства, вызванного уходом Таны на покой, ведутся необходимые приготовления к спектаклю. Облаченного в пижаму Тану с флейтой в руке заворачивают в стеганое одеяло и водружают в кресло, которое стоит на столе. Японец представляет собой смехотворное зрелище. Пэрамор уже заметно опьянел и настолько захвачен представлением, что это лишь усиливает эффект. Он самозабвенно копирует жесты персонажей из комиксов и даже позволяет себе время от времени икать.

Пэрамор (обращается к Глории). Не желаете со мной потанцевать?

Глория. Нет, сэр! Хочу исполнить лебединый танец. А вы умеете?

Пэрамор. Конечно. Умею все танцы.

Глория. Прекрасно. Идите с того конца комнаты, а я – вот с этого.

Мюриэл. Поехали!

И тут из бутылок начинает расползаться во все стороны затаившееся до поры до времени безумие. Тана бродит по извилистым лабиринтам дорожной песни, заунывное «тутл-тут-тут» сливается с тоскливыми каденциями «Бедняжка бабочка (тинк-атинк) замерла на цветке», которые льются из патефона. Обессилев от смеха, Мюриэл только отчаянно цепляется за Барнса. А тот танцует с мрачной стойкостью армейского офицера, топчась на одном месте без тени улыбки на лице. Энтони вслушивается в шепот Рейчел, стараясь не привлечь внимания Глории…

Но абсурдное, невероятное в своей театральности событие уже вот-вот свершится. Один из тех случаев, когда жизнь вдруг решает подражать литературным образцам самого низкого пошиба. Пэрамор старается превзойти Глорию и, когда шабаш достигает апогея, начинает кружиться по комнате. Он все кружится, кружится, кружится, стремительнее и стремительнее… спотыкается, умудряется устоять на ногах и снова спотыкается, а затем падает в направлении коридора… и едва не оказывается в объятиях старого Адама Пэтча, чье появление осталось незамеченным среди царящего в комнате столпотворения.

Адам Пэтч очень бледен. Он опирается на трость. Человек, который его сопровождает, не кто иной, как Эдвард Шаттлуорт, и именно он хватает Пэрамора за плечо, изменяя траекторию его свободного полета и отводя удар от почтенного филантропа.

Промежуток времени, потребовавшийся для установления тишины, которая опускается на комнату подобно чудовищному занавесу, вероятно, длится минуты две. Хотя по их прошествии продолжает издавать квакающие звуки патефон, а ноты дорожной японской песни падают капельками из флейты Таны. Из девяти присутствующих только Барнс, Пэрамор и Тана не знакомы с личностью вновь прибывшего. И ни одному из девятерых неведомо, что сегодня утром Адам Пэтч сделал взнос в размере пятидесяти тысяч долларов, которые пойдут на дело запрещения спиртных напитков во всей стране.

Честь нарушить сгущающуюся тишину принадлежит Пэрамору. И он изрекает совершенно немыслимую фразу, которая, подобно морскому приливу, возносит его на вершину безнравственности.

Пэрамор (торопливо отползая на четвереньках в сторону кухни). Я не гость… Я тут на работе.

И снова комната погружается в тишину. На сей раз гнетущую и еще больше утяжеленную передающимися друг другу дурными предчувствиями. Рейчел не выдерживает и нервно хихикает. Дик осознает, что без конца повторяет строчку из Суинберна, которая по нелепому совпадению подходит к сложившейся ситуации: «Один цветок, поблекший, бездыханный».

…Среди всеобщего молчания слышится голос Энтони, трезвый и сдавленный. Он что-то говорит Адаму Пэтчу. Потом и он умолкает.

Шаттлуорт (с жаром). Ваш дедушка решил, что ему следует приехать и взглянуть на дом. Я позвонил из Рая и предупредил.

Во время очередной паузы раздаются короткие сдавленные вздохи неизвестного происхождения. Энтони стоит бледный как мел. Глория, приоткрыв рот, смотрит остановившимся, полным ужаса взором на старика. Никто не улыбается. Ой ли? Или все-таки у Брюзги Пэтча чуть вздрагивают губы, обнажая два ровных ряда редких зубов? Тихо, но отчетливо он произносит четыре слова.

Адам Пэтч. Теперь едем обратно, Шаттлуорт.

И все. Старик поворачивается и, опираясь на трость, проходит по коридору. Потом выходит через парадную дверь. Его неуверенные шаги, словно посланное дьяволом предзнаменование беды, шуршат по посыпанной гравием дорожке, освещенной сиянием августовской луны.

Ретроспектива

Оказавшись в отчаянной ситуации, супруги напоминали пару золотых рыбок в аквариуме, из которого вылили всю воду, и теперь они даже не могут подплыть друг к другу.

В мае Глории исполнялось двадцать шесть лет. По ее словам, она всего лишь стремилась как можно дольше оставаться юной красавицей, веселой, счастливой и беззаботной, иметь деньги и любовь. Одним словом, хотела того же, что и большинство женщин, только ее желания выражались ярче и с большей страстностью. Уже пошел третий год после замужества. Поначалу дни протекали в ничем не омраченном взаимопонимании, которое порой переходило в исступленную восторженность и рождало чувство гордости за обладание любимым человеком. Случались и короткие периоды неприязни, и невнимательность, но уже к полудню от них не оставалось и следа. Так продолжалось полгода.

Потом безмятежная радость померкла, подернулась налетом скуки, и очень редко, при вспышках ревности или после вынужденной разлуки возвращалась прежняя страсть с бурей чувств и неизменным единением двух душ.

Теперь Глория могла в течение целого дня испытывать ненависть к мужу и злиться без видимой причины всю неделю. На смену любви и чувству близости пришли взаимные упреки, которым всячески потворствовали, превращая чуть ли не в развлечение. Случалось, вечером, отходя ко сну, они старались вспомнить, кто первым затеял ссору и кому наутро полагается чувствовать себя обиженным. К концу второго года супружеской жизни в их отношениях появились две новые особенности. Глория вдруг поняла, что Энтони может проявлять полное безразличие, которое носило мимолетный характер, будто в полудреме, от которой, впрочем, уже нельзя пробудить нежным словом, прошептанным на ухо, или особенной, только для него предназначенной улыбкой. Случались дни, когда казалось, что муж задыхается от ее ласк. Все происходящие перемены Глория замечала, но никогда в этом себе не признавалась.

А совсем недавно осознала, что, несмотря на обожание, ревность, готовность рабски подчиняться мужу и гордость за него, она испытывает к Энтони глубокое презрение. И презрение как-то незаметно стало примешиваться ко всем остальным чувствам… Все это называлось любовью, жизненно важной женской иллюзией, которая избрала своим объектом Энтони одним апрельским вечером много месяцев назад.

Что до Энтони, то, невзирая на упомянутые перемены, только Глория по-прежнему занимала главное место в его жизни. Потеряй он сейчас жену, и утрата сломила бы его, превратив в горемыку, который до конца дней живет слезливыми воспоминаниями. Теперь он редко проводил наедине с Глорией целый день и больше не получал удовольствия от ее компании. Все чаще Энтони предпочитал присутствие третьих лиц. Случались моменты, когда он чувствовал, что если не останется один, то просто сойдет с ума. А несколько раз испытывал настоящую ненависть к жене. Находясь под хмельком, он мог ненадолго увлечься другими женщинами. Пока это были всего лишь всплески чувственности, стремящейся к новым ощущениям, которые легко подавлялись.

Той весной и летом они мечтали о будущем счастье, как отправятся в путешествие по южным краям, а потом возвратятся в роскошный особняк к предполагаемым идиллическим детям. Затем Энтони займется дипломатией или политикой, где свершит нечто замечательное и важное, и в конце концов они станут седовласой парой (с изумительно красивой сединой на шелковистых волосах), купаясь в лучах безоблачной славы, почитаемые буржуазией страны…

Обычно подобные разговоры начинались со слов «когда мы получим свои деньги»; все надежды основывались именно на мечтах, а не на реальной жизни, которая не приносила удовлетворения и становилась все более беспорядочной. Хмурым утром, когда шутки прошлой ночи воспринимались как непристойность, лишенная остроумия и достоинства, они все еще могли извлечь на свет божий общие надежды, перебрать их, а потом, улыбнувшись друг другу, решить все сомнения лаконичной, но искренней фразой, которой Глория, следуя учению Ницше, выражала протест: «А, все равно!»

Положение дел ощутимо ухудшалось. Все чаще вставал вопрос денег, принимая все более угрожающий характер и усиливая раздражение; пришло понимание, что спиртное стало неотъемлемой частью увеселений – вполне обычное явление для британской аристократии лет сто назад, но вызывающее некоторую тревогу в обществе, настойчиво стремящемся к умеренности и благоразумию. Кроме того, они оба слегка ослабли духом, и это выражалось не столько в поступках, сколько в отношении к окружающему миру, которое претерпело едва уловимые изменения. Так, у Глории зародилась одна особенность характера, до недавнего времени совершенно ненужная. Пока в виде незавершенного эскиза, но уже можно было безошибочно определить, что это совесть, всегда вызывавшая у нее стойкое отвращение. Это событие совпало с медленным угасанием физической отваги.

И вот в то августовское утро после неожиданного визита Адама Пэтча они проснулись с подступающей к горлу тошнотой, разбитые и разочарованные в жизни, способные испытывать только одно всепоглощающее чувство – страх.

Паника

– Ну и что дальше? – Энтони сидел в кровати и смотрел сверху вниз на жену. Уголки губ удрученно опущены, голос глухой и вымученный.

Вместо ответа Глория поднесла ко рту руку и принялась сосредоточенно грызть палец.

– Доигрались, – продолжил он после недолгого молчания. Глория по-прежнему не отвечала, и это начинало раздражать. – Почему ты молчишь?

– А что ты хочешь от меня услышать?

– Твое мнение.

– Его нет.

– Тогда прекрати кусать палец!

Последовала короткая сбивчивая перепалка, в ходе которой выяснялось, способна ли Глория вообще составить свое мнение. Для Энтони было очень важно, чтобы жена громко высказалась по поводу случившейся прошлой ночью катастрофы. Ее молчание расценивалось как попытка возложить всю ответственность на него. Глория же, в свою очередь, не видела необходимости в словах, а создавшаяся ситуация просто требовала, чтобы она грызла палец, как нервное дитя.

– Нужно уладить с дедом это проклятое недоразумение, – заявил Энтони, стараясь скрыть растерянность за показной уверенностью. Новое, едва зародившееся чувство уважения выразилось словом «дед» вместо привычного «дедушка».

– Ничего не выйдет, – категорично заявила Глория. – Ни сейчас, ни потом. Он не простит тебя до конца жизни.

– Возможно, и не простит, – с несчастным видом согласился Энтони. – И все-таки можно попытаться как-то реабилитировать себя. Дать обещание исправиться, ну и все в таком роде…

– Он выглядит больным, – перебила Глория. – Весь мучнисто-бледный.

– Он и правда болен. Я же говорил об этом еще три месяца назад.

– Лучше бы он умер на прошлой неделе! – с обидой выпалила Глория. – Бесчувственный старый дурак!

Ни один из них даже не улыбнулся.

– Послушай, что я тебе скажу, – продолжила Глория уже спокойнее, – если еще раз замечу, что ты любезничаешь с другой женщиной, как вчера с Рейчел Барнс, я тебя брошу. Просто возьму и уйду, вот так! Не собираюсь терпеть подобные мерзости!

Энтони не на шутку струсил.

– Не говори глупости! – запротестовал он. – Ты же знаешь, для меня на свете не существует других женщин, кроме тебя. Просто не существует, милая…

Его попытка сыграть на струнах нежности бесславно провалилась – на переднем плане с новой силой обозначилась куда более серьезная угроза.

– А что, если поехать к нему, – рассуждал Энтони, – и покаяться, употребив подходящие цитаты из Библии? Якобы я слишком долго блуждал в потемках, встав на неправедный путь. И вот наконец прозрел и увидел свет… – Он оборвал свою речь и с капризным видом глянул на жену. – Интересно, как бы он поступил?

– Не знаю.

Глорию мучил вопрос, хватит ли у их гостей сообразительности и такта уехать сразу после завтрака.

Прошла неделя, а Энтони все никак не мог собраться с мужеством и нанести визит в Тэрритаун. Сама перспектива этого путешествия вызывала отвращение, и если бы не постоянное давление со стороны жены, он ни за что бы туда не поехал. Однако за последние три года ослабла не только его воля, но и способность сопротивляться настойчивым просьбам. Глория заставила мужа поехать в Тэрритаун, заявив, что вполне достаточно выждать неделю и дать время, чтобы гнев деда остыл. Ждать дольше – непростительная ошибка, которая даст старику лишний шанс укрепиться в своем враждебном чувстве к внуку.

Дрожа от страха, он пустился в путь… и зря потратил время. Адаму Пэтчу нездоровилось, о чем не преминул сообщить кипящий негодованием Шаттлуорт. Были даны четкие распоряжения никого не пускать к больному. Под мстительным взором бывшего лекаря, считавшего джин панацеей от всех бед, Энтони сдал позиции. Чуть ли не крадучись он шел к такси и только в поезде вновь обрел толику собственного достоинства, с мальчишеской радостью убегая к своим сказочным замкам, которые сулили утешение, по-прежнему сияя в воображении манящими высокими башнями.

Энтони вернулся в Мариэтту, где Глория встретила его презрительной насмешкой. Почему он не прорвался к деду силой? Она сама именно так бы и поступила.

Супруги стали обдумывать письмо к старику и после многочисленных поправок наконец написали и отправили адресату. В письме наряду с извинениями предпринимались нелепые попытки оправдаться. Ответа не последовало.

И вот наступил сентябрьский день, когда солнце чередуется с дождем. Только солнце больше не грело, а дождь не приносил свежести. В тот день супруги покинули серый дом, который видел расцвет их любви. Четыре дорожных сундука и три угрожающего вида корзины возвышались посреди пустой комнаты, где два года назад они предавались томной неге и мечтали, далекие от суеты окружающего мира и всем довольные. Комната откликнулась гулким эхом. Глория, одетая в новое коричневое платье, отороченное мехом, сидела на сундуке и молчала, а Энтони нервно расхаживал взад-вперед и курил в ожидании грузовика, который должен отвезти вещи в город.

– Что это? – требовательным голосом спросила Глория, указывая на альбомы, лежавшие поверх корзины.

– Моя старая коллекция марок, – робко признался Энтони. – Забыл упаковать.

– Энтони, но ведь глупо таскать их за собой.

– Ну, я их просматривал прошлой весной, когда мы уезжали из квартиры, и решил не сдавать на хранение.

– Неужели нельзя это продать? Или у нас мало хлама?

– Прости, – покорно откликнулся он.

К порогу с грохотом подкатил грузовик. Глория с вызовом погрозила пустым стенам кулачком.

– Как я рада, что уезжаю! – выкрикнула она. – Господи, как же я ненавижу этот дом!

Итак, блистательная красавица отправилась в Нью-Йорк в сопровождении мужа. И прямо в поезде, уносившем их от серого дома, супруги затеяли ссору. Горькие упреки Глории сыпались с той же неотвратимой частотой и регулярностью, что и станции, которые мелькали за окном.

– Ну не сердись, – жалобным голосом упрашивал Энтони. – Ведь, в конце концов, у нас ничего не осталось, кроме друг друга.

– Большую часть времени мы лишены и этого! – выкрикнула Глория.

– Когда же такое было?

– Много раз, начиная со случая на платформе в Редгейте.

– Уж не хочешь ли сказать…

– Не хочу, – холодно перебила Глория. – Не хочу копаться в прошлом. Было и прошло, но, уходя, что-то с собой унесло.

Она оборвала речь на полуслове. Энтони тоже сидел молча, растерянный и подавленный. Проносились друг за другом однообразные серые станции: Мамаронек, Ларчмонт, Рай, Пелэм, между которыми разбросаны унылые пустоши, безрезультатно претендующие на звание сельского пейзажа. Энтони вспомнил, как однажды летним утром они выехали из Нью-Йорка и отправились на поиски счастья. Возможно, они и не надеялись его найти, и все же сам процесс поиска оказался самым счастливым временем в жизни. Получается, что жизнь – это определенный подбор декораций вокруг каждого человека, и если его нет, наступает катастрофа. Нет ни отдыха, ни покоя. Он потратил много времени, стремясь плыть по течению и предаваться мечтам. Только никому еще не удавалось уберечься от водоворота, где все мечты превращаются в причудливые кошмары, вызванные неуверенностью и сожалениями.

Пелэм! В Пелэме они поссорились, потому что Глории захотелось сесть за руль. Когда она нажала ножкой на педаль газа, машина резко рванула вперед, а их головы дружно откинулись назад, как у двух марионеток, связанных одной ниточкой.

Бронкс… скопление домов, поблескивающих под солнцем, которое, прорываясь сквозь необъятные сияющие небеса, роняет потоки света на улицы. Нью-Йорк Энтони считал своим домом. Город роскоши и тайны, бессмысленных надежд и причудливых мечтаний. Здесь, на окраинах, в холодных лучах заката высились нелепые оштукатуренные дворцы и, зависнув на мгновение в застывшем нереальном мире, ускользали вдаль, уступая место неразберихе на Гарлем-Ривер. В сгущающихся сумерках поезд проезжал мимо оживленных, исходящих потом улиц Верхнего Ист-Сайда. И каждая, мелькнув за окном вагона, словно промежуток между спицами гигантского колеса, как сокровенную тайну открывала жизнерадостную красочную картину с неугомонными ребятишками из бедных семей. Собравшись стайками, дети копошились, будто муравьи на дорожках, посыпанных красным песком. Из окон многоквартирных домов, что сдаются в аренду, выглядывали их тучные луноликие матери, словно плеяды звезд на убогом в своей нищете небосклоне. Женщины, своим несовершенством напоминающие неограненные драгоценные камни, женщины, уподобившиеся овощам, женщины, похожие на огромные мешки с омерзительно грязным бельем.

– Мне нравятся эти улицы, – будто размышляя вслух, произнес Энтони. – Возникает чувство, что здесь идет спектакль, поставленный специально для меня. Но стоит пройти мимо, и все прекратят прыгать и веселиться. Станут печальными, вспомнив о своей бедности, а потом с поникшими головами разбредутся по домам. Подобное ощущение часто возникает за границей, а на родине – очень редко.

Внизу, на оживленной улице с высокими домами он прочел на вывесках магазинов с десяток еврейских фамилий. В дверях каждого магазинчика стоял темноволосый маленький человечек, пристально наблюдающий за прохожими. В его глазах светились подозрительность, гордыня, алчность и изворотливый ясный ум. Нью-Йорк… Энтони уже не мог представить его без этих людей, постепенно расползающихся по городу. Маленькие магазинчики росли, расширялись, сливались и переезжали. Распространяясь во всех направлениях, следили хищным ястребиным взором за бурлящей вокруг жизнью, не упуская ни одной самой мелкой детали с поистине пчелиной кропотливостью. Зрелище впечатляло и впоследствии обещало стать грандиозной картиной.

Голос Глории ворвался в его размышления и, как ни странно, прозвучал им в унисон:

– Интересно, где провел это лето Блокмэн?

Квартира

После свойственной юности уверенности наступает неимоверно запутанный и сложный период. У продавца газированной воды этот период так короток, что проходит почти незаметно. Люди, занимающие более высокие ступени на общественной лестнице, стараются как можно дольше сберечь все тонкости отношений и «непрактичные» представления о честности и порядочности. Но к тридцати годам это занятие становится слишком обременительным, и все, что казалось до сих пор неизбежным и сбивающим с толку, постепенно отходит на задний план, приобретая все более расплывчатые очертания. Наползает повседневность и, подобно сумеркам, спускающимся на суровый ландшафт, сглаживает резкие линии и делает картину приемлемой. В своем запутанном многообразии жизнь неуловимо переменчива, и всякий раз, когда наносится урон жизненным силам, происходит пересмотр ценностей. И вот уже кажется, что нельзя извлечь урока из прошлого, чтобы идти с ним дальше в будущее, и тогда утрачивается способность к душевным порывам, нас уже невозможно ни в чем убедить, и не интересно, где находится тонкая грань между моралью и безнравственностью. Понятие честности заменяется общепринятыми правилами поведения, и стабильность ценится выше романтических чувств, а мы сами неосознанно превращаемся в прагматиков. И лишь очень немногим суждено и дальше копаться в разнообразных нюансах человеческих отношений, но и они занимаются этим лишь в специально отведенные часы.

Энтони Пэтч перестал быть личностью с авантюрным, пытливым складом ума и превратился в человека, находящегося во власти предрассудков и предубеждений, со страстным стремлением к безмятежному душевному покою. Постепенное перерождение происходило в течение последних семи лет и ускорилось чередой опасений и страхов, хищно впившихся в сознание. В первую очередь возникло чувство потери, всегда дремавшее в сердце и пробудившееся в силу создавшихся обстоятельств и положения, в котором он оказался. В минуты, когда Энтони чувствовал себя особенно незащищенным и уязвимым, его преследовала мысль, что жизнь в конечном итоге, возможно, не лишена смысла. Перешагнув двадцатилетний рубеж, Энтони первое время по-прежнему считал бесполезными все попытки что-либо изменить и видел великую мудрость в отрицании. Уверенность подкреплялась философскими учениями, которыми он неизменно восхищался. А кроме того, общением с Мори Ноублом и впоследствии с женой. И все же возникали ситуации – как, например, перед первой встречей с Глорией или после предложения деда отправиться в Европу военным корреспондентом, – когда неудовлетворенность едва не толкнула его на созидательный шаг.

Однажды, перед окончательным отъездом из Мариэтты, небрежно перелистывая «Бюллетень выпускников Гарварда», Энтони наткнулся на колонку, где говорилось о достижениях его ровесников, окончивших университет около шести лет назад. Действительно, большинство из них занимались бизнесом, а несколько человек приобщали язычников в Китае или Америке к расплывчатым догмам протестантизма; но, как выяснилось, были и такие, чья созидательная деятельность не имела ничего общего ни с синекурами, ни с повседневной рутиной. Например, Келвин Бойд. Едва закончив медицинский колледж, он открыл новое средство для лечения тифа, а потом отправился за океан, где пытался смягчить последствия отдельных цивилизованных санкций, которые великие державы применили к Сербии. Был еще Юджин Бронсон, чьи статьи в «Нью демокраси» характеризовали его как человека с мышлением, выходящим за рамки пошлых понятий своевременности и повсеместно распространенной истерии. Студента по имени Дейли однажды выгнали с факультета некого респектабельного университета за пропаганду марксистских доктрин в аудитории. В искусстве, науке и политике Энтони находил достойных представителей своего поколения. Даже футболист, квотербек Северенс, проявил истинное мужество и без лишнего шума отдал жизнь, сражаясь в рядах Иностранного легиона на реке Эна.

Энтони отложил в сторону журнал и некоторое время размышлял о судьбе этих совершенно разных людей. В дни былой непорочности он стал бы до конца отстаивать свою точку зрения. Пребывая, подобно Эпикуру, в счастливой равнодушной отрешенности, он принялся бы выкрикивать, что бороться – значит верить, а вера устанавливает для человека ограничительные рамки. И пристрастился бы ходить в церковь, так как перспектива бессмертия доставляла радость, и с таким же успехом мог бы заняться кожевенным делом, потому что жестокая конкуренция не позволяет предаваться печали. Но сейчас у него не было таких утонченных моральных принципов. Этой осенью, на двадцать девятом году жизни, у Энтони появилась склонность закрывать свой разум для многих вещей, не заниматься глубоким исследованием мотивов и первопричин. Вместо этого возникло страстное стремление защититься от окружающего мира и себя самого. Он ненавидел одиночество, но, как уже упоминалось, зачастую боялся оставаться и вдвоем с Глорией.

Из-за пропасти, разверзшейся перед Энтони в результате визита деда и отказа от привычного образа жизни, что он вел в последнее время, возникла необходимость осмотреться в этом городе, который неожиданно стал враждебным, поискать друзей и окружения, где ему некогда жилось так уютно и безопасно. Первым шагом стала отчаянная попытка вернуть свою прежнюю квартиру.

Весной 1912 года Энтони подписал договор об аренде на четыре года, при условии выплачивать по семьсот долларов в год, с правом возобновления. Договор истек в мае прошлого года. Когда Энтони в первый раз снял эти комнаты, он сумел рассмотреть их глубоко скрытые возможности и указал в договоре, что они вместе с хозяином дома затратят некоторые средства на придание квартире более респектабельного вида. За истекшие четыре года арендная плата выросла, и когда прошлой весной Энтони отложил возобновление договора, домовладелец, некий мистер Зохенберг, быстро смекнул, что может получить гораздо больше за эту теперь привлекательную во всех отношениях квартиру. Соответственно, когда в сентябре Энтони заговорил об интересующем его предмете, мистер Зохенберг предложил возобновить договор на три года с арендной платой две с половиной тысячи долларов в год. Энтони счел это предложение возмутительным. Оно означало, что более трети дохода супругов уйдет на оплату жилья. Тщетно он доказывал домовладельцу, что квартира стала такой заманчивой исключительно благодаря его деньгам и идеям.

Тщетно предлагал он две тысячи в год, а потом и две двести, хотя мог с трудом позволить себе эту сумму. Мистер Зохенберг стоял на своем. Оказывается, на квартиру претендуют еще два джентльмена, ибо в настоящее время именно такое жилье пользуется самым высоким спросом, и чего ради отдавать квартиру мистеру Пэтчу в ущерб своим интересам? Кроме того, раньше он об этом никогда не упоминал, но от других жильцов поступали жалобы на шум среди ночи, громкое пение, танцы и все такое прочее.

Кипя от возмущения, Энтони поспешил в отель «Ритц», чтобы поведать жене о крушении своих надежд.

– Так и вижу, как ты позволяешь окунать себя носом в грязь! – обрушилась на мужа Глория.

– Что я мог возразить?

– Нужно было сказать, кто он есть на самом деле. Я бы такого не стерпела. И ни один человек в мире не стал бы мириться с подобным унижением! Ты просто разрешаешь людям топтать себя ногами, дурачить, шантажировать, помыкать, как маленьким глупым мальчиком. Какая нелепость!

– Ох, ради всех святых, не выходи из себя.

– Ладно, Энтони, только какой же ты все-таки осел!

– Возможно. В любом случае мы не можем позволить себе такую квартиру, хотя это все равно дешевле, чем жить в «Ритце».

– Ты же сам настоял, чтобы мы поселились здесь.

– Да, потому что понимаю, как унизительно для тебя жить в дешевом отеле.

– Разумеется, унизительно!

– Как бы там ни было, нам надо подыскивать жилье.

– Какую плату мы можем себе позволить? – поинтересовалась Глория.

– Видишь ли, мы даже можем заплатить цену, что просит домовладелец, если опять продадим облигации, но вчера вечером мы договорились, что пока я не найду определенного занятия, мы…

– Все это мне давно известно, а сейчас интересует, сколько мы в состоянии заплатить непосредственно из дохода.

– Считается, что на жилье не полагается тратить больше четверти.

– И что представляет собой эта четверть?

– Сто пятьдесят долларов в месяц.

– Уж не хочешь ли сказать, что у нас всего шестьсот долларов в месяц? – В ее голосе сквозили испуганные нотки.

– А ты как думала?! – огрызнулся Энтони. – Или решила, что мы можем тратить более двенадцати тысяч в год, не залезая в основной капитал?

– Я знала, что мы продали облигации, но неужели потратили так много? И как только умудрились? – Теперь в ее голосе слышался неприкрытый страх.

– Погоди, сейчас загляну в счетные книги, что велись с такой скрупулезностью, – съязвил Энтони и тут же продолжил: – Две арендные платы все это время, одежда, путешествия… только представь, каждая весна в Калифорнии обходилась в четыре тысячи долларов. А этот чертов автомобиль, он с самого начала был сплошной тратой денег. А все пирушки, развлечения… да что там, какая теперь разница?

Оба не на шутку встревожились и приуныли. В пересказе для Глории ситуация выглядела еще более удручающей, чем когда Энтони впервые открыл ее для себя.

– Нужно достать денег, – неожиданно заявила Глория.

– Еще бы! Ясно как день.

– Надо снова попытаться встретиться с дедом.

– Так и поступлю.

– Когда?

– Когда мы устроимся.

Это событие произошло неделей позже. Супруги сняли маленькую квартиру на Пятьдесят седьмой улице за сто пятьдесят долларов в месяц. Она находилась в многоквартирном доме из белого камня и состояла из спальни, гостиной, крошечной кухоньки и ванной. Хотя комнаты оказались слишком маленькими и не представлялось возможным разместить даже лучшую мебель Энтони, они были новенькими, чистыми и светлыми и даже не лишены некоторого очарования. Баундс уехал за океан, записавшись в британскую армию, а вместо него появилась сухопарая ширококостная ирландка, чьи услуги приходилось терпеть, не испытывая особой радости. Глория в очередной раз прониклась к прислуге ненавистью по причине, что та, подавая завтрак, неизменно восхваляла достоинства ирландского политического движения «Шинн Фейн». Однако супруги поклялись никогда впредь не нанимать японцев, а найти слугу-англичанина на данный момент было очень трудно. Как и Баундс, ирландка готовила только завтрак, а обедать и ужинать приходилось в ресторанах и отелях.

В конечном итоге нестись в Тэрритаун во весь опор заставило появившееся в нескольких нью-йоркских газетах сообщение, что Адам Пэтч, мультимиллионер, филантроп, всеми почитаемый подвижник, серьезно болен и надежды на выздоровление нет.

Котенок

Повидаться с дедом Энтони не удалось. Доктора запретили больному разговаривать, сообщил мистер Шаттлуорт и любезно предложил взять любое послание, которое Энтони, возможно, пожелает передать Адаму Пэтчу через секретаря, когда позволит здоровье дедушки. Из недвусмысленных намеков Энтони лишь утвердился в грустной догадке, что присутствие внука-расточителя у постели умирающего в высшей степени нежелательно. Во время беседы Энтони, памятуя о полученных от Глории наставлениях, попробовал прошмыгнуть мимо дедовского секретаря, но Шаттлуорт с улыбкой расправил крепкие плечи, и он понял всю тщетность своей попытки. Жалкий и запуганный, он вернулся в Нью-Йорк, где супруги провели полную тревоги неделю. Незначительный инцидент, случившийся как-то вечером, показал, как напряжены у них нервы.

Как-то раз они возвращались домой после ужина, и Энтони заметил бродячую кошку, крадущуюся вдоль ограды.

– Стоит увидеть кошку, и тут же возникает желание пнуть ее ногой, – лениво сообщил он.

– А я люблю кошек.

– Как-то раз я поддался этому желанию.

– И когда же?

– О, много лет назад, задолго до знакомства с тобой. Однажды вечером, в антракте между действиями. Стоял чудесный вечер, как сейчас, я был слегка навеселе – это был вообще один из первых случаев, когда я здорово выпил, – пояснил он. – Маленькая бродяжка искала место для ночлега, а я был в паршивом настроении, вот и вздумалось ее пнуть…

– Бедненькая! – воскликнула Глория, искренне принимая к сердцу рассказ мужа.

Вдохновленный собственным красноречием, он продолжил повествование.

– Да, это было гадко с моей стороны, – признался он. – Маленькая тварюшка посмотрела так жалобно, будто надеялась, что я возьму ее с собой и стану заботиться. Это был всего лишь котенок, и не успел он опомниться, как огромная ножища обрушилась на его хилую спинку…

– Ах! – В голосе Глории слышалась боль.

– Ночь стояла такая холодная! – не унимался Энтони, придавая голосу заунывное звучание. – Думаю, котенок ждал, что его приласкают, а получил только боль и страдания…

Он резко оборвал свое сказание – Глория сотрясалась от рыданий. Они уже добрались до дома, и когда зашли в квартиру, жена рухнула на диван и плакала так горько, будто Энтони поразил ее в самое сердце.

– Бедный маленький котеночек! – жалобно повторяла Глория. – Бедный крошка. Так холодно…

– Глория…

– Не подходи ко мне! Пожалуйста, не подходи! Ты убил маленького пушистого котеночка.

Растрогавшись до глубины души, Энтони опустился на колени рядом с Глорией.

– Любимая, – начал он, – Глория, милая, здесь нет ни слова правды. Я все выдумал.

Но Глория не поверила. В самих подробностях повествования таилось нечто, заставившее ее проплакать весь вечер, пока не сморил сон, – о котенке, об Энтони, о себе, а также горечи и боли, которыми наполнен жестокий окружающий мир.

Кончина американского моралиста

Старик Адам умер в конце ноября в полночь, с благочестивой хвалой Господу на иссохших устах. Он, выслушавший столько лести, сам отошел в мир иной, улещивая Всемогущую Абстрактную Силу, которую, как полагал, имел неосторожность разгневать в распутные годы юности. Было объявлено, что покойный установил с Богом нечто вроде перемирия, условия которого не предавались гласности, хотя подразумевалось, что речь идет о крупной сумме наличными. Во всех газетах опубликовали его биографию, а в двух – поместили передовицы, посвященные безукоризненной репутации и многочисленным достоинствам покойного, а также роли в драме под названием «Индустриализация», вместе с которой он вырос. Сдержанно коснулись реформ, которые Адам Пэтч финансировал. Вновь воскресили память о Комстоке и Катоне-Цензоре, чьи худосочные призраки маршировали парадным шагом по газетным колонкам.

В каждой газете упоминалось, что у усопшего остался единственный внук Энтони Комсток Пэтч, проживающий в Нью-Йорке.

Похороны состоялись на кладбище в Тэрритауне, на участке, выкупленном семьей. Энтони и Глория ехали в первом экипаже и были слишком встревожены, чтобы осознать нелепость своего положения. Оба отчаянно старались рассмотреть на лицах слуг, остававшихся рядом с покойным до конца, предзнаменование грядущего богатства.

Из приличия они выждали наполненную безумием неделю, и, не получив никаких уведомлений, Энтони позвонил адвокату деда. Мистера Бретта не оказалось на месте, его ожидали через полчаса. Энтони оставил свой номер телефона.

Шел последний день ноября, прохладный и хрустящий, с блеклым солнцем, безрадостно заглядывающим в окна. Пока супруги ждали телефонного звонка, делая вид, что заняты чтением, атмосфера в комнате и снаружи, казалось, переполнилась предчувствием плачевного обмана, сулящего крушение надежд. После бесконечно долгого ожидания наконец зазвонил телефон, и Энтони, вздрогнув, вскочил с места.

– Алло… – Его голос звучал глухо и напряженно. – Да, я просил перезвонить. Кто говорит? Да… Речь идет об имуществе. Естественно, меня это интересует, и я не получил информации относительно прочтения завещания… Решил, что, вероятно, у вас нет моего адреса… Что?.. Да…

Глория упала на колени. Паузы в речи Энтони ложились жгутами на артерию, перекрывая доступ крови к сердцу. Она вдруг поняла, что беспомощно крутит большие пуговицы на бархатной подушке. Потом послышалось:

– Все это очень и очень странно… да, странно. Нет даже… упоминания… или указания какой-либо причины?

Его голос стал слабым и далеким. Глория выдохнула слабый вскрик со всхлипом.

– Да, понимаю… Хорошо, благодарю… Благодарю…

Раздался щелчок положенной на рычаг трубки. Глория, потупившись, смотрела в пол, на ноги Энтони, нарушающие рисунок из солнечных пятен на ковре. Потом поднялась с места и перевела пристальный сумрачный взгляд на мужа. И в этот момент вокруг нее обвились руки Энтони.

– Любимая моя, – хрипло шептал Энтони. – Старик таки это сделал. Черт бы его побрал!

На следующий день

– Кто наследники? – спросил мистер Хейт. – Понимаете, при столь скудных сведениях о деле…

Мистер Хейт был высоким сутулым мужчиной с нависающими на глаза бровями. Его порекомендовали Энтони как изворотливого адвоката с цепкой хваткой.

– Могу рассказать лишь в общих чертах, – признался Энтони. – Человек по имени Шаттлуорт, который являлся в некотором роде любимцем покойного, занимался всеми делами как администратор, за исключением непосредственных завещательных отказов движимости в благотворительных целях, пособий для слуг и двух родственников из Айдахо.

– В какой степени родства они находятся с покойным?

– В третьем или четвертом колене. Я о них даже не слышал.

Мистер Хейт с глубокомысленным видом кивнул.

– Значит, вы намерены опротестовать условия завещания?

– Да, полагаю, что так, – в растерянности признался Энтони. – Хочу выбрать самый обнадеживающий вариант… Вот именно об этом и прошу вас рассказать.

– Хотите отложить утверждение завещания судом?

Энтони беспомощно тряхнул головой.

– Вы ставите меня в тупик. Не имею ни малейшего понятия, что такое «утверждение завещания». Хочу всего лишь получить свою долю наследства.

– Тогда расскажите о деле во всех подробностях. Например, известна ли вам причина, которая заставила завещателя лишить вас наследства?

– Ну да, – приступил к объяснениям Энтони. – Понимаете, он всю жизнь был сторонником духовных реформ и тому подобное…

– Понимаю, – откликнулся мистер Хейт без тени улыбки.

– Думаю, он всегда выражал недовольство по моему поводу. Видите ли, я не стал заниматься бизнесом. Однако не сомневаюсь, что до прошлого лета я числился среди бенефициариев. Мы с женой арендовали дом в Мариэтте, и однажды вечером деду взбрело в голову явиться в гости. В общем, веселая вечеринка шла полным ходом, а старик нагрянул без предупреждения. Ну, хватило одного взгляда. Да еще этот тип Шаттлуорт, что ошивался рядом. Оба тут же развернулись и понеслись назад в Тэрритаун. После того случая дед не ответил ни на одно из писем и не допустил к себе.

– Покойный был сторонником «сухого закона», не так ли?

– Всё сразу. Настоящий религиозный фанатик.

– Как задолго до смерти составлено завещание, лишающее вас наследства?

– Недавно. Наверное, в августе.

– И вы полагаете, что прямой причиной, по которой покойный лишил вас доли наследства, явилось недовольство вашим поведением?

– Да.

Мистер Хейт задумался. На каком основании Энтони может опротестовать завещание?

– А нельзя ли это связать со злоупотреблением влиянием?

– Злоупотребление влиянием в корыстных целях является одним из оснований. Однако его труднее всего доказать. Вам придется убедить суд, что на покойного оказывалось давление, в результате которого он был доведен до такого состояния, что распорядился собственностью вопреки своим намерениям…

– Хорошо, предположим, этот тип Шаттлуорт притащил деда в Мариэтту, так как предполагал, что именно в это время там празднуется некое торжество?

– Это никак не повлияет на ход дела. Существует четкое различие между советом и влиянием. И вам придется доказывать, что секретарь действовал со злым умыслом. Я предлагаю другой путь. Завещанию автоматически отказывается в утверждении в случае невменяемости завещателя, алкоголизма, – тут Энтони невольно улыбнулся, – или слабоумия как следствия старческого возраста.

– Нет, – тут же возразил Энтони, – его личный врач, который является одним из бенефициариев, подтвердит, что покойный не страдал слабоумием. Да так оно и есть. Дело в том, что, вероятно, он распорядился своими деньгами как хотел, и это полностью соответствует принципам, которыми он руководствовался всю свою жизнь.

– Понимаете, слабоумие во многом схоже со злоупотреблением влиянием, в обоих случаях подразумевается, что имуществом распорядились не так, как изначально предполагалось. Самым распространенным основанием является принуждение, то есть оказание физического воздействия.

Энтони только покачал в ответ головой:

– Боюсь, это маловероятно. Злоупотребление влиянием мне больше по душе.

После дальнейшего обсуждения дела, технические детали которого Энтони был не в состоянии уразуметь, он нанял мистера Хейта в качестве своего адвоката. Мистер Хейт предложил организовать встречу с Шаттлуортом, который вместе с Уилсоном, Химером и Харди являлся душеприказчиком. Договорились, что Энтони придет на этой неделе через несколько дней.

Поступили сведения, что состояние покойного составляет около сорока миллионов долларов. Самая крупная сумма, завещанная одному лицу, которым являлся Шаттлуорт, равнялась одному миллиону долларов. Кроме того, он получал ежегодное жалованье в тридцать тысяч как распорядитель тридцатимиллионного доверительного фонда, выделенного для помощи благотворительным и реформаторским организациям на усмотрение вышеупомянутого Шаттлуорта. Оставшиеся девять миллионов были в разных долях распределены между двумя родственниками из Айдахо и двадцатью пятью другими бенефициариями: друзьями, секретарями, прислугой и служащими, которые в тот или иной период времени заслужили благосклонность Адама Пэтча.

В конце второй недели мистер Хейт за предварительный гонорар в пятнадцать тысяч начал готовиться к опротестованию завещания.

Зима разочарований

Супруги не успели прожить в маленькой квартирке на Пятьдесят седьмой улице и двух месяцев, как она приобрела едва уловимый, но физически ощутимый налет, определявший атмосферу серого дома в Мариэтте. Повсюду чувствовался застоялый запах табака, потому что оба непрестанно курили. Табаком пропитались одежда, одеяла, шторы и испачканные пеплом ковры. К этому добавлялся затхлый винный дух, неизбежно ассоциирующийся с втоптанной в грязь красотой и омерзительными воспоминаниями о попойках. Отвратительный запах давал о себе знать с особой силой возле серванта, на котором выстроились стеклянные бокалы. А в гостиной стол красного дерева пестрел белыми пятнами от следов, оставленных теми же бокалами. Пирушек устраивалось великое множество. Гости ломали мебель и били посуду, их рвало в ванной комнате Глории, они проливали вино и устраивали невероятный беспорядок на крошечной кухоньке.

Все это превратилось в неотъемлемую часть существования супругов. Несмотря на решения, которые принимались по понедельникам, приближающийся уик-энд по молчаливому обоюдному согласию подразумевалось ознаменовать очередным нечестивым весельем. Наступала суббота, и один из них без предварительных обсуждений брал телефонную трубку и звонил кому-нибудь из привычного окружения, состоящего из ненадежных и легкомысленных приятелей, с предложением встретиться. И только когда вся компания была в сборе, а на столе расставлены графины, Энтони небрежно бросал: «Пожалуй, и я выпью с вами один бокал».

Потом Энтони и Глория отключались на два дня. И только позже, встречая унылый похмельный рассвет, вспоминали, что были самыми одиозными фигурами в самой шумной и привлекающей всеобщее внимание компании в «Буль-Миш», «Клаб-Рамэ» или иных местах отдыха, где не обращают особого внимания на буйства посетителей. Вскоре выяснялось, что они ухитрились промотать восемьдесят или девяносто долларов, сами не понимая, как это случилось, и неизменно объясняя этот факт вечной бедностью «приятелей», которые их сопровождали.

Наиболее искренние из друзей все чаще высказывали прямо на вечеринках свои сомнения, предрекая супругам печальный конец, который неизбежно наступит, когда Глория утратит красоту, а Энтони – замечательную фигуру. Слухи о приснопамятной летней попойке в Мариэтте, прерванной появлением Адама Пэтча, просочились наружу во всех пикантных деталях. «Мюриэл не собиралась откровенничать с первым встречным, – убеждала Глория мужа. – Только ей всегда кажется, что каждый, кому она доверилась, и есть тот самый человек, с которым хотелось поделиться новостью». Окутанная прозрачной вуалью, история заняла заметное место среди городских сплетен. Когда условия завещания Адама Пэтча предали гласности, а в газетах стали появляться сообщения о судебном процессе, затеянном Энтони, повествование обросло множеством новых подробностей, казавшихся ему в высшей степени унизительными. Со всех сторон до супругов доходили слухи об их беспутной жизни, которые, по правде сказать, нельзя было назвать безосновательными. Однако они явно грешили обилием нелепостей и злобных выпадов.

Внешних признаков старения не наблюдалось. Глория в двадцать шесть лет все еще выглядела на двадцать. Свежее юное лицо по-прежнему оставалось изумительной оправой для лучистых глаз; по-девичьи сияющие волосы слегка потемнели и вместо цвета спелой пшеницы приобрели красновато-коричневый оттенок старого золота. Стройное тело неизменно наводило на мысль о нимфе, кружащейся в танце в орфических рощах. Когда Глория проходила по вестибюлю отеля или между рядами в театре, десятки мужских глаз завороженно смотрели ей вслед. Мужчины искали с ней знакомства, пребывая в состоянии длительного искреннего восхищения, неизменно влюблялись и начинали оказывать знаки внимания, так как Глория до сих пор являлась существом, поражающим воображение окружающих невероятной утонченной красотой. И Энтони, в свою очередь, пожалуй, выиграл, а не потерял во внешности. На его лице появилась едва уловимая трагическая тень, составляющая романтический контраст с безукоризненно опрятным обликом.

В начале зимы, когда все разговоры сводились к возможному вступлению Америки в войну, а Энтони, искренне желая заняться писательским трудом, делал отчаянные попытки на этом поприще, в Нью-Йорк приехала Мюриэл Кейн и не замедлила явиться в гости к Пэтчам. Как и Глория, она ничуть не изменилась внешне, знала все модные словечки, танцевала новые танцы и рассуждала о самых популярных песенках и пьесах с тем же жаром, что и в первый сезон в Нью-Йорке, прибыв туда без определенной цели. Напускная застенчивость демонстрировалась всякий раз на новый лад и, увы, попрежнему безрезультатно. Одежда отличалась экстравагантностью, а черные волосы теперь были коротко подстрижены, как у Глории.

– Я приехала на зимний студенческий бал в Нью-Хейвене, – объявила Мюриэл, открывая восхитительную тайну. Она была старше всех юношей, учившихся в колледже, но, несмотря на это, каким-то образом умудрялась получать приглашения, лелея в душе надежду, что во время очередного бала завяжется флирт, который приведет ее к романтическому алтарю любви.

– Где же ты была? – поинтересовался Энтони, явно забавляясь беседой.

– В Хот-Спрингс. Этой осенью там было просто здорово… столько мужчин!

– Ты влюблена, Мюриэл?

– А что ты подразумеваешь под словом «любовь»? – Это был риторический вопрос года. – Хочу вам кое-что сказать, – резко переменила тему Мюриэл. – Понимаю, дело не мое, но считаю своим долгом предупредить: вам обоим пора остепениться.

– Но мы уже давно остепенились.

– Как же! – лукаво усмехнулась она. – Куда ни пойдешь, только и разговоров, что о шальных выходках супругов Пэтчей. А знаете, как приходилось несладко, когда я была вынуждена вас защищать?..

– Не стоило беспокоиться, – холодно откликнулась Глория.

– Послушай, Глория, – принялась увещевать Мюриэл. – Ты же знаешь, я одна из твоих самых близких подруг.

Глория хранила молчание, и Мюриэл продолжила:

– Дело вовсе не в том, что женщина пьет, но ведь Глория такая красавица, многие знают ее в лицо, ее поведение бросается в глаза, давая пищу разным пересудам…

– Так, и какие последние сплетни? – требовательно спросила Глория, под натиском любопытства отодвинув на задний план чувство собственного достоинства.

– Ну, например, что та пирушка в Мариэтте убила деда Энтони.

Супруги мгновенно напряглись, охваченные досадой.

– Но это же возмутительно.

– Однако именно так и говорят, – настаивала Мюриэл.

Энтони беспокойно заходил по комнате.

– Полная нелепость! – негодовал он. – Те же люди, что приходят к нам на вечеринки, рассказывают эту историю как анекдот, и в результате она возвращается к нам в таком непристойном виде.

Глория теребила пальцами выбившийся из прически рыжеватый локон. Мюриэл облизнула губы, задев кончиком языка вуаль, готовясь высказать следующее замечание:

– Вам следует завести ребенка.

Глория с измученным видом воздела глаза к потолку.

– Мы не можем себе этого позволить.

– Все жители трущоб имеют детей, – торжествующе провозгласила Мюриэл.

Энтони и Глория обменялись улыбками. Они дошли до той стадии яростных ссор, после которых никогда не наступает окончательное примирение. Конфликты тлеют слабым огоньком и время от времени вспыхивают снова или угасают от полного безразличия. Однако визит Мюриэл на время объединил супругов. Замечания об их беспорядочной жизни, поступающие от третьих лиц, служили толчком к сплочению перед враждебным миром. Правда, теперь этот порыв к воссоединению крайне редко возникал по причине духовной близости.

Энтони обнаружил, что проводит параллель между собственным существованием и жизнью ночного лифтера в их доме, бледного человека лет шестидесяти с неряшливой бородой, который создавал впечатление человека, знававшего лучшие времена. Возможно, именно благодаря этому качеству ему и удалось сохранить за собой место. Жалкая запоминающаяся фигура лифтера являла собой символ неудачника. Энтони без тени юмора вспомнил избитую шутку, где говорилось, что карьера лифтера – это череда взлетов и падений. Как бы там ни было, но это была жизнь в замкнутом пространстве, наполненная беспросветным унынием. Всякий раз заходя в кабину лифта, Энтони, затаив дыхание, ждал, когда старик скажет неизменное: «Похоже, сегодня будет светить солнышко». И Энтони думал, как мало радости получает лифтер от дождика и солнечного света, запертый в клетке с видом на прокуренный вестибюль без окон.

Фигура, окутанная мраком. Уход лифтера из жизни, которая так несправедливо и подло с ним обошлась, стал трагедией. Однажды ночью в дом проникли трое вооруженных юнцов, связали его и бросили на груду угля в подвале, а сами отправились в комнату, где хранились вещи квартиросъемщиков. Когда на следующее утро лифтера нашел дворник, тот совсем окоченел от холода и через четыре дня умер от пневмонии.

Его место занял бойкий негр из Мартиники с нелепым британским акцентом и грубыми манерами. Энтони его сразу невзлюбил. Кончина старика лифтера подействовала на него примерно так же, как в свое время история с котенком на Глорию. Она напомнила о жестокости жизни вообще и, как следствие, о преумножающихся печалях и горестях его собственного существования.

Энтони занялся писательским делом – наконец всерьез. Он навестил Дика и битый час слушал наставления относительно тонкостей ремесла, к которому до сих пор относился с высокомерным презрением. Деньги нужно было добыть немедленно. Каждый месяц приходилось продавать облигации, чтобы оплатить счета. Дик высказался откровенно и без обиняков.

– Пока статьи по вопросам литературы печатаются в малоизвестных журналах, не заработаешь даже на оплату квартиры. Разумеется, если человек наделен юмористическим даром, обладает какими-то особыми познаниями и информацией или у него интересная биография, есть шанс разбогатеть. Но для тебя единственный выход – беллетристика. Говоришь, деньги нужны прямо сейчас?

– Позарез.

– Так вот, за роман получишь не раньше чем через полтора года. Попробуй писать пользующиеся спросом рассказы. Да, кстати, если они не поразят читателя блистательным мастерством, пусть будут по крайней мере веселыми и развлекательными, то есть сыграют роль тяжелой артиллерии, которая пробьет дорогу к деньгам.

Энтони вспомнил последние шедевры Дика, появляющиеся в популярных еженедельниках. Как правило, они посвящались несуразным выходкам карикатурных персонажей с опилками вместо мозгов, которые, как уверяли публику, и представляют нью-йоркское общество. Обычно сюжет вертелся вокруг чисто технических вопросов, связанных с девственностью героини, а в качестве приправы предлагались колкие намеки социологического характера, наподобие «шутовских ужимок четырехсот бездельников».

– А как же твои рассказы?.. – не сдержавшись, упрекнул Энтони.

– О, это совсем другое дело, – отстаивал свою позицию Дик. – Видишь ли, я пользуюсь определенной репутацией, и люди ждут, что я затрону глобальные вопросы.

Энтони внутренне содрогнулся, поняв из слов приятеля, как низко пал Ричард Кэрамел. Неужели Дик искренне верит, что вышедшие из-под его пера поражающие нелепостью недавние творения так же хороши, как и первый роман?

По возвращении домой Энтони засел за работу. И вскоре обнаружил, что сохранять оптимизм – дело непростое. После полудюжины неудачных попыток он отправился в публичную библиотеку и в течение недели штудировал подшивки популярных журналов. Основательно подковавшись, Энтони наконец завершил первый рассказ «Судьбоносный диктофон». В основу легло одно из немногих впечатлений, сохранившихся от прошлогоднего шестинедельного пребывания на Уолл-стрит. Веселая сказочная история о молодом служащем, который случайно напел на диктофон изумительную мелодию. Кассета попала в руки брата босса, известного постановщика музыкальных комедий, но тут же была потеряна. Основная часть рассказа посвящалась поискам утраченной кассеты, которые завершились женитьбой благородного юноши (успевшего стать процветающим композитором) на мисс Руни, добропорядочной стенографистке, сочетающей в себе в равных долях достоинства Жанны д’Арк и Флоренс Найтингейл.

Энтони казалось, что журналы и ждут чтива подобного рода. В качестве главных героев он предложил типичных представителей окрашенного в розово-голубые тона литературного мира, окунув их в слащавый сюжет, который не вызвал бы несварения ни у одного желудка в Мариэтте. Рукопись напечатали через два интервала, как рекомендовала брошюра «Легкий путь к писательскому успеху» Р. Меггса Уиддлстейна. Автор убеждал честолюбивого водопроводчика в нецелесообразности трудиться до седьмого пота, если, освоив курс из шести уроков, можно заработать по меньшей мере тысячу долларов в месяц.

Энтони прочел рассказ скучающей Глории и, добившись от нее старого как мир заверения «это лучше большинства ерунды, что сейчас печатают», смеха ради подписался псевдонимом «Жиль де Сад». Приложив конверт для ответа, он отправил пакет со своим творением в редакцию одного из журналов.

После титанических усилий, затраченных при написании первого произведения, Энтони решил не начинать новый рассказ, пока не получит известий о судьбе первого. Дик предполагал, что можно заработать долларов двести. Если по какой-либо причине рассказ не примут, редактор, без сомнения, сообщит в письме, какие нужно внести изменения и поправки.

– Самый отвратительный образец литературного творчества из всех, что существуют на свете, – охарактеризовал Энтони свой труд.

Редактор, по-видимому, полностью разделял его мнение и вернул рукопись с письменным отказом от публикации. Тогда Энтони разослал ее в разные журналы и принялся за второй рассказ под названием «Открытая дверца», который написал за три дня. Главной темой стал оккультизм. Отдаляющаяся друг от друга супружеская пара воссоединяется благодаря стараниям медиума, встреченного на эстрадном представлении.

Всего их насчитывалось шесть. Шесть убогих, вызывающих жалость попыток «написать хоть что-нибудь», предпринятых человеком, который никогда прежде вообще не занимался всерьез писательским трудом. В рассказах не было ни искры жизненной правды, а красоты стиля и таланта – не больше, чем в обычной газетной колонке. За время странствий по разным журналам они получили тридцать одно уведомление с отказом, которые ложились надгробными плитами на уподобившиеся трупам пакеты, сваленные у двери.

В середине января умер отец Глории, и снова пришлось поехать в Канзас-Сити – безрадостное путешествие, так как Глория была поглощена своими мыслями, но не о кончине отца, а о матери. После выяснения финансовых дел Рассела Гилберта супруги стали обладателями примерно трех тысяч долларов и большого количества мебели, которая хранилась на складе, так как покойный провел последние дни жизни в небольшом отеле. В результате его смерти Энтони сделал еще одно открытие, касающееся Глории. На обратном пути она, к удивлению мужа, проявила себя сторонницей билфизма.

– Как же так, Глория! – недоумевал Энтони. – Неужели ты серьезно хочешь сказать, что веришь в эту чушь?!

– А что такого? – с вызовом воскликнула Глория.

– Потому что все это выдумки. Ведь ты агностик чистой воды. Всегда смеялась над ортодоксальными течениями в христианстве. И вдруг заявляешь, что веришь в такую глупость, как перевоплощение.

– А если и верю? Я слушала, как ты, Мори и другие люди, к эрудиции которых испытываю хоть долю уважения, утверждают, что жизнь, какой мы ее видим, совершенно лишена смысла. Но мне всегда казалось, что если я неосознанно постигну что-нибудь еще здесь, в этом мире, она может стать не такой уж бессмысленной.

– Ничего ты не постигаешь, а только утомляешься. И если уж непременно нужно обрести веру, смягчающую ужасы бытия, выбери такую, что взывает к разуму, а не будоражит воображение истеричных дамочек. Человек твоего склада ничего не принимает на веру без соответствующих наглядных доказательств.

– Да плевать мне на правду, просто хочется счастья.

– Ну, если ты обладаешь достаточным здравомыслием, то должна понять, что второе является следствием первого. И только простаки позволяют ввести себя в заблуждение подобным умственным мусором.

– Мне все равно, – упорствовала Глория. – А кроме того, я никому не навязываю никаких доктрин.

На этом разговор себя исчерпал, но впоследствии Энтони не раз к нему возвращался. Склонность к древним верованиям вызывала тревогу. Разумеется, Глория усвоила их от матери, и теперь они проявились в извечном обличье образа мыслей, полученного при рождении.

В марте, после стоившей больших расходов бессмысленной недели в Хот-Спрингс, они вернулись в Нью-Йорк, и Энтони возобновил бесплодные попытки преуспеть на литературном поприще. Когда обоим супругам стало ясно, что беллетристика не принесет избавления от бед, их вера друг в друга стала стремительно таять, а вместе с ней покидало и мужество. Между Энтони и Глорией непрестанно шла запутанная, трудная для понимания борьба. Все попытки сократить расходы глушила полная бездеятельность, и к марту они снова цеплялись за любой предлог, чтобы устроить очередную вечеринку. С заносчивым безрассудством Глория предлагала взять все деньги и прокутить одним махом. Все лучше, чем наблюдать, как они тают по каплям.

– Глория, тебе развлечения нужны не меньше, чем мне.

– Дело не во мне. Я живу в соответствии со своими принципами. Пока молода, нужно пользоваться каждой минутой и веселиться на всю катушку.

– А что потом?

– А потом – хоть трава не расти.

– Да нет же, придется задуматься.

– Возможно, но тогда уже ничего не изменишь. Вот и буду себя утешать, что славно провела время.

– Да все останется по-прежнему. В конце концов, мы действительно повеселились на славу и от души покуролесили, а вот теперь настал час расплаты.

Тем не менее деньги продолжали таять. Два дня неуемного веселья сменялись безысходной двухдневной тоской, и этот цикл повторялся без конца с завидным постоянством. Внезапные моменты просветления, когда таковые имели место, вызывали у Энтони всплеск трудолюбия, а Глория, раздражительная и скучающая, лежала целый день в постели и с отрешенным видом жевала пальцы. Вскоре назначалась встреча с кем-нибудь из приятелей, а потом… Да разве не все равно? Эта ночь с ее блеском, отключение от тревог и ощущение, что если жизнь и лишена содержания, то в любом случае в высшей степени романтична! Вино придавало геройский вид их несостоятельности.

Тем временем судебный процесс неторопливо продвигался вперед, с бесконечными допросами свидетелей и выстраиванием доказательств. Предварительное судебное рассмотрение дела о разделе наследства было закончено, и мистер Хейт не видел причин, которые могут помешать слушанию до наступления лета.

В конце марта в Нью-Йорк приехал Блокмэн. Почти год он провел в Англии, занимаясь делами «Филмз пар экселенс». Процесс его рафинирования шел полным ходом. При каждой встрече он одевался чуть лучше, интонации речи становились все приятнее, а в манерах появилась уверенность, что все прекрасное на свете принадлежит ему по естественному и неотъемлемому праву. Блокмэн навестил супругов, пробыв у них всего час, в течение которого говорил главным образом о войне, и ушел, пообещав заглянуть снова. Во время второго визита Энтони не оказалось дома, но когда он вернулся после полудня домой, его встретила поглощенная своими мыслями, взволнованная Глория.

– Энтони, – начала она, – ты все еще возражаешь, если я стану сниматься в кино?

Энтони всем сердцем противился затее жены. При малейшей угрозе потерять Глорию ее присутствие, пусть и не представляющее теперь особой ценности, тут же превращалось в насущную необходимость.

– Ах, Глория!

– Блокхед обещал оказать содействие. Только начинать надо прямо сейчас, если я вообще собираюсь чем-то заняться. В кино спрос только на молодых женщин. Подумай о деньгах, Энтони!

– Для тебя это выход. А как быть со мной?

– Неужели еще не понял, что все мое принадлежит и тебе?

– Ужасная профессия! – возмутился добродетельный Энтони, проявляя завидную осмотрительность. – А какое там кошмарное сборище! И вообще мне надоело, что этот тип Блокмэн является сюда и везде сует свой нос. Ненавижу все эти театральные фокусы.

– При чем здесь театр? Ничего общего!

– А мне что прикажешь делать? Носиться за женой по всей стране? Жить за твой счет?

– Тогда зарабатывай сам.

Беседа вылилась в одну из самых ожесточенных ссор в их жизни. После последующего за ней примирения и неминуемого периода духовной апатии Глория поняла, что муж вытряхнул душу из ее плана сниматься в кино, попросту лишил его жизни. Ни один из супругов и словом не обмолвился, что Блокмэн определенно руководствовался корыстными целями, хотя оба понимали, что именно это и стало главной причиной возражений со стороны Энтони.

В апреле объявили войну Германии. Вильсон и его кабинет, который своим отсутствием индивидуальности до странности напоминал двенадцать апостолов, спустили с цепи изголодавшихся псов войны. Пресса захлебывалась от истеричных воплей по поводу зловещей морали, зловещей философии и не менее зловещей музыки, созданной тевтонским характером. Кто мнил себя людьми широкого образа мыслей, делали изящную оговорку: мол, всему виной германское правительство. Остальные постепенно скатывались до непристойного состояния, вызывающего тошноту. Любой песенке, где звучало слово «мать» или «кайзер», был обеспечен огромный успех. Наконец появилась общая тема для разговоров, и почти всем она доставляла удовольствие, будто предложили роли в пьесе, полной мрачного романтизма.

Энтони, Мори и Дик послали прошения о зачислении в Корпус подготовки офицеров, и двое последних расхаживали повсюду в неимоверно приподнятом настроении, чувствуя себя рыцарями без страха и упрека. Они болтали друг с другом, как студенты колледжа, утверждали, что только война оправдывает существование аристократии, создавая в воображении некую немыслимую офицерскую касту, состоящую главным образом из лучших выпускников трех или четырех университетов на восточном побережье. И Глории казалось, что в свете предчувствия грядущих бед, лавиной растекающегося по всей стране, даже Энтони приобрел некий новый романтический шарм.

Солдат Десятого пехотного полка, прибывшего в Нью-Йорк из Панамы, охваченные патриотическими настроениями граждане водили из одного питейного заведения в другое, вызывая у военных огромное недоумение и замешательство. Впервые за долгие годы на улицах стали замечать курсантов и выпускников военного училища в Уэст-Пойнте, и складывалось общее мнение, что все идет замечательно, но и вполовину не так блестяще, как будет совсем скоро. Люди вокруг казались славными ребятами, а каждый народ – великим, – разумеется, за исключением германцев. Изгоям и козлам отпущения всех сословий достаточно было облачиться в мундир, и им прощались все грехи. Их встречали радостными приветствиями и оплакивали родственники, бывшие друзья и совсем незнакомые люди.

К несчастью, некий щуплый въедливый врач решил, что у Энтони имеются проблемы с кровяным давлением. Будучи человеком добросовестным и ответственным, он не имел права послать его в Корпус подготовки офицеров.

Сломанная лютня

Третью годовщину свадьбы не праздновали, она вообще прошла незамеченной. Наступили оттепели, постепенно растапливаясь в лето, которое, постепенно закипая, становилось все жарче и наконец вырвалось на свободу. В июле завещание представили для утверждения. После опротестования судья по делам о наследстве отправил его на доследование перед передачей в суд. Слушание отложили до сентября по моральным соображениям, в связи с возникновением трудностей при составлении списка беспристрастных присяжных. К огромному разочарованию Энтони, приговор в конце концов был вынесен в пользу завещателя, после чего мистер Хейт возбудил апелляционный иск против Эдварда Шаттлуорта.

Лето увядало, а Энтони с Глорией предавались мечтам. Строили планы на будущее, когда получат деньги, решали, куда поедут после войны. Между супругами «снова установилось согласие». Оба жили в предвкушении лучших времен и надежде, что их любовь, подобно птице феникс, возродится из пепла и обретет новую жизнь в своем окутанном непостижимой тайной пристанище.

Ранней осенью Энтони призвали на службу, и осматривавший его врач ни словом не упомянул о низком давлении. Однажды ночью Энтони сообщил Глории о своем желании погибнуть на войне. Признание было бесцельным и грустным. Как всегда, супруги жалели друг друга, но опять не по делу и в неподходящее время…

Они решили, что пока Глория не поедет на юг в учебный лагерь, куда направили часть Энтони. Она останется в Нью-Йорке, чтобы «квартира не простаивала зря», будет экономить деньги и следить за продвижением дела, которое увязло в отделе апелляций. По словам мистера Хейта, все сроки давно истекли.

Их последний разговор едва не превратился в бессмысленный спор о рациональном распределении доходов. Каждый был без колебаний готов отказаться от своей доли в пользу другого. В суете и неразберихе, что наполнили жизнь супругов, Энтони прибыл октябрьским вечером на Центральный вокзал для отправки в учебный лагерь. И появление Глории в последнюю минуту выглядело вполне естественным. Она лишь успела встретиться с мужем взглядом поверх множества голов, слившихся в толпу. В тусклом свете огней на станционных перекрытиях их глаза устремились навстречу друг другу над охваченной истерикой толпой, с ее отвратительными рыданиями и запахом нищих женщин. Должно быть, Энтони и Глория вспомнили о боли, что причинили друг другу, и каждый винил себя в сотворении мрачного безысходного лабиринта, по которому приходится блуждать в темноте. И вот уже расстояние, их разделявшее, оказалось так велико, что не стало видно застывших в глазах слез.

Книга третья

Глава первая

Вопрос цивилизации

Повинуясь безумной команде, исходящей из невидимого источника, Энтони пробрался в вагон. Не давала покоя мысль, что впервые за три года он расстается с Глорией дольше чем на одну ночь. Необратимость этого события отзывалась в душе тоской. Ведь сейчас он покидает свою чистую прелестную девочку.

По мнению Энтони, они пришли к наиболее разумному решению финансового вопроса: Глории полагалось триста семьдесят пять долларов в месяц, не слишком много, если учесть, что более половины этой суммы уходит на оплату квартиры. Себе он оставил пятьдесят долларов в дополнение к жалованью, так как считал, что больше солдату и не потребуется. Едой, одеждой и жильем его обеспечат, а общественных обязательств у рядового нет.

В вагоне собралось полно народу, и от горячего дыхания воздух успел стать спертым. Это был один из вагонов, известный как «туристический». Дешевая подделка под пульмановский, с голыми полами и ненадежными плетеными сиденьями, которые давно нуждались в чистке. Тем не менее Энтони обрадовался и вздохнул с облегчением. Он подозревал, что отправится в путешествие на юг в товарном вагоне, в одном конце которого стоят восемь лошадей, а в другом – сорок человек. Энтони так часто слышал рассказы о вагонах с надписью «40 человек, 8 лошадей», что они перепутались в голове и приобрели некий зловещий оттенок.

Пробираясь по проходу с вещевым мешком на плече, болтающимся, как чудовищная синяя колбаса, он не обнаружил ни одного свободного места. Но тут взгляд упал на единственный просвет, оккупированный в данный момент ногами смуглолицего коротышки-сицилийца. Сам парень нахлобучил на глаза шляпу и, приняв воинственный вид, пристроился в уголке. Когда Энтони остановился рядом, сицилиец бросил на него сердитый взгляд, явно намереваясь запугать. Должно быть, он таким образом защищался от всеобщей, принявшей гигантские размеры уравниловки. В ответ на отрывистое: «Здесь занято?» – сицилиец очень медленно поднял ноги, будто они сделаны из бьющегося материала, и осторожно переместил на пол, не спуская глаз с Энтони. А тот тем временем уселся и расстегнул воротничок мундира, выданного в Кэмп-Аптоне днем раньше. Френч натирал под мышками.

Не успел Энтони рассмотреть ближайших соседей, как в головном конце вагона появился молоденький младший лейтенант и с беспечным видом понесся по проходу, выкрикивая противным въедливым голосом:

– В вагоне не курить! Не курить! Ребята, в вагоне не курить!

– Вот те на!

– Ну, ей-богу!

– Как это не курить?

– Эй, парень, вернись, давай поговорим!

– Что за фокусы?

Две-три сигареты вылетели за окно, остальные остались у владельцев, только их предусмотрительно убрали с глаз долой. Время от времени слышались реплики, полные бравады, насмешки и юмора, в котором чувствовалась покорность судьбе, но вскоре они растаяли в установившейся в вагоне безразличной тишине.

Вдруг заговорил один из четверых обитателей купе, где находился Энтони.

– Прощай, свобода! – угрюмо изрек он. – Прощай, вольная жизнь! Будем собачонками на побегушках у офицерья.

Энтони посмотрел на соседа. Это был высокий ирландец с безразлично-презрительным выражением лица. Его взгляд задержался на Энтони, будто в ожидании ответа, и скользнул дальше. Встретившись глазами с дерзким итальянцем, он испустил глухой стон и, смачно плюнув на пол, снова погрузился в гордое молчание.

Спустя несколько минут дверь опять распахнулась, и легкое дуновение зефира, по-видимому, сопутствующее младшему лейтенанту на службе, снова занесло его в вагон. На сей раз звучали иные речи:

– Все в порядке, ребята! Курите сколько хотите! Виноват, ребята! Все в порядке – курите. Виноват!

Теперь Энтони хорошенько его рассмотрел. Совсем молодой, худенький, но уже с признаками увядания, он походил на собственные усы. Эдакая огромная, блестящая на солнце охапка соломы. Подбородок чуть скошен, но дефект компенсируется полным величия и весьма неубедительным суровым взглядом, который Энтони предстояло наблюдать на лицах многих молодых офицеров в течение всего следующего года.

Тут же все принялись курить, даже если поначалу не собирались этого делать. Сигарета Энтони внесла свою лепту в сизую завесу окислившегося воздуха, которая прокатывалась переливчатыми клубами взад-вперед по вагону в такт движению поезда. Разговоры, стихшие в промежутке между оставившими неизгладимое впечатление визитами молодого офицера, снова как бы нехотя оживали. Сидевшие через проход соседи стали проводить неуклюжие эксперименты с плетеными сиденьями, пытаясь обеспечить себе относительный комфорт. Без особого энтузиазма началась игра в карты и привлекла нескольких зрителей, усевшихся на поручни сидений. Через некоторое время в сознание Энтони проник неумолкающий, надоедливый звук – дерзкий коротышка-сицилиец уснул, и процесс этот проходил весьма шумно. Созерцание скопившейся вокруг живой протоплазмы, разумность которой можно признать лишь с большой натяжкой, вызывало тоску. Запертую в вагон по непостижимым законам цивилизованного мира, ее везли непонятно куда, для неясных свершений, без всякой цели и смысла, не думая о последствиях. Вздохнув, Энтони открыл газету, которую сам не помнил, когда купил, и приступил к чтению в тусклом свете желтой лампочки.

Десять часов сердито врезались в одиннадцать, время сбилось в запутанный клубок и замедлило свой бег. Неожиданно поезд остановился посреди погруженной в темноту сельской местности, время от времени производя короткие обманные рывки и хрипло высвистывая некую хвалебную песнь в глухую октябрьскую ночь. Энтони прочел газету от корки до корки, включая передовицу, комиксы и посвященные войне стихи. Вдруг его взгляд упал на колонку, озаглавленную «Шекспирвилль, Канзас». Оказывается, торговая палата Шекспирвилля недавно затеяла энергичные дебаты, в ходе которых решалось, как лучше называть американских солдат: «Сэмми» или «Сражающиеся христиане»? От этого известия у Энтони пропал дар речи. Уронив газету, он зевнул и пустил свои мысли в свободный полет. Задумался, почему опоздала Глория. Казалось, произошло это так давно, и одиночество отозвалось в сердце острой болью. Энтони пытался представить, как жена рассматривает свое новое положение и какое место в ее мыслях отведено мужу. Эти размышления повергли в еще более глубокое уныние, и Энтони снова открыл газету и углубился в чтение.

Члены торговой палаты Шекспирвилля остановили свой выбор на «Солдатах свободы».

Две ночи и два дня тряслись они в поезде, движущемся на юг. Время от времени он делал загадочные, не поддающиеся объяснению остановки среди местности, явно представлявшей собой высохшие пустоши, а затем с напыщенным видом пролетал мимо крупных городов, притворяясь, что страшно торопится. Прихоти поезда стали для Энтони предзнаменованием грядущих причуд всего армейского начальства.

На бесплодных пустошах им приносили из багажного вагона бобы с беконом, которые Энтони поначалу не мог взять в рот, а потому приходилось довольствоваться скудным ужином в виде молочного шоколада, выданного в одной из деревенских лавок. Но уже на второй день угощение из багажного вагона стало казаться на удивление аппетитным. Утром третьего дня поползли слухи, что примерно через час поезд прибудет к месту назначения в лагерь Кэмп-Хукер.

В вагоне стояла нестерпимая жара, и все сняли френчи. В окна пробивалось солнце, усталое и древнее, желтое, как пергамент, во время движения поезда оно расплывалось, теряя форму. Солнце пыталось проникнуть в вагон ликующими квадратами окон, но получались лишь бесформенные аляповатые мазки. Зрелище вызывало отвращение своим однообразием, и Энтони не на шутку встревожился, что превратится в ось вращения для всех этих неуместных лесопилок, деревьев и телеграфных столбов, вертевшихся вокруг с безумной скоростью. А за окном солнце рассыпалось тяжеловесным тремоло над дорогами цвета оливок и коричнево-желтыми хлопковыми полями. Вдали виднелась неровная полоска леса, в которую местами вклинивались серые скалы. Вдоль железнодорожного полотна встречались редко разбросанные кое-как залатанные убогие лачуги. Между ними то тут, то там мелькала фигура одного из представителей апатичного и медлительного населения Южной Каролины или бесцельно шатающегося темнокожего с угрюмым растерянным взглядом.

Потом лес отступил, и поезд выкатил на широкую равнину, похожую на запеченную корочку гигантского пирога, посыпанную, словно сахаром, бесчисленными палатками, которые расположились в виде геометрических фигур. Поезд нерешительно остановился, солнце, телеграфные столбы и деревья постепенно приобрели привычные очертания, и окружающий мир плавно вкатился обратно в повседневность, в центре которой оказался Энтони Пэтч. Усталые потные люди вывалили из вагона, ловя ноздрями незабываемый аромат, которым пропитаны все постоянно действующие военные лагеря, – запах гниющих отбросов.

Лагерь Кэмп-Хукер представлял собой удивительно живописную и впечатляющую картину, при виде которой возникало предположение, что перед вами горняцкий поселок, построенный в 1870 году, а от роду ему – две недели. Лагерь состоял из деревянных лачуг и грязно-белых палаток, что соединялись между собой дорогами, а также утоптанных учебных плацев, обсаженных по периметру деревьями. Тут и там виднелись зеленые домики «Союза христианской молодежи», малопривлекательные оазисы с удушливым запахом мокрого фланелевого белья и наглухо закрытых телефонных будок. Напротив каждого домика обычно располагалась войсковая лавка, где кипела жизнь под вялым руководством одного из офицеров. Благодаря мотоциклу с коляской он, как правило, ухитрялся превратить очередной наряд в приятное времяпровождение с радующими душу беседами.

По пыльным дорогам сновали солдаты квартирмейстерской службы, тоже на мотоциклах с колясками. Разъезжали генералы в выделенных правительством автомобилях, делая время от времени остановки, чтобы скомандовать «смирно!» утратившему бдительность наряду, испепелить грозным взглядом капитанов, марширующих во главе своих рот, с подобающей помпезностью задать темп вычурной игре в показуху, которая восторженно велась по всей стране.

Первую неделю после прибытия к месту службы заполнили прививки, медосмотры и начальная строевая подготовка. В конце каждого дня Энтони чувствовал себя совершенно измотанным. Общительный беззаботный сержант-снабженец выдал ему ботинки не того размера, и в результате ноги так распухли, что последние часы перед отбоем превратились в настоящую пытку. Впервые в жизни, в промежутке между обедом и сигналом на вечернюю подготовку, он бросался в койку, с каждой секундой погружаясь все глубже в ее бездны, и немедленно засыпал. Шум и смех вокруг тускнели и блекли и уже воспринимались как дремотное летнее жужжание. Утром Энтони просыпался с болью во всем одеревенелом теле, опустошенный, словно выходец с того света, и спешил на улицу, чтобы встретиться с такими же призрачными фигурами, которые копошились на дорожках между палатками. А сигнальная труба, захлебываясь, изрыгала в серые небеса визгливые хриплые звуки.

Энтони определили в не полностью укомплектованную пехотную роту численностью около ста человек. После неизменного завтрака, состоящего из жирного бекона, остывшего тоста и хлопьев, вся сотня устремлялась в отхожие места, которые, хотя и содержались в надлежащем порядке, напоминали туалеты в дешевых гостиницах, и пребывание там вызывало самые неприятные ощущения. Потом неровным строем шли на поле – прихрамывающий человек слева нелепыми движениями мешает вялым попыткам Энтони держать шаг. Взводный сержант, как правило, либо свирепствует, чтобы произвести впечатление на офицеров и запугать новобранцев, либо скрывается невдалеке от беговой дорожки, умудряясь не участвовать в тренировках и не привлекать к своей персоне лишний раз ненужного внимания начальства.

Добежав до спортивных площадок, снимали рубашки и немедленно приступали к зарядке. За весь день это было единственное занятие, доставлявшее Энтони удовольствие. Лейтенант Кретчинг, под предводительством которого проходила эта буффонада, был человеком мускулистым и жилистым, и Энтони добросовестно копировал его движения с чувством, что делает нечто полезное для здоровья. Остальные офицеры и сержанты слонялись среди новобранцев с видом зловредных проказливых школьников. Собирались стайкой возле какого-нибудь бедолаги, не владеющего своим телом, и начинали давать сбивающие с толку рекомендации и команды. Обнаружив особо безнадежный, недокормленный экземпляр, они задерживались на полчаса, упражняясь между собой в язвительных замечаниях и насмешках.

Особую досаду вызывал низкорослый офицер по фамилии Хопкинс, который служил сержантом в регулярной армии. Войну он воспринимал как ниспосланный богами дар осуществить возмездие. Главной темой для разглагольствований становились «салаги», неспособные в полной мере оценить, сколь серьезной и ответственной является воинская служба. Он свято верил, что достиг высот нынешнего положения исключительно благодаря дальновидности, бесстрашию и оперативности. Хопкинс добросовестно копировал все проявления деспотизма и жестокости офицеров, под началом которых ему когда-либо доводилось служить. Угрюмое выражение словно примерзло к лицу. Прежде чем дать рядовому увольнительную в город, Хопкинс с глубокомысленным видом взвешивал последствия его отсутствия для роты, всей армии и благополучного развития военного дела в мировом масштабе.

Белокурый, туповатый и флегматичный сержант Кретчинг занудливо знакомил Энтони с командами «смирно!», «направо!», «кругом!» и «вольно!». Главным недостатком сержанта была забывчивость. Стоя перед строем и объясняя очередную тонкость военного искусства, он мог пять минут держать роту по команде «смирно!». В результате лишь новобранцы, находившиеся в центре, понимали, о чем идет речь. У их товарищей, стоявших на обоих флангах, все силы тратились на смотрение в одну точку прямо перед собой.

Занятия продолжались до полудня и заключались в зазубривании весьма далеких от жизни деталей, и хотя Энтони понимал, что все сведения имеют отношение к военной логике, такое положение дел его сильно раздражало. Так же, как абсурдная ситуация с не соответствующим норме кровяным давлением, совершенно неприемлемым для офицера и нисколько не мешающим рядовому солдату исполнять свои обязанности. Иногда после прослушивания затянувшейся обличительной речи, касающейся скучного и нелепого предмета, известного как «воинский этикет», в душу Энтони закрадывались крамольные подозрения. И скрытая цель войны виделась в том, чтобы дать возможность офицерам регулярной армии – людям с интеллектом и стремлениями под стать школьникам – проявить себя, поучаствовав в настоящей бойне. И вот по иронии судьбы Энтони пал жертвой Хопкинса, который терпеливо ждал этого момента двадцать лет!

Из троих соседей по палатке – парень с унылым лицом из Теннесси, отказывавшийся от воинской службы по убеждению совести, грузный трусоватый поляк и полный презрения к миру кельт, с которым Энтони сидел рядом в поезде, – двое последних вечерами писали бесконечные послания домой. А ирландец, сидя у входа в палатку, насвистывал с десяток однообразных пронзительных птичьих трелей. И вовсе не в поисках развлечений, а из стремления на часок избавиться от их общества, Энтони в конце недели, когда сняли карантин, направился в город. Он сел в одно из маршрутных такси, что ходили по лагерю каждый вечер, и спустя полчаса сошел возле отеля «Стоунуолл» на сонной от зноя главной улице.

В сгущающихся сумерках город приобрел неожиданное очарование. По тротуарам расхаживали слишком ярко накрашенные девушки в кричащих одеждах. Они оживленно переговаривались грудными напевными голосами. Здесь же десятки таксистов атаковали проходящих мимо офицеров, выкрикивая вслед: «Лейтенант, отвезу куда прикажете!» Среди этого многолюдья, раболепно шаркая ногами, шли вереницей одетые в лохмотья негры. Энтони неторопливо брел в напитанном жарой полумраке, впервые за долгие годы ощущая томное, сладострастное дыхание Юга. Оно накатывало волнами полного жаркой неги воздуха, убаюкивая сознание и на время приглушая понятие времени.

Он успел пройти квартал, как вдруг откуда-то снизу, у самого локтя, раздался грубый окрик:

– Вас разве не научили отдавать честь офицерам?

Энтони в растерянности смотрел на обращающегося к нему человека, тучного черноволосого капитана, который сверлил его гневным взглядом выпученных карих глаз.

– Смир-рна! – Команда возымела действие оглушительного раската грома. Несколько прохожих остановились и с интересом наблюдали за сценой. Какая-то девушка с томным взглядом, одетая в сиреневое платье, захихикала на пару с подружкой.

Энтони вытянулся по стойке «смирно».

– Из какого полка и роты?

Энтони ответил.

– Запомните, встретив на улице офицера, вы обязаны подтянуться и приветствовать его, как полагается по уставу!

– Хорошо!

– Надо отвечать «Так точно, сэр!».

– Так точно, сэр!

Дородный офицер что-то буркнул и, резко развернувшись, пошел своей дорогой. С минуту постояв, Энтони тоже двинулся дальше, но город уже утратил экзотическую праздность, и из окутывающего его полумрака вдруг ушло волшебство. Внутренним взглядом он оценивал всю недостойность и унизительность своего положения. Энтони испытывал ненависть к попавшемуся на пути офицеру и ко всем офицерам вообще. Жизнь казалась невыносимой.

Пройдя полквартала, он заметил, что девушка в сиреневом платье, которая хихикала над его конфузом, идет вместе с подругой впереди, шагах в десяти. Несколько раз она оборачивалась, и ее большие глаза, которые казались того же цвета, что и платье, искрились веселыми смешинками.

На углу девушки замешкались, и перед Энтони встал выбор: составить им компанию или, не замечая, пройти мимо. Он обогнал подруг, задумался и в конце концов сбавил шаг. В следующее мгновение веселая парочка снова с ним поравнялась, буквально покатываясь со смеха. Но не назойливо-резкого, как у участниц этой хорошо знакомой комедии в Нью-Йорке, а приглушенно-нежного, заливистого, словно бьющее через край веселье, вызванное остроумной шуткой, предметом которой он, сам того не ведая, стал.

– Здравствуйте, – приветствовал Энтони девушек.

Ее глаза казались бархатистыми, как полумрак улицы. То ли действительно фиолетовые, то ли к их густой синеве примешиваются серые тени сумерек?

– Приятный вечер, – неуверенно продолжил Энтони.

– Точно, – откликнулась вторая девушка.

– Ну, для вас-то он оказался не слишком приятным, – вздохнула подруга в сиреневом платье. Ее голос гармонировал с южной ночью, как и сонный ветерок, шевеливший широкие поля шляпы.

– Не мог упустить шанс порисоваться, – заметил Энтони с презрительным смешком.

– Определенно, – согласилась девушка.

Завернув за угол, они неспешно побрели по боковой улочке, словно привязанные к невидимому буксиру. В этом городе казалось вполне естественным вот так свернуть за угол и идти без цели неведомо куда, ни о чем не думая… Погруженная в темноту улочка походила на неожиданно появившийся отросток растения, уводивший в мир изгородей из шиповника и тихих домиков, притаившихся вдали от центра.

– Куда направляетесь? – вежливо поинтересовался Энтони.

– Просто гуляем. – Ответ можно было расценить по-разному: как оправдание, намек или обычное разъяснение.

– Позволите составить вам компанию?

– Да, пожалуйста.

Непривычная манера разговаривать давала свои преимущества. Энтони не мог определить по говору, к какому сословию принадлежит житель Юга. В Нью-Йорке девица из низших слоев общества поражала грубостью, и общение с ней не доставляло радости, разве что глядя сквозь розовые очки пьяного угара.

Темнота, сгущаясь, наползала на всю компанию. Разговаривали мало. Энтони задавал ни к чему не обязывающие вопросы, а подруги, как свойственно жителям провинции, не отличались многословностью. Они прошли один поворот, потом следующий. Посреди квартала остановились у фонарного столба.

– Я здесь живу, – пояснила вторая девушка.

– А я – через несколько кварталов, – откликнулась ее подруга в сиреневом платье.

– Разрешите проводить вас до дома?

– До угла, если желаете.

Вторая девушка отступила на несколько шагов назад. Энтони галантно приподнял фуражку.

– Вам полагается взять под козырек, – рассмеялась девушка в сиреневом платье. – Как всем солдатам.

– Непременно научусь, – с серьезным видом заверил Энтони.

– Ну ладно, – сказала вторая девушка и, немного помедлив, добавила: – Позвони мне завтра, Дот. – Она вышла из желтого круга света.

Энтони и Дот в полном молчании прошли три квартала и остановились у ветхого дома. Здесь она жила. Возле деревянной калитки Дот задержалась.

– Что ж, спасибо.

– А вам непременно надо домой так рано?

– В общем, да.

– А нельзя еще немного погулять?

Дороти смотрела на Энтони спокойным, ничего не выражающим взглядом.

– Мы с вами даже не знакомы.

– Еще не поздно, – рассмеялся Энтони.

– Пожалуй, мне пора.

– Мы могли бы прогуляться, а потом сходить в кино.

– Хорошо бы.

– И я проводил бы вас домой. Времени достаточно. В лагерь я должен вернуться к одиннадцати.

Стояла такая темень, что Энтони едва мог ее разглядеть: только колышущееся на ветру платье и светящиеся озорным блеском глаза.

– Почему вы не хотите… Дот? Неужели не любите кино? Пойдемте.

Дот покачала головой:

– Пожалуй, не стоит.

Энтони нравилась Дот, и он понимал, что та нарочно медлит с ответом, стараясь произвести впечатление. Он подошел ближе и взял ее за руку.

– А если мы вернемся к десяти, согласны? Просто сходим в кино?

– Ну, так и быть…

Рука об руку они отправились обратно к центру города вдоль подернутой дымкой плохо освещенной улицы. Мальчишка-негр, продающий газеты, предлагал экстренный выпуск в характерной для местных торговцев манере с мягкой модуляцией в голосе, который звучал музыкально, как песня.

Дот

Роман Энтони с Дороти Рейкрофт стал неизбежным следствием растущего небрежения к себе. Энтони приходил к ней не из желания обладать предметом своих вожделений и не из растерянности перед личностью более энергичной и напористой, как произошло четыре года назад при знакомстве с Глорией. Просто соскользнул в любовную связь из-за неспособности принимать конкретные решения. Энтони не мог сказать «нет!» ни мужчине, ни женщине; он был одинаково покладист и уступчив и с человеком, просящим взаймы денег, и с соблазнительницей. Он вообще редко принимал решения, а когда подобное все же случалось, это были близкие к истеричности порывы в состоянии паники, нахлынувшей после пробуждения от неотступного кошмара.

Слабость, которой он потворствовал в данном случае, вызывалась стремлением к острым ощущениям, необходимостью получить некий стимул извне. Впервые за четыре года он снова почувствовал способность к самовыражению. Эта девушка сулила покой, и часы, проводимые каждый вечер в ее обществе, смягчали нездоровые и, как всегда, бесплодные скачки воображения. Энтони превратился в настоящего труса – стал рабом многочисленных беспорядочно блуждающих мыслей, которые вырвались на волю после краха искренней привязанности к Глории. Именно это чувство, словно тюремщик, караулило его несостоятельность, не позволяя сбежать из темницы.

В тот первый вечер, когда они стояли у калитки, Энтони поцеловал Дороти и назначил свидание в следующую субботу. Потом вернулся в лагерь и при свете тайком зажженной лампы написал длинное письмо Глории, страстное, полное мрачной сентиментальности, воспоминаний о благоухающих цветах и искренней, переполняющей душу нежности. Все это Энтони познал снова на краткое мгновение, что длился взаимный поцелуй под роскошной южной луной всего час назад.

В субботу вечером Дот ждала у входа в кинотеатр «Бижу». Как и в минувшую среду, на ней было надето платье из тончайшей сиреневой ткани органди. Правда, его предварительно постирали и накрахмалили, и теперь оно выглядело свежим, без единой лишней складочки. При дневном свете первое впечатление Энтони подтвердилось: Дот обладала своеобразным очарованием с оттенком незавершенности, как эскиз к портрету. Чистенькая, с мелкими неправильными, но выразительными и гармонирующими между собой чертами лица, она напоминала темный маленький недолговечный цветок. И все же Энтони полагал, что открыл в Дот некую духовную замкнутость и силу, которую девушка черпала, пассивно принимая все, что происходит вокруг. Впрочем, здесь он ошибался.

Дороти Рейкрофт исполнилось девятнадцать лет. Ее отец держал маленький, приносящий скромный доход магазинчик. Дот окончила среднюю школу одной из четырех худших учениц в классе, за два дня до смерти отца. В школе ее репутация оказалась подмоченной. По сути дела, поведение на пикнике, который и дал пищу слухам, можно назвать обычной неосмотрительностью, так как Дот сохранила девственность в течение всего последующего года. Парень работал продавцом в одном из магазинов на Джексон-стрит и на следующий день после того случая неожиданно отбыл в Нью-Йорк. Он уже давно туда собирался, но медлил, намереваясь довести до конца любовное приключение.

Спустя некоторое время Дот рассказала о своем романе подруге и потом, наблюдая, как та удаляется по сонной, залитой солнцем пыльной улице, вдруг в момент озарения поняла, что ее тайна теперь является всеобщим достоянием. И все же, поделившись с подругой, она почувствовала себя гораздо лучше, хотя и испытывала некоторую горечь и максимально приблизилась к тому образу, что ей приписывала молва. Потом Дот сошлась со следующим мужчиной, уже не скрывая намерения снова доставить себе удовольствие. Так и пошло. Девушка не была слабой, потому что внутренний голос об этом молчал, не была она и сильной, так как не знала, что для некоторых поступков, которые совершает, требуется храбрость. Дороти никому не бросала вызов, не приспосабливалась и не шла на компромисс.

Чувство юмора у Дот отсутствовало, но его заменяло счастливое чутье, благодаря которому в обществе мужчин она смеялась именно там, где требовалось. Определенных намерений девушка не имела, но порой втайне жалела, что неблаговидная репутация мешает обеспечить себе надежный тыл. Открыто эта тема не обсуждалась, и никаких разоблачений не делалось: мать следила лишь за тем, чтобы дочь каждое утро вовремя встала и отправилась в ювелирный магазин, где зарабатывала четырнадцать долларов в неделю. Однако некоторые парни, которых Дот знала по школе, прогуливаясь в обществе «приличных девушек», стали отворачиваться и делать вид, что с ней не знакомы. Подобные случаи ранили самолюбие, и по возвращении домой Дот плакала.

Помимо продавца с Джексон-стрит, в жизни Дот встретилось еще двое мужчин. Первый – морской офицер, который проезжал через городок в самом начале войны. Прислонившись к колонне отеля «Стоунуолл», он присматривал девушку на ночь, и в это время мимо проходила Дот. Морской офицер провел в городе четыре дня. Дот, решив, что любит его, выплеснула все неистовство первой страсти, которая изначально предназначалась трусливо сбежавшему продавцу. Морская форма – а в то время она встречалась не так уж часто – возымела свое магическое действие. Офицер уехал, надавав сбивчивых обещаний, и, уже оказавшись в поезде, тихо радовался, что не назвал своего настоящего имени.

Последовавшая за этим депрессия толкнула Дот в объятия Сайруса Филдинга, сына местного продавца одежды и тканей, который однажды окликнул девушку из окна родстера, когда та шла по тротуару. Дот знала его по имени и, если бы занимала более высокую ступеньку в обществе, познакомилась бы с Сайрусом раньше. Теперь она опустилась чуть ниже, но, как бы там ни было, молодые люди встретились. Через месяц Сайрус уехал в учебные лагеря, немного испуганный их близостью и испытывая некоторое облегчение при мысли, что Дот не питала к нему глубоких чувств и что она вообще не из тех, кто забивает себе подобными вещами голову. Дот придала этой связи романтический окрас и, теша самолюбие, убеждала себя, что обоих мужчин отняла война. Она говорила себе, что вполне могла бы выйти замуж за морского офицера. Тем не менее девушку беспокоило, что за восемь месяцев у нее сменилось трое мужчин. С чувством, скорее похожим на страх, чем на удивление, она думала, что уподобится одной из «скверных девиц» с Джексон-стрит. Вместе с хихикающими подружками с жевательной резинкой во рту Дот смотрела на них с благоговейным ужасом всего три года назад.

Некоторое время Дот старалась вести себя более благоразумно. Она позволяла мужчинам «знакомиться» и целовать себя, а иногда допускала и другие вольности, но ее трио пока никем не пополнилось. По прошествии нескольких месяцев решимость или одолевавшие страхи существенно ослабли. Дот стала беспокойной, в полудреме наблюдая, как вместе с ускользающими летними месяцами мимо проходит жизнь. Солдаты, которые попадались на пути, либо были во всех отношениях ниже и примитивнее, либо, но уже не так очевидно для Дот, значительно превосходили по положению в обществе. В этом случае ее просто стремились использовать. Грубые неотесанные янки, расхаживающие толпами по улицам… А потом она встретила Энтони.

В памятный первый вечер он воспринимался всего лишь как симпатичное печальное лицо, приятный голос, средство убить час-другой, но, придя на свидание в субботу, Дот присмотрелась внимательнее. И Энтони ей понравился. В его лице девушка, как в зеркале, неосознанно видела отражение собственных трагедий.

Снова ходили в кино и бродили по тенистым улицам, наполненным разнообразными запахами, на сей раз держась за руки. Разговаривали приглушенными голосами. Пройдя через калитку, они направились к маленькому крыльцу.

– Можно мне ненадолго остаться?

– Ш-ш! – прошептала Дот. – Надо вести себя тихо. Мама еще не спит, читает свои «Пикантные истории».

В подтверждение Энтони услышал тихий шелест переворачиваемой страницы. Сквозь щели жалюзи пробивались горизонтальные полоски света, которые падали параллельными линиями на юбку Дот. На улице стояла тишина, и только компания, расположившаяся на крыльце в доме напротив, время от времени заводила тихими голосами шутливую песенку:

А когда проснешься утром,

Всех хорошеньких лошадок

Ты получишь вдруг в подарок…

Потом, будто специально дожидаясь на соседней крыше их прихода, неожиданно проскользнула сквозь виноградные лозы луна, и лицо девушки стало цвета белой розы.

Память озарилась яркой вспышкой, и перед закрытыми глазами сформировалась картина, отчетливая, как стоп-кадр на кинопленке, – по-весеннему теплая ночь с оттепелью, случившаяся среди зимы пять лет назад и уже полузабытая. Другое лицо, сияющее в свете фонаря, похожее на цветок и переменчивое, как звезды…

Ах, la belle dame sans merci, чуждая милосердия дама, живущая в его сердце, заявила о себе ускользающим великолепием темных глаз в «Ритц-Карлтоне», мимолетным взглядом из экипажа, проезжающего по Булонскому лесу! Но те ночи были лишь куплетом песни, всплывшим в памяти лучезарным сиянием. А здесь лишь слабое дуновение ветерка да иллюзии – вечный дар в предвкушении романтичной любви.

Колдовские чары развеялись, рассыпавшиеся осколки звезд снова стали светом фонаря, пение на улице превратилось в монотонное жужжание, сквозь которое проступало хныкающее стрекотание цикад в траве. Сдерживая вдох, Энтони поцеловал ее пылающие губы, а руки Дот уже обвились вокруг плеч.

Воин во всеоружии

Иссушенные недели одну за другой уносило ветром, и дальность совершаемых Энтони вылазок увеличивалась по мере постижения особенностей лагерной жизни и окружающей обстановки. Впервые в жизни он близко общался с официантами, которым раньше давал чаевые, с водителями, что снимали перед ним фуражку, плотниками, водопроводчиками, парикмахерами и фермерами, которые удостаивались мимолетного внимания при раболепном исполнении своих служебных обязанностей. За два месяца, прожитых в лагере, он не разговаривал ни с одним человеком дольше десяти минут кряду.

В послужном списке в графе «род занятий» значилось «студент», хотя при заполнении первой анкеты Энтони опрометчиво написал «литератор». Однако на вопросы сослуживцев он обычно отвечал, что работал в банке. Если бы он сказал правду и признался, что вообще ни дня не работал, его бы заподозрили в принадлежности к классу тунеядцев.

Сержант взвода Поп Доннелли имел неряшливый вид и относился к категории «старых служак», изнуренных пьянством. В прошлом он числился завсегдатаем гауптвахты, где провел долгие недели, но недавно благодаря нехватке инструкторов строевой подготовки вознесся до нынешних высот. Его лицо, изрытое оспинами, словно снарядами, вызывало ассоциации с аэрофотосъемкой «поля боя при пункте «N»». Раз в неделю сержант напивался виски в центре города, затем тихо возвращался в лагерь и падал на койку. Во время утренней побудки Доннелли присоединялся к роте, напоминая внешним обликом посмертную гипсовую маску.

Он пребывал в поразительном заблуждении, что ловко «дурачит» правительство. Восемнадцать лет сержант состоял на службе за мизерное жалованье, но совсем скоро он выйдет в отставку (здесь Доннелли обычно хитро подмигивал) и получит внушительный ежемесячный доход в размере пятидесяти пяти долларов. Такой исход расценивался как замечательная шутка, которую славный воин сыграл с десятками людей, подвергавших его, сельского паренька из Джорджии, издевательствам и унижению с девятнадцатилетнего возраста.

В данный момент в роте имелось в наличии всего два лейтенанта: Хопкинс и всеобщий любимец Кретчинг. Последнего считали славным парнем и отличным командиром, пока год спустя он не исчез, прихватив тысячу сто долларов из общего котла. Как многих обожаемых народом предводителей, отыскать его оказалось делом весьма хлопотным.

И наконец, был еще капитан Даннинг, местный божок в недолговечном, но вполне самостоятельном и независимом микромире. Он числился офицером запаса и слыл человеком нервным, энергичным и восторженным. Это последнее качество часто обретало материальное воплощение в виде небольшого количества пены в уголках рта. Подобно многим руководителям, капитан видел своих подопечных только с лицевой стороны, и, на его оптимистичный взгляд, вверенная рота являлась отличной боевой единицей, именно такой, какая и требуется на этой замечательной войне. Несмотря на все заботы и погруженность в работу, он переживал лучший период в своей жизни.

Батисте, коротышка-сицилиец из поезда, столкнулся с Даннингом на второй неделе муштры. Капитан неоднократно приказывал новобранцам являться на утреннее построение чисто выбритыми. И вот однажды выявилось вопиющее нарушение установленного для всех правила – несомненно, здесь не обошлось без происков тевтонов: за прошедшую ночь четверо новоиспеченных военнослужащих успели обрасти щетиной. То обстоятельство, что трое из них были знакомы лишь с азами английского языка, лишний раз подтверждало необходимость преподать наглядный урок. Итак, капитан Даннинг, не колеблясь, отправил парикмахера-добровольца обратно в роту за бритвой, после чего во имя сохранения демократии со щек троих итальянцев и одного поляка соскоблили всухую всю замеченную растительность.

За пределами мирка, в котором жила рота, время от времени появлялся полковник, тучный мужчина с неровными зубами. Верхом на красивой лошади вороной масти он разъезжал кругами по батальонному плацу. Полковник был выпускником Уэст-Пойнта и изо всех сил старался выглядеть истинным джентльменом. Безвкусно одетая супруга как нельзя лучше соответствовала неказистому уму мужа, который большую часть времени проводил в городе, пользуясь всеми благами, что обеспечивал выросший в последнее время престиж армии. Наконец, существовал еще и генерал. Этот колесил по лагерным дорогам с личным штандартом, возвещающим о появлении важного начальства. Фигура столь суровая и недоступная в своем великолепии, что понять ее значение не представлялось возможным.

Декабрь. Холодный пронизывающий ветер по ночам и сырое промозглое утро на плацу. Жара давно спала, и Энтони обнаружил у себя возрастающую способность получать радость от жизни. Непривычно обновленный телом, он ни о чем не тревожился и в данный период существовал с чувством некой животной удовлетворенности. Не то чтобы Глория или та часть жизни, что она занимала, реже приходили на ум, просто с каждым днем ее образ становился менее реальным, утрачивая живые краски. В течение недели велась страстная переписка на грани истерики, потом, по молчаливой договоренности, стали писать дважды, а вскоре всего раз в неделю. Глория сетовала на скуку и, если бригада Энтони надолго задержится в лагере, собиралась приехать к мужу. Мистер Хейт намеревался представить более убедительное письменное изложение дела с привлечением фактов и документов, чем он первоначально предполагал. Однако адвокат считал, что рассматриваемое в апелляционном порядке дело решится не раньше конца весны. В Нью-Йорк приехала Мюриэл и теперь работает в Красном Кресте. Они часто проводят время вместе. Как отнесется Энтони к ее желанию тоже поработать в Красном Кресте? Вот только говорят, что, возможно, придется обтирать спиртом негров. После этого сообщения патриотический порыв Глории несколько угас. В городе полно военных, и она уже встретила многих парней, с которыми не виделась сто лет…

Энтони не хотел, чтобы жена приезжала на Юг, убеждая себя, что на то есть множество причин. Им нужно отдохнуть друг от друга. В городе Глория умрет со скуки, ведь видеться супруги смогут лишь по нескольку часов в сутки. Но в глубине души он боялся, что главной причиной является влечение к Дороти. Фактически Энтони жил в постоянном страхе, что Глория, случайно или руководствуясь определенной целью, узнает о его связи. К концу второй недели запутанная ситуация стала причинять страдания по поводу супружеской неверности. Тем не менее в конце каждого дня Энтони, не в силах сопротивляться соблазну, словно его влекла непреодолимая сила, выходил из палатки и шел к телефонной будке в доме, где обосновались молодые христиане.

– Дот!

– Да?

– Сегодня вечером, пожалуй, смогу приехать.

– Как я рада!

– Хочешь несколько часов выслушивать при свете звезд потоки моего изумительного красноречия?

– Ой, какой ты смешной…

В памяти вдруг всплыл эпизод пятилетней давности и образ Джеральдин. А потом…

– Приеду около восьми.

В семь он уже садился в маршрутное такси, едущее в город, где сотни девушек-южанок ждали своих возлюбленных на залитых лунным светом верандах. Энтони уже предвкушал теплые долгие поцелуи и удивленно-безмятежный взгляд, который ему дарили. В глазах Дот читалось чувство, близкое к обожанию, которого Энтони прежде ни в ком не вызывал. С Глорией они были равны, отдаваясь друг другу без благодарности или каких-либо обязательств. А для этой девушки любая ласка становилась неоценимым благодеянием. Тихонько всхлипывая, Дот призналась, что Энтони у нее не первый и прежде в ее жизни присутствовал другой мужчина. Энтони решил, что это увлечение было коротким и давно забылось.

Действительно, во всем, что касалось ее самой, Дороти не лгала. Она забыла продавца, морского офицера и сына торговца одеждой. Из памяти стерлась яркость пережитых чувств, в чем, собственно, и заключается смысл истинного забвения. Девушка знала, что когда-то в подернутом туманной дымкой прошлом она кому-то принадлежала… но все это происходило будто бы во сне.

Почти каждый вечер Энтони отправлялся в город. Проводить время на веранде стало слишком холодно, и мать Дороти уступила крошечную гостиную, украшенную десятками литографий в дешевеньких рамках и метрами декоративной бахромы. Воздух в комнате был тяжелым от двадцатилетнего соседства с кухней. Они разводили огонь в камине, а потом Дот с неутомимой радостью предавалась любви. Каждый вечер в десять часов она провожала Энтони до двери – черные волосы растрепаны, бледное лицо без косметики выглядит еще белее при свете луны. Обычно улица серебрилась ясным сиянием, время от времени начинался тихий теплый дождик, который, казалось, из-за лени так и не доберется до земли.

– Скажи, что любишь меня, – шептала девушка.

– Ну конечно, милая моя малышка.

– Разве я ребенок? – В голосе Дот слышалась задумчивость.

– Совсем дитя.

Она кое-что слышала о Глории, и мысли о другой женщине причиняли боль, вот Дороти и представляла соперницу высокомерной холодной гордячкой. Она решила, что Глория старше мужа и любви между супругами никогда не было. Иногда Дот давала волю фантазии и мечтала, что после войны Энтони получит развод и они поженятся. Однако никогда в разговоре не касалась этой темы, сама не понимая причины. Как и сослуживцы, Дот пребывала в уверенности, что Энтони работал банковским клерком, достойным уважения и бедным.

– Милый, будь у меня деньги, я бы отдала тебе все до цента… Хорошо бы иметь тысяч пятьдесят.

– Да, сумма приличная, – соглашался Энтони.

В своем послании в тот день Глория писала: «Полагаю, если нас устроит миллион, лучше сообщить об этом мистеру Хейту и пусть улаживает дело исходя из этой суммы. Только страшно жаль упустить…»

– …и мы могли бы купить автомобиль! – задыхаясь от восторга, восклицала Дот.

Впечатляющее событие

Капитан Даннинг с гордостью считал себя знатоком людских душ. Через полчаса после встречи он обычно причислял любого человека к одной из не поддающихся пониманию категорий: замечательный человек, хороший малый, смышленый парень, теоретик, поэт и «никчемный». Однажды в начале февраля Энтони получил приказ явиться в палатку, где находилась ротная канцелярия, дабы предстать перед очами капитана.

– Пэтч, – начал он нравоучительным тоном, – я наблюдаю за вами уже несколько недель.

Энтони вытянулся в струнку, не смея шелохнуться.

– И я считаю, у вас имеются задатки хорошего солдата.

Он выдержал паузу, чтобы остыл вызванный его словами румянец, и продолжил речь, насупив брови:

– Это не детские игрушки.

– Никак нет, сэр, – меланхолично согласился Энтони.

– Это мужская игра, и нам нужны лидеры. – Тут наступила стремительная, как кавалерийский наскок, кульминация: – Пэтч, я намерен произвести вас в капралы.

Ошарашивающая новость заставила Энтони слегка отшатнуться назад. Значит, ему суждено стать одним из двухсот пятидесяти тысяч, кому оказано столь безграничное доверие. Теперь можно выкрикивать знакомую фразу «За мной!» семи другим перепуганным сослуживцам.

– Кажется, вы получили образование, – заметил капитан Даннинг.

– Так точно, сэр!

– Вот это хорошо, очень хорошо. Образование – великая вещь, только не следует забивать им голову. Продолжайте в том же духе, и из вас получится отличный солдат.

С еще звучавшими в ушах напутственными словами капитана капрал Пэтч повернулся через правое плечо кругом и покинул палатку.

Разговор позабавил Энтони и в то же время натолкнул на мысль, что в звании сержанта жизнь для него станет куда приятнее, а если попадется менее привередливый врач, то можно подумать и о чине офицерском. Сама служба, не имеющая ничего общего с хваленой армейской доблестью, его интересовала мало. Готовясь к проверке, мундир приводят в порядок не для того, чтобы выглядеть хорошо, а чтобы не ударить в грязь лицом.

Однако уже к исходу короткой бесснежной зимы, что запомнилась сырыми промозглыми ночами и прохладными дождливыми днями, Энтони сам удивился, как быстро втянулся в армейский уклад. Он – солдат, а все остальные – гражданские, и мир в первую очередь делится на эти две категории.

Энтони пришел к заключению, что представители четко выраженных каст, например, военные, делят всех людей на два вида: своих и чужих. Так, для священника существует духовенство и миряне. В глазах католика мир состоит из католиков и представителей остальных вероисповеданий. Для негра – из чернокожих и белых, а для заключенного – из оказавшихся в тюрьме и гуляющих на воле. С точки зрения больного человека, все люди либо страдают какой-нибудь хворью, либо здоровы. И вот, ни разу в жизни не задумываясь об этом факте, Энтони успел побывать гражданским лицом, мирянином, не-католиком, не-иудеем, представителем белой расы, свободным и здоровым…

Американские войска хлынули потоком во французские и британские окопы, и Энтони стал находить в списках убитых, раненых и пропавших без вести, публикуемых в газете «Армия и флот», имена бывших выпускников Гарварда. Однако, несмотря на проливаемую кровь и пот, ситуация оставалась неизменной, и в обозримом будущем войне не было видно конца и края. В старинных хрониках правый фланг армии неизменно побеждал левый фланг противника, а левый фланг, в свою очередь, терпел поражение от правого фланга вражеской армии. После этого наемники обращались в бегство. Как же все бесхитростно и просто складывалось в те далекие времена, будто по заранее намеченному плану.

Глория писала, что много читает, и высказывала сожаления, что они так запутали свою жизнь. Заняться было нечем, и она проводила время, фантазируя, как их отношения могли сложиться по-другому. Окружающий мир представлялся зыбким и непрочным – а ведь всего несколько лет назад в ее маленьких ручках находились все нити…

В июне ее письма стали торопливыми и приходили реже. Глория вдруг перестала упоминать о намерении приехать на Юг.

Поражение

С наступлением марта в окрестностях зацвели жасмин и нарциссы, а в теплой траве появились полянки, усеянные фиалками. Впоследствии Энтони вспоминал один день, полный волшебной юной прелести. Он стоял в стрелковой ячейке, отмечая мишени, и вдруг взялся декламировать «Аталанту в Каледоне» находившемуся поблизости недоумевающему поляку. Его голос смешивался со свистом пролетающих над головой пуль и их ударами о мишень.

Когда гончие псы весны…

Спэнг!

Припустились по следу зимы…

Фр-р-р!

Матерь всех месяцев…

Хей!

Приготовиться! Мишень три!

Городские улицы вновь погрузились в ленивую дремоту, и Энтони вместе с Дот бродили по собственным следам, оставшимся с прошлой осени. Он стал вдруг испытывать усыпляющую привязанность к Югу, тому, что скорее напоминал Алжир, чем Италию. Югу, который с угасающим желанием направляет вас назад, над головами бесчисленных минувших поколений, к некому теплому первозданному пространству, где нет ни страданий, ни забот, ни чаяний. Здесь в каждом голосе слышится понимание и сердечность. Будто уговаривают: «Жизнь играет со всеми нами одну и ту же прелестную мучительную шутку». Пленительные в своей печали каденции, достигнув наивысшей точки, обрываются на недопетой ноте.

Энтони нравилась парикмахерская, которую он регулярно посещал.

– Привет, капрал! – встречал его бледный чахлый юноша и начинал брить. А потом бесконечно долго водил прохладной вибрирующей машинкой по голове, жаждущей продолжения ритуала. Энтони нравилось и в «Джонсонс гарденс». Они с Дот ходили туда танцевать, и негр с трагическим лицом выводил на саксофоне мелодии, до боли бередящие душу. И вдруг безвкусно разукрашенный зал превращался в зачарованные джунгли, наполненные варварскими ритмами и смехом с привкусом дыма, а пределом всех мечтаний и чаяний становилось желание забыть о бессодержательном течении времени, вслушиваясь в тихое дыхание и шепот Дороти.

В характере Дороти просматривался налет грусти, осознанное стремление отстраниться от всего, кроме приятных мелочей, что дарит жизнь. Ее фиалковые глаза могли часами сохранять бездумное отрешенное выражение, и тогда Дот напоминала пригревшуюся на солнце кошку. Энтони терялся в догадках, что думает об их отношениях усталая, апатичная мать Дороти и представляет ли она даже в моменты самого циничного настроения их истинный характер.

В воскресные дни Энтони и Дороти гуляли по окрестностям, присаживаясь на сухой мох, росший по опушкам леса. Здесь собирались стайками птицы, цвели фиалки и белый кизил. Покрытые росой деревья сияли хрустальной прохладой, не ведая о поджидающем за пределами леса изнуряющем зное. И Энтони произносил сбивчивые речи, ленивые монологи, вел бессмысленный разговор, не нуждающийся в ответах собеседника.

Июль обрушился испепеляющей жарой. Капитан Даннинг получил приказ откомандировать одного из солдат для обучения кузнечному делу. Полк постоянно пополнялся до численности, предусмотренной в военное время, и все ветераны были нужны в качестве инструкторов по строевой подготовке. В результате выбор капитана пал на коротышку Батисте, которого капитан мог принести в жертву с наименьшим ущербом для дела. Итальянец никогда в жизни не имел дела с лошадьми, а его страх перед животными лишь усугубил положение. Однажды он пришел в ротную канцелярию и заявил Даннингу о своем желании умереть, если его не освободят от ненавистной обязанности. Батисте жаловался, что лошади его лягают, и называл себя никудышным работником. В конце концов сицилиец упал на колени и принялся умолять Даннинга на смеси ломаного английского и библейского итальянского избавить его от нестерпимой муки. Три ночи он не спал, а когда удавалось вздремнуть, тут же являлись чудовищные жеребцы, становящиеся на дыбы.

Капитан Даннинг одернул ротного писаря, который не к месту расхохотался, слушая сетования Батисте, и пообещал итальянцу подумать, чем можно помочь. Однако, рассмотрев все возможные варианты, капитан пришел к выводу, что не может пожертвовать более ценным солдатом. А дела коротышки Батисте шли все хуже. Казалось, лошади догадываются о его страхе и не упускают случая воспользоваться к своей выгоде. Две недели спустя огромная вороная кобыла проломила итальянцу копытом череп, когда тот попытался вывести ее из стойла.

В середине июля поползли слухи, а потом вышел приказ о смене лагеря. Бригаду перебрасывали в пустые казармы в ста милях к югу, где ее предполагалось укомплектовать до дивизии. Сначала солдаты решили, что их отправляют в окопы, и весь вечер небольшие компании расхаживали по центральному проходу между палаток, хвастливо перекликаясь между собой: «Ну, ясное дело!» Когда правда просочилась наружу, ее с негодованием отвергли, как отговорку скрыть истинное место назначения. Солдаты упивались чувством собственной значимости и в тот вечер сообщили городским подружкам, что отправляются на фронт, «разделаться с германцами». Немного побродив по лагерю вместе с несколькими группами сослуживцев, Энтони сел в маршрутное такси и поехал в город, чтобы сообщить Дороти о своем отъезде.

Она ждала на темной террасе, одетая в дешевенькое белое платье, подчеркивающее юность и нежные черты лица.

– Ох, милый, – прошептала Дот, – как долго я тебя ждала. Весь день.

– Мне надо тебе кое-что сказать.

Девушка усадила его рядом на качалку, не замечая угрюмого тона.

– Скажи.

– На следующей неделе мы уезжаем.

Руки, готовые обнять Энтони за плечи, застыли в воздухе, подбородок вздернулся, и когда Дот заговорила, в ее голосе уже не слышалось прежней мягкости:

– Уезжаете во Францию!

– Нет, нам повезло чуть меньше. Отбываем в какой-то чертов лагерь в штате Миссисипи.

Девушка закрыла глаза, и Энтони увидел, как дрожат ее веки.

– Милая малышка Дот, жизнь дьявольски тяжелая штука.

Дороти рыдала у него на плече.

– Так чертовски тяжела, так тяжела, – бездумно повторял он. – Все бьет да колотит, пока боль от ударов не становится такой сильной, что хуже уже и не бывает. И вот это самое последнее и гадкое, что она с нами делает.

Обезумев от горя, Дороти прижала его к груди.

– Господи! – шептала она потерянно. – Ты не можешь от меня уехать. Я умру.

Энтони начинал понимать, что его отъезд не удастся представить как безликий удар судьбы. Он стал девушке слишком близок и теперь не находил ничего лучшего, как повторять:

– Бедная малышка Дот, бедная малышка.

– И что будет потом? – устало выдохнула она.

– Ты о чем?

– В тебе вся моя жизнь, понятно? Если скажешь, я умру здесь, на месте, возьму нож и убью себя. Ты не можешь меня бросить.

Тон, которым говорила Дороти, напугал Энтони.

– В жизни всякое случается, – промямлил он бесцветным голосом.

– Тогда я поеду с тобой. – По щекам Дороти катились слезы, губы горестно вздрагивали, в глазах застыл страх.

– Милая, – расчувствовавшись, бормотал Энтони, – милая девочка. Неужели ты не видишь, что мы просто на время откладываем неизбежное? Через несколько месяцев нас отправят во Францию…

Девушка отстранилась от Энтони и, сжав кулачки, подняла лицо к небу.

– Мне хочется умереть, – четко произнесла она, и каждое слово, тщательно взвешенное, шло из самого сердца.

– Дот, – лепетал Энтони, испытывая неловкость, – все забудется. Утрата приобретает особую сладость. Уж я-то знаю, потому что однажды страстно желал и получил желаемое. То единственное, что мне было нужно, Дот. И вот когда я получил свое сокровище, оно обратилось в прах прямо у меня в руках.

– Понятно.

Окунувшись в свои мысли, Энтони продолжал:

– Я часто думаю, что если бы не получил тогда желаемого, вся жизнь могла бы пойти по-другому. Возможно, у меня появились бы идеи, которые я бы затем обнародовал, и получил бы радость от работы, потешил свое тщеславие успехом. Полагаю, в определенный момент я мог добиться чего угодно, в разумных пределах, но мне страстно хотелось лишь одного. Боже мой! И я извлек урок, что в жизни вообще ничего нельзя иметь. Ничего! Потому что желание просто нас дурачит, играет злую шутку. Как солнечный луч, скользящий по комнате. Вот он задерживается на самом никчемном предмете и золотит своим светом, а мы, несчастные безумцы, стремимся схватить вожделенный дар… но когда это удается, солнечный лучик перебрасывается на что-нибудь другое, а в руках остается дешевая безделушка, только блеск, что так манил, уже пропал… – Энтони, смутившись, оборвал свою речь.

Девушка встала с качалки, слезы на глазах высохли, и теперь она обрывала листья с виноградной лозы.

– Дот…

– Уходи, – холодно откликнулась она.

– Что такое? Почему?

– Мне не нужны слова. Если для меня нет ничего другого, лучше уйди.

– Но почему, Дот…

– То, что для меня означает смерть, для тебя – поток пустых слов. Ты так красиво их связываешь между собой.

– Прости, но я говорил о тебе, Дот.

– Уходи отсюда.

Он подошел ближе, протянул руки, чтобы обнять, но девушка остановила его.

– Не хочешь взять меня с собой, – произнесла она ровным голосом. – Может, встретишься с той… той девушкой. – Она не могла себя заставить произнести слово «жена». – Откуда мне знать? Что ж, ты больше не мой парень, а раз так – уходи.

На краткое мгновение, пока Энтони прислушивался к предостерегающему голосу разума и боролся с чувствами, настало подходящее время сделать решительный шаг, руководствуясь здравым смыслом. Но он медлил. А потом накатила волна усталости. Слишком поздно… все слишком поздно. Долгие годы он жил в придуманном мире, основывая решения на чувствах, изменчивых, как вода. А эта девочка в белом платьице одержала победу и сейчас, на фоне строгой гармоничности своих желаний, выглядит едва ли не красавицей. Казалось, пламя, пылающее во мраке израненного сердца, окружает ее сияющим ореолом. Глубоко запрятанная, не подававшая признаков жизни гордость сделала Дот бесконечно далекой и помогла добиться поставленной цели.

– Дот, я не то хотел сказать… Не думай, что я такой бессердечный.

– Какая разница?..

Энтони обдало жаром, отозвавшись резкой болью внутри. Он стоял перед Дот, обессиленный и беспомощный.

– Поедем со мной, Дот… моя верная малышка Дот. Едем, разве я могу тебя оставить?..

Дот с рыданием бросилась Энтони на шею и повисла всей тяжестью, а в это время луна в своем неутомимом старании загримировать дурной цвет лица бренного мира щедро поливала запретным медом сонную улицу.

Катастрофа

Начало сентября в лагере Кэмп-Бун, штат Миссисипи. Кишащая насекомыми тьма ударяется о москитную сетку, под защитой которой Энтони делает очередную попытку написать письмо. Из соседней палатки доносятся обрывочные фразы игроков в покер, а снаружи кто-то бродит по дорожке, мурлыча под нос бессмысленную песенку о Кэти.

Сделав над собой усилие, Энтони оперся на локти и, не выпуская из рук карандаш, устремил взгляд на чистый лист бумаги. Затем без всякого вступления написал: «Не возьму в толк, что происходит, Глория. Две недели от тебя ни строчки, и вполне естественно, что я беспокоюсь…»

Сердито хмыкнув, он отшвырнул листок и начал заново: «Не знаю, что и подумать, Глория. Твое последнее письмо, короткое, равнодушное, где нет ни слова о любви или хотя бы внятного рассказа, чем ты сейчас занимаешься, пришло две недели назад. И мое недоумение вполне естественно. Если в твоем сердце теплится хоть искра прежней любви, по крайней мере избавь меня от лишних волнений…»

Он снова скомкал листок и в сердцах выбросил в прореху на палатке, тут же сообразив, что утром придется его подобрать.

Желание писать окончательно пропало. Энтони не мог вложить в строки ни капли теплоты – только неотступно преследующую ревность и подозрения. С середины лета настрой писем Глории все более заметно менялся. Поначалу Энтони не обратил на это внимания. Он так привык к безликим обращениям «любимый» и «милый», обильно разбросанным по посланиям Глории, что не придавал значения их наличию или отсутствию. Но в последние две недели Энтони все больше утверждался в подозрении, что дело нечисто.

Он отправил жене телеграмму, в которой сообщал, что сдал экзамены для учебы в Корпусе по подготовке офицеров и предполагает вскоре отправиться в Джорджию. Она не ответила. Энтони послал еще одну телеграмму и, не получив ни слова в ответ, стал себя убеждать, что Глории нет в городе. Однако неотвязная мысль, что она никуда не уезжала, не давала покоя, а вслед за ней стали преследовать безумные фантазии. Допустим, Глория, вечно скучающая и неудовлетворенная, нашла кого-нибудь, как, впрочем, поступил он сам. Мысль ужасала своей реальностью. Ведь, свято веря в непорочность и порядочность жены, он позволил себе такое пренебрежительное отношение в последний год. А теперь, когда в душу закрались сомнения, вновь ожили прежние приступы мучительной ярости, которые испытывает собственник, только стали они в тысячу раз сильнее. Действительно, чему удивляться, если Глория снова влюбилась?

Вспомнилось заявление Глории, что если она чего-то пожелает, то просто возьмет и останется при этом незапятнанной, так как действует исключительно ради собственного удовольствия. Ибо в расчет принимаются только поступки, оставляющие след в душе и сознании, а ее реакция будет чисто мужской: насыщение, которое сменяется легкой неприязнью.

Но так было в начале супружеской жизни. Потом, обнаружив в себе способность ревновать Энтони, Глория, по крайней мере внешне, изменила мнение. Другие мужчины для нее не существовали, это Энтони знал наверняка. Поняв, что разборчивость всегда будет служить для нее сдерживающим фактором, Энтони расслабился и уже не прилагал усилий, чтобы сохранить всю полноту любви Глории, которая в конечном итоге и являлась краеугольным камнем их отношений.

Между тем Энтони все лето оплачивал расходы Дот и снял для нее меблированную комнату в центре города. Для этой цели приходилось постоянно обращаться к брокеру за деньгами. Дот скрывала свое намерение последовать за Энтони и за день до отправки его бригады оставила матери записку, в которой сообщала, что уезжает в Нью-Йорк. Вечером следующего дня Энтони навестил их, якобы желая повидаться с Дот. Миссис Рейкрофт пребывала в полном смятении, а в гостиной сидел полицейский. Последовал допрос, из которого Энтони удалось выпутаться с трудом.

В сентябре, с возникновением подозрений по поводу неверности Глории, компания Дот поначалу стала утомлять, а потом сделалась и вовсе невыносимой. Энтони раздражался и нервничал из-за недосыпания, а сердце заходилось от страха и дурных предчувствий. Три дня назад он пошел к капитану Даннингу и попросил разрешения на отпуск, однако получил любезный отказ. Дивизию отправляли за океан, а Энтони – лишь в Корпус по подготовке офицеров, и все положенные отпуска должны достаться людям, покидающим страну.

Получив отказ, Энтони направился на телеграф с намерением попросить Глорию приехать на Юг. У самой двери его охватило отчаяние, и он отказался от этой затеи, понимая всю ее нелепость. Потом весь вечер ушел на ссору с Дот, и в лагерь он вернулся раздраженный, угрюмый и злой на весь белый свет. Произошла неприятная сцена, в разгар которой он стремительно ретировался. В данный момент Энтони не слишком задумывался, как поступить с Дот, так как все мысли занимало приводящее в уныние молчание жены…

Полог палатки неожиданно откинулся, образуя треугольник, и на фоне ночи появилась темноволосая голова.

– Сержант Пэтч? – спросил голос с итальянским акцентом, и Энтони, взглянув на пряжку, понял, что это дежурный по штабу.

– Да, в чем дело?

– Десять минут назад в штаб звонила дама. Говорит, ей надо с вами поговорить. Очень срочно.

Энтони откинул москитную сетку и встал. Возможно, по телефону передали телеграмму от Глории.

– Просила вас позвать. В десять позвонит снова.

– Хорошо, благодарю. – Энтони взял фуражку и уже в следующую секунду шагал рядом с дежурным в жаркой удушливой темноте. В казарме, где размещался штаб, он козырнул сонному офицеру.

– Присаживайтесь и подождите, – небрежно предложил лейтенант. – Девушке прямо-таки невтерпеж с вами побеседовать.

Все надежды Энтони разом рухнули.

– Благодарю, сэр. – Когда на стене задребезжал телефон, он уже знал, кто звонит.

– Это Дот, – послышался дрожащий голос. – Мне надо с тобой увидеться.

– Дот, я же сказал, что несколько дней не смогу выбраться.

– Мы должны встретиться сегодня вечером. Это очень важно.

– Уже слишком поздно, – холодно возразил он. – Десять часов, а мне нужно быть в лагере в одиннадцать.

– Ну ладно. – В эти два слова было вложено столько отчаяния, что Энтони почувствовал угрызения совести.

– Что случилось?

– Хочу с тобой попрощаться.

– Ну не будь же такой идиоткой! – воскликнул Энтони, но настроение у него поднялось. Вот удача, если она уедет из города сегодня же вечером! Какой тяжкий камень свалится с души. Но в трубку сказал: – Пожалуй, до завтра тебе все равно не уехать.

Краешком глаза он видел, как дежурный офицер бросает на него насмешливые взгляды. Потом словно гром среди ясного неба прозвучали слова Дот:

– Нет, я «исчезну» не так, как ты думаешь.

Пальцы намертво вцепились в телефонную трубку. Энтони чувствовал, как тепло вытекает из тела и нервы превращаются в ледышки.

– Что?!

В ответ прерывистый голос пролепетал:

– Прощай… Ах, прощай!

Клик! Со сдавленным рыданием она бросила трубку. Энтони выбежал из штаба. На улице, в свете звезд, свисающих серебряными кисточками среди деревьев в рощице, он остановился, не зная, на что решиться. Неужели девчонка и правда покончит с собой? Вот дурочка! Сердце переполняла жгучая ненависть к Дот. Придя к такому финалу, он теперь и сам не понимал, как ввязался в эту запутанную историю, уродливое переплетение горестных тревог и боли.

Энтони опомнился и огляделся по сторонам. Он медленно брел, не разбирая дороги, в сотый раз повторяя про себя, что для беспокойства нет причин. Сейчас лучше всего вернуться в палатку и уснуть. Господи, как хочется спать! Дадут ли ему когда-нибудь снова выспаться? В голове шумело, и мысли путались. Дойдя до шоссе, он развернулся и побежал, но не в расположение роты, а в противоположную сторону. Сейчас солдаты возвращаются из города, и можно поймать такси. В следующее мгновение из-за поворота показались два желтых глаза. В отчаянии Энтони ринулся на их свет.

– Такси! Такси! – Машина оказалась пустым «фордом». – Мне надо в город.

– Обойдется в доллар.

– Идет. Только поскорее…

Время тянулось бесконечно долго. Наконец он взбежал на крыльцо погруженного в темноту ветхого домика. Ворвался внутрь и едва не сшиб с ног необъятных размеров негритянку, важно шествующую по коридору со свечой в руках.

– Где моя жена? – выкрикнул он задыхаясь.

– Легла спать.

Перепрыгивая через три ступеньки, он взлетел наверх, побежал по скрипучим половицам коридора. В темной комнате царила тишина. Дрожащими пальцами Энтони чиркнул спичкой – два широко раскрытых глаза смотрели на него из сбившегося в ком белья на кровати.

– Ах, я знала, что ты придешь, – отрывисто пробормотала Дот.

Внутри у Энтони все похолодело от злости.

– Значит, это очередная игра, чтобы вытащить меня сюда, и я влип в неприятную историю! – выкрикнул он в гневе.

Дот смотрела на него жалобным взглядом.

– Мне надо было тебя увидеть. Иначе я бы умерла. О, мне необходимо было с тобой встретиться…

Энтони присел на кровать и только тихо качал головой.

– Скверный поступок, – принялся он убеждать Дот, бессознательно копируя Глорию. – Ты же знаешь, я не заслуживаю подобного отношения.

– Придвинься ближе. – Что бы ни говорил Энтони, Дот была счастлива. Значит, она ему не безразлична. Девушка привлекла его к себе.

– О Господи! – беспомощно выдохнул Энтони. Неумолимой волной накатила усталость, и гнев угас, пропал, испарился. Внезапно силы иссякли, и он, всхлипывая, упал на кровать рядом с Дот.

– Не плачь, любимый, – умоляла она. – О, только не плачь!

Прижав голову Энтони к груди, Дот принялась его утешать, и слезы радости смешивались со слезами горечи. Пальцы Дот ласково перебирали его темные волосы.

– Я такая дурочка, – бормотала она прерывистым шепотом, – но я тебя люблю, а когда ты со мной холоден, то кажется, что жить дальше нет смысла.

В конце концов, здесь покой. Тихая комнатка с запахом пудры и духов, нежная рука Дот, словно теплый ветерок, гладит волосы, у уха слышится ее мерное дыхание. На мгновение Энтони показалось, что рядом Глория, будто он отдыхает в самом чудесном и защищенном от бед доме из всех, что знал.

Прошло некоторое время. Из коридора донесся бой часов. Энтони вскочил на ноги и взглянул на фосфоресцирующие стрелки наручных часов, что показывали полночь.

Он с трудом нашел такси, водитель которого согласился ехать в столь поздний час за город. Поторапливая таксиста, Энтони обдумывал, как бы лучше проникнуть на территорию лагеря. В последнее время он уже несколько раз опаздывал и понимал, что если снова попадется, его фамилию вычеркнут из списка кандидатов в офицеры. Не лучше ли отпустить такси и попытаться проскользнуть в темноте мимо часового? Однако офицеры зачастую приезжают в лагерь после полуночи…

– Стоять! – донесся односложный окрик из ярко-желтого света фар, падающего на неровную дорогу. Таксист нажал на тормоз, и к машине подошел часовой с винтовкой через плечо. На беду, рядом с ним оказался начальник караула.

– Опаздываете, сержант.

– Так точно, сэр. Задержался.

– Плохо. Придется записать ваше имя.

Пока офицер ждал, держа в руках блокнот и карандаш, с губ Энтони сами собой сорвались слова, порожденные паникой, смятением и отчаянием:

– Сержант Р. А. Фоли.

– Часть?

– Рота «Q», восемьдесят третий пехотный.

– Понятно. Дальше придется прогуляться пешком, сержант.

Энтони взял под козырек, быстро расплатился с таксистом и побежал туда, где квартировал названный им полк. Скрывшись из виду, он резко поменял направление и с бешено бьющимся сердцем поспешил к себе в роту, понимая, что совершил роковую ошибку.

Двумя днями позже офицер, командовавший в ту ночь караулом, узнал его в парикмахерской. В сопровождении военного патруля Энтони доставили в лагерь, где без суда разжаловали в рядовые и на месяц лишили права покидать расположение роты.

После полученного удара Энтони впал в полное уныние, и на неделе его снова задержали в городе, где он бродил пьяный с бутылкой контрабандного виски в кармане. Только ввиду явно невменяемого состояния и неадекватного поведения на суде трибунал приговорил его всего к трем неделям гауптвахты.

Кошмар

С первых дней отбывания наказания в душе Энтони укоренилась уверенность, что он сходит с ума. В сознании поселились толпы окутанных мраком и в то же время живых и отчетливых образов. Некоторые он узнавал, остальные были незнакомыми и вселяли ужас. Их сдерживал маленький надсмотрщик, который сидел где-то высоко и наблюдал за происходящим. Больше всего тревожило, что надсмотрщик болен и с трудом управляет своими подопечными. Стоит ему на мгновение отвлечься и ослабить бдительность, и жуткие создания вырвутся на волю. И только Энтони понимал, какая воцарится кромешная тьма, если все худшее, что в нем есть, будет бесконтрольно бродить по сознанию.

Палящий дневной зной непонятным образом переходил в отдающую матовым глянцем тьму, которая обрушивалась на опустошенную землю. Над головой в бесконечном хороводе вращались синие диски неведомых солнц, и скопления огня без конца и края кружили перед глазами. Энтони казалось, будто он лежит под обжигающими лучами в лихорадочном оцепенении, не в силах пошевелиться. В семь утра нечто призрачное, до нелепости нереальное, что на самом деле являлось его бренным телом, вместе с семью другими арестантами и двумя конвойными выходило на дорожные работы. В первый день они грузили и выгружали гравий, посыпали им дорогу, разравнивали граблями. На следующий день работали с бочками, заполненными горячим гудроном, заливали гравий черными, сверкающими на солнце потоками расплавленного жара. Вечером, запертый в помещении гауптвахты, он лежал опустошенный, не имея мужества ухватиться хоть за какую-то мысль, и до трех часов разглядывал неровные балки на потолке, после чего погружался в прерывистый тревожный сон.

В рабочее время Энтони трудился не покладая рук, с торопливой нервозностью, и к часу, когда день начинал клониться к знойному закату, старался измотать себя до предела, чтобы окунуться в тяжелый сон. Однажды, во вторую неделю срока, Энтони обнаружил, что за ним наблюдают два глаза, укрывшихся в нескольких футах за спиной у конвойного. Это открытие повергло в ужас. Он повернулся к глазам спиной и принялся яростно орудовать лопатой, но потом понадобился гравий, и пришлось повернуться к ним лицом. Глаза снова оказались в поле зрения, и тут уже взвинченные до предела нервы Энтони не выдержали. Глаза буравили со злобным вожделением. Из раскаленного безмолвия звучал трагический голос, окликающий по имени, земля странно подалась назад, потом наклонилась вперед под царящий вокруг гам и всеобщее столпотворение.

В себя он пришел уже в помещении гауптвахты, где остальные арестанты бросали в его сторону любопытные взгляды. Глаза больше не тревожили, и прошло много дней, прежде чем Энтони понял, что голос, должно быть, принадлежал Дот. Это она окликала по имени и стала причиной последовавшей за этим кутерьмы. К такому выводу Энтони пришел перед самым окончанием срока, когда давившая туча ушла прочь, оставив после себя беспросветную апатию. По мере того как его духовный посредник, надсмотрщик, сдерживающий злобную свору призраков, набирал силу, сам Энтони становился все слабее. Он с трудом выдержал два последних дня изнурительного труда, и когда дождливым днем вышел на свободу и вернулся в расположение роты, хватило сил лишь на то, чтобы рухнуть на койку и тут же погрузиться в тяжелую дрему. Проснувшись перед рассветом, он почувствовал усталость и боль во всем теле. Рядом с койкой ждали два письма, которые все это время пролежали в штабной канцелярии. Первое письмо, короткое и холодное, было от Глории:

«Слушание дела назначено на конец ноября. Может, сумеешь получить отпуск? Я несколько раз пробовала тебе писать, но от этого только хуже. Мне нужно повидаться с тобой по нескольким вопросам, но сам знаешь, что однажды уже отговорил меня от поездки, а напрашиваться еще раз не хочется. Ввиду ряда обстоятельств, нам необходимо встретиться. Очень рада твоему назначению. Глория».

Энтони слишком устал и измучился, чтобы попытаться что-либо понять. Его поглотила нахлынувшая волна безразличия. Слова и намерения Глории остались далеко, в туманном прошлом. На письмо от Дот он едва взглянул – бессвязные залитые слезами каракули, шквал протестов, нежности и безысходного горя. Энтони пробежал глазами по первой странице, и листки выскользнули из ослабевшей руки, а сам он снова утонул в туманной бездне беспамятства. Утром Энтони проснулся для построения, но поднялась высокая температура, и при попытке выйти из палатки он потерял сознание. Днем его отправили в эвакуационный госпиталь с диагнозом «инфлюэнца».

Энтони воспринял болезнь как перст провидения, спасший от повторного приступа безумия. И выздоровел он в тот самый ноябрьский день, когда их часть погрузили в поезд и отправили в Нью-Йорк. А впереди ждала бойня без конца и края.

Полк прибыл в лагерь Кэмп-Миллз на Лонг-Айленде, и Энтони больше всего на свете хотелось как можно скорее выбраться в город и встретиться с Глорией. Теперь уже не вызывало сомнений, что перемирие подпишут в течение недели. Однако поползли слухи, что в любом случае войска будут отправляться во Францию до последнего момента. Энтони с ужасом думал о предстоящем долгом путешествии, утомительной выгрузке во французском порту и пребывании за границей в течение целого года. По-видимому, им предстоит сменить войска, которым выпало на долю участвовать в боевых действиях.

Энтони хотел получить двухдневный отпуск, но Кэмп-Миллз находился на строгом карантине по причине эпидемии инфлюэнцы, и даже офицерам разрешалось оставлять лагерь исключительно по делам службы. Что до рядовых, то об этом не шло и речи.

В холодном, продуваемом насквозь ветром, неряшливом лагере царила жуткая неразбериха, и каждая вновь прибывшая дивизия исправно добавляла свою порцию грязи к той, что уже успела накопиться. Эшелон прибыл в семь вечера, и они ждали в очереди, пока где-то впереди решался один из извечных армейских конфликтов. Бегали взад-вперед офицеры, выкрикивая команды и производя страшный шум. Оказалось, причиной неувязки стал полковник, охваченный праведным гневом, ибо являлся «уэст-пойнтером», а войну, похоже, собирались прекратить, прежде чем он успеет пересечь океан. Если бы воинствующее правительство могло представить количество разбитых за эту неделю сердец доблестных «уэст-пойнтеров», то непременно продлило бы бойню еще на месяц-другой. Бедняга представлял собой зрелище, достойное жалости.

Глядя на огромное пространство, занятое палатками, растянувшимися на несколько миль по вытоптанному месиву из грязи и снега, Энтони понимал, что вечером до телефона не добраться. Он позвонит Глории утром, при первой же возможности.

Поднявшись промозглым рассветом по сигналу к побудке, Энтони внимал пламенным речам капитана Даннинга:

– Вы, ребята, может, вообразили, что война закончена? Так вот что я вам скажу – ничего подобного! Эти парни и не думают подписывать договор о перемирии. Очередная уловка, и если мы здесь, в роте, позволим себе расслабиться, это будет полным безумием. Потому что, и уж можете мне поверить, на этой неделе мы отплываем, а когда прибудем на место, то понюхаем настоящего пороха. – Он на некоторое время умолк, дабы присутствующие могли вникнуть в смысл сказанного, а затем продолжил: – Если вы решили, что войне конец, поговорите с любым фронтовиком и увидите сами, верят ли они, что германцы пойдут на перемирие. Нет, и никто этому не верит. Я говорил со знающими людьми, и они считают, что война продлится еще год. Они уверены, что это еще не конец. Так что вы, ребятки, выбросьте из головы дурацкие мыслишки.

Дважды подчеркнув последний тезис, он приказал роте разойтись.

В полдень Энтони бросился на поиски войсковой лавки, где имелся телефон. Когда он дошел до места, соответствующего центру лагеря, то обратил внимание, что многие солдаты тоже куда-то бегут, а один из них вдруг подпрыгнул и прищелкнул в воздухе каблуками. Желание бежать охватило поголовно всех, тут и там собирались небольшие возбужденные группки и слышались радостные крики. Энтони остановился, прислушиваясь, – над окутанной холодом равниной разносились свистки паровозов, и вдруг зычно зазвонили колокола на церквях Гарден-Сити.

Энтони снова побежал, теперь крики стали отчетливей, поднимаясь в морозный воздух вместе с клубами пара от дыхания множества людей:

– Германия капитулировала! Германия капитулировала!

Ложное перемирие

В шесть вечера, в тусклых сумерках, Энтони проскользнул между двумя товарными вагонами и, выйдя за железнодорожные пути, направился в сторону Гарден-Сити, где и сел в электричку до Нью-Йорка. Энтони опасался, так как понимал, что военная полиция часто ходит по вагонам, проверяя пропуска, но решил, что сегодня бдительность стражей порядка притупится. В любом случае он попытается добраться до города, так как отыскать Глорию по телефону не удалось, а на еще один день мучительного ожидания не было сил.

После непонятных остановок и задержек, которые напомнили ночь, когда он покидал Нью-Йорк год назад, электричка наконец прибыла на Пенсильванский вокзал, и Энтони пошел по знакомой дороге к стоянке такси. Называя собственный адрес, он испытал странное волнение.

Бродвей поражал буйством огней. Никогда не видел здесь Энтони такой многолюдной праздничной толпы, которая сверкающим потоком стремилась вперед, утопая по щиколотку в бумажном хламе, сваленном на тротуарах. Тут и там, водрузившись на скамейки и ящики, солдаты обращались с речами к толпе неблагодарных слушателей, и каждое лицо в ней отчетливо и резко вырисовывалось на фоне ослепительно яркого белого света над головами. Энтони удалось рассмотреть нескольких человек: пьяного матроса, едва держащегося на ногах; его поддерживали под руки приятели, а парень с диким ревом размахивал бескозыркой. Раненого солдата с костылем несла на плечах визжащая от восторга толпа гражданских; темноволосая девушка, закинув ногу на ногу, с задумчивым видом сидела на крыше такси. Не вызывало сомнений, что сюда победа пришла вовремя и кульминация была запланирована с поистине неземной дальновидностью. Великая, богатая нация завершила победоносную войну, претерпев достаточно страданий для приобретения острых ощущений, но не ожесточилась. И теперь самое время праздновать триумф. В ярких огнях блестели лица представителей народов, чья слава давно канула в прошлое, чьи цивилизации были мертвы. Их предки слышали известия о победах в Вавилоне и Ниневии, в Багдаде и Тире сотни лет тому назад. Люди, предки которых видели украшенный руками рабов кортеж, проплывающий по улицам императорского Рима, а за ним нескончаемый поток пленных…

Мимо «Риальто» и сияющего фасада «Астора», роскошного великолепия Таймс-сквер… впереди залитая ярким светом улица… Потом – неужели так было прежде? – Энтони расплатился с таксистом перед белым зданием на Пятьдесят седьмой улице. Вот он уже в вестибюле, а вот и негр из Мартиники, такой же ленивый и апатичный, ничуть не изменился.

– Миссис Пэтч дома?

– Я только заступил, сэр, – объявил парень с нелепым британским акцентом.

– Подними меня наверх.

Неспешное жужжание лифта, три шага до двери, распахнувшейся настежь от сильного толчка.

– Глория! – Голос Энтони дрожит. Ответа не последовало. Из пепельницы поднимается тонкая струйка сигаретного дыма, на столе лежит корешком вверх номер «Ванити фэр». – Глория!

Он забежал в спальню и ванную комнату. Никого. На кровати брошено неглиже голубого цвета, распространяя по комнате тонкий аромат духов, ускользающий и такой знакомый. На стуле – пара чулок и платье для выхода на улицу; на комоде зевает широко открытым ртом пудреница. Должно быть, она куда-то вышла.

Раздался резкий звонок телефона, и Энтони вздрогнул от неожиданности, а потом взял трубку, чувствуя себя самозванцем.

– Алло, миссис Пэтч дома?

– Нет, сам ее ищу. А кто спрашивает?

– Мистер Крофорд.

– А я мистер Пэтч. Только что приехал и не знаю, где ее искать.

– Вот как?.. – В голосе мистера Крофорда слышалась некоторая растерянность. – Думаю, она поехала на бал в честь перемирия. Она туда собиралась, но я не думал, что так рано.

– И где же бал?

– В «Асторе».

– Благодарю.

Энтони бросил трубку на рычаг и поднялся с места. Кто этот мистер Крофорд? И с кем Глория поехала на бал? Сколько времени это продолжается? Вопросы возникали один за другим, и тут же находились десятки ответов. Мысль, что Глория где-то поблизости, доводила до исступления.

Терзаясь самыми мрачными подозрениями, он метался по квартире в поисках каких-либо признаков присутствия мужчины, открыл шкафчик в ванной комнате, перерыл все ящики в комоде. И тут обнаружил предмет, заставивший его немедленно прекратить поиски и присесть на одну из кроватей. Краешки губ опустились, будто Энтони вот-вот заплачет. В самом дальнем углу ящика, перевязанные тонкой синей ленточкой, лежали все письма и телеграммы, которые он посылал жене в течение года. Энтони переполнило чувство счастливого стыда, от которого на глаза навертываются слезы.

– Я даже не достоин прикоснуться к Глории! – воскликнул он, обращаясь к четырем стенам. – Не смею дотронуться до ее маленькой ручки!

Тем не менее Энтони незамедлительно отправился на поиски жены.

В вестибюле отеля «Астор» его сразу же подхватила толпа, столь многолюдная, что продвинуться вперед не представлялось возможным. Человек у десяти Энтони спросил, где находится танцевальный зал, и только после этого получил вразумительный и внятный ответ. Отстояв в длинной очереди, он наконец сдал в гардероб шинель.

Несмотря на ранний час – всего девять часов, – танцы были в полном разгаре. Вокруг творилось нечто невообразимое. Женщины, куда ни кинь взгляд – всюду женщины. Разгоряченные вином девушки пели пронзительными голосами, перекрывая шум обсыпанной конфетти пестрой толпы. Девушки на фоне военной формы десятка разных стран, тучные матроны, падающие на пол, позабыв о достоинстве и сохраняющие чувство самоуважения исключительно благодаря возгласам: «Да здравствуют союзники!» Три седовласые дамы, взявшись за руки, танцевали вокруг моряка, который вертелся волчком на полу, прижимая к сердцу пустую бутыль из-под шампанского.

Затаив дыхание, Энтони всматривался в толпу танцующих, в запутанный рисунок танца, то затягивающий людей внутрь, то выталкивающий наружу, направляя их между столами. Вглядывался в дующих в трубы, целующихся, кашляющих, смеющихся и пьющих вино под огромными развернутыми флагами, что склонились, горя яркими цветами, над всем шумным помпезным зрелищем.

Потом он увидел Глорию. Она сидела напротив, за столиком на двоих, в другом конце зала. В черном платье, над которым сияло оживленное лицо неописуемо прелестного розового оттенка. Оно показалось Энтони средоточием живой и трогательной красоты в этом зале. Сердце сжалось, как при звуках чарующей незнакомой мелодии. Энтони стал проталкиваться к столику, за которым сидела Глория, и окликнул жену по имени как раз в тот момент, когда та подняла серые глаза и увидела его. На мгновение, когда их тела, встретившись, слились воедино, весь мир с шумным весельем и визгливой музыкой поблек и растворился в приглушенном монотонном звуке, похожем на пчелиное жужжание.

– О, моя Глория! – воскликнул Энтони.

Ее поцелуй был прохладным родником, бьющим из самого сердца.

Глава вторая

Вопрос эстетики

В тот вечер год назад, когда Энтони отбыл в учебный лагерь Кэмп-Хукер, все, что осталось от прекрасной Глории Гилберт – ее оболочка, прелестное юное тело, – поднялось по широким мраморным ступеням вокзала Гранд-централ, а в ушах, словно во сне, отдавалось мерное пыхтение паровоза. Она вышла на Вандербильт-авеню с нависшей громадой отеля «Билтмор», чьи низкие, ярко освещенные двери всасывали внутрь многообразные разноцветные манто вместе с их обладательницами, роскошно одетыми девушками. На мгновение Глория задержалась возле стоянки такси, наблюдая за ними и удивляясь про себя, что всего несколько лет назад была одной из их числа. Вечно стремящаяся к неясной манящей цели, всегда готовая ввязаться в отчаянное приключение с кипящими страстями. Ведь ради этого и шились отороченные мехом элегантные манто, румянились щеки, а сердца возносились выше стен дворца мимолетных наслаждений, который заглатывает свои жертвы вместе с прической, манто и всем прочим.

Начало холодать, и проходившие мимо мужчины поднимали воротники пальто. Такая перемена оказала на Глорию благотворное действие. Но еще лучше, если бы переменился весь окружающий мир: погода, улицы и люди, а она сама улетела далеко и проснулась в просторной комнате, наполненной ароматом свежести. Одна, застывшая, словно изваяние, изнутри и снаружи, как в былые времена непорочного яркого прошлого.

Сев в такси, Глория расплакалась от собственного бессилия. Тот факт, что уже более года она не была счастлива с Энтони, существенного значения не имел. С некоторых пор его присутствие только пробуждало воспоминания о канувшем в Лету незабываемом июне. В последнее время Энтони, сварливый, слабый и жалкий, не мог не вызвать ответное раздражение, вечно наводил тоску и представлял интерес только как память о полной упоительных фантазий юности, когда их обоих захватила восторженная буря чувств. Во имя этой общей, не утратившей сверкающих красок памяти Глория была готова сделать для Энтони больше, чем для кого-либо другого. Вот почему она разрыдалась в такси, с трудом сдерживая желание без конца повторять вслух имя мужа.

Одинокая и несчастная, словно забытый всеми ребенок, она сидела в ставшей вдруг тихой квартире и писала Энтони сбивчивое, полное смятения письмо:

«…Я словно вижу перед собой рельсы, что уносят поезд вдаль. Но без тебя, мой любимый, любимый, я не в состоянии видеть, слышать, чувствовать или думать. Разлука – что бы с нами ни случилось в прошлом или произойдет в будущем – это, Энтони, все равно что просить милосердия у стихии, все равно что стареть. Так хочется тебя поцеловать, в затылок, там, где начинается темная полоска волос. Потому что я люблю тебя, и что бы мы ни наговорили друг другу, что бы ни натворили сейчас или в прошлом, ты должен знать, как я тебя люблю, как все во мне омертвело с твоим отъездом. Даже не могу питать ненависть к проклятым ЛЮДЯМ, тем людям, что толпятся на вокзале и не имеют никакого права жить. Нет сил на негодование к жалким ничтожествам, что вносят грязь в наш мир, потому что я поглощена только одним желанием – быть рядом с тобой.

Если бы ты меня вдруг возненавидел, покрылся язвами, как прокаженный, сбежал к другой женщине, морил меня голодом и бил – как нелепо это звучит! – я бы все равно желала тебя и, невзирая ни на что, любила. Я ЗНАЮ, любимый.

Уже поздно. Я открыла все окна, и воздух на улице тихий и ласковый, как весной, нет, более юный и переменчивый, чем весной. Почему весну принято изображать юной девушкой, почему эта иллюзия, приплясывая и распевая противным голосом, в течение трех месяцев разгуливает по нелепому в своем бесплодии миру? Весна – это тощая старая кляча с выпирающими наружу ребрами, куча отбросов в поле, которую солнце и дождь иссушают и отмывают до состояния не предвещающей ничего хорошего чистоты.

Через несколько часов ты проснешься, любимый, – и снова будешь страдать, испытывая отвращение к жизни. Приедешь в Делавэр, или Каролину, или в другое место, никому не нужный. Не верю, что среди живущих на земле кто-то рассматривает себя как недолговечное создание, вроде предмета роскоши или излишнего зла. На свете очень мало людей, которые, заявляя о бесполезности жизни, признают собственную никчемность. Возможно, они думают, что, провозглашая губительность человеческого существования, спасают от разрушения свою значимость и ценность. Только нет, никому это не удастся, даже нам с тобой…

И все-таки я тебя вижу. Там, где ты проезжаешь, деревья окутаны голубой дымкой, слишком красивой, чтобы сохраниться надолго. Нет, куда чаще встречаются бурые квадраты вспаханной земли… они лежат вдоль железнодорожных путей, как грязные простыни из грубого коричневого холста, сохнущие на солнце. Живые и в то же время похожие на детали неведомого механизма. Отвратительное зрелище. Природа, неряшливая старая карга, спит на них с любым фермером, негром или иммигрантом, которому вздумается ее покрыть…

Вот видишь, стоило тебе уехать, и я написала письмо, полное презрения и отчаяния. А это лишь значит, что я люблю тебя, Энтони, каждой клеточкой, всем, что есть способного любить у твоей

ГЛОРИИ».

Надписав конверт, она легла на кровать, сжимая в руках подушку Энтони, будто силой любви могла превратить ее в живое теплое тело. В два часа слезы на глазах высохли. Устремив в темноту неподвижный горестный взгляд, Глория предавалась воспоминаниям. Не щадя себя и обвиняя в многочисленных воображаемых грехах, она создавала образ Энтони сродни принявшему мученическую смерть и воскресшему Христу. Именно таким он, вероятно, и виделся себе в приливе очередного приступа сентиментальности.

В пять Глория еще не спала. Таинственный скрежещущий звук, прокатывающийся каждое утро по окрестностям, подсказал, который сейчас час. Она услышала звонок будильника и увидела желтый квадратик света на казавшейся нереальной пустой стене напротив. Почти созревшее решение без промедления ехать на Юг притупило горе, сделало далеким и абстрактным, а потом оно и вовсе ушло вместе с отступающим на запад мраком. И Глория уснула.

Когда она проснулась, вид пустой кровати рядом снова пробудил тоску, которая, впрочем, рассеялась с наступлением безразличного в своей неотвратимости ясного утра. Глория испытывала неосознанное облегчение, завтракая в одиночестве и не видя перед собой усталого озабоченного лица Энтони напротив. Теперь, когда она осталась одна, желание привередничать по поводу еды пропало. Она решила, что разнообразит завтрак лимонадом и сандвичем с помидором вместо опостылевшей яичницы с беконом и тоста.

Тем не менее в полдень, обзвонив нескольких знакомых, включая военнообязанную Мюриэл, и выяснив, что все с кем-нибудь встречаются в обед, Глория дала волю тихой жалости к себе и своему одиночеству. Свернувшись калачиком на кровати, она взяла карандаш и бумагу и написала Энтони еще одно письмо.

Ближе к вечеру курьер принес срочное письмо, отправленное из какого-то маленького городка в Нью-Джерси. Привычные фразы, в которых явственно слышалась приглушенная тревога и неудовлетворенность, были до боли знакомыми и подействовали успокаивающе. Как знать? Возможно, армейская дисциплина закалит Энтони и приучит к мысли о необходимости работать. Глория свято верила, что война закончится, прежде чем Энтони отправят на фронт. Тем временем они выиграют дело и смогут все начать заново, на сей раз совершенно по-другому. Прежде всего заведут ребенка. Невыносимо жить в безысходном одиночестве.

Прошла неделя, прежде чем Глория смогла оставаться дома и при этом поминутно не плакать. Город не баловал интересными событиями. Мюриэл перевели в госпиталь в Нью-Джерси, где увольнения в Нью-Йорк давались раз в две недели, и с этой утратой Глория начала понимать, как мало друзей завелось у нее за все годы, прожитые в Нью-Йорке. Знакомые мужчины служили в армии. «Знакомые мужчины»? Она почему-то решила, что все мужчины, которые были когда-либо в нее влюблены, считаются друзьями. Каждому из них она в свое время была дороже всего на свете. Но где они теперь? По крайней мере двоих уже нет в живых, человек десять женились, а остальных разбросало по всему миру от Франции до Филиппин. Интересно, вспоминает ли кто-нибудь о ней? Как часто и что именно? Большинство, наверное, представляет себе семнадцатилетнюю девочку, юную сирену, какой была Глория девять лет назад.

Девушки тоже разъехались в разные стороны. В годы учебы Глорию не любили. Она была слишком красива и ленива, не ценила чести быть ученицей школы Фармоувер и не горела желанием стать в будущем Женой и Матерью с большой буквы. Девочки, которых никто не целовал, с возмущенным выражением на заурядных, но не слишком добродетельных личиках намекали, что у Глории в таких делах богатый опыт. Потом эти девочки разъехались, кто на восток, кто на запад или юг, вышли замуж и превратились в людей, предрекающих Глории «плохой конец» при каждом удобном случае. Бедняжки не понимали, что плохих концов не бывает и что они, как и Глория, не являются хозяйками своих судеб.

Глория перебирала в памяти посетителей серого дома в Мариэтте. В то время казалось, у них с Энтони нет недостатка в общении, и она тешилась верой, что все гости с тех пор в некотором роде ей обязаны. Их моральные обязательства рассматривались как некое подобие десятидолларовой купюры, и в случае надобности Глория, так сказать, может потребовать возвращения иллюзорного долга. Но все эти люди исчезли, разлетелись, как солома, загадочным образом пропали, ушли, кто из жизни Глории, а кто из жизни вообще.

К Рождеству Глория утвердилась в решении воссоединиться с мужем, и на сей раз оно проявилось уже не в виде всплеска эмоций, а как стойкая потребность. Она собиралась известить Энтони о приезде, но отложила поездку по совету мистера Хейта, который каждую неделю ждал слушания дела в суде.

Однажды в конце января, прогуливаясь по Пятой авеню, пестревшей мундирами и стягами добродетельных наций, Глория встретила Рейчел Барнс, с которой не виделась уже почти год. Даже вызывавшая в прежние времена стойкую антипатию Рейчел вдруг стала истинным избавлением от скуки, и дамы отправились вместе в «Ритц» попить чая.

После второго коктейля они заметно оживились и прониклись друг к другу симпатией. Говорили о мужьях, Рейчел – с присущим всем женам тщеславием, не касаясь сугубо личных вопросов.

– Родмэн служит сейчас в чине капитана за океаном, в Интендантском корпусе. Решил, что обязан поехать, а в другой род войск его не возьмут.

– Энтони в пехоте. – При этих словах щеки Глории зарделись, что отчасти являлось следствием выпитого коктейля с виски. С каждым глотком в ее душе креп страстный, оказывающий удивительно взбадривающее действие патриотизм.

– Кстати, – сообщила Рейчел через полчаса, когда они выходили из отеля, – не желаешь со мной поужинать завтра вечером? Придут в гости два очень милых офицера. Готовятся к отправке за океан. Думаю, нужно постараться и устроить для них приятный вечер.

Глория с радостью приняла приглашение. Записывая адрес, она по номеру узнала фешенебельный многоквартирный дом на Парк-авеню.

– Страшно приятно было с тобой повидаться.

– Да, просто замечательно. Я очень рада.

Этими тремя предложениями была предана забвению некая ночь в Мариэтте два года назад, когда Энтони и Рейчел без особой нужды проявляли друг к другу не в меру пристальное внимание. Глория простила Рейчел, а та, в свою очередь, – Глорию. Рейчел получила прощение и за то, что стала невольной свидетельницей самого грандиозного бедствия в жизни мистера и миссис Пэтч.

Время течет, идя на компромисс с миром.

Происки капитана Коллинза

Два офицера, оба капитаны, являлись представителями вызывающей всеобщее восхищение военной профессии пулеметчиков. За ужином они с напускной скукой называли себя членами «Клуба самоубийц». В то время все, кто служил в недоступных для всеобщего понимания родах войск, именовали себя подобным образом. Один из капитанов, закрепленный, по наблюдениям Глории, за Рейчел, был высоким, похожим на лошадь мужчиной лет тридцати с красивыми усами и уродливыми зубами. Второй офицер, капитан Коллинз, круглолицый и розовощекий, самозабвенно смеялся всякий раз, когда встречался взглядом с Глорией. Он сразу же проникся к ней симпатией и в течение всего ужина забрасывал глупыми комплиментами. После второго бокала шампанского Глория решила, что впервые за много месяцев с приятностью проводит время.

После ужина поступило предложение пойти куда-нибудь потанцевать.

Офицеры запаслись бутылкой виски из буфета Рейчел – закон запрещал продавать спиртное военнослужащим – и, экипированные надлежащим образом, прошлись по сверкающим огнями караван-сараям на Бродвее, где станцевали бессчетное количество фокстротов, по-честному меняясь партнерами. А Глория становилась все оживленнее и все сильнее нравилась розовощекому капитану, с лица которого не сходила доброжелательная улыбка.

В одиннадцать часов Глория, к своему изумлению, оказалась в меньшинстве, когда решался вопрос о продолжении танцев. Остальные хотели вернуться на квартиру Рейчел, якобы для пополнения запасов спиртного. Глория яростно доказывала, что фляжка капитана Коллинза наполовину полная, она сама только что видела… Однако, встретившись взглядом с Рейчел, заметила, как та недвусмысленно подмигивает. В недоумении Глория решила, что хозяйка вечера хочет отделаться от офицеров, и позволила погрузить себя в такси.

Капитан Вулф занял место слева и посадил на колени Рейчел. Капитан Коллинз сидел посредине и, устроившись поудобнее, обнял Глорию за плечи. Сначала его рука лежала неподвижно, а потом сжала плечо как тисками. Он наклонился к Глории.

– Вы потрясающе красивы, – прошептал капитан.

– Очень любезно с вашей стороны, сэр. – Поведение офицера не вызывало ни раздражения, ни удовольствия. До встречи с Энтони множество рук проделывало те же манипуляции, и это воспринималось как обычный жест, выражающий определенные чувства, но ничего не означающий.

Наверху, в овальной гостиной Рейчел все освещение ограничивалось едва теплившимся огнем в камине и двумя лампами под оранжевыми шелковыми абажурами, вследствие чего по углам сгустились сонные тени. Хозяйка расхаживала в свободном платье из шифона с темным рисунком, что только подчеркивало и без того дышавшую чувственностью обстановку. Некоторое время они сидели вчетвером, угощаясь сандвичами, оставленными на чайном столике. Потом Глория вдруг обнаружила, что находится в обществе капитана Коллинза на кушетке возле камина. Рейчел и капитан Вулф удалились в другой конец комнаты, откуда доносились их приглушенные голоса.

– Как жаль, что вы замужем, – промолвил капитан Коллинз, при этом его лицо являло собой смехотворную пародию на абсолютную серьезность.

– Почему? – Глория протянула бокал, ожидая, что его наполнят коктейлем с виски.

– Не пейте больше, – попросил, нахмурившись, капитан.

– А в чем дело?

– Вы бы лучше… лучше бы не пили.

Глория вдруг уловила скрытый в этом замечании намек, ту атмосферу, которую пытался создать Коллинз. Ей стало смешно и в то же время понятно, что смеяться тут не над чем. Она с приятностью проводит вечер и не имеет желания возвращаться домой. Однако гордость была уязвлена неловкой попыткой флиртовать на таком уровне.

– Налейте мне еще, – настаивала Глория.

– Прошу вас…

– Ах, прекратите валять дурака! – воскликнула она с досадой.

– Ну хорошо, – согласился он с неохотой.

Потом его рука снова оказалась на плече у Глории, и снова она не возмутилась, но когда розовая щека приблизилась к лицу, слегка отстранилась.

– Вы невероятно красивы, – изрек Коллинз без видимой цели.

Глория принялась тихонько напевать, ей хотелось только одного – чтобы капитан убрал руку. Вдруг она заметила в другом конце комнаты интимную сцену – Рейчел и капитан Вулф слились в долгом поцелуе. Глорию передернуло, и она не понимала причины, вызвавшей чувство омерзения. Розовощекое лицо опять оказалось совсем близко.

– Не нужно на них смотреть, – прошептал Коллинз, и тут же его вторая рука обняла Глорию. Она чувствовала дыхание капитана на своей щеке. И снова абсурдность ситуации восторжествовала над отвращением, а смех стал оружием, которое ранит больнее любых слов.

– А я-то думал, вы девушка компанейская, – бормотал капитан Коллинз.

– А что это такое?

– Ну, та, кто любит получать от жизни удовольствие.

– И что, целоваться с вами считается приятным занятием?

Их разговор прервали неожиданно оказавшиеся рядом Рейчел и капитан Вулф.

– Глория, уже поздно, – обратилась к ней Рейчел. Ее лицо разрумянилось, а волосы растрепались. – Пожалуй, тебе лучше остаться у меня на ночь.

На мгновение Глории показалось, что офицерам предлагают удалиться, но потом она все поняла, а поняв, как можно непринужденнее поднялась с места.

Не сообразив, в чем дело, Рейчел продолжала:

– Можете занять комнату рядом с этой. Я принесу все необходимое.

В глазах Коллинза светилась собачья мольба, а капитан Вулф привычным жестом обнял Рейчел за талию. Они выжидали.

Но соблазн беспорядочных связей, ярких, разнообразных, запутанных, с легким застоялым душком, не привлекал Глорию и не обещал ничего приятного. При желании она бы осталась без колебаний и угрызений совести, но поскольку такового не возникло, пришлось мужественно выдерживать взгляд трех пар враждебных обиженных глаз, которым под аккомпанемент натянуто-любезных слов ее провожали до двери.

«А капитан, оказывается, не такой уж “компанейский”. Даже не предложил проводить до дома, – размышляла Глория уже в такси и тут же с нарастающим возмущением воскликнула про себя: – Какая пошлость!»

Доблесть

В феврале с Глорией произошел случай совсем иного рода. Тюдор Бэрд, старая любовь, юноша, за которого она одно время даже всерьез намеревалась выйти замуж, прибыл в Нью-Йорк с летным корпусом и тут же явился с визитом. Несколько раз они сходили в театр, и через неделю, к великому удовольствию Глории, Тюдор был снова влюблен, как в прежние времена. Глория намеренно приложила к этому усилия и слишком поздно поняла, что ее проказы обернулись жестокой шуткой. Теперь, куда бы они ни отправились вместе, Бэрд сидел молча рядом, жалкий и потерянный.

Тюдор числился членом студенческого общества «Свиток и ключ» в Йельском университете и отличался сдержанностью, характерной для образа «славного малого», руководствовался правильными представлениями о рыцарстве и следовал девизу «положение обязывает». К несчастью, всем этим достоинствам сопутствовали соответствующие предубеждения и узость мышления – черты, которые Энтони учил презирать, но которые тем не менее вызывали у его жены восхищение. Глория обнаружила, что в отличие от большинства мужчин этого типа он не зануда. Тюдор Бэрд был красив, обладал долей остроумия, и в его обществе Глория чувствовала, что в силу некой черты характера – назовите ее глупостью, сентиментальностью, преданностью или чем-нибудь еще, не подпадающим под эти три определения, – он пойдет на все, лишь бы доставить радость предмету своей любви.

Тюдор сам упомянул об этом в разговоре, корректно, с истинно мужской тяжеловесностью, за которой скрывалось непритворное страдание. Глория нисколько не любила бывшего приятеля, но однажды вечером поцеловала из сентиментальной жалости. Ведь он был такой милый – пережиток исчезающего поколения, которое всю жизнь с педантичным упорством питается иллюзиями, полными элегантной утонченности, а на смену ему идут уже куда менее доблестные глупцы. Впоследствии она радовалась, что поцеловала Тюдора, потому что на следующий день самолет Бэрда рухнул с высоты в тысячу пятьсот футов и осколком двигателя ему пробило сердце.

Глория в одиночестве

Мистер Хейт сообщил, что суд состоится не раньше осени, и Глория твердо решила сниматься в кино, не оповещая о своих планах Энтони. Муж увидит, какого блестящего актерского успеха и финансового благополучия она добилась с помощью Джозефа Блокмэна, ничего не давая взамен, и откажется от глупых предрассудков. Однажды она лежала полночи без сна, предвкушая в мечтах оглушительный успех, а наутро позвонила на студию «Филмз пар экселенс». Мистер Блокмэн находился на данный момент в Европе.

Однако мысль об актерской карьере на сей раз так прочно засела в голове, что Глория решила пройтись по агентствам по найму киноактеров. И, как часто случалось, органы обоняния в очередной раз воспрепятствовали осуществлению благих намерений. Отвратительный запах, стоявший в агентстве, наводил на мысль о трупе, пролежавшем там длительное время. Глория выждала пять минут, изучая малопривлекательных соперниц, а затем стремительно покинула помещение и направилась в самый отдаленный уголок Центрального парка, где надолго задержалась и в результате схватила простуду. Очень уж хотелось выветрить дух агентства из костюма для прогулок.

Весной из писем Энтони – не какого-то одного, а по общему настроению – Глория поняла, что он против приезда жены на Юг. С фрейдистской навязчивостью повторялись странные отговорки, которые, казалось, занимают все его мысли и мучают в силу своей полной несостоятельности. Энтони в каждом письме исправно перечислял надуманные предлоги, отчаянно стараясь убедить Глорию в их целесообразности. Уменьшительные, ласковые слова, появляющиеся в письмах, выглядели фальшивыми и вымученными. Создавалось впечатление, что, закончив очередное послание, Энтони просматривает его снова и вставляет нежные обращения, как эпиграммы в пьесу Оскара Уайльда. Глория сделала определенный вывод и тут же отвергла его. Гнев сменялся приступами подавленности, и в конце концов она гордо решила не обращать внимания на новые странности мужа и наполнила свою часть корреспонденции холодностью, которая в каждом последующем письме проявлялась все сильнее.

В последнее время у нее находилось достаточно занятий. Несколько авиаторов, с которыми Глория познакомилась через Тюдора Бэрда, приезжали в Нью-Йорк и навещали ее. Объявились и два других старых поклонника, их часть расквартировали в Кэмп-Дикс. Когда молодые люди получили приказ отправляться за океан, они, так сказать, передали Глорию с рук на руки своим приятелям. Однако после очередного неприятного инцидента с претендентом на лавры капитана Коллинза она при знакомстве с мужчинами давала ясно понять, что для заблуждений относительно ее статуса и намерений повода нет.

С приходом лета Глория, как и Энтони, стала просматривать списки погибших офицеров, испытывая некую сладостную грусть, когда узнавала о гибели одного из парней, с которыми когда-то самозабвенно танцевала. А иногда она узнавала по фамилии младших братьев своих бывших почитателей. По мере развития наступления на Париж Глория приходила к выводу, что мир наконец подошел к черте, за которой ждет неизбежный и давно заслуженный крах.

Ей исполнилось двадцать семь. День рождения промелькнул незаметно. Несколько лет назад, в день двадцатилетия, Глория испугалась, в двадцать шесть испытала легкую тревогу, а сейчас с удовольствием любовалась в зеркале по-британски свежим цветом лица и по-мальчишески стройной фигурой, совсем не изменившейся за прошедшие годы.

Глория старалась не думать об Энтони. Возникало чувство, что она пишет чужому человеку. Глория рассказала друзьям, что мужа произвели в капралы, и была страшно раздосадована их любезной безучастностью. Однажды ночью она расплакалась, жалея Энтони, и будь он чуть отзывчивее, Глория с первым же поездом помчалась бы без колебаний на Юг. Чем бы Энтони там ни занимался, ему требовалась моральная поддержка, и Глория чувствовала, что в данный момент способна даже на это. В последнее время, когда Энтони не выкачивал из нее духовных сил, Глория чудесным образом ожила. До его отъезда она имела обыкновение размышлять о своих упущенных возможностях, копаясь в воспоминаниях. Теперь же она вернулась к привычному для себя образу мыслей, основательному, полному презрения к окружающему миру, со стойким убеждением, что жить надо сегодняшним днем. Глория купила куклу и нарядила ее, а однажды всю неделю проплакала над повестью «Итан Фром». В следующий раз она с наслаждением прочла несколько романов Голсуорси, которого любила за способность воссоздать иллюзию юной романтичной любви, зарождающейся подобно рассвету в темноте. Любви, которую женщины вечно жаждут обрести в будущем или ищут в прошлом.

В октябре письма от Энтони приходили все чаще, их тон становился все более истеричным, а потом он вдруг и вовсе перестал писать. В течение полного тревоги месяца Глории потребовалось призвать на помощь всю выдержку, чтобы удержаться от желания без промедления поехать в Миссисипи. Потом из телеграммы она узнала, что Энтони лежал в госпитале и в течение десяти дней прибудет в Нью-Йорк. В тот ноябрьский вечер он, подобно образу из сна, пройдя через танцевальный зал, возвратился в ее жизнь. И долгие часы, наполненные знакомой радостью, Глория прижимала Энтони к груди, лелея иллюзию счастья и благополучия, которые уже не надеялась обрести вновь.

Крушение генеральских надежд

Через неделю полк Энтони снова отправился в военный лагерь в Миссисипи для расформирования. Офицеры заперлись в купе пульмановских вагонов и пили виски, которым запаслись в Нью-Йорке. В пассажирских вагонах солдаты тоже по мере возможностей напивались и, когда поезд останавливался на станциях в небольших поселках, делали вид, что возвращаются из Франции, где именно их стараниями разгромили германскую армию. Поскольку все носили форменные пилотки и утверждали, что просто не успели нашить золотые шевроны, это производило сильное впечатление на сельское население. Местные жители подходили к поезду и расспрашивали, как там в окопах. На что неизменно следовал ответ: «Эх, парень, тебе не понять!», сопровождаемый прищелкиванием языком и покачиванием головы. Кто-то раздобыл кусок мела и написал на вагоне: «Мы выиграли войну – теперь по домам!» Офицеры посмеялись, но возражать не стали. Все по возможности старались придать некий шик бесславному возвращению.

На подъездах к лагерю Энтони не на шутку забеспокоился, опасаясь встретить на вокзале Дот, терпеливо дожидающуюся его приезда. К огромному облегчению, ее там не оказалось. Энтони ничего не знал о судьбе бывшей возлюбленной, однако решил, что, окажись Дот в городе, она непременно попыталась бы его найти. Стало быть, девушка уехала, а куда – Энтони не интересовало. Неотступно преследовало лишь одно желание – вернуться к Глории, возрожденной, удивительно живой и настоящей Глории. Наконец Энтони демобилизовали, и он покинул роту в кузове огромного грузовика вместе с толпой таких же демобилизованных солдат, которые добродушно и даже с долей грусти приветствовали напоследок офицеров, в особенности капитана Даннинга. Капитан, в свою очередь, со слезами на глазах разразился речью о счастье, которое испытал, работая со своими подчиненными и т. д., о времени, не потраченном напрасно и т. д., о долге и т. д. Это звучало глупо и очень по-человечески, Энтони, чей разум взбодрился за неделю пребывания в Нью-Йорке, вслушиваясь в речи капитана, в очередной раз испытал глубокое отвращение к воинской службе и всему, что с ней связано. В своих по-детски наивных душах двое из трех кадровых офицеров свято верили, что войны изобретаются для армий, а не наоборот. Со злорадством наблюдал он за генералом и лишившимися подчиненных старшими офицерами, что с несчастным видом слонялись по опустевшему лагерю. С удовольствием прислушивался, как товарищи по роте презрительно посмеиваются над предложением остаться в армии. Им полагалось посещать «школы», но Энтони хорошо знал, что кроется за этими словами.

Двумя днями позже он был с Глорией в Нью-Йорке.

Еще одна зима

Как-то к вечеру в конце февраля Энтони вернулся домой и, пробравшись на ощупь через маленькую прихожую, где в зимних сумерках не было видно ни зги, обнаружил сидящую у окна Глорию. Услышав шаги, она обернулась.

– Что сказал мистер Хейт? – поинтересовалась она безразличным тоном.

– Ничего, – ответил Энтони. – Как всегда, «может быть, в следующем месяце».

Глория пристально посмотрела на мужа. Чуткое ухо, привыкшее к его голосу, уловило, что последнее слово было произнесено заплетающимся языком.

– Ты пил, – спокойно констатировала Глория.

– Всего пару стаканчиков.

– Понятно.

Энтони позевывал, сидя в кресле, и некоторое время оба молчали. Вдруг Глория требовательным голосом спросила:

– Ты действительно ходил к мистеру Хейту?

– Нет, – робко улыбнулся Энтони. – В общем-то я просто не успел.

– Так я и знала. Он за тобой присылал.

– А мне наплевать. Надоело торчать у него в конторе. Можно подумать, этот тип делает мне великое одолжение. – Энтони глянул на жену, словно ожидая моральной поддержки, но она вернулась к созерцанию сомнительной красоты пейзажа за окном. – Сегодня жизнь меня окончательно вымотала, – неуверенно вымолвил он, но Глория по-прежнему хранила молчание. – Встретил приятеля, и мы посидели немного в баре в «Билтморе».

Сумерки вдруг стремительно сгустились, однако ни один из супругов не пошевелился, чтобы включить свет. Так и сидели, погруженные каждый в свои мысли бог весть о чем. Порыв ветра за окном взметнул в воздух снежный вихрь, и из груди Глории вырвался тихий вздох.

– А как ты провела день? – спросил Энтони, чувствуя, что молчание начинает действовать угнетающе.

– Читала журнал – сплошь идиотские статейки богатеньких писак, что беднякам, мол, ни к чему шелковые рубашки. И пока я читала, не могла думать ни о чем другом, кроме серой беличьей шубки, о которой давно мечтаю, и о том, что мы не можем себе позволить подобную роскошь.

– Почему же, можем.

– Ой, ради Бога!

– Не сомневайся! Хочешь шубку – иди и купи.

В прозвучавшем в темноте голосе Глории слышалась презрительная насмешка:

– И под этим следует понимать продажу очередной облигации?

– Если потребуется. Не хочу, чтобы ты одевалась как попало. Впрочем, с тех пор как я вернулся, мы порядком поистратились…

– Ох, замолчи! – с досадой перебила Глория.

– С какой стати?

– Просто я сыта по горло разговорами, сколько мы потратили и чем занимались. Ты вернулся домой два месяца назад, и с тех пор практически каждый вечер мы весело проводим время. Нам обоим хочется выйти в люди, что мы и делаем. И разве ты слышал от меня хоть слово жалобы или упрека? А сам только и знаешь, что ныть. Мне безразлично, как мы живем и что с нами станет. По крайней мере я последовательна в своих мыслях и поступках. Но вечных жалоб и паникерства не потерплю…

– Ну знаешь, и с тобой не всегда приятно иметь дело.

– А я и не обязана тебя развлекать. Даже пальцем не пошевелил, чтобы исправить положение.

– Неправда, я стараюсь…

– Ха! Я уже где-то это слышала раньше. Утром ты обещал не притрагиваться к спиртному, пока не получишь работу. А у самого даже не хватило храбрости сходить к мистеру Хейту, когда он прислал за тобой, чтобы обсудить наше дело.

Энтони вскочил на ноги и включил свет.

– Послушай! – выкрикнул он, часто моргая. – Мне начинают надоедать ядовитые замечания!

– Ну и что ты собираешься в связи с этим предпринять?

– Неужели думаешь, меня переполняет счастье? – продолжал Энтони, пропуская вопрос жены мимо ушей. – По-твоему, я не понимаю, что мы живем не так, как следовало бы?

Глория вскочила с места и стала рядом с мужем, дрожа от злости.

– Я этого не потерплю! – взорвалась она. – Не позволю читать нравоучения. Вечно ты со своими страданиями! Убогий слабак и всегда таким был!

Они стояли лицом к лицу, чувствуя себя глупо, уже не в состоянии произвести друг на друга желаемое впечатление… и обоих терзала мучительная скука. Потом Глория вышла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь.

С возвращением Энтони вновь выдвинулись на передний план довоенные причины для недовольства и ссор. Цены подскочили до угрожающих высот, и обратно пропорционально им, более чем наполовину, сократился первоначальный доход супругов. Росла задолженность мистеру Хейту, и некоторые акции, купленные по сотне долларов, упали в цене до тридцати-сорока за штуку. Имелись и другие вложения, не приносившие никакой прибыли. Прошлой весной Глорию поставили перед выбором: съехать с квартиры или подписать договор еще на год, но уже за двести двадцать пять долларов в месяц. Договор она подписала. И как всегда, когда возникала острая необходимость урезать расходы, супруги обнаружили, что совершенно не способны жить экономно. И тогда они прибегли к испытанному приему ухода от реальности. Устав от неурядиц, мечтали, что станут делать, скажем, завтра. Или как прекратят «бегать по пирушкам» и Энтони наконец начнет работать. Но с наступлением темноты Глория, привыкшая к ежевечерним увеселениям, начинала ощущать заползающее в душу привычное беспокойство. Она стояла в дверях спальни, яростно покусывая пальцы и время от времени ловя взгляд Энтони, когда тот поднимал глаза от книги. Потом раздавался телефонный звонок, и нервное напряжение спадало. Глория отвечала с плохо скрываемым пылом. Кто-то собирался заглянуть «буквально на пять минут» – и вот оно! – прощай утомительное притворство! С появлением уставленного бутылками столика наблюдается подъем истощенного морального духа… А далее следует пробуждение, как кульминация бессонной ночи, в которую они окунулись.

Зима близилась к концу на фоне марширующих по Пятой авеню войск, возвращающихся из-за океана, и супруги все отчетливее понимали, что после приезда Энтони их отношения в корне изменились. После всплеска вновь расцветшей страстной нежности каждый возвратился в свою мечту и не мог разделить ее с любимым. И ласковые слова, что произносились по привычке, казалось, перебрасываются из одного опустошенного сердца в другое, отдаваясь эхом в пропасти, куда безвозвратно сгинуло что-то драгоценное. И теперь оба наконец осознали потерю.

Энтони снова обошел редакции городских газет в поисках работы и, как в первый раз, получил отказ от пестрой толпы посыльных, секретарш и редакторов. Везде неизменно отвечали: «Бережем вакансии для своих сотрудников, которые еще не вернулись из Франции». В конце марта взгляд нечаянно задержался на объявлении в утренней газете, и, как следствие, Энтони нашел наконец некое подобие работы.

«ВЫ МОЖЕТЕ ПРОДАВАТЬ!!!

Зарабатывайте в процессе обучения.

Наши работники получают

от 50 до 200 долларов в неделю».

Далее указывался адрес на Мэдисон-авеню и просьба явиться в час дня в тот же день. Глория, после традиционно позднего завтрака заглянув через плечо мужа, увидела, что он с праздным видом изучает объявление.

– Почему не попробовать? – предложила она.

– Да что ты, какая-нибудь очередная безумная затея.

– А может, и нет. По крайней мере стоит попытаться.

По настоянию жены Энтони пришел в час дня по указанному адресу и оказался одним из многолюдной разношерстной толпы мужчин, ожидающих перед входной дверью. Кого тут только не было, от мальчишки-посыльного, который явно прогуливал рабочее время, до древнего типа со сгорбленным телом и сучковатой тростью под стать владельцу. У некоторых мужчин вид был потрепанный: впалые щеки, припухшие покрасневшие глаза, но встречалось и много молодежи, похоже, учеников средней школы. Минут пятнадцать присутствующие толкались и разглядывали друг друга с флегматичной подозрительностью. Наконец появился щеголеватый духовный пастырь с манерами церковного служки, одетый в приталенный костюм. Он провел присутствующих наверх, в просторную комнату, напоминающую класс с множеством парт. Здесь будущие продавцы расселись по местам и снова принялись ждать. Через некоторое время кафедру в конце помещения заняли с полдюжины серьезных, но бойких на вид людей, которые, за исключением одного, расселись полукругом лицом к публике.

Исключением являлся самый молодой и бойкий мужчина из всей компании. Он-то и вышел вперед, к краю кафедры. Присутствующие с надеждой воззрились на него. Невысокого роста, приятной наружности, характерной скорее для коммерсанта, чем человека искусства. У юноши были прямые светлые брови и до абсурда честные глаза. Вот он приблизился к краю кафедры и буквально метнул взгляд своих неподкупных очей прямо в публику, одновременно выбросив вперед руку с двумя вытянутыми пальцами. Пока он покачивался, устанавливая равновесие, в аудитории наступила желаемая тишина. Молодой человек уже уверенно завладел вниманием слушателей, и когда заговорил, в словах слышалась твердость, а голос звучал доверительно. Что называется, парень «рубил сплеча».

– Ребята! – начал он свою речь и замолчал.

Слово отозвалось долгим эхом в конце аудитории. Все взоры, светящиеся надеждой, цинизмом или усталостью, были прикованы к молодому человеку, который сосредоточил всеобщее внимание на своей персоне. Шесть сотен глаз дружно смотрели вверх. Равномерным, тяжеловесным потоком, как перекатывающиеся шары при игре в боулинг, оратор выплеснул свое красноречие в бескрайнее море излагаемой проблемы.

– Этим ясным солнечным утром вы открыли свою любимую газету и нашли объявление, где просто и без прикрас говорится, что вы можете продавать. Вот и все, что там сказано. И не упоминается, что продавать, как и зачем. Просто утверждается, что вы, вы и вы, – речь сопровождалась красноречивыми жестами, – способны продавать. Моя задача не в том, чтобы сделать из вас преуспевающих людей, потому что каждый человек рождается удачливым и сам делает из себя неудачника. И не в том, чтобы научить вас вести беседу, потому что каждый человек – оратор от природы и собственными руками превращает себя в молчуна. Моя задача – поведать одну вещь так, чтобы до вас дошло, то есть сообщить, что вы, вы и вы уже получили в наследство деньги и благополучие, и они только ждут, когда вы придете и заявите о своих правах.

После этих слов ирландец угрюмой наружности, сидевший в заднем ряду, поднялся с места и покинул аудиторию.

– Этот человек думает, что найдет все перечисленное мной в пивном баре за углом (слышится смех). Нет, там он ничего не найдет. Одно время я и сам пробовал отыскать что-то путное в подобных местах (снова смех в аудитории). Но это случилось задолго до того, как я совершил поступок, на который каждый из вас, будь он стар или молод, беден или богат (по аудитории прокатывается волна ироничного смеха), тоже способен. Да, все это имело место до того, как я нашел себя.

А теперь скажите, ребята, знает ли кто-нибудь из вас, что такое «Разговор по душам»? «Разговор по душам» – это небольшая книжица, которую я начал писать около пяти лет назад с намерением выразить на бумаге все, что мне известно о главных причинах неудач и успеха в жизни разных людей. Начиная с Джона Д. Рокфеллера и кончая Джоном Д. Наполеоном (слышится смех). И еще раньше, с тех времен, когда Авель отказался от первородного права за порцию похлебки. Здесь сто экземпляров «Разговора по душам». Все, кто искренне заинтересовался нашим предложением, а главное, все, кто не удовлетворен тем, как складывается их жизнь в данный момент, получат сегодня по книге, вон там, на выходе, и возьмут ее домой.

У меня в кармане находятся четыре только что полученных письма, которые касаются «Разговора по душам». Имена людей, подписавшихся под этими письмами, в США знают в каждом доме. Слушайте, вот это – из Детройта: «Уважаемый мистер Карлтон! Хочу заказать еще три тысячи экземпляров «Разговора по душам», чтобы распространить их среди своих продавцов. Эта книга повысила работоспособность моих сотрудников лучше любых премий. Я сам постоянно к ней обращаюсь за консультацией и хочу от всей души вас поздравить с проникновением в суть величайшей проблемы, которая стоит перед нашим поколением сегодня и которая заключается в умении продать товар. Искусство заинтересовать покупателя – вот та несокрушимая скала, на которой держится вся наша страна.

С наилучшими пожеланиями, искренне Ваш

ГЕНРИ У. ТЭРРЕЛ».

Молодой человек произнес имя автора в три рокочущих ликованием приема и выждал, пока оно возымеет свое магическое действие. Затем он прочел еще два письма, от изготовителя пылесосов и президента «Грейт норзерн дойли кампани».

– А сейчас, – продолжил мистер Карлтон, – я в нескольких словах расскажу, в чем заключается предложение, которое сделает преуспевающими и тех, кто возьмется за него с надлежащим настроем. Попросту говоря, «Разговор по душам» является зарегистрированной компанией, и мы намерены передать эти книжечки каждой торгующей фирме, каждому продавцу и каждому человеку, который знает – повторяю, знает, а не предполагает, – что может продавать! Мы выставляем для продажи на рынке часть акций концерна «Разговор по душам», с целью их максимально широкого распространения. А также чтобы продемонстрировать конкретный, живой, облеченный в плоть и кровь пример искусства продажи. Или, иными словами, даем самым стоящим из вас шанс продавать эти акции. Повторяю, мне все равно, продавали ли вы что-нибудь раньше и сколько вам лет. Хочу знать только две вещи: во-первых, стремитесь ли вы к успеху? И во-вторых, готовы ли вы для этого трудиться?

Меня зовут Сэмми Карлтон, не мистер Карлтон, а просто Сэмми. Я обычный деловой человек без дурацких фантазий в голове. Хочу, чтобы вы называли меня «Сэмми».

Вот, собственно, и все, что я собирался сегодня сообщить. Завтра пусть те из вас, кто все хорошенько обдумает и прочтет «Разговор по душам» – не забудьте взять книгу при выходе, – придут сюда в то же время. И тогда я расскажу о нашем предложении подробнее и объясню основные составляющие успеха, которые я открыл. Хочу заставить вас поверить, что вы, вы и вы можете продавать!

Голос мистера Карлтона пронесся эхом по аудитории и замер. Под топот множества ног толпа вынесла Энтони на улицу.

Дальнейшие приключения с «Разговором по душам»

Иронично усмехаясь, Энтони поведал Глории историю своего коммерческого начинания, но жена слушала его без тени улыбки.

– Опять откажешься? – холодно поинтересовалась она.

– Но не ждешь же ты…

– Я от тебя никогда ничего не жду.

Энтони почувствовал неуверенность.

– Ну, не вижу причин хохотать до упаду над этой авантюрой. Да и вообще все новое – это хорошо забытое старое.

Глория затратила немало моральных сил, чтобы заставить Энтони сходить по указанному адресу еще раз. На следующий день он все же там появился, несколько удрученный после внимательного прочтения маразматических банальностей, кокетливо изложенных в «Разговоре по душам»… и застал всего пятьдесят из первоначальных трехсот человек, ожидающих появления жизнерадостного и напористого Сэмми Карлтона. На сей раз талант мистера Карлтона внушать веру в собственные силы и принуждать к действиям был направлен на разъяснение великого искусства, дающего богатую пищу для размышлений – как нужно продавать. Казалось бы, дело ясное. Следуя традиционному методу, нужно предложить товар, а потом спросить: «Ну что, берете?» Но нет, оказывается, такой способ продажи никуда не годится! А действовать надо так: разъяснить свое предложение, а затем, доведя противника до полного изнеможения, добить ультиматумом: «Послушайте, я потратил время, вводя вас в курс дела! Вы согласились с моими доводами, и теперь единственное, что я хочу знать, – сколько вы хотите купить?»

По мере того как мистер Карлтон самозабвенно громоздил друг на друга свои сентенции, Энтони начал испытывать к нему некоторое доверие, смешанное с отвращением. Похоже, парень знает, о чем говорит. Вид у него человека явно преуспевающего, а значит, он поднялся до положения, дающего право наставлять других. Энтони не приходило в голову, что люди, добившиеся успеха в коммерческих делах, редко понимают, каким образом и почему это произошло. Как и в случае с дедом, если и называются причины успеха, они, как правило, оказываются ошибочными и абсурдными.

Энтони обратил внимание, что из множества пожилых людей, откликнувшихся на объявление, на следующий день пришли только двое. А среди тридцати, собравшихся на третий день в надежде получить от мистера Карлтона инструкции по продаже товара, виднелась всего одна седая голова. Зато оставшаяся тридцатка горела желанием обратиться в новую веру. Молодые люди повторяли движения губ мистера Карлтона, с энтузиазмом раскачиваясь на сиденьях, а во время коротких пауз переговаривались между собой возбужденным одобрительным шепотком. И все-таки среди немногих избранных, кому, если верить словам мистера Карлтона, «самой судьбой начертано владеть принадлежащими по праву богатствами», лишь человек пять сочетали в себе мало-мальски приятную внешность с великим даром «толкача». Но присутствующим уже вдолбили, что все они по природе люди пробивные и теперь нужно всего лишь с неистовой страстью уверовать в насущную необходимость продаваемого товара. Мистер Карлтон даже призывал купить по нескольку акций, дабы выглядеть более убедительно перед потенциальным покупателем.

На пятый день Энтони вынырнул на улицу, чувствуя себя преступником, которого разыскивает полиция. Действуя в соответствии с полученными указаниями, он выбрал высокое офисное здание, чтобы спускаться с верхнего этажа вниз и навещать каждую контору, на дверях которой имеется табличка с именем. Однако в последний момент его одолели сомнения. Не целесообразнее ли подготовиться к холодному приему, который, как подозревал Энтони, его ожидает, и посетить для начала несколько контор, скажем, на Мэдисон-авеню? Он нырнул в аркаду, которая выглядела всего лишь относительно процветающей, и, увидев табличку «Перси Б. Уэзерби, архитектор», отважно открыл дверь и зашел внутрь. Чопорная молодая особа устремила на посетителя вопросительный взгляд.

– Могу я видеть мистера Уэзерби? – осведомился Энтони, втайне опасаясь за дрожь в голосе.

Дама с сомнением положила руку на телефон.

– Будьте добры, ваше имя?

– Он… э-э-э… он не знает моего имени.

– По какому вопросу? Страховой агент?

– Что вы, ни в коем случае! – поспешил заверить Энтони. – Нет, это, так сказать, личное дело, – пустился он в объяснения и тут же засомневался, правильно ли поступает. Слушая наставления, которыми снабжал свою паству мистер Карлтон, все выглядело легко и просто. «Не позволяйте выставить себя за дверь! Дайте понять, что решительно настроены на разговор, и вас непременно выслушают».

Девушка не устояла перед обаятельным меланхоличным лицом Энтони: в следующее мгновение дверь в кабинет распахнулась и в приемную зашел высокий косолапый мужчина с прилизанными волосами. С плохо скрываемым нетерпением он обратился к Энтони:

– Вы хотели встретиться со мной по личному делу?

Энтони пал духом.

– Хочу с вами поговорить, – с вызовом заявил он.

– Так, ну и о чем же?

– Объяснение займет некоторое время.

– Так в чем, собственно, дело? – повторил вопрос мистер Уэзерби с нарастающим раздражением.

И тогда Энтони, растягивая слова, чеканя каждый слог, завел:

– Не знаю, слышали ли вы о серии брошюр «Разговор по душам»…

– Боже правый! – перебил Перси Б. Уэзерби, архитектор. – Вы что, собираетесь беседовать по душам, хотите растрогать?

– Нет, это деловой разговор, а «Разговор по душам» – это зарегистрированная компания, и мы выпускаем на рынок часть своих акций…

Голос Энтони медленно угасал, утрачивая уверенность под пристальным, полным презрения взглядом яростно сопротивляющейся жертвы. Еще с минуту он продолжал борьбу, все больше смущаясь и путаясь в словах. Вера в свои силы вытекала из организма мощными, вызывающими тошнотворное чувство толчками. И тут Перси Б. Уэзерби безжалостно прервал беседу.

– Боже мой! – возмутился он, не скрывая досады. – И это называется личным делом? – Резко развернувшись, он с гневным видом прошествовал в кабинет и с грохотом захлопнул за собой дверь. Энтони не осмелился поднять глаза на стенографистку и непонятным для самого себя образом позорно ретировался из приемной. Обливаясь потом, он стоял в коридоре и удивлялся, почему полиция не идет его арестовывать. В каждом пойманном мимолетном взгляде прохожих чудилась презрительная насмешка.

Через час, подкрепившись двумя порциями неразбавленного виски, Энтони заставил себя попытать счастья еще раз. Он заглянул в мастерскую водопроводчика, но едва упомянул о своем деле, как хозяин стал поспешно натягивать пальто, довольно неприветливо намекнув о перерыве на обед. Энтони вежливо заметил, мол, бесполезно пытаться что-либо продать голодному человеку, с чем водопроводчик полностью согласился.

Этот эпизод несколько приподнял боевой дух, и Энтони убеждал себя, что если бы водопроводчик не торопился на обед, то непременно выслушал бы заманчивое предложение.

Пройдя мимо сверкающих огнями и вызывающих обоснованные опасения универмагов, Энтони зашел в бакалейную лавку. Разговорчивый хозяин пояснил, что перед покупкой акций нужно определить, каким образом прекращение военных действий повлияет на рынок ценных бумаг. Энтони счел такой ответ верхом несправедливости. В утопическом труде мистера Карлтона единственным поводом для отказа от покупки акций являлось сомнение потенциального покупателя в перспективности такого вложения капитала. Совершенно очевидно, что человек, пребывающий в подобном состоянии, представляет собой легкую добычу, и окончательно сломить сопротивление противника можно с помощью разумного применения убедительных коммерческих доводов, обосновывающих целесообразность приобретения. Но с людьми, попадавшимися на пути Энтони, ничего не получалось, они упорно отказывались вообще что-либо покупать.

Перед посещением четвертого потенциального клиента, агента по продаже недвижимости, Энтони принял еще несколько порций виски. Однако вскоре он был сражен наповал убедительным, как любой силлогизм, аргументом. Агент по продаже недвижимости сообщил, что трое его братьев занимаются инвестиционным делом. Чувствуя себя разрушителем семейного бизнеса, Энтони, извинившись, удалился.

После очередного стаканчика он разработал блистательный план продажи акций барменам на Лексингтон-авеню. Его осуществление заняло несколько часов. В каждой точке следовало пропустить несколько стаканчиков, чтобы настроить хозяев баров на соответствующий лад, а потом уже приступать к обсуждению дела. Но бармены один за другим заявляли, что имей они деньги на покупку облигаций, то не прозябали бы за стойкой бара. Будто все они сговорились, выбрав именно такой ответ. По мере приближения промозглого вечера – а время неумолимо двигалось к пяти часам – Энтони обнаружил у потенциальных клиентов еще более досадную тенденцию отделываться шутками.

В пять часов, заставив себя невероятным усилием воли сосредоточиться, Энтони решил внести разнообразие в процесс агитации. Остановив выбор на небольшом магазине готовых продуктов, он зашел внутрь. И тут его осенило, что нужно очаровать не только хозяина магазина, но заодно и всех находящихся там покупателей. Возможно, повинуясь стадному инстинкту, они толпой ринутся приобретать акции.

– Добр-рй день, – громко начал он заплетающимся языком. – Им-мею интр-есное прдло-жение.

Если Энтони ставил цель добиться тишины, он ее достиг. Несколько покупательниц и седовласый старик в колпаке и переднике, нарезающий ломтиками курятину, замерли в благоговейном молчании.

Энтони вытащил из болтающегося в руке портфеля пачку бумаг и стал ими с воодушевлением размахивать.

– Купите облигацию, – предложил он. – Не хуже займа Свободы! – Идея пришлась Энтони по душе, и он решил ее развить. – Луч-чше займа Св-вбоды. Кажж-дыя стоит двух обль-гаций Свбоды. – Тут в сознании произошел провал, и оно совершило непредвиденный скачок к заключительной части речи, которую Энтони сопроводил красноречивыми жестами. Правда, эффект был несколько смазан из-за необходимости держаться одной, а то и обеими руками за прилавок. – Т-так, те-ерь слушь-те. Я потратил время и не ж-жлаю за-нать, пач-чему вы не х-тите пак-упать. Я х-хачу, чтоб вы ск-зали пач-чему. Хх-ачу, чтоб с-казали с-колько!

Теперь всем присутствующим следовало кинуться к Энтони с чековыми книжками и авторучками в руках. Смекнув, что присутствующие, должно быть, не вникли в суть дела, он, повинуясь актерскому инстинкту, решил повторить финальную часть речи:

– С-слушьте с-сюда! В-вы ук-крали м-мое время. П-поньли прдложение? С-сагласны с дов-дами? Все, что м-мне н-надо – с-сколька обль-гаций Св-вабоды?

– Эй ты, послушай-ка! – прервал излияния Энтони новый голос. Дородный мужчина с лицом, симметрично украшенным золотистыми завитками волос, вышел из стеклянной будки и, помедвежьи переваливаясь, двинулся на Энтони. – А ну-ка приди в себя!

– С-сколько? – упрямо твердил коммерсант. – В-вы отняли мое время…

– Эй ты! – рявкнул хозяин магазина. – Сейчас твое время отнимет еще и полиция, потому что именно туда я тебя и сдам!

– Н-ни з-за что! – с вызовом парировал Энтони. – В-все, что хочу знать, – с-сколько!

Со всех концов магазина робкими облачками понеслись комментарии и увещевания:

– Какой кошмар!

– Да он же помешанный.

– Просто напился как свинья.

Хозяин магазина грубо схватил Энтони за руку.

– Убирайся, или я вызову полицию.

Остатки здравого смысла сделали свое дело, и Энтони, кивнув, принялся запихивать акции в портфель.

– С-колько? – нерешительно повторил он.

– Весь полицейский участок, если понадобится! – прогрохотал его противник, свирепо топорща усы.

– Им все оптом и пр-рдам.

Придя к такому выводу, Энтони повернулся, с серьезным видом откланялся своим последним зрителям и, покачиваясь, покинул магазин. На углу нашел такси, которое довезло до дома, где он рухнул на диван и заснул крепким сном. Там-то и нашла мужа Глория. Его дыхание наполнило комнату едким запахом перегара, а рука все еще сжимала открытый портфель.

В редкие дни, когда Энтони не напивался, диапазон его ощущений был беднее и уже, чем у старика, сохранившего крепкое здоровье. В июле ввели «сухой закон», и вдруг обнаружилось: все, кто может себе позволить, стали пить еще больше, чем прежде. Каждый хозяин дома выставлял на стол бутылку по любому поводу. Тенденция демонстрировать наличие спиртного была проявлением того же инстинкта, который заставляет мужчину вешать на жену драгоценности. Выпивка превратилась в предмет гордости и некий символ респектабельности.

По утрам Энтони просыпался измотанным, нервным и озабоченным. Тихие летние сумерки и лиловая прохлада утра не вызывали никаких эмоций. И каждый день лишь на краткое мгновение, ощущая теплоту обновленной жизни после первого коктейля с виски, его разум обращался к переливающимся яркими красками мечтам о грядущих наслаждениях. Таково общее наследие счастливых и обреченных. Но скоро радужному настроению наступал конец. По мере того как Энтони все больше пьянел, грезы тускнели, и он превращался в охваченный смятением беспокойный призрак. Блуждал в таинственных лабиринтах сознания, строил непредсказуемые планы. В лучшем случае испытывал непреодолимое презрение или погружался в глубокое уныние, вызванное пьяным отупением. Однажды июньским вечером он вконец рассорился с Мори из-за полной ерунды. На следующее утро припомнил, что все началось с разбитой бутылки шампанского. Мори посоветовал Энтони протрезветь, и тот, смертельно обидевшись, с видом оскорбленного достоинства поднялся из-за стола, схватил за руку умирающую со стыда Глорию и чуть ли не силой поволок в такси. А Мори остался с тремя несъеденными ужинами и билетами в оперу.

Подобные фиаско с оттенком трагизма вошли в привычку, и когда случались, Энтони уже ничего не предпринимал, чтобы загладить вину. Если Глория начинала возмущаться – хотя в последнее время она предпочитала погружаться в презрительное молчание, – он либо занимал глухую оборону и становился озлобленным, либо с мрачным видом уходил из дома. Но ни разу с того злополучного инцидента на перроне в Редгейте не поднял на Глорию руку, хотя сдерживал его лишь неясный инстинкт, и этот факт приводил Энтони в неистовую ярость. Несмотря на то что Глория по-прежнему оставалась для Энтони самым дорогим существом на свете, он все чаще испытывал к ней нарастающую ненависть.

Судьи отдела по апелляциям до сих пор не объявили официального решения, однако после очередной отсрочки наконец утвердили постановление суда низшей инстанции, при двух голосах против. Теперь апелляционный иск был возбужден против Эдварда Шаттлуорта. Дело передавалось в суд последней инстанции, и супругам снова предстояло бесконечно долгое ожидание. Полгода, а может, год. Дело утратило реальность, стало далеким и недосягаемым, как небеса.

В течение всей прошлой зимы мелкий, но неотступно преследующий вопрос отравлял жизнь. Дело касалось серой беличьей шубки для Глории. На Пятой авеню на каждом шагу встречались дамы, укутанные в беличьи меха. Женщины напоминали детскую игрушку «волчок». Выглядели свиноподобными и непристойными, похожими на содержанок, которые маскируют свое двусмысленное положение за счет богатства сего женского одеяния в анималистическом стиле. Но несмотря ни на что, Глории хотелось серую беличью шубку.

В ходе обсуждения этого вопроса, а вернее, ссор по его поводу – так как чаще, чем в первый год семейной жизни, любая дискуссия перерастала в ожесточенную перепалку, где градом сыпались фразы «ну разумеется», «совершенно возмутительно», «и тем не менее это так» и верх выразительности «но несмотря на это», – они пришли к выводу, что позволить себе такую покупку не могут. И постепенно беличья шубка сделалась символом растущего беспокойства супругов по поводу создавшегося финансового положения.

Для Глории сокращение доходов представляло собой явление поразительное, беспрецедентное и не поддающееся объяснению. Сам факт, что нечто подобное могло происходить в течение пяти лет, воспринимался чуть ли не как жестокая насмешка зловредного Господа Бога. Когда они с Энтони поженились, семь с половиной тысяч казались приличной для молодой пары суммой, особенно если принять во внимание ожидаемые миллионы. До Глории не доходило, что их доход уменьшается не только в количественном выражении, но одновременно падает и покупательная способность. Однако выплата пятнадцати тысяч задержанного гонорара мистера Хейта вдруг сделала этот факт абсолютно очевидным. После призыва Энтони в армию супруги подсчитали, что их доход составляет более четырех сотен в месяц, при том что доллар уже и тогда падал в цене. Тем не менее по возвращении Энтони в Нью-Йорк обнаружилось, что дела находятся в еще более плачевном состоянии. Капиталовложения приносили всего четыре с половиной тысячи в год. И хотя завершение дела о завещании маячило заманчивым миражом, отодвигаясь с каждым разом все дальше, а опасная черта финансового краха приближалась с каждым днем, они решили, что жить, не выходя за рамки основного дохода, просто невозможно.

Итак, Глория обходилась без беличьих мехов и всякий раз, проходя по Пятой авеню, переживала по поводу своей изрядно поношенной коротенькой шубейки из шкуры леопарда, безнадежно вышедшей из моды. Каждый месяц приходилось продавать по облигации, и все равно после оплаты счетов оставшуюся сумму целиком поглощали ненасытные текущие расходы. По расчетам Энтони получалось, что их капитала хватит еще на семь лет. И потому сердце Глории переполнилось жестокой обидой. За одну неделю затянувшейся безумной оргии, во время которой Энтони, повинуясь эксцентричному капризу, сбросил с себя в театре пиджак, жилет и рубашку, после чего его удалось выдворить с помощью набросившихся всем скопом билетеров, они потратили сумму, вдвое превосходящую стоимость вожделенной беличьей шубки.

Стоял ноябрь, больше похожий на бабье лето, и теплая-претеплая ночь, никому не нужная, так как лето уже завершило свою работу. Бейсболист Бейб Рут впервые побил рекорд по «хоумранам», а Джек Демпси сломал челюсть Джессу Уилларду в Огайо. В Европе, как всегда, у определенного количества детей раздувались от голода животы, и дипломаты занимались привычным делом – охраняли покой в мире, готовя его к будущей войне. В Нью-Йорке «призывали к порядку» пролетариат, а на футбольных матчах за Гарвард, как правило, ставили пять против трех. Наступил настоящий мир, ознаменовавший начало новой эры.

Наверху, в спальне квартиры на Пятьдесят седьмой улице Глория ворочалась с боку на бок в постели, время от времени поднималась, чтобы сбросить мешавшее одеяло и попросить лежавшего рядом без сна Энтони принести стакан холодной воды. «Не забудь положить лед, – напутствовала она мужа. – Вода в кране теплая».

Сквозь прозрачные занавески виднелся лунный диск над крышами, а над ним – золотые отблески с Таймс-сквер. Глория смотрела на эти два не сочетающихся между собой источника света, а сознание тщательно перерабатывало некое ощущение или, вернее, сложное переплетение разных ощущений. Они не давали покоя весь минувший день, а также день вчерашний, и еще раньше, до того времени, когда она могла мыслить последовательно и ясно. То есть в период службы Энтони в армии.

В феврале ей исполняется двадцать девять лет. Этот месяц приобретал грозный, неотвратимо надвигающийся смысл, заставляя проводить в тягостных размышлениях наполненные смутной тревогой лихорадочные часы. Неотступно терзала мысль: не растратила ли она попусту свою начавшую едва заметно увядать красоту? И существует ли понятие полезности для любого качества, ценность которого ограничена суровыми моральными устоями, преодолеть которые невозможно?

Несколько лет назад, когда Глории исполнился двадцать один год, она написала в дневнике: «Красота существует лишь для того, чтобы ею восхищались, обожали, бережно собирали ее плоды, чтобы потом бросить их, подобно букету роз, своему возлюбленному, своему избраннику. И сейчас, насколько я могу судить, с моей красотой следует обращаться именно так…»

И теперь весь безжизненный ноябрьский день под грязно-белым небом Глория думала, что, возможно, ошибалась. Сохраняя в чистоте свой главный дар, она не искала новой любви. Когда пламя первой страсти потускнело, стало затухать, а потом и вовсе погасло, она решила сберечь… а что, собственно, она берегла все эти годы? Глория пришла в замешательство, так как перестала понимать, что именно лелеет: воспоминания о прежних чувствах или принципиальное понятие чести? Одолевали сомнения, имелись ли вообще какие-либо моральные принципы в выбранном образе жизни. Когда она без забот и сожалений прогуливалась по самой оживленной и радостной из существующих тропинок, хранила гордость, всегда оставаясь собой и делая только то, что казалось прекрасным. Всем мужчинам, начиная с первого мальчика в воротничке студента Итона, девушкой которого она считалась, и кончая случайно встреченным прохожим, чьи глаза, задержавшись на ней, вспыхнули оценивающим блеском, требовалась только ни с чем не сравнимая непорочность. И Глория вкладывала ее в каждый ненароком брошенный взгляд и очередную лишенную логики фразу. А она всегда имела обыкновение говорить бессвязными обрывочными предложениями, чтобы отдалиться на недосягаемое расстояние в ореоле неземного сияния, окружив себя сплетением пленительно прекрасных иллюзий. Для пробуждения лучших чувств в мужских душах, даря возвышенное счастье и столь же возвышенное отчаяние, нужно оставаться неприступно гордой и не допустить осквернения, даже растворяясь в нежности под властью неистовой страсти и желания принадлежать любимому.

Глория в глубине души понимала, что никогда не хотела иметь детей. Ее отталкивала приземленная реальность и невыносимая мысль о беременности, представляющей угрозу для красоты. Глории хотелось уподобиться наделенному разумом цветку и по возможности продлить такое существование, всячески оберегая себя. И пусть сентиментальность сколь угодно долго цепляется за иллюзии, но ироничная душа Глории коварно нашептывает, что материнство является привилегией самки бабуина. В мечтах ей виделись туманные образы воображаемых детей, которые всего лишь являлись безупречным символом ее ранней идеальной любви к Энтони.

В конце концов, только красота ее никогда не подводила. Глория не встречала красоты, равной своей. И все доводы, основанные на этике и эстетике, меркли перед роскошными своей реальностью бело-розовыми ножками, девственно совершенным телом и по-детски пухлым ртом – материальным воплощением поцелуя.

В феврале ей исполняется двадцать девять. По мере приближения конца долгой ночи в Глории крепла уверенность, что она в компании со своей драгоценной красотой должна с максимальной пользой провести оставшиеся три месяца. Поначалу она не знала, как это осуществить, но постепенно решение созрело само по себе в виде давно манившего экрана. На сей раз Глория была настроена серьезно. Там, где нужда оказалась бессильной, к решительным действиям подтолкнул страх. Энтони во внимание не принимался. Убогий духом, сломленный жизнью слабак с налитыми кровью глазами. Хотя временами она все еще испытывает к мужу нежность. В феврале Глории исполнится двадцать девять – остается сто дней, это много. И завтра же она пойдет к Блокмэну.

Приняв такое решение, Глория почувствовала облегчение. Ее утешало, что каким-то образом можно продлить иллюзию красоты, запечатлеть на целлулоидной пленке, после того как реальная красота увянет. Итак, решено – завтра.

На следующее утро Глория проснулась больной и разбитой. Попыталась выйти на улицу и не упала только потому, что успела ухватиться за почтовый ящик возле парадной двери. Лифтер из Мартиники помог подняться наверх. Глория легла на кровать и стала ждать возвращения Энтони, у нее даже не хватило сил расстегнуть бюстгальтер.

Пять дней она пролежала с инфлюэнцей, которая, подобно свернувшему за угол и плавно перетекшему в зиму ноябрю, переросла в двустороннюю пневмонию. В затуманенном лихорадочным бредом сознании она бродила по неосвещенному дому, заглядывая в каждую комнату в поисках матери. Больше всего на свете Глории хотелось вновь стать маленькой девочкой, о которой заботится покладистая, но более совершенная сила, пусть не слишком умная, но более стойкая и надежная, чем она сама. А еще казалось, что единственный возлюбленный, которого она желала и ждала всю жизнь, так и остался плодом воображения.

Odi Profanum Vulgus[18]

Однажды в разгар болезни с Глорией произошел странный случай, озадачивший приглашенную медсестру мисс Макговерн. Уже наступил полдень, но в комнате больной было темно и тихо. Мисс Макговерн стояла рядом с кроватью, готовя какое-то лекарство, как вдруг миссис Пэтч, которая до того крепко спала, села на кровати и разразилась страстной речью.

– Миллионы людей, – в неистовстве бормотала она, – карабкаются, как крысы, лопочут, словно обезьяны, и жутко смердят… обезьяны! Или, пожалуй, вши. За один-единственный, построенный с утонченной роскошью дворец… скажем, на Лонг-Айленде… или пусть даже в Гринвиче… за один дворец с картинами старых мастеров и изящными украшениями… с аллеями деревьев и зелеными лужайками, видом на синее море, с красивыми людьми в изысканных одеждах… Я бы пожертвовала сотнями тысяч, миллионами. – Она с трудом подняла руку и щелкнула пальцами. – Мне на них наплевать… ясно?

Во взгляде, которым одарили мисс Макговерн по завершении речи, светились странное лукавство и необычная сосредоточенность. С коротким презрительным смешком миссис Пэтч упала на подушки и снова погрузилась в сон.

Мисс Макговерн недоумевала, стараясь понять, какие сотни тысяч и миллионы миссис Пэтч намеревалась принести в жертву ради своего дворца. В конце концов сиделка пришла к выводу, что это доллары… хотя вроде бы речь велась не о них.

Кинематограф

На дворе стоял февраль, и до дня рождения оставалось семь дней. Обильно выпавший снег заполнил поперечные улицы, как набившаяся в щели пола грязь, превращаясь в мокрое месиво, которое выдворялось в сточные канавы с помощью шлангов, принадлежащих отделу по очистке улиц. Переменчивый ветер, не ставший от того менее обжигающим и пронизывающим до костей, врывался в открытые окна гостиной, принося мрачные тайны темных переулков и унося в своем круговороте из квартиры Пэтчей затхлый запах табачного дыма.

Глория, закутанная в теплое кимоно, зашла в выстуженную комнату и, сняв телефонную трубку, позвонила Джозефу Блокмэну.

– Вы имеете в виду мистера Джозефа Блэка? – переспросила телефонистка на студии «Филмз пар экселенс».

– Блокмэн, Джозеф Блокмэн. «Бэ», «эль», «о»…

– Мистер Джозеф Блокмэн сменил имя, и теперь он Блэк. Желаете с ним поговорить?

– Ах да, разумеется. – Испытывая чувство неловкости, Глория вспомнила, как некогда прямо в лицо называла этого человека Блокхедом.

С его кабинетом соединили после обмена любезностями с еще двумя женскими голосами, последний из которых принадлежал личной секретарше мистера Блэка. Глорию попросили представиться… И только услышав в микрофоне журчание знакомого, но несколько холодноватого голоса, она вспомнила, что не виделась с Блокмэном уже три года. Итак, он сменил имя и называет себя Блэком.

– Мы можем встретиться? – спросила Глория непринужденным тоном. – Разумеется, по делу. Наконец-то я решила сниматься в кино.

– Очень рад. Всегда считал, что это занятие вам подойдет.

– Можно устроить для меня пробы? – осведомилась Глория самоуверенным тоном, свойственным всем красивым женщинам, а также женщинам, которые когда-либо считали себя таковыми.

Блокмэн заверил, что все зависит от ее желания посетить киностудию. В любое время? Прекрасно, он позвонит сегодня же и сообщит, когда прийти. Разговор завершился традиционным обменом любезностями с обеих сторон. А потом с трех до пяти Глория просидела у телефона – но безрезультатно.

На следующее утро пришло письмо, которое обрадовало и взволновало:

«Дорогая Глория! По счастью, мне на глаза попался один сценарий, который, по-моему, вас заинтересует. Мне бы хотелось, чтобы вы начали с роли, где вас заметят. В то же время, если такую красивую девушку, как вы, ввести в картину наравне с одной из побитых молью «звезд», что вечно доставляют массу хлопот на любой киностудии, пойдут ненужные толки. Но в фильме Перси Б. Дебриса есть роль молодой особы, которая, как мне кажется, просто создана для вас и принесет известность. В главных ролях заняты Уилла Сэйбл и Гастон Мирс, а вы, полагаю, могли бы сыграть младшую сестру героини.

В любом случае режиссер картины Перси Б. Дебрис согласен устроить пробы, если вы приедете на студию послезавтра, в четверг, в десять. Если время подходит, я вас встречу.

С наилучшими пожеланиями, всегда преданный вам

Джозеф Блэк».

Глория решила не посвящать в свои дела Энтони до окончательного прояснения ситуации и на следующее утро, пока муж спал, быстро оделась и выскользнула из дома. По ее мнению, в зеркале предстала та же картина, что и всегда. Однако Глория тревожилась, не осталось ли на лице следов болезни. Она еще не успела набрать свой обычный вес, и несколько дней назад ей показалось, что щеки слегка запали. Но потом решила, что это явление временное и сегодня она выглядит, как всегда, свежо. Глория надела новую шляпку и, поскольку погода стояла теплая, оставила шубейку из шкуры леопарда дома.

На студии «Филмз пар экселенс» о приходе Глории доложили по телефону и сообщили, что мистер Блэк сейчас спустится. Глория осмотрелась. Появились две девушки в сопровождении толстого коротышки в пиджаке с прорезными карманами. Одна из девушек показала на стопку тонких пакетов высотой по грудь взрослому человеку и футов двадцати в длину, сваленных у стены.

– Студийная почта, – пояснил толстяк. – Фотографии «звезд», работающих с «Филмз пар экселенс».

– О!

– Каждая с автографом Флоренс Келли, Гастона Мирса или Макдоджа. – Он доверительно подмигнул. – Во всяком случае, когда какая-нибудь Минни Макглук из Саук-Сентр получит заветную фотографию, то непременно решит, что это настоящий автограф.

– Так они просто наштампованы?

– Разумеется. Чтобы подписать все фотографии, нужно заниматься этим по восемь часов в день. Говорят, Мэри Пикфорд рассылка фотографий ежегодно обходится в пятьдесят тысяч долларов.

– Подумать только!

– Да-да, пятьдесят тысяч. Но лучшего способа рекламы нет…

Троица скрылась из виду, и в этот момент появился Блокмэн, обходительный смуглолицый джентльмен, элегантно вписывающийся в сорокапятилетний возраст. Поприветствовав Глорию с сердечной любезностью, он заявил, что та нисколько не изменилась за три года. Затем он проводил Глорию в просторный, словно оружейный склад, зал со множеством незнакомых предметов. Местами помещение пересекали мерцающие полосы света. На каждой декорации красовалась выведенная крупными белыми буквами надпись: «Гастон Мирс компани», «Макдодж компани» или просто «Филмз пар экселенс».

– Приходилось прежде бывать на киностудии?

– Нет, никогда.

Глории здесь нравилось. Отсутствовал удушающий запах грима и грязных кричащих костюмов, который несколько лет назад вызвал отвращение за кулисами Театра музыкальной комедии. Профессия киноактера окрашена в яркие утренние тона, и весь реквизит выглядит роскошным и новым. На съемочной площадке с декорациями в виде маньчжурских драпировок расхаживал самый настоящий китаец и выполнял подаваемые в мегафон команды. Он походил на огромную блестящую механическую куклу, что представляет поучительную древнюю притчу в назидание современному поколению соплеменников.

К ним подошел рыжеволосый человек и заговорил с Блокмэном привычным почтительным тоном.

– Приветствую вас, Дебрис, – откликнулся Блокмэн. – Хочу представить миссис Пэтч. Как я уже говорил, она изъявила желание сниматься в кино. Ну ладно, куда нам пройти?

Мистер Дебрис – великий Перси Б. Дебрис, подумала Глория, – проводил их на площадку, имевшую вид кабинета. Вокруг камеры, установленной у переднего края площадки, стояли три стула, на которые они и уселись.

– Бывали раньше на киностудиях? – поинтересовался мистер Дебрис, окидывая Глорию взглядом, который являл собой воплощение проницательности. – Нет? Тогда я объясню, чем мы займемся. Прямо сейчас проведем так называемую пробу, чтобы выяснить, насколько вы фотогеничны и естественны в кадре и как воспринимаете указания режиссера. Нервничать не надо. Я просто попрошу оператора отснять несколько метров пленки с эпизодом, который отмечен в сценарии. А пока давайте решим, что нужно делать.

Он достал отпечатанный на машинке сценарий фильма и принялся объяснять эпизод, который предстояло сыграть. Оказывается, некая Барбара Уэйн тайно вышла замуж за младшего компаньона фирмы, чей кабинет и расположился на съемочной площадке. Вот Барбара случайно заходит в пустую комнату и, естественно, проявляет интерес к месту, где работает муж. Тут раздается телефонный звонок, и после некоторых колебаний она снимает трубку. И узнает, что мужа сбила машина и он погиб на месте. Барбара в смятении. Поначалу она не понимает, что произошло, но потом до нее доходит весь ужас случившегося, и девушка падает без чувств на пол.

– Вот, собственно, и все, что требуется, – сказал в заключение мистер Дебрис. – Я встану вот здесь и буду подсказывать, как себя вести, а вы должны сыграть сцену так, будто меня нет, то есть по своему усмотрению. Не бойтесь, мы не станем судить слишком строго. Просто хотим получить общее представление о вашем экранном образе.

– Понятно.

– Необходимый грим найдете в комнате за съемочной площадкой. Только не переусердствуйте. Особенно с красным.

– Понятно, – повторила Глория, кивая и нервно облизывая губы.

Проба

Глория вошла на площадку через настоящую деревянную дверь и тщательно ее за собой закрыла. И сразу же почувствовала неловкость по поводу своей одежды, не соответствующей случаю. Надо было купить что-нибудь более «девичье», пока еще можно позволить себе платье в подобном стиле. И оно стало бы выгодным вложением денег, удачно подчеркнув по-юношески грациозную фигуру владелицы.

Голос мистера Дебриса, донесшийся из ослепительно яркого пятна белого света, резким толчком вернул Глорию к действительности.

– Так, вы оглядываетесь, ищете мужа… его здесь нет… и вы начинаете осматривать кабинет…

До сознания Глории донеслось монотонное жужжание камеры. Звук вызывал раздражение. Она невольно бросила взгляд в сторону камеры и тут же встревожилась, правильно ли наложила грим. Потом усилием воли заставила себя играть сцену. Никогда в жизни движения собственного тела не казались такими неуклюжими и банальными, начисто лишенными выразительности и изящества. Глория праздно бродила по кабинету, брала в руки какие-то предметы, смотрела на них пустым взглядом. Потом принялась изучать потолок и пол и не имеющий никакого отношения к делу карандаш на письменном столе. Наконец, не в силах что-либо выразить, она не придумала ничего лучшего, как выдавить из себя улыбку.

– Так, хорошо. Теперь звонит телефон: дзынь-дзынь-дзынь. Вы медлите, а потом поднимаете трубку.

Глория изобразила нерешительность, а потом, как ей показалось, слишком быстро взяла трубку.

– Слушаю.

Голос звучал невыразительно и ненатурально. Слова разносились звоном по пустой площадке, лишенные жизненной силы, будто их произносит призрак. Нелепость предъявленных требований привела Глорию в смятение. Неужели предполагается, что она вот так, с ходу, сможет поставить себя на место несуразной, недоступной для понимания нормального человека героини?

– Нет-нет, еще рано! Теперь слушайте: Джона Саммера сбила машина, и он скончался на месте!

Глория чуть приоткрыла детский ротик и тут же услышала:

– Бросайте трубку! С грохотом!

Она послушно выполнила указание режиссера, по-прежнему не отрывая широко раскрытых глаз от стола. Наконец-то она слегка приободрилась, чувствуя, как растет уверенность в своих силах.

– Господи! – воскликнула Глория и подумала, что голос звучит неплохо. – О Боже мой!

– Теперь падайте без чувств!

Подавшись вперед, она упала на колени, а потом рухнула ничком на пол и замерла, не дыша.

– Хорошо, хватит! – крикнул мистер Дебрис. – Достаточно, благодарю. Все, вставайте.

Глория поднялась, отряхнула юбку, пытаясь выглядеть достойно.

– Ужасно! – выдохнула она с натянутым смешком, чувствуя, как бешено колотится сердце. – Отвратительно, правда?

– Вам не понравилось? – осведомился мистер Дебрис с любезной улыбкой. – Показалось тяжело? Ничего не могу сказать, пока не просмотрю отснятый материал.

– Разумеется, – согласилась Глория, стараясь уловить скрытый смысл в его замечании, но не сумела. Обычные дежурные слова, которые и следовало сказать, чтобы не слишком обнадеживать.

Затем она покинула студию. Блокмэн обещал сообщить результат пробы в ближайшие дни. Слишком гордая, чтобы настаивать на более конкретном ответе, Глория вдруг ощутила сбивающую с толку неуверенность. Только сейчас, когда решительный шаг был сделан, она поняла, насколько в последние три года стала привычной поселившаяся в глубинах сознания мысль об успешной карьере в кино. Всю ночь Глория мысленно перебирала каждую деталь, которая могла повлиять на решение в ее пользу или наоборот. Тревожило, хорошо ли она загримировалась и не слишком ли серьезно себя вела на площадке, пробуясь на роль двадцатилетней девушки. Совсем не нравилась собственная игра. Первый выход был ужасным. По сути дела, до сцены с телефоном она никак не могла себя проявить – а потом проба закончилась. Если бы они только поняли! Глории страшно хотелось попытаться еще раз. Тут же возникла безумная идея позвонить утром на студию и попросить, чтобы устроили повторную пробу. Но этот порыв угас так же внезапно, как и появился. Снова просить Блокмэна об одолжении казалось шагом невежливым и недипломатичным.

На третий день ожидания Глория пребывала в крайне взвинченном состоянии и, не переставая, покусывала внутреннюю часть щеки, пока та не превратилась в кровоточащую рану и вызывала жгучую боль, когда ее промывали листерином. Она так самозабвенно ссорилась с Энтони, что тот в приступе ярости удрал из дома. Необычная холодность жены сильно напугала, и через час он позвонил, извинился и сообщил, что ужинает в клубе «Амстердам», единственном, в котором пока сохранил членство.

Уже шел второй час. Позавтракала Глория в одиннадцать и теперь решила перед ленчем прогуляться в Центральном парке. Почту принесут в три, а к этому времени она успеет вернуться.

Стоял один из теплых дней, какие случаются наступившей раньше положенного срока весной. На дорожках парка подсыхали лужицы, и маленькие девочки с серьезным видом катали под редкими деревьями белые коляски с куклами. За ними следом шли парами скучающие нянюшки, обсуждая между собой страшные тайны, которые обычно интересуют женщин их профессии.

Золотые часики Глории показывали два. Надо бы купить новые, те овальные из платины, инкрустированные бриллиантами. Только стоят они подороже беличьей шубки и сейчас недоступны, впрочем, как и все остальное. Если только дома ее не ждет нужное письмо, то самое, что исправит положение… примерно через час, а точнее, пятьдесят восемь минут. Десять минут, чтобы добраться до дома, остается в запасе сорок восемь… нет, уже сорок семь минут.

Девочки с невозмутимым видом катали коляски по залитым солнцем, но еще не просохшим дорожкам, нянюшки болтали о своих невероятных тайнах. Кое-где появлялись потрепанного вида мужчины, присаживались на влажные скамейки с расстеленными газетами. Они не имели ничего общего с этим восхитительным сияющим днем и наводили на мысли о грязном снеге, который на последнем издыхании дремал по закоулкам в ожидании истребления.

Прошла целая вечность. Глория зашла в вестибюль и увидела лифтера из Мартиники, который застыл нелепой фигурой в пятне света, падающего сквозь витражное стекло.

– Есть для нас почта? – поинтересовалась Глория.

– Наверху, мадам.

Мерзко взвизгнула панель управления, и Глория терпеливо ждала, пока лифтер возился с телефоном. Лифт со стонами двинулся наверх, вызывая тошноту: этажи проплывали мимо застывшими во времени столетиями, и каждый, исполненный важности, сулил беду и обличал. Письмо белым струпом проказы валялось на грязном кафельном полу в прихожей.

«Дорогая Глория! Вчера днем мы просмотрели отснятую пробу, и у мистера Дебриса создалось впечатление, что роль рассчитана на более молодую женщину. Он отметил неплохую игру и сказал, что еще есть характерная роль заносчивой богатой вдовы, которую, по его мнению, вы могли бы…»

Взгляд убитой горем Глории заскользил вверх, пока не остановился на нише под окном. Но противоположной стены она не видела, так как серые глаза застилали слезы. Глория прошла в спальню, комкая в руке письмо, и опустилась на колени перед высоким зеркалом, встроенным в створку платяного шкафа. Сегодня ее двадцать девятый день рождения, и мир медленно тает перед глазами. Она попробовала себя убедить, что дело в неудачном гриме, но все чувства были до предела обострены и не реагировали на увещевания, которые предлагал разум.

Глория напряженно всматривалась в свое лицо, пока не свело скулы. Да, щеки чуть впалые, а от уголков глаз разбегаются в разные стороны тоненькие морщинки. И глаза стали другими. Да, они определенно не такие, как прежде! И вдруг Глория поняла, какие у нее сейчас усталые глаза.

– Ах, мое прелестное личико! – страстно зашептала она с отчаянием. – Милое мое личико! Не хочу жить без моего прекрасного личика! Господи, что же с ним стало?

Потом она еще ближе склонилась к зеркалу и, как на кинопробе, упала ничком на пол и разрыдалась. Впервые в жизни движения Глории выглядели неуклюжими.

Глава третья

Нет вопросов!

Уже целый год Энтони и Глория вели себя как актеры, растерявшие костюмы и утратившие гордость, и этот факт не позволял доиграть пьесу на трагической ноте. А потому, когда однажды вечером миссис и мисс Халм отказались узнать их при встрече в отеле «Плаза», все объяснялось просто – они, подобно большинству людей, питали отвращение к зеркальным отражениям своей атавистической сущности.

Новая квартира, за которую супруги платили восемьдесят пять долларов в месяц, находилась на Клермонт-авеню, в двух кварталах от реки Гудзон, в туманных закоулках улиц под сотыми номерами. Они прожили здесь уже месяц, когда однажды вечером в гости наведалась Мюриэл Кейн.

Спустились дивные, безупречные сумерки на исходе весны. Энтони возлежал на диване, созерцая Сто двадцать седьмую улицу, ведущую к реке. Поблизости виднелся лишь одинокий клочок зелени, засаженный деревьями, которые сулили Риверсайд-драйв жалкое подобие тени. За рекой просматривалась полоска скал Пэлисейдс, увенчанная уродливым каркасом парка аттракционов. Но вскоре с наступлением темноты паутина из металла засверкает на фоне неба, словно заколдованный дворец, вознесшийся над мягким блеском вод тропического канала.

На соседних улицах, как обнаружил Энтони, играли дети, и улицы эти выглядели немногим лучше тех, что попадались по дороге в Мариэтту. Примерно в том же духе, кое-где с шарманками и девушками, которые прохладным вечером прогуливаются парами до аптеки на углу, чтобы купить мороженое с крем-содой, и предаются безудержным мечтаниям под низко нависшим над головой небом.

Темнеет, и играющие внизу дети что-то возбужденно выкрикивают, но их слова не долетают до открытых окон. И Мюриэл, что пришла навестить Глорию, разговаривает с Энтони из погруженного в темноту противоположного угла комнаты.

– Зажги лампу. Что за радость сидеть в потемках, – попросила она. – Без света здесь как-то уж больно мрачно.

Превозмогая усталость, он поднялся и исполнил просьбу; серые просветы оконных стекол исчезли. Энтони потянулся. За последнее время он отяжелел, над ремнем нависал дряблый живот, все тело раздалось и обрюзгло. Энтони исполнилось тридцать два года, а его разум превратился в беспорядочное нагромождение наводящих уныние руин.

– Хочешь выпить, Мюриэл?

– Нет уж, уволь. Я с этим покончила. А чем ты сейчас занимаешься, Энтони? – поинтересовалась гостья.

– Ну, все время отнимает судебный процесс, – безразличным голосом откликнулся он. – Дело передали в апелляционный суд – к осени все должно решиться в ту или иную сторону. Возникли возражения по поводу полномочий апелляционного суда рассматривать подобные случаи.

Мюриэл, склонив голову набок, прищелкнула языком.

– Подумать только! Никогда не слышала, чтобы судебное разбирательство тянулось так долго.

– Так происходит со всеми делами по завещаниям, – бесцветным голосом пояснил Энтони. – Говорят, только в редких случаях на них уходит меньше четырех-пяти лет.

– О Господи! – Тут Мюриэл отважно поменяла курс: – А почему тебе не устроиться на работу, лодырь!

– Куда? – спросил в лоб Энтони.

– Да куда угодно. Ты ведь еще молод.

– Если это комплимент, весьма признателен, – сухо откликнулся он и неожиданно скучающим голосом добавил: – Неужели тебя и правда беспокоит мое нежелание работать?

– Меня – нисколько, а вот многих людей, которые утверждают, что…

– Господи! – горестно воскликнул Энтони. – Похоже, за три года не слышал в свой адрес ничего, кроме диких выдумок и глупых наставлений, якобы преследующих благую цель. Надоело! Если не желаете с нами знаться, оставьте в покое. Я же не обременяю своей персоной так называемых бывших друзей. И не нуждаюсь ни в благотворительных визитах, ни в критических замечаниях под видом дружеского совета. – Секунду помолчав, он заговорил извиняющимся тоном: – Прости, Мюриэл, но правда, не стоит корчить из себя благодетельницу, добровольно вызвавшуюся поработать в трущобах, даже если пришла в гости к «низам среднего класса». – Энтони с упреком посмотрел на нее покрасневшими глазами – глазами, которые некогда поражали бездонной, ничем не замутненной синевой, а теперь выглядели измученными и подслеповатыми, вконец испорченными чтением в пьяном виде.

– Разве можно говорить такие ужасные вещи? – возмутилась Мюриэл. – Тебя послушать, так получается, вы с Глорией принадлежите к низшему классу.

– А к чему притворяться, что мы к нему не имеем отношения? Ненавижу людей, строящих из себя утонченных аристократов, когда они не способны создать даже видимость и соблюсти внешние приличия.

– По-твоему, чтобы считаться аристократом, надо непременно иметь деньги?

Ну, Мюриэл… перетрусившая демократка!

– Разумеется. Аристократизм – это лишь признание факта, что определенные черты, которые свидетельствуют о благородстве, к примеру, мужество, честь, красота и тому подобное, развиваются наилучшим образом в благоприятных условиях, где их не уродуют невежество и нужда.

Мюриэл, закусив нижнюю губу, качала из стороны в сторону головой.

– А я скажу, что если ты из хорошей семьи, то на всю жизнь останешься славным человеком. В этом-то и заключается ваша с Глорией беда. Решили, если сейчас дела не слишком хороши, старые друзья стараются избежать общения с вами. Вы чересчур обидчивые…

– На самом деле, – перебил Энтони, – ты ведь ничего не знаешь. Для меня это вопрос гордости, а Глория в кои-то веки проявила достаточно благоразумия, согласившись не появляться там, где нас не хотят видеть. А люди не желают с нами общаться. Мы прямо-таки идеальный образец, недостойный подражания.

– Чепуха! И не пытайся омрачить пессимизмом солнечную террасу. Думаю, следует выбросить из головы все нездоровые мысли и пойти работать.

– Вот я весь перед тобой, мне тридцать два года. Предположим, я найду место в какой-нибудь идиотской конторе и, возможно, через два года стану получать пятьдесят долларов в неделю. Если повезет и я вообще сумею найти работу. Ведь кругом полно безработных. Ладно, допустим, мне дадут пятьдесят долларов в неделю. Неужели думаешь, это сделает меня счастливее? Действительно веришь, что я смогу выдержать такую жизнь, если не получу дедовское наследство?

Мюриэл любезно улыбнулась.

– Ну, – заметила она, – возможно, это и умно, только полностью лишено здравого смысла.

Вскоре появилась Глория, и вместе с ней в комнату словно вошло темное облако неясной грусти. Она обрадовалась, увидев Мюриэл, но воли чувствам не дала, а Энтони лишь небрежно бросила «Привет!».

– Мы вот с твоим мужем занимаемся обсуждением философских вопросов, – сообщила неугомонная мисс Кейн.

– Затронули ряд фундаментальных понятий, – пояснил Энтони со слабой улыбкой, от которой чуть дрогнули щеки, казавшиеся еще бледнее под двухдневной щетиной.

Не замечая его иронии, Мюриэл изложила предмет спора, после чего Глория с невозмутимым видом ответила:

– Энтони прав. Никакого удовольствия выходить в люди, если все время ловишь на себе определенного рода взгляды.

– А по-моему, – вмешался в их разговор Энтони, не в силах скрыть нахлынувшую горечь, – уж если Мори Ноубл, что считался моим лучшим другом, не желает с нами встречаться, самое время перестать докучать людям. – В его глазах застыли слезы обиды.

– Ну, что касается Мори Ноубла, сам виноват, – холодно заметила Глория.

– Неправда.

– Чистая правда.

Мюриэл поспешила вмешаться:

– На днях я встретила девушку, которая знакома с Мори Ноублом. Так вот она говорит, что Мори бросил пить. И вообще стал ужасно скрытным.

– Не может быть!

– Вообще не пьет и зарабатывает уйму денег. Он сильно изменился после войны. Собирается жениться на девушке из Филадельфии, Сэси Ларрэби, миллионерше… Во всяком случае, такие ходят слухи.

– Ему тридцать три года, – размышлял вслух Энтони. – Трудно представить, что он женится. Я всегда считал его человеком выдающимся.

– Был таким когда-то, – буркнула Глория, – в некотором роде.

– Но люди выдающиеся не посвящают себя бизнесу. Или посвящают? И что становится с теми, кого хорошо знал и с кем имел много общего?

– Вы отдаляетесь и становитесь чужими, – предположила Мюриэл с мечтательным видом.

– Люди меняются, – заключила Глория. – И все те качества, которые они не используют в повседневной жизни, покрываются паутиной.

– Во время последней встречи Мори заявил о намерении трудиться и забыть, что работать вообще ни ради чего не стоит, – припомнил Энтони.

Мюриэл тут же ухватилась за его слова.

– Вот и тебе нужно последовать его примеру! – воскликнула она с ликующим видом. – Разумеется, я не верю, что кто-нибудь станет работать бесплатно. Но по крайней мере хоть будет чем заняться. А как вы вообще проводите время? Вас не видно в «Монмартре», да и вообще нигде. Неужели экономите?

Глория презрительно хмыкнула, поглядывая на мужа.

– Ну, – обиделся Энтони, – и над чем смеешься?

– Сам знаешь над чем, – невозмутимо ответила она.

– Над тем ящиком виски?

– Именно. – Она обратилась к Мюриэл: – Вчера мой муж выложил семьдесят пять долларов за ящик виски.

– И что из этого следует? Гораздо дешевле, чем покупать бутылками. И не надо делать вид, что ты не станешь его пить.

– По крайней мере я не пью в дневное время.

– Действительно, какое тонкое различие! – в бессильном гневе выкрикнул Энтони, вскакивая на ноги. – И вообще будь я проклят, если позволю всякий раз тыкать мне в нос этим несчастным виски и изводить попреками!

– Но я говорю правду.

– Ничего подобного! Осточертело выслушивать критику в свой адрес, да еще в присутствии гостей! – Энтони взвинтил себя до предела, и было заметно, как дрожат у него руки и плечи. – Значит, считаешь, во всем виноват я. Будто не ты подбиваешь меня на ненужные расходы… да и вообще изводишь на себя гораздо больше денег, чем я.

Теперь уже с места вскочила Глория.

– Не позволю разговаривать со мной в подобном тоне!

– И не надо, черт возьми!

Энтони стремительно выбежал из комнаты, и женщины услышали его шаги в коридоре, а потом с грохотом закрылась парадная дверь. Глория сидела, откинувшись в кресле, и лицо ее при свете лампы казалось обворожительным, спокойным и непроницаемым.

– О! – горестно воскликнула Мюриэл. – Что происходит?

– Ничего особенного. Он просто пьян.

– Пьян? Не может быть, Энтони – абсолютно трезвый. Он говорил…

Глория только покачала головой:

– А ничего и не заметно, пока он способен держаться на ногах. И говорит складно, если не волнуется. Да, говорит он даже лучше, чем в трезвом виде. Только ведь Энтони сидел весь день и пил, не считая времени, которое ушло на покупку газеты в киоске на углу.

– Ох, какой ужас! – Мюриэл искренне расстроилась, и на глаза навернулись слезы. – И часто такое случается?

– Часто ли он напивается?

– Нет, убегает из дома.

– Да, часто. Явится около полуночи, расплачется и станет просить прощения.

– А ты?

– Не знаю. Просто живем дальше, вот и все.

Две женщины сидели при свете лампы и смотрели друг на друга, каждая на свой лад беспомощная перед лицом действительности. Глория была по-прежнему красива, как всегда – с горящими румянцем щеками, в новом платье, опрометчиво купленном за пятьдесят долларов. Она надеялась уговорить Энтони сходить сегодня вечером в ресторан или в один из роскошных кинодворцов, где несколько мужчин обратят на нее внимание и ей, в свою очередь, не будет противно на них смотреть. Глории хотелось развеяться, потому что щеки пылали румянцем и новое платье очень ей шло, подчеркивая по-девичьи хрупкую фигуру. Приглашения теперь супруги получали крайне редко. Но Мюриэл она об этом не сказала.

– Глория, дорогая, как хотелось бы вместе поужинать, но я уже пообещала одному человеку. Ох, уже половина восьмого, мне надо бежать.

– Ну, в любом случае все равно ничего бы не вышло. Весь день плохо себя чувствую, и в рот ничего не лезет.

Проводив Мюриэл до двери, Глория вернулась в комнату, выключила свет и, опершись локтями о подоконник, стала всматриваться в парк «Пэлисейдс», где в сверкающем огнями колесе обозрения, как в дрожащем зеркале, отражались лунные блики. Улица опустела, дети разошлись по домам, в доме напротив семья садилась ужинать. Люди то принимались бесцельно расхаживать вокруг стола, то садились, и, глядя на их нелепые движения, казалось, что кто-то ради забавы небрежно дергает их за ниточки.

Глория взглянула на часы. Уже восемь. Часть дня все же она провела с удовольствием. Сразу после полудня, когда прогуливалась по Бродвею, там, где он соединяется с Гарлемом, в районе Сто двадцать пятой улицы. Чуткие ноздри ловили разнообразные запахи, и вдруг ее неожиданно поразила необыкновенная красота итальянских детишек. Открытие повлияло на нее странным образом. Такое же действие в свое время оказывала Пятая авеню, когда Глория с безмятежной верой в свою красоту не сомневалась, что улица целиком принадлежит ей, каждый магазин со всем содержимым, и игрушки для взрослых, выставленные в сверкающих витринах… стоит лишь захотеть. А здесь, на Сто двадцать пятой улице, ходили отряды Армии спасения, на порогах домов сидели старухи в пестрых шалях, детишки с сияющими на солнце волосами сжимали в грязных ручонках липкие леденцы… и предзакатное солнце, роняющее лучи на стены высоких многоквартирных домов. Повсюду богатый пряный колорит, как блюдо, приготовленное бережливым французским шеф-поваром. Не можешь удержаться и ешь с удовольствием, хотя и подозреваешь, что приготовлено оно, вероятнее всего, из разных остатков…

Глория вздрогнула от неожиданности, услышав стон пароходной сирены, донесшийся с реки и пролетевший над темными крышами. Она отклонилась назад и, когда воздушная занавеска соскользнула с плеч, включила свет. Уже было поздно. Припомнила, что в кошельке осталась какая-то мелочь, и сразу же оказалась перед выбором: спуститься вниз и выпить кофе с булочкой у станции метро, где вырвавшаяся на свободу подземка превращает Манхэттен-стрит в ревущую пещеру, или довольствоваться бутербродом с опостылевшей ветчиной у себя на кухне.

Через час воцарившаяся в комнате тишина сделалась невыносимой. Взгляд Глории бесцельно скользил от журнала к потолку, задерживаясь там на некоторое время. Вдруг она резко поднялась с места, чуть помедлила, покусывая палец, а затем подошла к буфету, взяла с полки бутылку виски и налила в стакан. Разбавив напиток имбирным ситро, она вернулась в кресло и дочитала статью в журнале. Там рассказывалось о последней вдове времен Войны за независимость, которая юной девушкой вышла замуж за старика ветерана Континентальной армии и умерла в 1906 году. Это показалось Глории страшно романтичным и странным – ведь эта женщина была ее современницей.

Перевернув страницу, она узнала, что кандидат в члены конгресса обвиняется оппонентом в атеизме. Однако удивление Глории тут же прошло, когда выяснилось, что обвинение ложное. Кандидат всего лишь отрицал вероятность чуда с пятью хлебами и двумя рыбами, но признался под нажимом, что верит в хождение по морю аки посуху.

Допив первый стакан, Глория налила вторую порцию. Переодевшись в халат и удобно устроившись на кушетке, она вдруг осознала, что несчастна, и по щекам градом покатились слезы. Глория задумалась об их причине: возможно, она просто жалеет себя. Сделала над собой усилие, чтобы перестать плакать. Но жалкое существование без искры надежды на счастье угнетало, и она только без конца покачивала из стороны в сторону головой. Дрожащие уголки губ опустились, будто их обладательница не желала смириться с приговором, вынесенным неизвестно кем и бог весть где. Глория не ведала, что этот жест стар как мир и нестерпимое, неизбывное горе научило сотни поколений выражать с его помощью неприятие, протест и растерянность перед лицом силы, более могущественной и неумолимой, чем сам Господь Бог, сотворивший человека по своему образу и подобию. Силой, перед которой Господь, существуй он на самом деле, оказался бы тоже беспомощным. И суть трагедии заключается в том, что эта сила никогда не дает ни ответов, ни объяснений, она неуловима, как воздух, и материальна в своей неотвратимости, как смерть.

Ричард Кэрамел

В начале лета Энтони перестал быть членом клуба «Амстердам», последнего, где еще до сих пор состоял. Он посещал клуб не чаще двух раз в год, и уплата членских взносов легла на плечи непосильным бременем. Энтони вступил в «Амстердам» после возвращения из Италии, потому что его посещали дед и отец, а еще потому, что при возможности его членом без долгих размышлений стал бы любой здравомыслящий человек. Однако Энтони отдавал предпочтение «Гарварду», главным образом потому, что туда ходили Дик и Мори. Правда, с возникновением финансовых проблем «Амстердам» превратился для него в игрушку, которая с каждым днем становится все желаннее… Но в конце концов с ней, несмотря на некоторое огорчение, пришлось расстаться.

С десяток нынешних приятелей Энтони представляли собой прелюбопытную компанию. С некоторыми из них он познакомился в заведении под вывеской «У Сэмми» на Сорок третьей улице, куда, постучавшись в дверь и получив разрешение на вход от охранника из-за решетки, можно было зайти и посидеть за большим круглым столом, попивая вполне сносное виски. Именно там Энтони встретил человека по имени Паркер Эллисон, который в свое время считался отъявленным бездельником в Гарварде, а сейчас торопился промотать перепавшее по случаю внушительное состояние. Понятие Паркера Эллисона об оригинальности заключалось в том, чтобы разъезжать по Бродвею в красно-желтом гоночном автомобиле с двумя разодетыми в пух и прах девицами с пустым взором. Паркер относился к типу мужчин, предпочитающих ужинать в обществе не одной, а двух дам, по той причине, что у него попросту не хватало фантазии поддерживать диалог.

Помимо Эллисона, был еще Пит Лайтелл, расхаживающий в сером котелке набекрень. Всегда при деньгах, он обычно пребывал в бодром расположении духа, а потому Энтони все лето и осень вел с ним беспредметные, нудные беседы и обнаружил, что Лайтелл не только говорит, но и думает заученными фразами. Его философия состояла из череды таких фраз, схваченных там и сям в процессе бурной и беспечной жизни. У Лайтелла имелись в запасе заготовленные высказывания о социализме, общеизвестные с незапамятных времен, и о том, что у каждого существует свой бог… а еще о крушении поезда, свидетелем которого он стал, и об ирландской проблеме, о женщинах, вызывающих уважение, и о бесполезности «сухого закона». Единственный раз его речь все же возвысилась над привычным словоблудием, при помощи которого Лайтелл освещал наиболее экстравагантные события в своей богатой происшествиями жизни. Тогда он принялся во всех подробностях обсуждать плотские радости жизни. Оказывается, сей джентльмен был гурманом, тонким знатоком вин и ценителем определенного типа женщин, которому отдавал предпочтение.

Лайтелл являл собой пример самого обычного и вместе с тем выдающегося продукта цивилизации. Он принадлежал к девяти из десятка людей, которых ежедневно встречаешь на городской улице, – и при этом был не лучше лишенной шерсти обезьяны, в распоряжении которой два десятка ужимок и трюков. Он стал героем тысячи романов в жизни и искусстве. И одновременно являлся полным идиотом, степенно и вместе с тем до абсурда нелепо играющим роль в замысловатых и вызывающих неизменное изумление эпических шедеврах на протяжении шести десятков лет.

Вот с такими людьми, как эти двое, Энтони Пэтч пил и вел дискуссии, снова пил и снова спорил. Они нравились Энтони, потому что ничего о нем не знали, жили очевидным и банальным, не подозревая о неотвратимой, неразрывной целостности окружающего мира. Смотрели не фильм с последовательно сменяющимися кадрами, а покрытые плесенью диапозитивы в устаревшем фильмоскопе, с застывшими картинками и перепутанным текстом. Но джентльменов это нимало не смущало в силу полного отсутствия способности пережить подобное чувство. Из месяца в месяц они меняли фразы, как меняются галстуки.

Обходительный, утонченный и проницательный Энтони ежедневно напивался «У Сэмми» вместе с приятелями или у себя дома за книгой, которую знал почти наизусть. И очень редко с Глорией, проявлявшей, по его мнению, все признаки сварливой и несносной жены. Конечно, это была уже не та Глория прежних лет, которая, заболев, предпочитала сделать несчастными всех вокруг, чем признаться, что нуждается в сочувствии и помощи. Теперь она опускается до хныканья и жалости к себе. Каждый раз перед сном густо намазывает лицо каким-то кремом, который, как она по глупости надеется, вернет сияющую свежесть увядающей красоте. В пьяном виде Энтони донимал жену язвительными насмешками по этому поводу. В моменты трезвости он был любезен с Глорией, а порой даже нежен. Казалось, на короткое время к нему частично возвращалась былая способность тонко чувствовать и так хорошо понимать человека, что для обвинений не оставалось места. Вот это качество, которое являлось главным достоинством Энтони, стремительно и неуклонно вело его к гибели.

Жить на трезвую голову Энтони уже не мог, это будило в душе ненависть. Тогда он осознавал присутствие людей, тот дух борьбы и ненасытного честолюбия, надежду, что омерзительнее отчаяния постоянное скольжение вверх-вниз, которое в каждом крупном городе наиболее заметно среди неустойчивого среднего класса. Не имея возможности жить среди богатых, он решил, что может существовать только среди самых бедных. Все, что угодно, только не эта чаша, наполненная потом и слезами.

Энтони никогда в полной мере не ощущал всей необъятности бурлящей вокруг жизни, а теперь это чувство едва тлело, готовое вот-вот окончательно погаснуть. Теперь очень редко какое-либо происшествие или поступок Глории будили интерес – и тут же неумолимо опускалась тяжелая серая завеса. С возрастом все чувства поблекли и притупились, и в утешение осталось только вино.

Опьянение приносило облегчение и придавало всему вокруг неописуемый глянец, как воспоминания о мимолетных, давно угасших вечерах. После нескольких коктейлей с виски здание «Буш терминал» приобретало магическое сияние сказок «Тысячи и одной ночи», а его роскошный шпиль сверкал золотом на фоне недосягаемых небес. И даже грубовато-пошлая Уолл-стрит снова символизировала торжество золота. Пышное, полное смысла зрелище. Именно здесь великие короли бизнеса хранят свои деньги для грядущих войн.

Плоды юности или ягоды на виноградной лозе, мимолетное волшебство краткого перехода из тьмы во тьму – древняя иллюзия, что правда и красота неведомым образом переплетаются между собой.

Однажды вечером, стоя у ресторана «Дельмонико», Энтони закурил сигарету и тут заметил два двухколесных экипажа, подъехавших к самому бордюру в ожидании подвыпивших клиентов. Экипажи были старыми и изношенными: лакированная кожа сморщилась, как лицо старика, а подушки вытерлись до коричневато-лилового оттенка. Даже лошади казались древними и измученными, под стать двум седовласым кучерам, которые, пристроившись на облучке, с показной удалью щелкали кнутами. Остатки минувшей веселой жизни!

Поддавшись неожиданно накатившему унынию, Энтони Пэтч пошел прочь, размышляя о горечи, которая неизменно сопутствует такой долговечности. И получалось, что самым скоропортящимся продуктом является наслаждение.

Однажды днем, впервые за много месяцев, Энтони встретил на Сорок второй улице Ричарда Кэрамела, процветающего и растолстевшего Ричарда Кэрамела, чье лицо настолько округлилось, что вполне соответствовало его выпуклому «бостонскому» лбу.

– Только на этой неделе вернулся с побережья. Собирался тебе позвонить, но не знал вашего нового адреса.

– Мы переехали.

От внимания Ричарда Кэрамела не ускользнула заношенная рубашка Энтони и не слишком сильно, но достаточно заметно потрепанные манжеты, а также припухлые полукружия под глазами цвета сигарного дыма.

– Так я и думал, – откликнулся Дик, сверля приятеля ярко-желтым глазом. – А где же Глория? Как она? Господи, Энтони, даже до Калифорнии доходят совершенно невероятные слухи о ваших похождениях. А когда я вернулся в Нью-Йорк, ты вообще куда-то пропал. Почему не попробовать взять себя в руки?

– А теперь послушай меня, – сбивчивой скороговоркой начал Энтони. – На долгую лекцию у меня не хватит сил. Мы теряем деньги где только можем, и, естественно, среди людей пошли толки… что касается судебного процесса, окончательное решение станет известно этой зимой… да, наверняка…

– Ты так тараторишь, что я ничего не могу разобрать, – с невозмутимым видом перебил Дик.

– Я сказал все, что намеревался, – огрызнулся Энтони. – Если желаешь, навести нас, а не хочешь – не приходи!

С этими словами он повернулся и пошел прочь, сливаясь с толпой, но Дик его догнал и схватил за руку.

– Послушай, Энтони, только не надо заводиться с пол-оборота! Ведь Глория – моя кузина, а ты – лучший друг, а потому нет ничего удивительного, что я не могу оставаться спокойным, когда слышу, как ты катишься в пропасть и тащишь за собой Глорию.

– Не желаю выслушивать нотации.

– Ну ладно, успокойся. А не зайти ли нам ко мне и немного выпить? Я только что обустроился. Купил три ящика джина «Гордонс» у таможенного чиновника.

Приятели пошли по улице вместе, и Дик, уже не скрывая раздражения, спросил:

– А что с деньгами твоего деда, ты их когда-нибудь получишь?

– Видишь ли, – принялся возмущенно объяснять Энтони, – старый дурак Хейт на что-то надеется, особенно сейчас, когда людям надоели глупые реформы. Понимаешь, это может сыграть свою роль. Вот если, к примеру, судья решит, что по милости Адама Пэтча ему теперь трудно достать спиртное.

– Без денег не проживешь, – нравоучительно заметил Дик. – А ты в последнее время не пробовал писать?

Энтони молча покачал головой.

– Странно как-то получается, – произнес задумчиво Дик. – Я всегда думал, что вы с Мори рано или поздно займетесь писательским трудом, но он превратился в скупердяя-аристократа, а ты…

– Я неудачный пример.

– Интересно почему?

– Ты, вероятно, думаешь, что знаешь, в чем дело, – предположил Энтони, стараясь сосредоточиться. – И неудачник, и человек везучий оба в душе верят, что у них гармоничный взгляд на жизнь. Удачливый так считает, потому что преуспел, а невезучий – потому что вечно терпит поражение. Человек успешный учит сына извлекать выгоду из отцовского везения, а неудачник советует сыну учиться на ошибках отца.

– Не могу согласиться. В молодости я привык слушать вас с Мори, и ваши рассуждения производили на меня впечатление, потому что вы были так последовательно циничны. Но теперь… Господи, да, в конце концов, к чему лукавить? Кто из нас троих пристрастился… посвятил себя умственному труду? Не хочу показаться тщеславным пустословом, но ведь это я. А я всегда верил в существование нравственных ценностей и всегда буду верить.

– Нет, – возразил, в свою очередь, Энтони, который был весьма доволен собой, – даже считая так, ты все равно понимаешь, что в реальной жизни ни один вопрос не решается с однозначной категоричностью.

– А для меня такая ситуация возможна. На свете не существует вещи, ради которой я поступился бы своими принципами.

– А как ты узнаешь, когда именно ты ими поступаешься? Просто действуешь наугад, как большинство людей. Оглядываясь назад, приходится распределять ценности, расставлять их по местам. Ты заканчиваешь портрет, а потом выписываешь детали и полутона.

Дик с горделивым упорством встряхнул головой.

– Остался таким же никчемным циником, – констатировал он. – Такая манера жалеть себя. Раз ничего не делаешь, значит, все вокруг не имеет значения.

– Да, я мастер себя жалеть, – признался Энтони, – и я не утверждаю, что получаю такую же радость от жизни, как и ты.

– Ты говоришь – по крайней мере говорил прежде, – что счастье – единственная стоящая вещь в жизни. Думаешь, оставаясь пессимистом, ты становишься счастливее?

Энтони что-то сердито буркнул. Разговор перестал доставлять удовольствие. Он нервничал, испытывая непреодолимое желание выпить.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Да где же ты живешь? Нельзя же так бродить до бесконечности!

– Твоя выдержка распространяется лишь на сферу умственную, да? – сердито парировал Дик. – Уже пришли. Вот здесь и живу.

Он свернул к многоквартирному дому на Сорок девятой улице, и через несколько минут приятели уже сидели в просторной, только что отремонтированной комнате с камином и увешанными книжными полками стенами. Темнокожий дворецкий подал коктейль «джинрики», и час пролетел незаметно, скрашенный любезной беседой, неспешной выпивкой и осенними отблесками огня в камине.

– Искусство состарилось, – изрек через некоторое время Энтони. После нескольких стаканов нервное напряжение прошло, и он обнаружил, что снова обрел способность думать.

– Какое искусство ты имеешь в виду?

– Все его виды. Первой умирает поэзия. Рано или поздно ее поглотит проза. Сейчас, например, яркие эпитеты, сверкающие остроумием метафоры и блистательные сравнения являются достоянием прозы. Для привлечения внимания поэзия вынуждена пускаться на поиски необычного слова, грубого и низменного, которое никогда прежде не считалось прекрасным. Красота как совокупность нескольких великолепных составляющих достигла своего апофеоза у Суинберна. Дальше пути нет, разве что в роман…

Дик нетерпеливо перебил:

– Знаешь, эти новомодные романы наводят на меня скуку. Господи! Куда ни приду, везде найдется глупая девица, которая непременно поинтересуется, читал ли я «По эту сторону рая»? Неужели наши девушки и правда такие, как описано в этой книге? Если в жизни действительно так происходит, чему лично я не верю, юное поколение катится в пропасть. Мне опротивел этот вульгарный низкопробный реализм. По-моему, в литературе всегда есть место романтике.

Энтони старался вспомнить, какие последние книги Ричарда Кэрамела он читал. Пресловутый «“Бритый хвост” во Франции», роман «Земля сильных мужчин» и несколько десятков рассказов, которые были еще хуже. Среди молодых остроумных критиков вошло в привычку упоминать имя Ричарда Кэрамела с презрительной улыбкой. Они называли Дика «мистер Ричард Кэрамел». Его «труп» непотребно волочили по всем литературным приложениям, обвиняя в том, что он сколотил огромное состояние низкопробными сценариями для кинофильмов. По мере того как в моду входили новые литературные веяния, Дик сделался притчей во языцех, не заслуживающей ничего, кроме презрения.

Энтони предавался размышлениям, а Дик встал с места и, казалось, терзался сомнениями, стоит ли делать признание.

– Я вот собрал кое-какие книги, – объявил он вдруг.

– Вижу.

– Полную коллекцию хорошей американской литературы, старой и современной. Только мне не хотелось следовать общепринятому правилу Лонгфелло – Уиттьер… Здесь большая часть книг принадлежит современным авторам.

Он подошел к одной из стен, и Энтони, понимая, чего от него ждут, тоже встал и последовал за Диком.

– Взгляни!

Под отпечатанной на машинке табличкой красовалось шесть длинных рядов книг в красивых переплетах и, совершенно очевидно, тщательно подобранных.

– А вот здесь современные романисты.

И тут Энтони понял, в чем здесь загвоздка. Вклинившись между Марком Твеном и Драйзером, странным образом и совершенно неуместно расположились восемь томов, принадлежащих перу самого Ричарда Кэрамела. «Демонический любовник» – куда ни шло, но остальные семь, лишенные изящества и искренности, смотрелись здесь ужасно до омерзения.

Энтони невольно перевел взгляд на Дика, заметив на лице приятеля выражение неуверенности.

– Разумеется, я поставил сюда свои книги, – торопливо, как бы оправдываясь, сообщил Ричард Кэрамел. – Конечно, не все они равноценны, одна или две не слишком удачные. Пришлось спешить, когда подписал контракт с журналом. Но я не верю в ложную скромность. Разумеется, некоторые критики больше не уделяют мне так много внимания, с тех пор как я достиг определенного положения… но, в конце концов, решение не за критиками. Они ведь просто безмозглые овцы.

Впервые за долгое время – Энтони и сам не помнил, когда это было в последний раз, – он испытывал привычное, греющее душу презрение к своему другу. А Ричард Кэрамел продолжал:

– Знаешь, издатели рекламируют меня как «американского Теккерея» – конечно, благодаря роману о Нью-Йорке.

– Ясно, – умудрился выдавить Энтони. – Полагаю, в твоих словах кроется глубокий смысл.

Он понимал, что нет никаких оснований презирать приятеля, и без колебаний поменялся бы с ним местами. При попытке заняться писательским трудом Энтони и сам прилагал максимум усилий, подменяя искренность иронией. Ах, да разве способен человек, вот так запросто, дать низкую оценку делу всей свой жизни?

В ту ночь Ричард Кэрамел трудился в поте лица, ошибался, ударяя по клавишам пишущей машинки и напрягая из последних сил измученные разноцветные глаза. Корпел над своей макулатурой до безрадостных часов, когда гаснет огонь в камине, а голова идет кругом от долгих стараний сосредоточиться. А в это же время Энтони, до безобразия напившись, распростерся на заднем сиденье такси, которое везло его домой, на Клермонт-стрит.

Полный разгром

С наступлением зимы Энтони оказался во власти душевного расстройства. По утрам он просыпался возбужденным и раздражительным, и Глория видела, как муж, лежа рядом в кровати, дрожит всем телом и собирается с силами, чтобы доковылять до буфета за порцией спиртного. Он сделался совершенно невыносимым, если не был пьян, и Глория, наблюдая, как он грубеет и деградирует на глазах, отдалилась от него душой и телом. Теперь, когда Энтони не ночевал дома – а такое уже случалось несколько раз, – она не только перестала переживать по этому поводу, но даже испытывала своего рода облегчение, наполняющее душу унынием. На следующий день он испытывал легкое раскаяние и в нарочито грубоватой манере с видом побитой собаки отмечал, что, пожалуй, сверх меры злоупотребляет спиртным.

Энтони часами в полном оцепенении просиживал в массивном кресле, привезенном с его первой квартиры. Казалось, угас даже интерес к любимым книгам, и хотя между мужем и женой попрежнему случались неизбежные ссоры, единственной темой, которую они серьезно обсуждали, был судебный процесс о наследстве. Трудно представить, на что надеялась Глория в темных уголках своей души, чего хотела добиться, получив в наследство огромные деньги. Условия, в которых оказалась Глория, согнули ее, превратив в карикатурное подобие домохозяйки. Она, которая три года назад не удосуживалась даже сварить кофе, теперь, случалось, готовила еду три раза в день. Днем много гуляла, а вечерами читала книги, журналы и все, что попадалось под руку. Если сейчас ей и хотелось ребенка, пусть даже от Энтони, который заползал к ней в постель мертвецки пьяным, она ни разу, ни словом, ни жестом не проявила интереса к детям. Сомнительно, что она могла четко объяснить, чего хочет. Да и чего могла хотеть тридцатилетняя женщина, одинокая и прелестная, ограничившая себя непреодолимым запретным комплексом, который родился и существовал вместе с ее красотой.

Однажды, когда снег вдоль Риверсайд-драйв снова стал грязным месивом, Глория, возвратившись из бакалейного магазина, застала Энтони в нервозном возбуждении расхаживающим по комнате. Устремленные на нее лихорадочно блестевшие глаза избороздила сетка розовых прожилок, которые вызвали у Глории ассоциации с рисунком рек на карте, и сразу же бросилось в глаза, как внезапно и сильно постарел муж.

– Есть у тебя деньги? – торопливо осведомился он.

– Что? О чем ты?

– О чем слышала. Деньги! Деньги! Ты что, не понимаешь поанглийски?

Не обращая внимания на Энтони, Глория проскользнула мимо в кладовую, намереваясь положить в ледник купленные бекон и яйца. После приема спиртного, превышавшего обычную норму, Энтони неизменно впадал в плаксивое настроение. На сей раз он пошел следом за женой и, став в дверях кладовой, повторил вопрос:

– Слышала, что я спросил? Есть у тебя деньги?

Глория повернулась и посмотрела на мужа в упор.

– Опомнись, Энтони! Ты, должно быть, совсем рехнулся! Сам ведь знаешь, что денег у меня нет, разве что доллар мелочью.

Энтони круто поменял тактику, вернулся в гостиную и снова принялся мерить ее шагами. Не вызывало сомнений: он задумал очередную выходку, не предвещающую ничего хорошего, и очень хочет, чтобы жена спросила, в чем, собственно, дело. Войдя через несколько минут вслед за мужем в комнату, Глория села на кушетку и стала распускать волосы. Они уже не были коротко подстрижены и за последний год поменяли роскошный золотистый цвет, с легким рыжим оттенком, на тусклый светло-каштановый. Глория купила шампунь и собиралась вымыть голову, а сейчас размышляла, стоит ли добавить в воду для ополаскивания пузырек перекиси водорода.

«Ну, в чем дело?» – как бы говорила без слов ее поза.

– Проклятый банк! – срывающимся голосом выкрикнул Энтони. – Больше десяти лет я держал там свой счет – десять лет. А у них, видите ли, какое-то драконовское правило, по которому надо иметь на счете более пятисот долларов, а иначе тебя отказываются обслуживать. Несколько месяцев назад мне пришло из банка письмо, в котором сообщалось, что я почти исчерпал свои ресурсы. А как-то я выписал два недействительных чека. Помнишь, в ту ночь, в ресторане Рейзенвебера? Но на следующий день я все уладил и внес деньги, пообещав старине Хэллорану – это их управляющий, скряга Мик, – что впредь буду более осмотрительным. И решил, что все в порядке. Регулярно проверял корешки в чековой книжке. Вот и сегодня пришел в банк, чтобы обналичить чек, и тут выходит Хэллоран и объявляет, что вынужден закрыть мой счет. Мол, слишком много необеспеченных чеков. Но я никогда не выходил за эти пятьсот долларов – разве что иногда на денек. Ну, черт побери, и знаешь, что он мне ответил?

– И что же?

– Сказал, что самое время закрыть мой счет, потому что на нем нет ни цента!

– Ни цента?

– Так он сказал. Оказывается, я выписал этим ребятам Бедроса чек на шестьдесят долларов за последний ящик виски, а на счету оставалось всего сорок пять долларов. Ну, парни Бедроса внесли на мой счет пятнадцать долларов, а потом все до цента сняли.

По неведению Глория тут же вообразила, что впереди маячат тюрьма и позор.

– Да нет, они ничего не предпримут, – заверил Энтони. – Бутлегерство – слишком рискованный бизнес. Просто пришлют счет на пятнадцать долларов, и я заплачу.

– Так. – Глория на мгновение задумалась. – Ну что ж, можно продать еще одну облигацию.

В ответ послышался саркастический смех.

– Ну да, самый простой выход. Только те немногие облигации, что приносят какую-то прибыль, стоят всего от пятидесяти до восьмидесяти центов за доллар номинала, и всякий раз, продавая облигацию, мы теряем едва ли не половину ее стоимости.

– Что же делать?

– Ну, что-нибудь продадим, как обычно. У нас ценных бумаг на восемьдесят тысяч долларов по номинальной стоимости. – Он снова недобро рассмеялся. – На открытом рынке это около тридцати тысяч.

– Я всегда испытывала недоверие к вложениям под десять процентов.

– Черта с два ты испытывала! – взорвался Энтони. – Только делала вид, чтобы потом терзать меня, если дело провалится, а на самом деле, как и я, хотела попытать счастья.

Глория некоторое время молчала, будто что-то обдумывая, а потом неожиданно заговорила:

– Энтони, лучше уж ничего, чем двести долларов в месяц. Давай продадим все облигации и положим деньги в банк. А если проиграем дело, сможем жить три года в Италии, а потом просто умрем. – Впервые за долгое время она вдруг с волнением обнаружила у себя слабую вспышку былой сентиментальности.

– Три года, – раздраженно повторил Энтони. – Три года! Да ты с ума сошла. Если мы проиграем дело, мистер Хейт заберет гораздо больше этой суммы. Думаешь, он работает даром, в благотворительных целях?

– Я об этом забыла.

– Сегодня суббота, – продолжал Энтони, – а у меня всего доллар и какая-то мелочь, а надо дожить до понедельника, и тогда я могу сходить к брокеру… А в доме ни капли выпивки, – с опозданием сделал он важный вывод.

– А если позвонить Дику?

– Пробовал. Слуга говорит, он уехал в Принстон выступать в литературном клубе или что-то в этом духе. До понедельника не вернется.

– Давай подумаем. Разве у тебя нет друзей, к которым можно обратиться?

– Пару раз пробовал. Никого не смог застать на месте. Надо было продать письмо Китса, как я и собирался на прошлой неделе.

– А если попросить людей, с которыми ты играешь в карты «У Сэмми»?

– Как ты могла подумать, что я пойду к ним? – В голосе Энтони звенел ужас оскорбленной в лучших чувствах добродетели. От слов мужа Глория только поморщилась. Он предпочитает смотреть на ее страдания, вместо того чтобы пересилить отвращение и попросить о позорном одолжении. – Я вот подумал о Мюриэл, – предложил Энтони.

– Она в Калифорнии.

– А как насчет тех мужчин, которые выказали такую трогательную заботу о твоем приятном времяпровождении, пока я служил в армии? По-моему, они с радостью сделали бы тебе маленькое одолжение!..

Глория бросила на мужа полный презрения взгляд, но тот ничего не заметил.

– Или твои старые приятельницы, Рейчел и Констанс Мерриам?

– Констанс Мерриам умерла год назад, а просить Рейчел я не стану.

– Ну а джентльмен, что в свое время так горел желанием тебе помочь, что просто удержу не было? Как его там, Блокмэн?

– Боже мой!

Наконец Энтони удалось задеть жену, и он был не настолько глуп или ненаблюдателен, чтобы этого не заметить.

– А почему и правда к нему не обратиться? – безжалостно настаивал он.

– Потому что я ему больше не нравлюсь, – с трудом выдавила Глория и, видя, что муж не отвечает, а только смотрит с нескрываемой издевкой, пояснила: – Если хочешь знать причину, я расскажу. Год назад я ходила к Блокмэну – кстати, он сменил имя и теперь называется Блэком – и просила устроить меня в кино.

– Ты ходила к Блокмэну?

– Да.

– А почему мне не сказала? – недоверчиво спросил он уже без улыбки.

– Потому что ты, вероятно, в это время где-нибудь пьянствовал. Он договорился насчет пробы, и там сказали, что я недостаточно молода и в моем возрасте можно играть только характерные роли.

– Характерные роли?

– Тридцатилетних женщин. Но тогда мне не было тридцати, и я уверена, что выглядела не на тридцать, а гораздо моложе.

– Но с какой стати, черт его побери! – возмутился Энтони, яростно бросаясь на защиту жены, движимый необъяснимым чувством. – Почему…

– Именно поэтому я не могу к нему обратиться.

– Это же оскорбление! – явно нервничая, настаивал Энтони. – Какая наглость!

– Энтони, сейчас это не имеет никакого значения. Надо пережить воскресенье, когда в доме только буханка хлеба, полфунта бекона и два яйца на завтрак. Вот это – действительно важно, – Глория отдала ему содержимое своего кошелька. – Здесь семьдесят… восемьдесят… всего доллар пятнадцать центов. Вместе с тем, что осталось у тебя, около двух с половиной долларов, так? Послушай, Энтони, мы продержимся. На эти деньги можно купить уйму еды, больше, чем можно съесть.

Позвякивая мелочью в руке, он покачал головой:

– Нет, мне надо выпить. Так разнервничался, что весь дрожу. – Неожиданно его осенило. – А может, Сэмми заплатит по чеку наличными, а в понедельник я тут же побегу в банк и положу деньги на счет.

– Но твой счет закрыли.

– Да, верно, верно – а я и забыл. Давай поступим так: я пойду к Сэмми и найду, кто даст в долг денег. Правда, мне ненавистна сама мысль, что придется просить у этих людей. – Вдруг он прищелкнул пальцами. – Я знаю, что делать. Заложу свои часы. За них можно получить долларов двадцать, а в понедельник добавлю шестьдесят центов и заберу обратно. Я уже их закладывал, когда был в Кембридже.

Он быстро натянул пальто и, бросив через плечо «Пока!», побежал по коридору к входной двери.

Глория вскочила с места. До нее вдруг дошло, куда первым делом направится муж.

– Энтони! – окликнула она. – Может, оставишь два доллара мне? Тебе надо только на дорогу.

Входная дверь с грохотом захлопнулась – Энтони сделал вид, что не расслышал просьбу жены. Глория некоторое время смотрела ему вслед, а потом пошла в ванную комнату, к своим прискорбным баночкам с мазями и кремами и стала готовить все необходимое для мытья головы.

В заведении Сэмми Энтони встретил Паркера Эллисона и Пита Лайтелла, которые сидели за столом и пили виски с лимоном. Шел седьмой час, и Сэмми, или Самюэл Бендири, как его нарекли при крещении, сметал в угол окурки и осколки разбитых стаканов.

– Привет, Тони! – окликнул Энтони Паркер Эллисон. Он называл его то Тони, то Дэном. По мнению Паркера, все Энтони на свете должны идти по жизни под этими уменьшительными именами. – Присаживайся. Что будешь пить?

В метро Энтони подсчитал деньги и обнаружил, что у него в наличии почти четыре доллара. Можно заплатить за два круга по пятьдесят центов за порцию – а значит, выпить шесть порций. Потом он пойдет на Шестую авеню, где получит двадцать долларов и закладную квитанцию в обмен на часы.

– Ну что, бандиты, – весело приветствовал он компанию, – как там жизнь, в преступном мире?

– Лучше не бывает, – отозвался Эллисон и подмигнул Питу Лайтеллу. – Скверно, что ты человек женатый. У нас тут около одиннадцати намечается веселье с такими красавицами, когда закончатся представления в варьете. Да, сэр, поганая штука быть женатым, верно, Пит?

– Да уж.

В половине восьмого, после завершения шестого круга, Энтони обнаружил, что благие намерения идут на попятный, уступая натиску непреодолимых желаний. Сейчас он был счастлив и бодр и получал радость от жизни. Ему казалось, что история, которую только что поведал Пит, необыкновенно смешная и остроумная. И Энтони решил, как это случалось всякий раз, когда он доходил до определенной кондиции, что приятели «ей-богу, чертовски славные ребята». И они сделают для Энтони гораздо больше, чем кто бы то ни было. В субботу ломбарды открыты допоздна, и Энтони чувствовал, что еще одна порция виски приведет его в самое радужное настроение, когда мир окрашивается в роскошные розовые тона.

Он принялся сосредоточенно рыться в карманах жилета, выудил две монеты по двадцать пять центов и уставился на них с притворным удивлением.

– Будь я проклят! – огорченно воскликнул он. – Надо же, забыл дома бумажник.

– Надо деньжат? – добродушно поинтересовался Лайтелл.

– Оставил бумажник на комоде, а ведь еще хотел вас угостить.

– Да не переживай. – Лайтелл небрежно отмахнулся от предложения Энтони. – Мы и сами можем напоить хорошего парня чем он только пожелает. Будешь пить, что и раньше?

– Слушайте меня, – предложил Паркер Эллисон, – а что, если послать Сэмми через дорогу за сандвичами, тут и поужинаем.

Все согласились.

– Хорошая мысль.

– Эй, Сэмми, хочешь нам услужить…

В начале десятого Энтони, пошатываясь, встал из-за стола и, пожелав всем веселого вечера, неуверенной походкой направился к двери. Проходя мимо Сэмми, он сунул ему в руку одну из оставшихся монет. На улице Энтони некоторое время пребывал в нерешительности, а затем направился в сторону Шестой авеню, где, как он помнил, находятся ссудные конторы, мимо которых он часто проходил. Миновав газетный киоск и две аптеки, он понял, что стоит напротив заведения, которое искал, а также что оно закрыто на замок и даже на решетку. Нимало не смутившись, он продолжил поиски и, пройдя полквартала, нашел еще один ломбард, который тоже оказался запертым, как и два других через улицу, и пятый, что на площади. Заметив в последнем ломбарде слабый свет, он принялся стучать в стеклянную дверь и прекратил это занятие, только когда из глубин помещения возник сторож и гневным жестом предложил идти своей дорогой. Растерянность росла, совершенно сбитый с толку Энтони перешел на другую сторону и двинулся назад, по направлению к Сорок третьей улице. На углу, недалеко от заведения Сэмми, он остановился в нерешительности. Если вернуться домой, как того требует измученное тело, непременно нарвешься на горькие упреки жены. Тем не менее теперь, когда все ломбарды закрылись, он не имел представления, где достать денег. Наконец Энтони решил, что на худой конец можно обратиться и к Паркеру Эллисону. Однако, дойдя до заведения Сэмми, обнаружил только запертую дверь и темные окна. Энтони взглянул на часы – половина десятого – и продолжил странствия.

Минут через десять он без видимой цели остановился на углу Сорок третьей улицы и Мэдисон-авеню, как раз напротив ярко освещенного, но на данный момент фактически безлюдного входа в отель «Билтмор». Постояв с минуту, он тяжело опустился на сырую доску, валявшуюся среди строительного мусора. Так он просидел с полчаса. В голове, словно в калейдоскопе, мелькали случайные мысли, главная из которых заключалась в том, что надо непременно добыть денег и отправляться домой, пока совсем не отупел от пьянства и помнит дорогу.

Потом, бросив взгляд в сторону «Билтмора», он заметил мужчину, стоявшего в свете ламп над крытым входом в ресторан, а рядом с ним женщину в горностаевой шубке. Энтони видел, как они прошли вперед и жестом подозвали такси, и вдруг уловил нечто знакомое в походке мужчины, и тут же голос сердца безошибочно подсказал, что перед ним старый друг Мори Ноубл.

Энтони вскочил на ноги и окликнул его:

– Мори!

Мори посмотрел в его сторону, а потом снова повернулся к своей спутнице. В этот момент подъехало такси. Путаясь в мыслях, Энтони, подталкиваемый стремлением любой ценой занять десять долларов, что есть духу понесся через Мэдисон-авеню вдоль по Сорок третьей улице. Добежав до места, он застал Мори уже стоящим перед открытой настежь дверцей такси. Девушка с любопытством разглядывала Энтони.

– Привет, Мори! – обрадованно воскликнул он, протягивая руку. – Как дела?

– Благодарю, великолепно.

Руки приятелей повисли вдоль тела. Энтони смущенно переминался с ноги на ногу. Мори не делал попыток представить его даме, а только молча смотрел на друга загадочным кошачьим взглядом.

– Я хотел с тобой встретиться, – неуверенно начал Энтони. Он чувствовал, что не сможет попросить взаймы денег при девушке, которая стояла в полутора метрах, а потому замолчал и сделал красноречивый жест головой, приглашая Мори отойти в сторонку.

– Знаешь, Энтони, я очень тороплюсь.

– Понимаю, но не мог бы ты… может быть… – снова замялся Энтони.

– Встретимся в другой раз, – предложил Мори.

– Но это очень важно.

– Извини, Энтони.

Энтони не успел прийти в себя и выпалить вертевшуюся на языке просьбу. Мори уже повернулся к девушке и с невозмутимым видом помог сесть в такси. Потом небрежно бросил «Приятно провести вечер!» и последовал за спутницей. На прощание он кивнул из окна, и Энтони отметил, что на лице друга не дрогнул ни один мускул, его выражение осталось неизменным. С досадным грохотом такси отъехало, и Энтони остался стоять в одиночестве в свете уличных фонарей.

Он зашел в «Билтмор», без всякой цели, просто потому что дверь находилась рядом, и, поднявшись по широкой лестнице, пристроился в одной из ниш. Кипя от ярости, Энтони осознавал, что его унизили. Он был обижен и зол, насколько это позволяло его состояние. Тем не менее неотступно преследовала мысль о необходимости достать денег до возвращения домой, и он в который раз принялся перебирать в памяти знакомых, к кому можно обратиться в случае крайней нужды. В конце концов пришла в голову мысль позвонить домой своему брокеру мистеру Хаулэнду.

После долгого ожидания выяснилось, что мистера Хаулэнда нет дома. Он вернулся к телефонистке и, склонившись над столом, вертел в руках монету в двадцать пять центов, показывая, что не намерен уходить, пока не добьется желаемого.

– Вызовите мне мистера Блокмэна, – неожиданно попросил он, удивляясь собственным словам. Это имя неожиданно всплыло в памяти, пересекаясь с еще двумя неясными идеями.

– Будьте добры, назовите номер.

Едва соображая, что делает, Энтони принялся искать Джозефа Блокмэна в телефонной книге. Не нашел и уже собирался захлопнуть ее, но тут вдруг осенило: ведь Глория упоминала, что он сменил фамилию. Найти номер Джозефа Блэка оказалось делом одной минуты. Потом Энтони дожидался в кабине, пока телефонистка на центральной станции соединит с нужным номером.

– Алло. Э-э-э, мистер Блокмэн… То есть мистер Блэк дома?

– Нет, сегодня вечером он отсутствует. Желаете что-нибудь передать?

Энтони безошибочно узнал лондонский жаргон, напомнивший о богатых интонациях Баундса, посредством которых он выражал почтительность.

– А где он?

– Собственно… А кто его спрашивает?

– Мистер Пэтч, по очень важному делу.

– Вот как? У него званый ужин в «Буль-Миш», сэр.

Забрав пять центов сдачи, Энтони направился в «Буль-Миш», пользующийся популярностью танцевальный зал на Сорок пятой улице. Было около десяти часов, но темные улицы оставались безлюдными, до тех пор, когда часом позже театры выплеснут собравшуюся там толпу. Энтони хорошо знал «Буль-Миш»: они с Глорией в прежние времена не раз ходили туда. Помнится, по установленному правилу на посетителях должно быть вечернее платье. Ладно, он не станет подниматься наверх, а отправит за Блокмэном посыльного, а сам подождет внизу, в вестибюле. В данный момент Энтони не сомневался, что весь план выглядит вполне естественно и не выходит за рамки приличий. Больное воображение рисовало Блокмэна одним из старых приятелей.

В вестибюле «Буль-Миш» было тепло. Высоко на потолке, над пушистым зеленым ковром, горели желтые светильники, а из центра в танцевальный зал вела белая лестница.

Энтони обратился к портье:

– Мне нужен мистер Блокмэн… то есть мистер Блэк. Он наверху. Вызовите его.

Парень замотал головой:

– Вызывать посетителей запрещено. Знаете, за каким он столиком?

– Нет, но мне нужно срочно с ним увидеться.

– Подождите, я приглашу официанта.

Вскоре появился метрдотель и принес карту, на которой были указаны все посетители, которые заказали на сегодня столики. Он метнул в сторону Энтони презрительный взгляд, который, впрочем, пролетел мимо цели. Вместе они склонились над картой и без труда отыскали нужный столик. Ужин на восемь персон. Столик заказал мистер Блэк.

– Передайте, что его ждет мистер Пэтч, по очень важному делу.

И снова Энтони ждал, облокотившись на перила и вслушиваясь в сбивчивые мелодии «доводящего до безумия джаза», которые струились вниз по лестнице. Стоявшая рядом девушка-гардеробщица напевала:

В психушке для любителей шимми

Собрались шизики, помешанные на джазе.

В психушке той оставил я невесту.

Мозги у девочки от танцев помутились.

Так пусть теперь придет в себя.

А потом он увидел Блокмэна, который спускался по лестнице, и шагнул ему навстречу, протягивая руку.

– Хотели меня видеть? – холодно осведомился тот.

– Да, – кивнул Энтони, – по личному делу. Может, отойдем в сторонку?

Пристально посмотрев на Энтони, Блокмэн последовал за ним в закуток между лестницей и стеной, где никто из людей, заходящих или выходящих из ресторана, не мог их ни видеть, ни слышать.

– Итак? – повторил Блокмэн.

– Хотел поговорить.

– О чем?

Энтони лишь рассмеялся в ответ, но смех получился глуповатым, а не непринужденным, как хотелось.

– Так о чем вы собирались со мной поговорить? – настаивал Блокмэн.

– Куда спешить, старина? – Он попробовал дружески потрепать Блокмэна по плечу, но тот слегка отстранился. – Как идут дела?

– Благодарю, замечательно… Послушайте, мистер Пэтч. Наверху меня ждут гости, и слишком долгое отсутствие покажется невежливым. Какое дело привело вас ко мне?

Второй раз за вечер сознание Энтони неожиданно выполнило кульбит, и он брякнул вовсе не то, что изначально собирался:

– Как я понимаю, вы выставили мою жену из кино.

– Что?! – Пышущее здоровьем лицо Блокмэна, на которое падали полосы тени, побагровело.

– Вы прекрасно слышали – что!

– Послушайте, мистер Пэтч, – заговорил ровным голосом Блокмэн, сохраняя беспристрастное выражение лица. – Вы пьяны. Безобразно и оскорбительно для приличного человека.

– Ну, не настолько, чтобы не мог с тобой разобраться, – не унимался, входя в раж, Энтони. – И хочу сказать, что моя жена не желает иметь с тобой ничего общего. И никогда не желала. Понял?

– Опомнитесь! – Блокмэн начал терять терпение. – Я полагал, вы в достаточной мере уважаете свою супругу, чтобы не трепать ее имени при подобных обстоятельствах.

– Не твое дело, как я уважаю свою жену. Оставь ее в покое и катись ко всем чертям!

– Послушайте, по-видимому, вы немного не в себе! – возмутился Блокмэн, делая два шага вперед с намерением обойти Энтони. Но тот преградил путь.

– Не спеши, ты, проклятый еврей.

Мгновение они стояли, глядя друг другу в глаза. Энтони слегка качало из стороны в сторону, а Блокмэн весь кипел от ярости.

– Прикусите язык! – выкрикнул он сдавленным голосом.

Энтони следовало бы вспомнить красноречивый взгляд, которым Блокмэн наградил его в отеле «Билтмор» несколько лет назад. Но он ничего не помнил, абсолютно ничего…

– Я еще раз тебе говорю, ты, проклятый…

И тут Блокмэн ударил, со всей силой, которая имеется в руке сорокапятилетнего мужчины, находящегося в хорошей физической форме. Удар пришелся прямо по губам. Откинувшись назад, Энтони ударился о лестницу, но быстро пришел в себя и в пьяном порыве попытался сразить противника боковым ударом. Однако Блокмэн ежедневно тренировался и имел кое-какие представления о спарринге. Он легко блокировал удар и тут же нанес два прямых сокрушительных в лицо. Со сдавленным хрипом Энтони рухнул на зеленый плюшевый ковер и, уже падая, осознал, что рот его полон крови, а верхняя челюсть кажется подозрительно пустой. Он с трудом поднялся на ноги, пыхтя и отплевываясь, и уже снова направился к Блокмэну, который стоял в нескольких футах, опустив сжатые в кулаки руки, но тут, откуда ни возьмись, возникли два официанта. Схватив Энтони за руки, они держали его железной хваткой, а сзади, как по мановению волшебной палочки, уже собралось человек десять.

– Я убью его! – рычал Энтони, стараясь вырваться из цепких рук. – Пустите, я его убью…

– Вышвырните его вон! – приказал Блокмэн дрожащим от возбуждения голосом, когда сквозь толпу зевак к ним протолкался низенький человек с изрытым оспинами лицом.

– Возникли проблемы, мистер Блэк?

– Этот негодяй пытался меня шантажировать! – заявил Блокмэн и уже более громким голосом, в котором звучали визгливые, спесивые нотки, добавил: – Нарвался! Что хотел, то и получил!

– Вызовите полицию! – приказал коротышка официанту.

– Нет, не надо, – торопливо запротестовал Блокмэн. – Мне не нужны лишние хлопоты. Просто вышвырните вон… Ух! Какое безобразие!

Развернувшись, он с чувством собственного достоинства удалился в туалетную комнату, а в это время три пары крепких рук поволокли Энтони к двери. «Шантажиста» крепким пинком выбросили на тротуар, где он и шлепнулся на четвереньки и тут же плавно осел набок.

Оглушенный ударами, он некоторое время лежал неподвижно, чувствуя, как острая боль растекается по всему телу. Потом она сосредоточилась в области живота, и Энтони пришел в себя, но лишь для того, чтобы рассмотреть огромную ногу, пинающую в бок.

– Убирайся отсюда, бродяга! Пошел вон!

Нога принадлежала похожему на быка швейцару. У кромки тротуара остановился лимузин, и пассажиры намеревались высадиться. Две дамы уже стояли на подножке, с оскорбленным видом благовоспитанных людей ожидая, когда с их пути уберут возмутительное препятствие.

– Пошел вон! Или я сам тебя вышвырну!

– Погоди, я его заберу.

Голос был незнакомым, и Энтони показалось, что его обладатель настроен более благодушно, чем швейцар. И снова его ухватили чьи-то руки и, чуть приподняв, поволокли в благодатную тень через четыре дома вверх по улице, где и прислонили к каменному фасаду магазина дамских шляпок.

– Премного обязан, – чуть слышно пробормотал Энтони. Кто-то натянул ему на голову шляпу, и Энтони сморщился от боли.

– Сиди тихо, приятель, и тебе полегчает. Те парни здорово тебя отделали.

– Сейчас вернусь и убью этого грязного… – Он попробовал встать, но тут же свалился без сил, сползая по стене.

– Сейчас ты им ничего не сделаешь, – донесся издалека тот же голос. – Рассчитаешься в другой раз. Понимаешь меня, а? Я хочу тебе помочь.

Энтони кивнул.

– Тебе лучше отправиться домой, приятель. Сегодня тебе выбили зуб, хоть это понимаешь?

Желая удостовериться, Энтони исследовал рот языком, а потом с трудом поднял руку и нащупал брешь.

– С радостью доставлю тебя домой, дружище. Где ты живешь?

– Нет, черт побери! – перебил Энтони, в ярости стискивая кулаки. – Я еще покажу этой грязной своре. Ты поможешь, и мы вместе им покажем. А потом я отблагодарю. Мой дед – Адам Пэтч из Тэрритауна…

– Кто?

– Господи, да говорю же, Адам Пэтч!

– Так ты хочешь прямо сейчас ехать в Тэрритаун?

– Нет.

– Слушай, приятель, скажи, куда тебя отвезти, и я возьму такси.

Энтони рассмотрел своего «доброго самаритянина»: это был коренастый широкоплечий малый весьма потрепанной наружности.

– Эй, так все-таки где ты живешь?

Как ни отупел Энтони от пьянства, к которому добавилось потрясение от полученной взбучки, но все же отдавал отчет, что его место жительства плохо сочетается с хвастливым заявлением о знаменитом дедушке.

– Возьми мне такси, – приказным тоном обратился он к «самаритянину», ощупывая карманы.

Подъехало такси, и Энтони снова попытался встать, но лодыжка подвернулась, как будто была собрана из двух отдельных деталей. «Самаритянину» пришлось заталкивать Энтони в машину, после чего он забрался туда сам.

– Слушай сюда, парень, – обратился он к Энтони, – ты пьян в стельку, да к тому ж тебя еще и поколотили, так что без помощи до дома не доберешься. Прокачусь-ка и я за компанию. Вижу, в долгу не останешься. Так где ты живешь?

Энтони не слишком охотно назвал адрес, а когда машина тронулась, водрузил голову на плечо соседа, погружаясь в мрачное, наполненное болью оцепенение. Проснувшись, он увидел, что спаситель уже высадил его из такси и пытается установить в вертикальное положение.

– Идти можешь?

– Да… с грехом пополам. Вам лучше со мной не ходить. – Энтони снова принялся с беспомощным видом ощупывать карманы. – Послушайте, – залепетал он извиняющимся тоном, опасно раскачиваясь на непослушных ногах, – боюсь, у меня нет ни цента.

– А?! Как это?

– Меня обокрали.

– Н-н-ну дела! Ты же обещал расплатиться, или мне послышалось? А кто заплатит за такси? – Он повернулся к водителю, рассчитывая получить поддержку. – Ты слышал, как он обещал заплатить? А еще вся эта трепотня про деда?

– Вообще-то, – пробормотал Энтони, забыв об осмотрительности, – это вы говорили без умолку. Но если зайдете завтра…

В этот момент из машины высунулся водитель и разразился кровожадной тирадой:

– Да наподдай ему покрепче, чтоб знал! Вот прощелыга поганый! Не будь он побирушкой, не вышвырнули бы на улицу!

В ответ на призыв таксиста кулак «доброго самаритянина» вылетел вперед, словно таран, и сокрушительным ударом поверг Энтони на каменные ступеньки крыльца, где он и остался лежать без движения, глядя, как раскачиваются над головой многоэтажные дома.

Прошла целая вечность, прежде чем он очнулся и понял, что сильно похолодало. Энтони хотел пошевелиться, но мышцы отказывались слушаться. По непонятной причине очень беспокоило, который сейчас час, но, дотянувшись до кармана, он обнаружил, что там пусто. И губы непроизвольно произнесли всем известную с незапамятных времен фразу: «Ну и ночка!»

Как ни странно, он почти протрезвел. Не шевеля головой, Энтони смотрел вверх, где посреди неба замерла луна, роняя свет на Клермонт-авеню, которая казалась таинственной бездонной пропастью. Вокруг не было никаких признаков жизни, на мир спустилась мертвая тишина, и только стоял неумолкающий шум в ушах. Но в следующее мгновение Энтони сам нарушил безмолвие отчетливым характерным звуком, тем самым, который он пытался воспроизвести в «Буль-Миш», стоя лицом к лицу с Блокмэном. Звук ироничного смеха, который ни с чем не спутаешь. Но из разбитых кровоточащих губ Энтони он вырвался жалким рвотным позывом стенающей души.

Через три недели судебный процесс завершился. Нить неиссякаемого запутанного клубка юридической волокиты, что разматывался в течение четырех с половиной лет, неожиданно оборвалась. Энтони и Глория, а также их оппонент Эдвард Шаттлуорт вместе с целым взводом бенефициариев давали показания, лгали и в целом вели себя непотребно, охваченные разной степени жадностью и отчаянием. Однажды мартовским утром Энтони проснулся и неожиданно понял, что сегодня в четыре часа дня будет вынесен приговор, и с этой мыслью встал с кровати и начал одеваться. Несмотря на крайне нервозное состояние, к его чувствам примешивался ничем не обоснованный оптимизм относительно исхода дела. Он верил, что решение суда низшей инстанции отменят, хотя бы по причине реакции на чрезмерно суровый «сухой закон», который в последнее время настроил людей против реформаторов и их реформ. И все же он возлагал больше надежд не на чисто юридические аспекты дела, а на выпады личного характера, направленные против Шаттлуорта.

Одевшись, он налил себе порцию виски, а затем пошел в комнату Глории и обнаружил, что она уже проснулась. Как считал Энтони, она по собственной прихоти пролежала в постели всю неделю, но врач посоветовал ее не беспокоить.

– Доброе утро, – прошептала она без тени улыбки. Ее глаза казались неестественно большими и темными.

– Как себя чувствуешь? – неохотно поинтересовался Энтони. – Стало лучше?

– Да.

– Намного?

– Да.

– Хватит сил пойти со мной днем в суд?

Глория кивнула:

– Да, мне хочется там присутствовать. Если погода хорошая, Дик заедет за мной и отвезет погулять в Центральный парк. Он вчера обещал. И только посмотри – вся комната залита солнечным светом.

Энтони машинально выглянул в окно и снова сел на кровать жены.

– Господи, как я нервничаю! – воскликнул он.

– Будь добр, пересядь, – торопливо попросила Глория.

– А в чем дело?

– От тебя пахнет виски. Я этого не выношу.

Энтони с рассеянным видом встал и вышел из комнаты. Чуть позже Глория позвала мужа, он сходил в магазин и принес картофельного салата и холодной курятины.

В два часа к дому подъехал автомобиль Ричарда Кэрамела. По его звонку Энтони проводил Глорию на лифте вниз и довел до края тротуара.

Глория поблагодарила кузена, сказав, что очень мило с его стороны отвезти сестру на прогулку.

– Ну что за глупости, – добродушно отмахнулся Дик. – Какая ерунда, и говорить не о чем.

Самое любопытное заключалось в том, что он не считал это ерундой. Ричард Кэрамел прощал многих людей за множество нанесенных обид, но так и не простил кузину Глорию Гилберт за заявление, сделанное семь лет назад перед ее свадьбой, когда она сказала, что не намерена читать книгу, принадлежащую перу двоюродного брата.

И Ричард Кэрамел не забыл и помнил это в течение семи лет.

– Когда вас ждать назад? – поинтересовался Энтони.

– Мы не вернемся, – ответила Глория. – Встретимся в четыре в суде.

– Хорошо, – буркнул Энтони. – Тогда до встречи.

Поднявшись наверх, он обнаружил письмо. Это была размноженная на ротаторе листовка, адресованная «настоящим парням» и призывающая на снисходительно-простонародном языке исполнить свой долг по отношению к ветеранам Американского легиона. Энтони нетерпеливым жестом бросил листовку в корзину с мусором, уселся у окна и, облокотившись на подоконник, устремил ничего не видящий взгляд на залитую солнечным светом улицу.

Италия… если приговор вынесут в их пользу, значит – Италия. Это слово стало для Энтони талисманом, земля, где все невыносимые тревоги и горести свалятся с плеч, как изношенная одежда. Сначала они отправятся на воды и среди веселой яркой толпы забудут так долго длившееся отчаяние. Чудесным образом обновленный, он снова будет гулять в сумерках по пьяцца ди Спанья вместе с дрейфующим потоком смуглолицых женщин, попрошаек в лохмотьях и суровых босоногих монахов нищенствующего ордена. При мысли об итальянских женщинах он слегка оживился. Когда кошелек снова станет тяжелым, возможно, вернется и романтическая любовь, чтобы присесть на обретенное богатство, как на жердочку. Романтика синих каналов Венеции, золотисто-зеленых после дождя холмов Фьезоле… и женщины, женщины, которые меняются, растворяясь и превращаясь в других женщин, исчезают из его жизни, но всегда остаются молодыми и прекрасными.

Только теперь Энтони считал, что отношение к женщинам должно измениться. Причиной всех горестей, душевных страданий и боли, которые ему довелось пережить, являлись женщины. Наблюдалась некая закономерность в том, как женщины, каждая по-своему, порой неосознанно и как бы мимоходом, влияли на него, вероятно, считая слабохарактерным и пугливым, убивали в нем все, что представляло угрозу для их абсолютной власти.

Отвернувшись от окна, он встретился взглядом со своим отражением в зеркале и с нескрываемым унынием принялся изучать болезненное одутловатое лицо, глаза, покрытые похожей на запекшуюся кровь сетью прожилок, обрюзгшую сутулую фигуру, сама дряблость которой свидетельствовала о полной апатии. Энтони было тридцать три года, а выглядел он на все сорок. Ничего, все еще изменится в лучшую сторону.

Звонок в дверь раздался так неожиданно, что Энтони вздрогнул, как от удара. Придя в себя, он пошел в коридор и открыл входную дверь. На пороге стояла Дот.

Неожиданная встреча

Под ее натиском Энтони отступил в гостиную, различая лишь отдельные слова из выплескивающихся нескончаемым потоком монотонных фраз. Одета Дот была бедно, но она старалась выглядеть прилично. Жалкого вида шляпка, украшенная розовыми и голубенькими цветочками, скрывала темные волосы. Из ее речи Энтони понял, что несколько дней назад Дот увидела в газете заметку, касавшуюся судебного процесса, и узнала его адрес от клерка в апелляционном суде. Она позвонила на квартиру, но какая-то женщина, которой Дот не назвалась, сказала, что его нет дома.

Энтони застыл у дверей гостиной и, остолбенев от ужаса, смотрел на трещавшую без умолку Дот. Им овладело чувство, что весь цивилизованный мир, а вместе с ним и общепринятый уклад жизни на глазах становятся до странности нереальными. Дот работает в шляпном магазине на Шестой авеню, ее жизнь уныла и одинока. После отъезда Энтони в Кэмп-Миллз она долго болела, потом приехала мать и забрала ее обратно в Каролину… А в Нью-Йорк она явилась с единственной целью – отыскать Энтони.

Ее серьезность пугала. Фиалковые глаза покраснели от слез, а протяжную плавную речь то и дело прерывали сдавленные рыдания.

Знакомая картина. Дот ничуть не изменилась. Ей нужен Энтони, и точка. Если она не получит желаемого, то непременно умрет…

– Тебе лучше уйти, – выдохнул наконец Энтони, пытаясь придать своим словам убедительность. – И так неприятностей хоть отбавляй. Господи, да уйдешь ты наконец?!

Разразившись рыданиями, Дот опустилась на стул.

– Я тебя люблю! – выкрикнула она. – Что бы ты ни говорил! Люблю, и все тут!

– А мне плевать! – сорвался на визг Энтони. – Убирайся! Мало ты мне горя принесла?! Мало напакостила?!

– Ударь меня! – умоляла Дот с тупым остервенением. – Ударь, а я стану целовать твои руки!

Не владея собой, Энтони перешел на истошный крик.

– Я убью тебя! – вопил он. – Убью, если сейчас же не уберешься!

Его глаза горели безумным блеском, но Дот бесстрашно двинулась навстречу.

– Энтони! Энтони!

Лязгнув зубами, Энтони подался назад, будто собирался наброситься на Дот. Потом вдруг передумал и стал дико озираться по сторонам.

– Убью! – задыхаясь, бормотал он. – Убью тебя!

Казалось, он вгрызался в это слово, будто хотел материализовать силой своих эмоций. Наконец почуяв неладное, Дот остановилась и, встретившись с обезумевшим взглядом Энтони, попятилась к двери. Продолжая выкрикивать проклятия, Энтони метался по комнате и вдруг нашел, что хотел – добротный дубовый стул, что стоял у стола. Он издал хриплый вопль, схватил стул и, размахнувшись им над головой, со всей накопившейся яростью швырнул прямо в перепуганное бледное лицо в противоположном конце комнаты. Потом опустилась плотная непроницаемая тьма, заслонившая собой все мысли, гнев и безумие – послышался почти осязаемый щелчок, и лик окружающего мира на глазах изменился.

Глория с Диком вернулись в пять и стали звать Энтони. Не дождавшись ответа, они зашли в гостиную, где обнаружили в дверях стул со сломанной спинкой. В комнате царил беспорядок: коврики на полу сбиты, фотографии и безделушки на комоде валяются как попало, а в воздухе висит тошнотворный запах дешевых духов.

Энтони они нашли в спальне, сидящим на полу в пятне яркого солнечного света. Перед ним лежали три открытых альбома, и Энтони копался в груде марок, которые выгрузил из них. Заметив Глорию и Дика, он с неодобрительным видом склонил голову набок и попросил жестом уйти.

– Энтони! – воскликнула Глория. – Мы выиграли! Приговор отменен!

– Не входите, – тусклым голосом пробормотал он. – Только все перепутаете. Я их сортирую, а вы станете здесь топтаться. И как всегда, устроите беспорядок.

– Что ты делаешь? – изумилась Глория. – Вернулся в детство? Неужели не понял: ты выиграл судебный процесс. Приговор суда низшей инстанции отменили. Теперь ты владеешь тридцатью миллионами.

Энтони устремил на них полный упрека взгляд.

– Когда будете уходить, закройте за собой дверь, – изрек он с видом капризного задиристого ребенка.

Глория во все глаза смотрела на мужа, и в ее взгляде просыпался страх.

– Энтони! – воскликнула она. – В чем дело? Что произошло? Почему ты не пришел в суд? И что все это значит?

– Слушайте, вы двое, – тихим голосом произнес Энтони, – убирайтесь немедленно, а не то я пожалуюсь дедушке.

Он поднял пригоршню марок, разжал пальцы, и кусочки бумаги полетели вниз, плавно кружась и переворачиваясь в наполненном солнцем воздухе, как осенние листья: разноцветные яркие марки Англии, Эквадора, Венесуэлы, Испании… и Италии…

В компании с воробышками

Божественная, утонченная ирония, та же самая, что суммировала итог жизни бесчисленных поколений воробьев, воспроизводилась, без сомнения, и в тех словесных изысках, которыми блистают пассажиры, путешествующие на таких судах, как «Беренгария». И она определенно навострила уши, когда молодой человек в клетчатом кепи стремительной походкой пересек палубу и заговорил с прелестной девушкой в желтом платье.

– Это он, – сообщил юноша, указывая на укутанную фигуру, сидящую в кресле-каталке возле заграждения. – Энтони Пэтч. Первый раз вышел на палубу.

– Так это действительно он?

– Да. Говорят, как получил деньги, так и тронулся умом. Ну а второй тип, Шаттлуорт, ну, который религиозный и денег не получил, так он заперся в номере гостиницы и пустил себе пулю в лоб.

– Что вы говорите?

– Только полагаю, Энтони Пэтча его судьба не слишком тревожит. Получил свои тридцать миллионов, и теперь при нем личный врач, на случай если вдруг сделается плохо из-за переживаний. А она уже выходила на палубу? – поинтересовался молодой человек.

Хорошенькая девушка в желтом с опаской огляделась по сторонам.

– Была здесь минуту назад. В шубе из русских соболей. Должно быть, стоит целое состояние. – Девушка нахмурилась и решительно закончила свою мысль: – Знаете, терпеть ее не могу. Кажется мне такой неестественной и не слишком чистой. Понимаете, о чем я? У некоторых людей именно такой вид, хотя на самом деле, может, они и другие.

– Конечно, понимаю, – согласился молодой человек в клетчатом кепи. – Однако она недурна собой. – Он немного помолчал. – Интересно, о чем он думает? Наверное, о деньгах. А может, испытывает угрызения совести из-за того парня, Шаттлуорта.

– Возможно…

Однако молодой человек в клетчатом кепи ошибался. Энтони Пэтч, расположившийся у края палубы возле заграждений, устремив взгляд в морскую даль, думал не о деньгах, так как за всю жизнь его редко по-настоящему занимали мысли по поводу суетной славы, связанной с материальным благополучием. И не об Эдварде Шаттлуорте, потому что в подобных делах лучше быть оптимистом. Нет, он предавался воспоминаниям, как генерал, который, оглядываясь на успешно завершившуюся военную кампанию, подвергает анализу свои победы. Энтони думал о тяготах и лишениях, невыносимых страданиях, через которые прошел. Его пытались покарать за ошибки юности. Он терпел жестокую нужду, а с ним хотели расправиться за само стремление сохранить верность романтическим мечтам. Друзья отвернулись, и даже Глория стала врагом. Остался в полном одиночестве. Один – лицом к лицу с навалившимся несчастьем.

Всего несколько месяцев назад его убеждали прекратить борьбу, покориться, превратиться в серое ничтожество и пойти работать. Но он верил, что выбранный жизненный путь оправдает себя, и стойко шел по нему. И вот те самые друзья, которые оказались наиболее жестокими из всех, теперь снова его уважают, поняв, что он с самого начала был прав. И не Лейси ли вместе с Мередитами и Картрайт-Смитами навестили их с Глорией в номере отеля «Ритц-Карлтон» за неделю до отплытия парохода?

Глаза Энтони застилали слезы, а голос дрожал, когда он шептал себе:

– Я им показал. Битва была тяжелой, но я не отказался от борьбы и победил!

Великий Гэтсби

Для нее стань самым бойким и хоть шляпу золотую надевай в угоду ей,

Прыгай выше всех и только сил, конечно, не жалей,

И тогда она воскликнет: «Мальчик в шляпе золотой,

Я хочу, чтобы ты был мой!»

Томас Парк д’Инвильер

Глава 1

В юные годы, когда я более внимательно воспринимал окружающий меня мир и прислушивался к мнению других людей, отец дал мне совет, к которому я вновь и вновь обращался в течение всей своей жизни.

– Если когда-нибудь тебе захочется кого-то критиковать, – сказал он, – вспомни, что далеко не все люди в мире обладают теми преимуществами, которые дарованы тебе.

Больше он не сказал ничего, однако мы никогда особо с ним не откровенничали, и я понял, что в его словах заключается куда более глубокий смысл. В результате я стал проявлять сдержанность в суждениях. Эта привычка позволяла мне открывать в людях любопытнейшие черты характера и вызывать их расположение. В то же время именно из-за нее я не раз становился жертвой занудливых и прилипчивых субъектов. Люди с нестандартным мышлением быстро подмечают в человеке эту особенность и привязываются к ее обладателю. Поэтому в колледже, помимо своей воли оказавшись хранителем сокровенных тайн весьма сумасбродных и зачастую непредсказуемых людей, я несправедливо прослыл «политиканом». Я вовсе не напрашивался на роль отца-исповедника; заметив, что вот-вот начнутся излияния, я часто делал вид, что хочу спать, что я занят важным делом, или же просто начинал откровенно подтрунивать над собеседником. Причина подобного моего поведения заключалась в том, что потаенные «откровения» молодых людей или, по крайней мере, форма, в которой они преподносятся, всегда грешат неким скрытым плагиатом или явным искажением или утаиванием фактов. Сдержанность в суждениях несет в себе негасимую надежду на лучшее. Я до сих пор боюсь упустить нечто важное, если забуду – как напыщенно выразился мой отец и как я не менее напыщенно повторяю за ним, – что при рождении люди далеко не в равной мере наделяются способностью следовать нравственным устоям.

Похваставшись, таким образом, своей терпимостью, я должен признать, что она имеет свои пределы. Поведение человека может основываться на различных мотивах – от твердокаменной непоколебимости до слюнтяйского малодушия, однако в какой-то определенный момент мне становится все равно, чем человек руководствуется в своих поступках. Когда я минувшей осенью вернулся с Востока, мне казалось, что я хочу видеть окружающий мир одетым в военную форму и стоящим навытяжку. Меня больше не влекли захватывающие путешествия в потаенные уголки людских душ. Исключением был лишь Гэтсби, чьим именем названа эта книга. Гэтсби, воплощавший все, что я откровенно презирал. Он обладал какой-то непостижимой восприимчивостью, обостренной чувствительностью к тому, что сулила ему жизнь, словно был своего рода сложным сейсмографом, регистрирующим землетрясения на десятки тысяч километров. Эта чуткость не имела ничего общего с напускной впечатлительностью, которую принято возвышенно именовать «артистическим складом характера». Это был выдающийся дар следовать надежде, романтический порыв, которого я никогда ни в ком не встречал и вряд ли когда-нибудь встречу. Нет, в самом конце Гэтсби повел себя достойно. Именно то, что довлело над ним, та мерзость и низость, пыльным облаком клубившиеся вокруг него и душившие его мечты, – вот что на время заглушило во мне интерес к мелочным людским печалям и сиюминутным восторгам.

Три поколения моей довольно состоятельной семьи жили в городе на Среднем Западе, где снискали себе определенную известность. Семейство Каррауэев представляет собой нечто вроде клана, и, согласно преданию, мы происходим от герцогов Баклю, однако родоначальником моей линии является брат деда, обосновавшийся здесь в 1851 году. Он нанял человека, который вместо него отправился на Гражданскую войну, а сам основал дело по оптовой торговле скобяными изделиями, которым теперь управляет мой отец.

Я никогда не видел этого своего предка, однако полагают, что я на него похож, судя главным образом по довольно реалистичному портрету, который украшает контору отца. Я окончил Йельский университет в 1915 году, ровно через четверть века после отца. Чуть позже я принимал участие в Первой мировой войне; этим термином принято называть очередное переселение тевтонских племен. Разгром варварских полчищ настолько увлек меня, что по возвращении домой я оказался в некоторой растерянности. Средний Запад, некогда представлявшийся мне уютным центром мироздания, теперь казался задворками Вселенной, поэтому я решил отправиться на Восток и заняться изучением биржевого дела. Все мои знакомые так или иначе были связаны с биржевыми операциями, и я полагал, что маклерство вполне сможет прокормить еще одного одинокого мужчину. На семейном совете мои дядюшки и тетушки долго обсуждали мое решение, словно речь шла о выборе престижной частной школы. Наконец они с мрачным видом нерешительно изрекли нечто вроде: «Н-ну… да… отчего бы и нет…» Отец согласился в течение года помогать мне материально, и после некоторых проволочек весной 1922 года я отправился на Восток, как мне тогда казалось – навсегда.

Идеальным вариантом было бы найти жилье в городе, но близилось лето, а я только что прибыл из края широких лужаек и тенистых деревьев, так что когда один из моих сослуживцев предложил снять на паях дом в ближайшем пригороде, эта мысль пришлась мне весьма по душе. Он нашел дом – довольно обшарпанное «бунгало» с крытой толем крышей – за восемьдесят долларов в месяц. Однако в самый последний момент фирма откомандировала его в Вашингтон, так что «на лоно природы» я отправился один. Я завел собаку и пробыл ее хозяином всего несколько дней, пока она не сбежала, купил подержанный «додж» и нанял служанку-финку, которая убирала за мной постель и готовила мне завтрак, орудуя у электрической плиты и бормоча что-то, наверное, весьма мудрое, по-фински себе под нос.

Первые пару дней я чувствовал себя одиноким, пока однажды утром у дороги меня не остановил какой-то человек, появившийся здесь позже меня.

– Вы не подскажете, как попасть в поселок Уэст-Эгг? – растерянно спросил он.

Я объяснил ему, и когда зашагал дальше, от моего одиночества не осталось и следа – я чувствовал себя проводником, следопытом, почти аборигеном. Отныне я ощущал себя полноправным обитателем этого местечка.

Солнце пригревало все сильнее, листва распускалась с фантастической быстротой, словно при ускоренной киносъемке, и я почувствовал знакомую с детства уверенность, что летом жизнь начинается заново.

Надо было так много прочитать и не упустить возможности вдоволь надышаться здешним свежим воздухом. Я купил дюжину руководств по банковскому делу, кредитным операциям и страхованию капиталовложений. Они стояли на книжной полке, сверкая алыми и золотыми корешками, словно только что отчеканенные монеты, обещая открыть мне заветные тайны, ведомые лишь Мидасу, Моргану и Меценату. Но я не собирался ограничивать свой круг чтения лишь этими фолиантами. Во время учебы в колледже во мне открылся дар литератора – в течение года я написал для университетской газеты серию весьма напыщенных и вместе с тем довольно тривиальных передовиц. Теперь я хотел возобновить свои литературные опыты и вновь сделаться специалистом узкого профиля, так называемым всесторонне образованным человеком. Это не игра слов и даже не парадокс – ведь в конечном итоге на жизнь лучше всего смотреть из одного-единственного окошка. Так она видится шире и полнее.

Волею случая мне выпало снять дом в одном из наиболее примечательных уголков Северной Америки. Он представляет собой вытянутый, покрытый буйной растительностью остров к востоку от Нью-Йорка, где наряду с другими диковинами природы можно увидеть два необычных геологических образования. В тридцати километрах от города два огромных «яйца», два мыса, имеющих совершенно одинаковые очертания и разделенных небольшой бухточкой, выдаются в самый освоенный и оживленный участок океана в Западном полушарии – в пролив Лонг-Айленд. Оба они – не идеальной овальной формы, поскольку, подобно колумбову яйцу, сплющены в том месте, где стыкуются. Их почти идеальное сходство, должно быть, постоянно сбивает с толку пролетающих над ними чаек. Что же до бескрылых существ, то их глазам предстает куда более удивительное явление – полное несоответствие и разительный контраст во всем, за исключением формы и размера.

Я жил в Уэст-Эгге, в… скажем, менее фешенебельном из двух поселков, хотя этим довольно банальным эпитетом можно лишь поверхностно описать весьма причудливые и даже в какой-то мере жутковатые различия между двумя поселениями. Мой дом располагался у самой оконечности мыса, метрах в пятидесяти от берега. Он каким-то странным образом втиснулся между двумя огромными виллами, сдаваемыми за двенадцать-пятнадцать тысяч долларов за сезон. Стоявший справа особняк поражал своими поистине колоссальными размерами. Он представлял собой копию городской ратуши где-нибудь в Нормандии с неизменной угловой башней, сверкавшей новенькой отделкой сквозь довольно жидкую поросль плюща. К нему прилегал выложенный мрамором плавательный бассейн. Все это великолепие окружали шестнадцать гектаров лужаек и садов. Это был особняк Гэтсби. Точнее говоря, поскольку я не знал мистера Гэтсби лично, это была вилла, где жил человек с такой фамилией. В подобном соседстве мой дом выглядел словно бельмо на глазу, но был он таким крохотным, что его просто не замечали. Я же мог наслаждаться морским пейзажем, видом на соседскую лужайку и тешить самолюбие своего рода сопричастностью к миру миллионеров. И все это за восемьдесят долларов в месяц.

На другом берегу бухты сверкали над водой ослепительно белые дворцы обитателей более фешенебельного Ист-Эгга. По сути, история того памятного лета начинается летним вечером, когда я отправился на ужин к семейству Бьюкенен. Дейзи приходилась мне троюродной сестрой, с которой мы давно не виделись, а с Томом мы познакомились в колледже. Сразу после войны я пару дней гостил у них в Чикаго.

Муж Дейзи, помимо своих прочих спортивных достижений, считался одним из самых сильных игроков крайней линии, когда-либо выступавших за футбольную команду Йельского университета. Он относился к весьма характерному для Америки типу людей, которые к двадцати с лишним годам достигают таких ослепительных высот, что вся их последующая жизнь имеет привкус некоего разочарования. Его семья владела невообразимыми богатствами, и даже в таком привилегированном университете, как Йельский, его манера швыряться деньгами вызывала антипатию. Теперь он перебрался из Чикаго на Восток с размахом, от которого дух захватывало: например, он перевез из Лейк-Фореста целое стадо пони для игры в поло. У меня в голове не укладывалось, как мой, в общем-то, ровесник может тратить деньги на подобные капризы.

Я не знаю, почему они обосновались на Востоке. Они прожили год во Франции без каких-либо веских на то причин, а затем принялись колесить по миру, ненадолго задерживаясь там, где можно поиграть в поло и побыть в кругу «своих». На сей раз они решили прочно осесть в одном месте, как сказала мне Дейзи по телефону, однако я не очень-то этому поверил. Я, конечно, не мог знать, что действительно у Дейзи на уме, но мне казалось, что Том вечно будет кочевать с места на место, подсознательно тоскуя по острым ощущениям, которые испытываешь, одерживая победу в футбольном матче, который поначалу казался безнадежно проигранным.

И вот теплым, но ветреным вечером я отправился в Ист-Эгг, чтобы повидать двух старых друзей, которых почти не знал. Их дом выглядел еще более импозантно, чем я ожидал. Это был яркий, красный с белым особняк в георгианском колониальном стиле с видом на залив. Лужайка начиналась у самого берега и простиралась метров на четыреста до парадного входа, перепрыгивая на своем пути через солнечные часы, пешеходные дорожки, посыпанные кирпичной крошкой, и пылающие всеми оттенками радуги цветники. У самого дома она как будто взмывала ввысь по вившимся вдоль стен виноградным лозам, словно они являлись ее продолжением. Фасад украшал ряд французских окон, открытых навстречу теплому ветру и сиявших отраженным золотом предзакатного солнца. А у парадной двери, широко расставив ноги, красовался Том Бьюкенен в костюме для верховой езды.

Он сильно изменился со студенческих времен. Передо мной стоял крепкий тридцатилетний мужчина с соломенного цвета волосами, прямой линией губ и высокомерными манерами. На его лице особо выделялись глаза: их сверкающий дерзкий взгляд придавал ему властности, и казалось, что его обладатель все время угрожающе подается вперед. Даже изящный покрой костюма для верховой езды не мог скрыть его огромную физическую силу. Казалось, что ему жмут в икрах до блеска начищенные сапоги, что шнуровка вот-вот разойдется. Стоило ему слегка повести плечом, как под тонкой материей начинали играть тугие мышцы. Его тело обладало чудовищной силой, вызывавшей подсознательный страх.

Он говорил несколько хрипловатым тенором, что дополняло впечатление, которое он производил – капризного богатея. В его голосе всегда звучала этакая отеческая полупрезрительная снисходительность, даже в дружеских разговорах. А ведь в Йеле были люди, которые ненавидели его до глубины души.

Казалось, он хочет сказать нечто вроде: «Ладно, не считайте мое мнение по этому вопросу истиной в последней инстанции просто оттого, что я сильнее вас и вообще я вам не ровня». На старших курсах мы входили в одно общество, и хотя особо не дружили, у меня создалось впечатление, что он относился ко мне благожелательно и очень хотел по-своему, с присущей ему дерзостью, понравиться мне.

Мы немного поговорили, стоя на залитом солнцем крыльце.

– Неплохо у меня тут, – произнес Том, стреляя глазами по сторонам, и плавным движением ладони обвел открывавшийся с крыльца вид.

Моему взору предстали ухоженный ступенчатый сад в итальянском стиле, примерно четверть гектара благоухающих роз и тупоносый катер, покачивавшийся на волнах прибоя.

– В свое время это принадлежало нефтяному магнату Демейну. – Он повернул меня к двери, вежливо, но как-то очень резко. – Идем-ка в дом.

Мы прошли через огромный холл и очутились в одном из внутренних покоев, отделанном в светло-розовых тонах, который, казалось, держался лишь на располагавшихся справа и слева французских окнах. Они были приоткрыты и сияли белизной на фоне сочно-зеленой травы, как будто пытавшейся вползти в дом. По комнате гулял легкий ветерок, играя занавесками, походившими на какие-то бледные флаги, то выдувая их наружу, то втягивая внутрь, то подбрасывая вверх к потолку с лепниной, напоминающему свадебный торт, покрытый глазурью. По темно-вишневому ковру метались тени, словно рябь по водной глади.

Единственным неподвижным предметом в комнате была огромная тахта, на которой, как на привязанном к мачте воздушном шаре, расположились две молодые женщины. Обе они были в белом, и их платья развевались, словно они только что приземлились после недолгого полета по дому. Я, наверное, застыл на несколько мгновений, просто слушая, как вьются и хлопают занавески и тихонько поскрипывает картина на стене. Том Бьюкенен с громким стуком закрыл окна в задней части дома, и тотчас застигнутый врасплох сквозняк стих, занавески опали, тени исчезли с ковра, и в комнате воцарилось спокойствие, а женщины словно плавно переместились с воздушного шара ближе к полу.

Более молодую из них я видел впервые. Она неподвижно лежала на своей половине тахты, вытянувшись во весь рост и слегка приподняв подбородок, словно удерживала там какой-то предмет, который вот-вот должен был упасть. Если она и заметила меня краем глаза, то не подала виду. Я немного растерялся и готов был тут же пробормотать извинения за свое неожиданное вторжение.

Вторая женщина – это и была Дейзи – попыталась встать. Она слегка подалась вперед; сперва ее лицо выражало некоторое недоумение, а затем она рассмеялась каким-то очаровательно нелепым смехом. Я засмеялся в ответ и шагнул на середину комнаты.

– Меня чуть было не п-парализовало от счастья.

Она снова рассмеялась, словно сказала что-то чрезвычайно остроумное, и на мгновение задержала мою руку в своей. Ее взгляд, казалось, говорил, что она не хочет сейчас видеть вообще никого, кроме меня. Это была одна из присущих ей повадок. Она шепнула мне, что фамилия ее подруги-«эквилибристки» – Бейкер. (Поговаривали, что шепот Дейзи – всего лишь способ заставить собеседника наклониться чуть поближе. Банальная сплетня, правда, ничуть не умалявшая очарования этой ее манеры.)

Как бы то ни было, губы мисс Бейкер шевельнулись, она едва заметно кивнула мне и тотчас же снова запрокинула голову – скорее всего, удерживаемый ею в равновесии предмет сдвинулся, что повергло ее в некоторый испуг. И снова я чуть было не извинился. Практически любое проявление самоуверенности каждый раз ошеломляет и обескураживает меня.

Я перевел взгляд на кузину, которая своим низким, волнующим голосом принялась расспрашивать меня о моем житье-бытье. Она обладала голосом, который приковывает к себе все внимание собеседника и заставляет прислушиваться к каждому слову, словно это и есть та самая главная музыкальная фраза, которая никогда больше не повторится. На ее грустном и вместе с тем миловидном лице разительно выделялись сверкающие глаза и яркий чувственный рот. Однако в голосе ее присутствовало нечто такое, что неравнодушные к ней мужчины долго не могли забыть: певучее, игривое подчинение своей воле, манящее придыхание слова «послушай-ка», обещание того, что только вот сейчас пережитые радость и безрассудство непременно вернутся.

Я рассказал ей, что по дороге в Нью-Йорк на денек задержался в Чикаго, и передал приветы от десятка наших общих знакомых.

– Так они по мне скучают?! – восторженно воскликнула она.

– Весь город скорбит. У всех машин левое заднее колесо выкрашено в черный цвет в знак траура, а по ночам на набережной озера Мичиган не смолкают рыдания и стоны.

– Какая прелесть! Том, давай вернемся! Завтра же! – выкрикнула она, обращаясь к супругу, и вдруг совершенно невпопад добавила: – Тебе обязательно надо увидеть нашу малышку.

– Очень бы хотелось на нее посмотреть.

– Сейчас она спит. Ей два годика. Ты ведь никогда ее не видел?

– Да как-то нет…

– Тогда надо обязательно ее тебе показать. Она…

Том Бьюкенен, бесцельно бродивший по комнате, вдруг остановился и положил мне руку на плечо.

– Чем занимаешься, Ник?

– Облигациями и кредитованием.

– У кого?

Я назвал фирму.

– Никогда о них не слышал, – отрезал он.

Меня охватило раздражение.

– Еще услышишь, – отрывисто ответил я, – если надумаешь остаться на Востоке.

– Да уж останусь, не волнуйся, – сказал он, посмотрев на Дейзи и вновь переведя взгляд на меня, словно ждал какого-то подвоха. – Надо быть последним дураком, чтобы уехать отсюда.

– Это точно! – внезапно подала голос мисс Бейкер.

Я немного опешил, поскольку это было первое слово, произнесенное ею за все время. Очевидно, она удивилась своей короткой реплике не меньше, чем я; зевнув, она в два-три проворных движения встала с тахты и оказалась посреди комнаты.

– Все тело затекло, – недовольно произнесла она, – как будто полжизни пролежала на диване.

– Нечего на меня так смотреть, – парировала Дейзи. – Я весь день стараюсь вытащить тебя в Нью-Йорк.

– Нет, спасибо, – покачала головой мисс Бейкер, когда из буфетной принесли четыре коктейля. – Я поддерживаю спортивную форму.

Хозяин дома смерил ее недоверчивым взглядом.

– Вот уж точно! – Он залпом осушил свой бокал, словно в нем было налито всего несколько капель на донышке. – Только никак в толк не возьму, как у тебя хоть что-то получается.

Я перевел взгляд на мисс Бейкер, пытаясь понять, что же у нее должно получаться. Мне доставляло удовольствие смотреть на нее. Она была стройная, с небольшой грудью, с горделивой прямой осанкой, которая еще больше подчеркивалась ее манерой расправлять плечи, словно курсант-первогодок. Прищуренные от солнца глаза с вежливым любопытством взирали на меня с миловидного бледного лица, на котором читалось легкое недовольство чем-то. Мне вдруг показалось, что я ее раньше видел – то ли на фотографии, то ли где-то еще.

– Так вы, значит, живете в Уэст-Эгге, – снисходительно заметила она. – Я там кое-кого знаю.

– А я вот ни с кем там не…

– Вы наверняка знакомы с Гэтсби.

– Гэтсби? – удивленно спросила Дейзи. – Какой еще Гэтсби?

Не успел я ответить, что это мой сосед, как объявили, что кушать подано. Крепко ухватив за локоть, Том Бьюкенен буквально вытащил меня из комнаты, словно передвинул с одной клетки на другую шахматную фигуру.

Неторопливо и изящно, слегка придерживая платья на бедрах, женщины прошествовали впереди нас на отделанную в розовых тонах веранду, освещенную лучами закатного солнца, где на накрытом столе присмиревший ветерок играл пламенем четырех свечей.

– А свечи-то зачем? – недовольно нахмурилась Дейзи. Она пальцами погасила их одну за другой. – Через две недели настанет самый долгий день в году, – сказала она, улыбнувшись нам своей лучезарной улыбкой. – Вот вы ждете этого дня, а потом жалеете, что он уже прошел? У меня так каждый год!

– Надо что-то на этот день запланировать, – зевнула мисс Бейкер, усаживаясь за стол с таким усталым видом, словно она ложилась спать.

– Ладно, – согласилась Дейзи. – И какой мы составим план? – Она беспомощно посмотрела на меня. – Что вообще люди назначают на этот день?

Не успел я ответить, как она в ужасе посмотрела на свой мизинец.

– Смотрите! – жалобно вскрикнула она. – Я ушибла палец!

Мы посмотрели: на распухшем суставе красовался синяк.

– Это все ты, Том, – с упреком продолжила она. – Конечно, ты не нарочно, но это все твоя работа. Такова уж моя участь, если я вышла замуж за такого грубияна, за огромного неуклюжего медведя…

– Терпеть не могу, когда меня называют медведем, – раздраженно перебил ее Том. – Даже в шутку.

– Медведь, – назло ему повторила Дейзи. – Неуклюжий.

Иногда она и мисс Бейкер говорили обе разом, но в их ненавязчивом подтрунивании и пустой болтовне напрочь отсутствовала светская непринужденность. От их женского щебетания веяло холодом, как от их белых платьев и равнодушных глаз, лишенных чувств и желаний. Сидя за столом, они снисходительно принимали наше с Томом присутствие, с делаными улыбками пытаясь развлечь нас или позволяя нам развлечь их. Они знали, что ужин скоро закончится, а чуть позже закончится и вечер, который можно будет с легкостью забыть. На Западе все совсем по-другому: там ты час за часом торопишь вечер, с волнением, надеждой или благоговейным трепетом ожидая его окончания.

– Дейзи, в твоем обществе я чувствую себя совершеннейшим дикарем, – признался я после второго бокала немного отдававшего пробкой, но тем не менее приятного красного вина. – Давай поговорим о более понятных мне материях, например, о видах на урожай.

Я не имел в виду что-то конкретное, но мои слова вызвали в высшей мере неожиданную реакцию.

– Цивилизация рушится буквально на глазах! – раздраженно воскликнул Том. – Я стал пессимистически смотреть на окружающий мир. Ты читал «Рост могущества цветных империй» Годдарда?

– Да как-то не довелось, – ответил я, весьма удивленный его тоном.

– Прекрасная книга, и всем просто необходимо прочесть ее. Главная ее мысль в том, что если мы не будем начеку, то белую расу… ну… полностью сомнут. Там все это доказано с научной точки зрения и с опорой на факты.

– Тома влекут высокие материи, – с легкой грустью произнесла Дейзи. – Он читает умные книги, где много длинных слов. Что за слово мы не могли…

– Это все научные труды, – нетерпеливо перебил ее Том. – Этот парень разложил все по полочкам. Мы, господствующая раса, должны находиться в боевой готовности, иначе другие расы захватят власть над миром.

– Мы должны раздавить их, – прошептала Дейзи, с нарочитой серьезностью подмигнув пылающему предзакатному солнцу.

– Вам бы пожить в Калифорнии… – начала мисс Бейкер, но Том оборвал ее, шумно заворочавшись в кресле:

– Основная мысль в том, что мы – нордическая раса. Я, ты, и ты, и… – Чуть замешкавшись, он кивком головы включил Дейзи в число представителей «высшей расы», после чего она снова мне подмигнула. – И мы создали все, из чего состоит цивилизация – ну, науку, искусство и все прочее. Понимаете?

Было что-то жалкое в этом его пафосном монологе, словно ему уже не хватало самодовольства и самолюбования, еще более возросших с течением лет. Когда где-то в доме зазвонил телефон и дворецкий ушел с веранды, Дейзи тотчас же воспользовалась минутной паузой и наклонилась ко мне.

– Я поведаю тебе семейную тайну, – задорно-интригующим тоном прошептала она. – Про нос нашего дворецкого. Хочешь услышать историю про нос дворецкого?

– Именно за этим я нынче и приехал.

– Так вот, дворецким он был не всегда. В свое время он служил в каком-то доме в Нью-Йорке, где, так сказать, «обслуживал» набор столового серебра на двести персон. Он его день-деньской чистил и натирал, пока у него не началось что-то с носом…

– Ему становилось все хуже и хуже, – вставила мисс Бейкер.

– Вот-вот, все хуже и хуже, и в конце концов ему пришлось уволиться.

На мгновение закатное солнце нежно осветило ее сияющее лицо. Я прислушивался к ее голосу, подавшись вперед и затаив дыхание. Спустя миг сияние померкло, с какой-то неохотой и сожалением исчезнув с ее лица, – так ребенок с наступлением сумерек, бросая увлекательную игру, нехотя идет домой.

Вернулся дворецкий и прошептал что-то на ухо Тому, после чего тот нахмурился, резко отодвинул кресло и, не сказав ни слова, пошел в дом. С его уходом внутри Дейзи словно сработал какой-то загадочный ускоритель, и она снова наклонилась ко мне и проворковала своим певучим голосом:

– Ник, как же я рада видеть тебя за своим столом. Ты напоминаешь мне… да, розу, совершеннейшую розу. Ведь так? – Она повернулась к мисс Бейкер, ища подтверждения своим словам. – Он настоящая роза.

Это был чистейшей воды вздор. На розу я ну никак не похож. Ее слова представляли собой некий странный экспромт, но от нее исходило какое-то волнующее тепло, словно ее душа старалась вырваться наружу под прикрытием этих невпопад сказанных слов. Затем она вдруг швырнула салфетку на стол, извинилась и скрылась в доме.

Мы с мисс Бейкер обменялись ничего не значащими взглядами. Я намеревался заговорить с ней, когда она вдруг настороженно встрепенулась и резко шикнула на меня. Из-за стены глухо доносился чей-то возбужденный голос, и мисс Бейкер, отбросив приличия, подалась вперед, стараясь разобрать слова. Голос взлетел, сделавшись почти внятным, потом приутих, затем раздраженно рванулся ввысь и наконец умолк.

– Мистер Гэтсби, которого вы упомянули, – это мой сосед… – начал было я.

– Помолчите. Я хочу знать, что там происходит.

– А разве там что-то происходит? – наивно спросил я.

– Так вы хотите сказать, что ничего не знаете? – с неподдельным удивлением произнесла мисс Бейкер. – А мне казалось, что все всё знают.

– А что именно?

– Ну… – нерешительно начала она. – У Тома в Нью-Йорке есть какая-то женщина.

– Какая-то женщина? – беспомощно повторил я.

Мисс Бейкер кивнула.

– Могла бы поиметь совесть и не звонить ему во время ужина. Ведь так?

Едва до меня начал доходить смысл ее слов, как послышались шелест платья и скрип кожаных ботинок – это Том и Дейзи вернулись к столу.

– Дело чрезвычайной важности! – воскликнула Дейзи с напускной веселостью.

Она села, пристально посмотрела на мисс Бейкер, затем перевела взгляд на меня и продолжила:

– Я на минутку выглянула на лужайку – там все так романтично. Где-то совсем рядом поет птица; по-моему, это соловей, прибывший к нам трансатлантическим рейсом. А как заливается… – Она сама едва не пела. – Это так романтично, верно ведь, Том?

– Очень романтично, – буркнул тот и повернулся ко мне в надежде загладить какую-то неловкость, переменив тему: – Если не совсем стемнеет, то после ужина я хочу показать тебе конюшню.

В доме снова зазвонил телефон, и, после того как Дейзи с укоризной покачала головой в сторону Тома, начавшийся было разговор о конюшне, да и вообще все разговоры разом смолкли. Из сумбурных последних пяти минут, что я провел за столом, мне запомнилось лишь то, что зачем-то опять зажгли свечи, а меня охватило желание пристально смотреть на всех, но при этом ни с кем не встречаться взглядом. Я понятия не имел, о чем думают Дейзи и Том, однако почти не сомневался, что даже мисс Бейкер с ее непробиваемым скепсисом не могла полностью игнорировать назойливую навязчивость некоего пятого гостя. Возможно, кому-то эта ситуация могла показаться интригующей и в некотором роде пикантной, однако мне хотелось немедленно вызвать полицию.

О лошадях, само собой разумеется, и думать забыли. В сгущавшихся сумерках Том и мисс Бейкер неторопливо направились в библиотеку, словно им предстояло бдение у гроба усопшего, в то время как я, разыгрывая светскую заинтересованность и притворившись немного глухим, прошел вместе с Дейзи через несколько соединенных галереей веранд до центральной террасы. Уже почти стемнело, когда мы расположились на стоявшем там плетеном диванчике.

Дейзи аккуратно приложила ладони к щекам и подбородку, словно желая удостовериться в дивной форме своего лица, а ее взгляд был устремлен в бархатистые сумерки. Я видел, что внутри ее бушует ураган эмоций, и постарался успокоить расспросами о дочурке.

– Мы так мало знаем друг о друге, Ник, – вдруг сказала она. – А ведь мы родственники. Ты и на свадьбу ко мне не приехал.

– Я тогда еще не вернулся с войны.

– Да, действительно. – Она немного помолчала. – Знаешь, Ник, мне всякое пришлось пережить, и теперь я смотрю на мир довольно цинично.

Очевидно, у нее для этого были все основания. Я терпеливо ждал, но она больше ничего не говорила, так что я довольно неловко вернулся к разговору о ее малышке.

– Она, наверное, уже говорит… кушает… ну, и все такое…

– Да-да! – Она рассеянно посмотрела на меня. – Слушай, Ник, а давай-ка я тебе расскажу, что я сказала, когда она родилась. Хочешь узнать эту историю?

– Очень.

– Тогда ты поймешь, почему я стала так относиться… ко всему. После родов прошло чуть меньше часа, а Том был неизвестно где. Я проснулась после наркоза с таким чувством, что меня все бросили, и сразу же спросила акушерку: мальчик или девочка? Она ответила, что девочка, и я тут же отвернулась и расплакалась. «Вот и хорошо, – сказала я. – Я рада, что девочка. Очень надеюсь, что она вырастет дурочкой. Ведь в нашем мире самое лучшее для девочки – быть хорошенькой дурочкой». Знаешь, я склоняюсь к мысли, что все вокруг просто ужасно, – убежденным тоном продолжала она. – И так думают все, и передовые люди тоже. А я это твердо знаю. Я много где побывала и много чего повидала. – Она дерзко сверкнула глазами, почти как Том, и рассмеялась язвительным смехом. – Я умудренная опытом! Боже, в моем-то возрасте – и уже умудренная опытом!

Но как только смолк ее голос, понуждавший меня внимать и верить, я тут же почувствовал неискренность в ее словах. Мне стало неловко, словно весь вечер затевался лишь для того, чтобы я проникся к ней состраданием. Я чего-то ждал, и действительно, через мгновение она смотрела на меня с самодовольной улыбкой на своем дивном лице, словно доказала свою принадлежность к некоему тайному обществу, где они состояли вместе с Томом.

Библиотека пылала багряным светом. Том и мисс Бейкер сидели по разные концы длинного дивана, и она вслух читала ему что-то из «Сатердей ивнинг пост». Ее слова, произносимые тихим и монотонным голосом, сливались в некую ровную мелодию, напоминавшую колыбельную. Свет лампы отбрасывал яркие блики на ботинки Тома, тускло мерцал в ее волосах цвета осенней листвы, вспыхивал на страницах, которые она переворачивала легкими движениями своих изящных, но сильных пальцев.

Когда мы вошли, она остановила нас легким взмахом руки.

– Продолжение следует, – закончила она, бросив журнал на стол. – Вы прочитаете его в нашем следующем номере.

Нетерпеливо дернув коленом, она одним стремительным движением встала с дивана.

– Десять часов, – заметила она, очевидно, обнаружив на потолке никому не видимые часы. – Примерной девочке пора спать.

– Джордан завтра предстоит выступать на соревнованиях в Уэстчестере, – пояснила Дейзи.

– О, так вы та самая Джордан Бейкер!

Теперь я понял, почему она показалась мне знакомой: ее миловидное лицо с несколько надменной улыбкой смотрело на меня с множества фотографий, сопровождавших спортивные репортажи из Ашвилла, Хот-Спрингс и Палм-Бич. Я даже слышал о ней какую-то грязную историю, очень напоминавшую сплетню, но давно забыл, о чем там шла речь.

– Спокойной ночи, – тихо произнесла она. – Разбуди меня в восемь, ладно?

– Если ты сможешь встать.

– Смогу. Спокойной ночи, мистер Каррауэй. Еще увидимся.

– Конечно же, увидитесь, – подтвердила Дейзи. – У меня даже есть задумка вас поженить. Приезжай к нам почаще, Ник, и я… вроде как… постараюсь вас свести. Ну… как бы случайно запру вас в бельевой или вытолкну в лодке в открытое море… что-то в этом роде…

– Спокойной ночи, – отозвалась мисс Бейкер уже с лестницы. – Я не слышала ни единого слова.

– Она славная девушка, – чуть позже сказал Том. – Только вот зря они позволяют ей колесить по всей стране.

– Кто это «они»? – холодно поинтересовалась Дейзи.

– Ее семья.

– Вся ее семья – это тетка, которой бог весть сколько лет. К тому же Ник станет за ней присматривать, ведь так, Ник? Этим летом она будет часто приезжать сюда на выходные. Думаю, семейная атмосфера пойдет ей на пользу.

Какое-то время Том и Дейзи молча смотрели друг на друга.

– А она из Нью-Йорка? – быстро спросил я.

– Из Луисвилла. Мы там вместе провели детство. Наше счастливое детство…

– Так вы, значит, на веранде говорили с Ником по душам? – внезапно спросил Том.

Дейзи удивленно посмотрела на меня.

– Я что-то не припомню, но, по-моему, разговор шел о нордической расе. Да-да, точно. Эта тема возникла как-то сама собой, ну и дальше…

– Не верь всему, что слышишь, Ник, – посоветовал он мне.

Я непринужденно ответил, что ничего такого не слышал, и через несколько минут стал собираться домой. Они проводили меня до парадного входа и стояли рядом на фоне яркого светлого квадрата. Я завел мотор, и тут Дейзи громко крикнула:

– Подожди! Я совсем забыла спросить тебя об одной важной вещи. Мы слышали, что ты помолвлен с какой-то девушкой на Западе.

– Верно-верно, – добродушно подхватил Том. – Мы наслышаны о твоей помолвке.

– Ерунда. Я слишком беден для этого.

– А мы вот слышали, – настаивала Дейзи, и я удивился, что с этими словами она вновь раскрылась, словно распустившийся цветок. – Причем от трех разных людей. Значит, это правда.

Разумеется, я знал, кого они имеют в виду, но о помолвке даже речь не заходила. Росшие словно на дрожжах слухи стали одной из причин, почему я отправился на Восток. Нельзя расстаться со старой «симпатией» из-за неких досужих пересудов, однако, с другой стороны, мне совсем не хотелось, чтобы эти пересуды заставили меня идти под венец.

Их неравнодушие к моей судьбе весьма тронуло меня и чуть уменьшило размеры разделявшей нас финансовой пропасти. И все же по дороге меня не отпускало смущение и какое-то раздражение. Мне казалось, что лучший выход для Дейзи – это схватить ребенка и бежать прочь из этого дома, однако у нее, очевидно, и в мыслях такого не было. Ну а если говорить о Томе, то новость о «какой-то женщине в Нью-Йорке» удивила меня куда меньше, чем его интерес к некой книге, которая вывела его из равновесия. Что-то заставляло его углубляться в дебри тривиальных идей, словно укоренившееся самолюбование своей силой перестало удовлетворять его властную натуру.

Лето уже полностью вступило в свои права и за день успело сильно разогреть крыши придорожных закусочных и гаражей, перед которыми в свете фонарей красовались новенькие красные бензоколонки. Доехав до своего дома в Уэст-Эгге, я загнал машину под навес и ненадолго присел на оставленную кем-то в саду газонокосилку. Ветер стих, заискрилась ночь, наполненная хлопаньем невидимых крыльев в густой листве и непрерывным «кончерто» лягушек, как будто их неустанно подкачивали мощные мехи матери-земли. В лунном свете промелькнул силуэт бегущей кошки, и, повернув голову ей вслед, я заметил, что я не один. Метрах в пятнадцати от меня из густой тени стоявшего по соседству особняка вышел мужчина и остановился, засунув руки в карманы и любуясь серебристой россыпью звезд. Его непринужденные движения и уверенность, с которой он, широко расставив ноги, стоял на лужайке, навели меня на мысль, что это и есть мистер Гэтсби, вышедший определить, какая часть здешнего небосклона принадлежит ему.

Я решил окликнуть его. Мисс Бейкер упомянула о нем за ужином, и мне бы этого вполне хватило, чтобы отрекомендоваться ему. Однако я передумал, почувствовав вдруг его явное желание побыть наедине с собой. Каким-то странным жестом он протянул руки к темной воде, и, даже находясь не очень близко, я мог поклясться, что его пробивает крупная дрожь. Я невольно взглянул в сторону моря, но не увидел ничего, кроме мерцавшего вдали одинокого зеленого огонька, должно быть, сигнального фонаря на краю причала. Когда я вновь посмотрел в сторону Гэтсби, тот уже исчез, и я опять остался один в беспокойном мраке ночи.

Глава 2

Примерно на полпути между Уэст-Эггом и Нью-Йорком шоссе торопливо устремляется навстречу железной дороге и бежит рядом с ней где-то с полкилометра, словно пытаясь обойти стороной унылый и бесплодный участок земли. Это долина шлака – некая фантастическая ферма, где шлак растет, словно пшеница, образуя хребты, холмы и уродливые сады. Там шлак принимает форму домов с трубами, откуда поднимаются столбы дыма, и какие-то странные человечки снуют в насыщенном ядовитыми испарениями воздухе. Время от времени по невидимым рельсам приползает вереница вагонеток и с жутким скрежетом останавливается. В тот же миг их со всех сторон облепляют пепельно-серые люди с тяжелыми лопатами и поднимают плотную тучу пыли, скрывающую от ваших глаз их непонятные действия.

Однако через некоторое время над безжизненной серой землей с непрестанно витающими над ней облачками пыли вашему взору предстают глаза доктора Т. Дж. Эклберга. Они голубые и гигантские – с радужной оболочкой в метр диаметром. Они смотрят на вас не с лица, а из-за пары огромных желтых очков, сидящих на несуществующей переносице. Очевидно, какой-то окулист, любитель пошутить, желая расширить свою практику до Куинса, решил поставить здесь рекламный плакат, а потом или сам погрузился в вечную слепоту, или просто забыл о нем и уехал. Но глаза, выцветшие под солнцем и дождем, продолжают взирать на мрачную свалку.

С одной стороны долина шлака упирается в мелкую грязную речушку, и когда поднимали мост, чтобы пропустить баржи, пассажирам вставших в ожидании поездов иногда целых полчаса приходилось наблюдать этот убогий пейзаж. Поезда всегда останавливались там, по крайней мере на минуту, и именно благодаря этому обстоятельству я познакомился с любовницей Тома Бьюкенена.

О том, что у него есть пассия, говорили все и всюду, где его знали. Его знакомых раздражала привычка Тома появляться с ней в дорогих ресторанах и, оставив ее за столиком, бродить по залу, болтая со всеми встреченными приятелями. Хотя мне и было интересно посмотреть на нее, особым желанием познакомиться я не горел. Но все-таки пришлось. Как-то днем мы с Томом ехали на поезде в Нью-Йорк, и, когда остановились у шлаковых пирамид, он вдруг вскочил с места, схватил меня за локоть и буквально выволок из вагона.

– Давай сойдем здесь, – сказал он тоном, не терпящим возражений. – Хочу познакомить тебя с моей подружкой.

Я подумал, что он выпил лишнего за обедом и решил во что бы то ни стало провести день в моем обществе. Со свойственным ему высокомерием он решил, что воскресным днем мне больше нечем заняться.

Вслед за ним я перелез через низкий беленый забор, служивший железнодорожным ограждением, и мы прошли назад метров сто под недреманным взором доктора Эклберга. На глаза нам попались три строения, представлявшие собой коробки из желтого кирпича, притулившиеся на краю свалки. К ним вела крохотная «главная улица» без каких-либо ответвлений или пересечений. Одно из строений сдавалось внаем, во втором была круглосуточная закусочная, к которой вела пыльная тропинка. Третья постройка оказалась гаражом с вывеской «Ремонт. Джордж Б. Уилсон. Покупка и продажа автомобилей». Мы с Томом зашли внутрь.

В гараже, среди голых стен, царили грязь и запустение. В темном углу приютились покрытые пылью останки «форда». Я вдруг подумал, что этот призрачный гараж – всего лишь декорация, а где-то над ним скрываются потайные романтические апартаменты; мои раздумья прервало появление владельца заведения, вышедшего из двери крохотной конторки и вытиравшего руки какой-то тряпкой. Это был анемичный блондин, несколько флегматичный, с не лишенным привлекательности лицом. При виде нас в его светло-голубых глазах вспыхнула робкая надежда.

– Уилсон! Привет, дружище! – воскликнул Том, весело хлопнув его по плечу. – Как дела?

– Грех жаловаться, – несколько неуверенно ответил Уилсон. – Когда же вы продадите мне машину?

– На следующей неделе. Мой человек как раз этим занимается.

– Что-то долго он занимается, а?

– Ничего не долго, – холодно отрезал Том. – А если вас это не устраивает, я, наверное, продам ее где-нибудь еще.

– Я вовсе не это хотел сказать, – начал торопливо объяснять Уилсон. – Я просто хотел…

Он умолк, а Том обвел гараж нетерпеливым взглядом. Потом я услышал шаги на лестнице, и через мгновение в дверном проеме появилась крепко сбитая женская фигура, заслонив свет, шедший из конторки. Она была лет тридцати пяти, чуть полноватая, но двигалась с особой чувственной грацией, свойственной немногим полным женщинам. Ее лицо, выделявшееся на фоне синего в горошек крепдешинового платья, не отличалось ни красотой, ни правильностью черт, но вся она лучилась такой энергией, словно постоянно пылала внутри. Женщина лениво улыбнулась и прошла мимо мужа, словно это был призрак, после чего поздоровалась с Томом за руку, глядя ему прямо в глаза. Облизнув губы, она, не оборачиваясь, бросила мужу тихим, хрипловатым голосом:

– Хоть стулья принеси, видишь, людям сесть негде.

– Конечно, конечно, – засуетился Уилсон и поспешил в конторку, мгновенно растворившись на фоне бетонной стены. Светло-серая пыль въелась в его некогда темный костюм и светлые волосы так же, как она въелась во все вокруг – кроме его жены, шагнувшей к Тому.

– Хочу тебя увидеть… подольше, – тихо, но твердо прошептал Том. – Поезжай следующим поездом.

– Договорились.

– Встречаемся внизу у газетного киоска.

Она кивнула и отпрянула от него как раз в тот момент, когда в дверях конторки показался Уилсон с двумя стульями в руках.

Мы отошли подальше по дороге, чтобы никому не попасться на глаза, и стали ждать ее. До праздника Дня независимости 4 июля оставалось несколько дней, и серый от пыли худенький парнишка-итальянец ставил сигнальные петарды вдоль железнодорожного полотна.

– Ужасное место, а? – сказал Том, нахмурившись в ответ на взгляд доктора Эклберга.

– Жуткое.

– Так что ей на пользу иногда сматываться отсюда.

– А муж что – не возражает?

– Уилсон? Он думает, что она ездит в Нью-Йорк проведать сестру. Он такой тупой, что сам не знает – жив он или мертв.

Вот таким образом Том Бьюкенен, его подружка и я вместе отправились в Нью-Йорк – точнее, не совсем вместе, поскольку миссис Уилсон из соображений предосторожности села в другой вагон. Том пошел на это, щадя щепетильность жителей Ист-Эгга, которые могли ехать тем же поездом.

Когда в Нью-Йорке Том помогал ей сойти на платформу, я заметил, что она переоделась в платье из коричневого узорчатого муслина, туго обтягивающее широкие бедра. В газетном киоске она купила выпуск «Таун тэттл» и киножурнал, а в привокзальной аптеке – кольдкрем и маленький флакончик духов. Наверху, среди глухого рева машин, она пропустила четыре такси, прежде чем выбрала совершенно новый автомобиль светло-сиреневого цвета с серыми сиденьями, после чего мы выехали из исполинской громады вокзала навстречу яркому солнцу. Вдруг она резко отвернулась от окна и подалась вперед, стуча в окошко, отделявшее нас от водителя.

– Хочу собачку, – заявила она. – Чтобы жила дома. Это так мило – иметь собаку.

Мы сдали назад и подъехали к седому старику, до абсурда похожему на миллиардера Джона Рокфеллера. В висевшей у него на шее корзине копошилось с десяток щенков неопределенной породы.

– А какие у вас собаки? – нетерпеливо спросила миссис Уилсон, когда он подошел к машине.

– Всякие разные. А какая вам нужна, дамочка?

– Ну, я хотела бы какую-нибудь сыскную собаку. У вас, наверное, нет таких?

Старик задумчиво посмотрел в корзину, засунул туда руку и вытащил за шкирку извивавшегося щенка.

– Это не сыскная собака, – заметил Том.

– Ну, это не совсем сыскная собака, – смущенно ответил старик. – Она больше похожа на эрдельтерьера. – Он провел рукой по коричневой бархатистой спинке. – Посмотрите на шерсть. Вот это шерсть. Такая собака у вас никогда не простудится.

– Какая миленькая! – восторженно воскликнула миссис Уилсон. – Сколько?

– За эту собаку? – Он горделиво посмотрел на щенка. – Она обойдется вам в десять долларов.

Эрдельтерьер – безусловно, что-то от эрдельтерьера в щенке присутствовало, хотя у него оказались на удивление белые лапы – перекочевал из корзины в такси и устроился на коленях миссис Уилсон, которая с восторгом принялась гладить его по всепогодной шерстке.

– А это мальчик или девочка? – деликатно спросила она.

– Эта собака? Этот пес – мальчик.

– Сука она, – отрезал Том. – Вот ваши деньги. Пойдите и купите на них еще десять собак.

Мы доехали до Пятой авеню, теплой и уютной, почти пасторальной в летний воскресный день, и я бы не удивился, увидев, как из-за поворота появляется огромное стадо овец.

– Остановите где-нибудь, – сказал я. – Мне придется вас здесь покинуть.

– Ни в коем случае! – моментально возразил Том. – Миртл очень обидится, если ты не посетишь ее квартиру. Верно, Миртл?

– Поедемте, – принялась уговаривать она. – Я позвоню своей сестре Кэтрин. Знающие люди говорят, что она просто красотка.

– Ну, я бы с удовольствием, однако…

Мы поехали дальше, срезали угол, миновали Центральный парк и оказались в западной части Сотых улиц. На Сто пятьдесят восьмой улице такси остановилось у довольно протяженного квартала многоквартирных домов, напоминающего кусок сливочного торта. Окинув окрестности взглядом августейшей особы, вернувшейся в свои владения, миссис Уилсон подхватила щенка и остальные покупки и величественно вошла в одно из зданий.

– Хочу пригласить Макки, пусть зайдут в гости, – щебетала она, когда мы поднимались в лифте. – И, конечно, мне надо позвонить сестре.

Квартира располагалась на верхнем этаже – маленькая гостиная, небольшая столовая, крохотная спальня и ванная. Гостиная была буквально забита громоздкой мебелью с гобеленовой обивкой, так что постоянно приходилось натыкаться на изображения манерных дам, раскачивавшихся на качелях в садах Версаля. Единственная висевшая на стене картина представляла собой увеличенную фотографию какой-то курицы, сидевшей на скале, выписанной резкими размытыми мазками. Однако при взгляде издалека курица превращалась в дамскую шляпку, из-под которой находившимся в комнате улыбалась дородная старушка. На столе лежали старые номера «Таун тэттл» и книжка под названием «Симон по прозвищу Петр», а также какие-то бродвейские журналы-«сплетники». Первым делом миссис Уилсон озаботилась щенком. Мальчик-лифтер с недовольной миной на лице отправился за коробкой, соломой и молоком, к которым он по собственной инициативе добавил банку сухого корма для собак. Один из кусочков весь остаток дня уныло размокал в блюдце с молоком. Тем временем Том достал из запертого ящика комода бутылку виски.

Я напивался до полубессознательного состояния лишь дважды и в тот день отметился во второй раз, так что все происходящее я воспринимал сквозь какой-то волнистый туман, хотя до восьми вечера во всей квартире царило яркое солнце. Сидя на коленях у Тома, миссис Уилсон названивала каким-то людям; потом кончились сигареты, и я поплелся за ними в аптеку на углу. Когда я вернулся, Том с подружкой куда-то исчезли. Я тактично расположился в гостиной и прочитал главу из «Симона по прозвищу Петр», но так ничего и не понял – то ли книжка оказалась дрянной, то ли выпивка слишком крепкой.

Не успели вернуться Том и Миртл (после первой рюмки мы с миссис Уилсон перешли на «ты»), как начала собираться компания.

Сестра Миртл, Кэтрин, оказалась стройной разбитной дамочкой лет тридцати со стриженными под мальчика рыжими волосами и напудренным до молочной белизны лицом. Брови у нее были начисто выщипаны, а затем заново нарисованы лихим полукругом, но стремление природы вернуться к истокам придавало ее облику некую незавершенность. Любое ее движение сопровождалось постукиванием и позвякиванием бесчисленных керамических браслетов, болтавшихся на ее руках. Она вошла быстрым, уверенным шагом и с таким хозяйским видом оглядела мебель, что я было решил, что она здесь живет. Но когда я спросил ее об этом, она громко расхохоталась, вслух повторила мой вопрос и ответила, что они с подружкой снимают номер в гостинице.

Мистер Макки, живший этажом ниже, оказался бледным женоподобным субъектом. Он только что побрился – у него на щеке красовался клочок пены – и с преувеличенной учтивостью поздоровался со всеми присутствующими. Он поведал мне, что вращается в «артистических кругах». Чуть позже я догадался, что он фотограф и что именно он увеличил фото матушки миссис Уилсон, призрачно парившей в воздухе на стене гостиной. Его жена была симпатичной, горластой, неинтересной и законченной стервой. Она с гордостью объявила мне, что со дня свадьбы муж фотографировал ее сто двадцать семь раз.

Миссис Уилсон успела в очередной раз переодеться – теперь она красовалась в изящном платье из кремового шифона, шелестевшем всякий раз, когда она передвигалась по комнате. Очевидно, перемена платья вызвала перемену в ней самой. Та кипучая энергия, которую она излучала в гараже, превратилась в бьющее через край высокомерие. Ее смех, жесты, фразы с каждой минутой становились все более манерными. И чем заносчивее она становилась, тем меньше делалась комната, пока, как мне показалось, она не принялась крутиться в облаках табачного дыма на какой-то скрипучей жердочке.

– Дорогуша, – визгливо говорила она сестре, – все эти людишки только и думают, чтобы тебя одурачить. Им только деньги подавай. Неделю назад ко мне приходила одна женщина делать педикюр – так она мне такой счет предъявила, как будто аппендицит вырезала.

– А как зовут эту женщину? – спросила миссис Макки.

– Миссис Эбергардт. Она делает педикюр на дому у клиенток.

– Мне очень нравится ваше платье, – заметила миссис Макки. – Просто потрясающее.

Миссис Уилсон отвергла комплимент, надменно подняв бровь.

– Но это же такое старье, – прощебетала она. – Я изредка надеваю его, когда мне все равно, как я выгляжу.

– Но выглядите вы в нем прекрасно, уж верьте слову, – настаивала миссис Макки. – Если бы Честеру удалось заснять вас в этой позе, думаю, у него могло бы получиться нечто стоящее.

Мы все молча посмотрели на миссис Уилсон, которая откинула с глаз прядку волос и одарила нас лучезарной улыбкой. Мистер Макки пристально смотрел на нее, склонив голову набок, затем протянул вперед руку и стал двигать ладонью, то приближая ее к своему лицу, то снова отдаляя.

– Надо бы изменить освещение, – задумчиво произнес он. – Хотелось бы акцентировать черты лица. И нужно постараться втиснуть в кадр шикарную прическу.

– А я бы не меняла освещение! – воскликнула миссис Макки. – По-моему, все и так…

Муж шикнул на нее, и мы снова воззрились на объект съемки, в то время как Том Бьюкенен громко зевнул и поднялся.

– Супругам-творцам надо что-нибудь выпить, – сказал он. – Миртл, принеси-ка еще льда и минеральной воды, пока мы все тут не уснули.

– Я уже послала мальчишку за льдом. – Миртл скорбно подняла брови, словно негодуя по поводу нерасторопности низшего сословия. – Вот ведь людишки! За ними нужен глаз да глаз!

Она посмотрела на меня и рассмеялась безо всякой причины. Потом стремительно схватила щенка, восторженно расцеловала его и удалилась на кухню с таким видом, словно десяток поваров ждали там ее указаний.

– На Лонг-Айленде я сделал несколько милых вещиц, – самодовольно произнес Макки.

Том уставился на него с непонимающим видом.

– Две из них висят у нас дома в рамках.

– Две чего? – опешил Том.

– Два этюда. Один я назвал «Монток-Пойнт. Чайки», а второй – «Монток-Пойнт. Море».

Кэтрин уселась рядом со мной на диван.

– А вы тоже живете на Лонг-Айленде? – спросила она.

– Я живу в Уэст-Эгге.

– Правда? Месяц назад я была там на одной вечеринке. У какого-то Гэтсби. Вы его знаете?

– Я живу по соседству с ним.

– Так вот, говорят, что он вроде племянник или двоюродный брат кайзера Вильгельма. Вот откуда у него такие деньжищи.

– Правда?

Она кивнула.

– Я боюсь его. А вдруг он станет меня шантажировать?

Этот поток ценнейшей информации о моем соседе был прерван репликой миссис Макки, которая вперила указательный палец в Кэтрин.

– Честер, мне кажется, с ней тоже стоит поработать, – заявила она, но мистер Макки лишь рассеянно кивнул и повернулся к Тому.

– Я бы еще поработал на Лонг-Айленде – мне бы только туда пробраться. Мне нужно лишь начать, а дальше я сам пробьюсь.

– А вы Миртл попросите, – коротко хохотнул Том, в то время как в комнату вошла миссис Уилсон с подносом в руках. – Она даст вам рекомендательное письмо, верно, Миртл?

– Даст что? – не поняла она.

– Ты дашь Макки рекомендательное письмо к своему мужу, чтобы он сделал с него несколько этюдов. – Том пошевелил губами в поисках названия. – «Джордж Б. Уилсон у бензонасоса» или что-то в этом роде.

Кэтрин придвинулась ближе и прошептала мне на ухо:

– Она терпеть не может своего мужа, а он – свою жену.

– Неужели?

– Просто на дух не переносят. – Она взглянула сначала на Миртл, а потом на Тома. – Я что хочу сказать: зачем с кем-то жить, если его терпеть не можешь? На их месте я бы развелась, и они тут же бы поженились.

– Выходит, Уилсон ей не по душе?

Ответ прозвучал совершенно неожиданно – из уст самой Миртл, краем уха услышавшей вопрос: громогласно и непечатно.

– Вот видите! – восторженно вскричала Кэтрин. Она снова понизила голос: – Вся загвоздка в его жене. Она католичка, а они не признают развода.

Дейзи никогда не была католичкой, и меня поразила изощренность, с которой состряпали эту ложь.

– Когда же они все-таки поженятся, – продолжала Кэтрин, – то уедут на Запад и поживут там, пока не уляжется шум.

– Было бы осмотрительнее уехать в Европу.

– А, так вам нравится Европа? – удивленно воскликнула она. – Я только что вернулась из Монте-Карло.

– Неужели?

– Ну, в прошлом году. Ездила туда с подругой.

– Надолго?

– Нет, мы только до Монте-Карло и сразу обратно. Через Марсель. Было у нас тысяча двести долларов, но за пару дней в тамошних казино нас обчистили до нитки. Как домой вернулись – просто ужас, верьте слову. Боже, как же я ненавижу этот город!

На какое-то мгновение предзакатное небо в окошке подернулось ласковой средиземноморской лазурью – но тут визгливый голосок миссис Макки вернул меня к реальности.

– Я тоже чуть не совершила роковую ошибку, – с вызовом объявила она. – Я едва не вышла замуж за одного плюгавого еврейчика, который несколько лет ухлестывал за мной. Я знала, что он мне не пара. И все вокруг говорили мне: «Люсиль, он во всех смыслах ниже тебя!» Но если бы я не встретила Честера, он бы меня заполучил.

– Да-да, однако, послушайте, – произнесла Миртл Уилсон, качая головой. – Вы ведь все-таки не вышли за него.

– Верно, не вышла.

– А я вот вышла за такого, – с какой-то двусмысленностью ответила Миртл. – В этом и разница между вами и мной.

– А зачем ты за него вышла-то? – спросила Кэтрин. – Тебя ведь никто не заставлял.

Миртл задумалась.

– Вышла потому, что думала, он джентльмен, – наконец сказала она. – Мне казалось, что он человек воспитанный, а он и мизинца моего не стоит.

– Одно время ты просто с ума по нему сходила, – заметила Кэтрин.

– С ума сходила?! – с негодованием вскричала Миртл. – Это кто тебе такое сказал? Я сходила по нему с ума не больше, чем… вон по нему.

Она вдруг ткнула пальцем в мою сторону, и все осуждающе уставились на меня. Я всем своим видом пытался показать, что не имею к ее прошлому никакого отношения.

– Я и вправду сошла с ума после того, как вышла за него. Я сразу поняла, что совершила ошибку. Он взял у кого-то прекрасный костюм, чтобы покрасоваться в нем на свадьбе, а мне и словом об этом не обмолвился. Так вот, владелец костюма как-то заявился к нам, когда Джорджа не было дома, и потребовал его назад.

Она обвела глазами комнату и убедилась, что все внимательно слушают.

– «А, так это ваш костюм? – удивилась я. – Впервые в жизни об этом слышу». Но костюм я все-таки отдала, а потом рухнула на кровать и проревела целый день.

– Ей и вправду надо уйти от него, – подвела итог Кэтрин, глядя на меня. – Они уже одиннадцать лет живут в этой каморке над гаражом. А Том у нее – первый настоящий кавалер.

Появилась бутылка виски – уже вторая, – и к ней сразу потянулись все присутствующие, кроме Кэтрин, которая «и так веселилась от души». Том позвонил привратнику и послал его за какими-то удивительными сандвичами, которые якобы заменяли целый ужин. Мне захотелось выйти на улицу и прогуляться в ласковых сумерках в сторону Центрального парка, но всякий раз, когда я порывался уйти, я втягивался в какую-то жуткую, визгливую перепалку, в результате которой снова оказывался в своем кресле, словно привязанный к нему канатами. Я вдруг подумал, что досужий наблюдатель, глядящий на погружавшиеся в темноту улицы поверх крыш, мог бы увидеть множество человеческих тайн за нашими окнами, желтевшими среди мириад подобных им квадратов и прямоугольников. Я сам был таким наблюдателем, смотревшим и не устававшим удивляться. Я одновременно находился внутри и снаружи, очарованный и в то же время повергнутый в ужас бесконечным разнообразием проявлений бытия.

Миртл вдруг придвинула свое кресло вплотную к моему и жарким шепотом поведала мне историю о том, как она познакомилась с Томом.

– Мы оказались с ним в одном поезде и сидели друг напротив друга на боковых местах у тамбура, которые занимают в последнюю очередь. Я ехала в Нью-Йорк к сестре и собиралась у нее заночевать. На нем были фрак и лакированные туфли. Я просто глаз не могла отвести от него, но каждый раз, когда он смотрел на меня, я притворялась, что гляжу на рекламу у него над головой. Когда мы приехали и стали выходить, он оказался рядом со мной и прижался манишкой к моему плечу. Я пригрозила позвать полицейского, но он словно заранее знал, что я этого не сделаю. Голова у меня шла кругом, и когда я села с ним в такси, то с трудом поняла, что я не в подземке. А в голове все билась и билась одна мысль: живешь лишь раз, живешь лишь раз.

Она повернулась к миссис Макки, и гостиная огласилась ее притворным смехом.

– Дорогая моя! – воскликнула она. – Я подарю вам это платье, как только перестану его носить. Завтра же, потому что завтра я куплю себе другое. Мне надо составить список всех неотложных дел. Массаж, потом завивка, купить ошейник собаке, не забыть миленькую пепельницу, такую, знаете, с пружинкой, и венок на могилу маме с дужкой, обшитой черным шелком, который не вылиняет за лето. Надо срочно составить список, иначе я что-нибудь забуду.

Было девять часов – почти сразу же я снова посмотрел на циферблат и с удивлением обнаружил, что уже десять. Мистер Макки спал в кресле, положив сжатые кулаки на колени, словно энергичный, всегда готовый к действиям человек, позирующий перед фотографом. Вынув платок, я стер с его щеки остатки засохшей пены для бритья, раздражавшие меня весь день и вечер.

Щенок сидел на столе, щуря от табачного дыма свои подслеповатые глазки, и время от времени еле слышно скулил. Вокруг меня исчезали и вновь появлялись люди, они собирались куда-то ехать, потом терялись, искали друг друга, затем находили в двух шагах от себя. Где-то около полуночи я увидел, как Том Бьюкенен и миссис Уилсон стоят друг против друга и яростно спорят, есть ли у миссис Уилсон какое-либо право упоминать имя Дейзи.

– Дейзи! Дейзи! Дейзи! – надрывалась миссис Уилсон. – Говорю и стану повторять, когда захочу! Дэй…

Без замаха, коротким и выверенным движением раскрытой ладони Том Бьюкенен разбил ей нос.

Потом я помню окровавленные полотенца на полу ванной, изрыгающие ругательства женские голоса и над всей этой неразберихой – долгий и надрывный крик боли. Мистер Макки очнулся ото сна и в каком-то отрешенном оцепенении направился к двери. Одолев полпути, он повернулся и уставился на разыгравшуюся перед ним сцену: его жена и Кэтрин кого-то одновременно ругали и утешали, держа в руках какие-то предметы из аптечки и поминутно спотыкаясь о мебель; на диване лежала пострадавшая, обильно истекающая кровью, и пыталась прикрыть выпуском «Таун тэттл» гобеленовые сцены садов Версаля. Макки повернулся и продолжил свой путь к двери. Сняв с канделябра свою шляпу, я последовал за ним.

– Давайте как-нибудь отобедаем вместе, – учтиво пригласил он, когда мы спускались в грохочущем лифте.

– Где?

– Где вам будет угодно.

– Уберите руки с рычага! – взвился мальчишка-лифтер.

– Прошу прощения, – с достоинством извинился мистер Макки. – Я не заметил, что дотронулся до него.

– Хорошо, – согласился я. – С удовольствием.

Помню, как я стоял у его постели, а он сидел на ней в одном белье, завернувшись в простыню, сжимал в руках огромный альбом для фотографий и бормотал:

– Красавица и чудовище… Одиночество… Старая ломовая лошадь… Бруклинский мост…

Потом я лежал в полусне на холодной скамье перрона Пенсильванского вокзала, уставившись в утренний выпуск «Трибьюн», и ждал четырехчасового поезда.

Глава 3

Летними вечерами в доме моего соседа звучала музыка. В его расцвеченном голубой иллюминацией саду, словно мотыльки, кружились пары, окруженные шепотом, ароматом шампанского и сиянием звезд. Днем, во время прилива, я мог наблюдать, как его гости ныряют с вышки, пристроенной к причалу, или загорают на горячем песке его персонального участка пляжа, в то время как два его катера рассекают воды пролива, поднимая ввысь аквапланы над пенистыми гребешками морских волн. По выходным его «роллс-ройс» превращался в некое подобие рейсового автобуса, возившего группы гостей в город и обратно; это начиналось где-то в девять утра и заканчивалось далеко за полночь. Многоместный универсал, словно быстрый желтый жук, мчался на станцию к каждому поезду. А по понедельникам восемь слуг, включая второго садовника, вооружались швабрами, щетками, молотками и садовыми ножницами и выходили на уборку, ликвидируя последствия вчерашней вакханалии.

Каждую пятницу от фруктовщика из Нью-Йорка доставляли пять огромных ящиков с апельсинами и лимонами, а в понедельник те же самые цитрусовые выносили с черного хода в виде груды корок-полушарий, из которых было выжато все, что только можно выжать из фрукта. На кухне стояла машина, способная за полчаса получать сок из двухсот апельсинов. Для этого требовалось двести раз нажать на небольшую кнопку.

По крайней мере раз в две недели особняк заполоняла целая армия обслуги и оформителей. Они привозили с собой десятки метров парусины и столько разноцветных лампочек, что их бы вполне хватило, чтобы превратить сад Гэтсби в целый лес рождественских елок. На фуршетных столах, украшенных изысканными холодными закусками, теснились копченые со специями окорока, пестрые салаты, запеченные в тесте поросята и индейки, сверкавшие золотистыми хрустящими корочками. В большом зале сооружали бар с настоящим медным приступком для ног; полки его ломились от множества видов и сортов джина, ликеров и прочих напитков, в том числе так давно позабытых, что большинство приглашенных юных дам не могли различить их по названиям или по вкусу.

К семи вечера собирался оркестр: не какой-то там скромный квинтет, а полновесный исполнительский ансамбль, включавший гобои, тромбоны, саксофоны, виолы, корнет-а-пистоны, флейты-пикколо, большие и малые барабаны. Последние купавшиеся уже вернулись с пляжа и переодевались наверху; прибывшие из Нью-Йорка автомобили в пять рядов сгрудились на подъездной дороге, а залы, гостиные и веранды уже засверкали всеми цветами радуги, заискрились прическами по последнему крику моды и газовыми накидками, о которых уроженки Кастилии могут только мечтать. Бар работает на полную мощность, и один за другим уставленные коктейлями подносы уплывают в сад, наполненный звонким смехом, болтовней, двусмысленными намеками, знакомствами, забываемыми в тот же миг, и слащаво-истеричными приветствиями женщин, так и не запомнивших имен своих новых подружек.

Огни горят все ярче по мере того, как солнце закатывается за горизонт. Оркестр играет легкую, ненавязчивую музыку, и многоголосый хор звучит все громче. С каждой минутой смех становится все непринужденнее, он льется щедрым потоком, которому не дают иссякнуть веселые шутки. Тут и там гости собираются в группки и кружки, которые то разрастаются за счет вновь прибывших, то распадаются, то образуются вновь, чтобы исчезнуть через пару минут. Уже появляются «скиталицы» – самоуверенные девицы, которые то и дело прибиваются к группкам из солидных и импозантных людей, на какой-то мимолетный, радостный миг привлекают к себе всеобщее внимание, а затем, воодушевленные своим успехом, плывут дальше в постоянно меняющемся свете сквозь калейдоскоп лиц, голосов и красок.

Вдруг одна из таких «скиталиц» в одеянии опалового цвета хватает словно появившийся из воздуха коктейль, залпом выпивает его для храбрости и, движениями рук подражая Джо Фриско, начинает в одиночку танцевать на парусиновом настиле. Оркестр на мгновение умолкает, затем дирижер меняет ритм, подстраиваясь под нее. Среди гостей мгновенно разносится слух, что это дублерша Гилды Грей из варьете «Фоллиз». Вечеринка началась.

Полагаю, что в самый первый вечер, когда я отправился на виллу Гэтсби, я оказался одним из немногих гостей, кого действительно пригласили. Людей не приглашали – они туда просто приезжали. Они садились в автомобили, которые довозили их до Лонг-Айленда, и каким-то образом оказывались у входа в особняк Гэтсби. Потом их представлял кто-то из тех, кто лично знал хозяина дома, после чего они вели себя согласно правилам поведения в парке развлечений. Иногда гости приезжали и уезжали, так и не увидев самого Гэтсби. Они посещали его вечеринки с искренним простодушием и непосредственностью, которые сами по себе вполне могли служить входным билетом.

Я же получил официальное приглашение. В то субботнее утро у моего дома появился шофер в сине-зеленой униформе и передал мне послание от своего хозяина, написанное весьма изысканным и даже высокопарным слогом. В нем говорилось, что мистер Гэтсби почтет за честь, если я соблаговолю пожаловать к нему нынче вечером на «малый прием». Он несколько раз видел меня и собирался нанести визит, однако этому воспрепятствовало неблагоприятное стечение обстоятельств. Подпись: «Джей Гэтсби», выполненная твердым и изящным почерком.

Нарядившись в белый фланелевый костюм, я в начале восьмого вечера пересек лужайку перед его домом и некоторое время бродил просто так, чувствуя себя не в своей тарелке в водовороте незнакомых людей, хотя изредка мне попадались лица, которые я видел в вагоне пригородного поезда. Меня сразу поразили молодые англичане, тут и там мелькавшие в толпе. Все они были прекрасно одеты, с несколько голодным блеском в глазах, и все они негромко и с самым серьезным видом о чем-то говорили с солидными и процветающими американцами. Я был уверен, что они что-то продают: облигации, страховые полисы или автомобили. По крайней мере, они остро ощущали близость легких денег и убежденность в том, что эти деньги достанутся им, – надо лишь сказать нужные слова с правильно подобранной интонацией.

Оказавшись в поместье Гэтсби, я сразу же попытался разыскать хозяина, однако два или три гостя, которых я спросил, как мне найти мистера Гэтсби, посмотрели на меня с таким удивлением и столь страстно стали убеждать меня в том, что понятия не имеют, где его искать, что я в нерешительности направился к столу с коктейлями. Он казался мне единственным местом в саду, где одинокий мужчина мог задержаться без риска выглядеть жалким и одиноким.

Я уже собрался было напиться от охвативших меня чувств замешательства и смущения, когда увидел, как из дома вышла мисс Бейкер и остановилась на верхней ступеньке мраморной лестницы, слегка откинув назад голову и с каким-то высокомерным интересом обозревая происходившее внизу.

Я понятия не имел, обрадует ли ее мое появление, однако чувствовал, что мне надо найти хоть какую-то знакомую душу, прежде чем я начну откровенничать с совершенно незнакомыми людьми.

– Здравствуйте! – закричал я, поднимаясь ей навстречу. Мой голос неестественно громким эхом разнесся по саду.

– Я так и думала, что вы когда-нибудь здесь появитесь, – рассеянно ответила она, когда я подошел к ней. – Помнится, вы говорили, что живете по соседству с…

Она равнодушно взяла меня за руку, словно обещая уделить мне внимание чуть позже, и повернулась к двум девицам в абсолютно одинаковых желтых платьях, стоявшим у подножия лестницы.

– Здравствуйте! – воскликнули они хором. – Как жаль, что вы не победили.

Они имели в виду турнир по гольфу. На прошлой неделе она проиграла финальный поединок.

– Вы, наверное, нас не помните, – сказала одна из девиц в желтом. – А мы ведь познакомились здесь примерно месяц назад.

– С тех пор вы успели перекрасить волосы, – заметила Джордан.

Я вздрогнул от удивления, но девицы уже удалялись с самым непринужденным видом. Получилось так, что эта ее ремарка адресовалась нарождавшейся, еще не созревшей луне, которая могла появиться тут вместе с привезенным из города угощением. Придерживая руку Джордан, покрытую золотистым загаром, я помог ей спуститься по ступеням, и мы принялись фланировать по саду. Из сумерек прямо на нас выплыл поднос с коктейлями, и мы подсели к столу, где уже сидели те две девицы в желтом и трое мужчин, каждого из которых нам представили как мистера Бр-Мр.

– Вы часто бываете здесь на вечеринках? – поинтересовалась Джордан у сидевшей рядом с ней девицы.

– В последний раз именно тогда, когда мы с вами познакомились, – прощебетала та. Она повернулась к подружке: – Ты ведь тоже тогда была здесь, Люсиль?

Люсиль кивнула, подтверждая, что и она тоже.

– Мне нравятся здешние вечеринки, – продолжала она. – Я тут делаю, что хочу, и всегда веселюсь от души. В последний раз я порвала платье, когда вставала со стула. Так он спросил, как меня зовут, и потребовал назвать мой адрес. А потом где-то на неделе мне привезли коробку от Круарье с новым вечерним платьем.

– Вы оставили его себе? – спросила Джордан.

– Конечно, оставила. Я собиралась надеть его нынче вечером, но оно мне великовато в груди, так что надо его чуть переделать. Шикарное платье: светло-синее, с отливом, отделанное бледно-лиловым бисером. Двести шестьдесят пять долларов.

– Все-таки он чудак, раз делает подобные вещи, – с какой-то горячностью в голосе выпалила другая девица. – Он не хочет ни с кем иметь никаких неприятностей.

– Кто не хочет? – поинтересовался я.

– Гэтсби. Кто-то мне рассказывал…

Обе девицы и Джордан заговорщически подались вперед.

– Кто-то мне рассказывал, что он вроде бы когда-то убил человека.

Всех нас охватили неподдельное возбуждение и любопытство. Три мистера Бр-Мр тоже подались вперед и жадно прислушивались к нашему разговору.

– Да нет, быть того не может, – скептически возразила Люсиль. – Куда вероятнее, что во время войны он был немецким шпионом.

Один из мужчин утвердительно кивнул.

– Я слышал это от человека, который знает о нем абсолютно все, потому что они вместе выросли в Германии, – заверил он нас с важным видом.

– Да нет же! – вскричала первая девица. – Как так могло быть, если в войну он служил в американской армии? – Вновь завоевав наше доверие, она с торжествующим видом изрекла: – Вы присмотритесь к нему, когда ему кажется, что его никто не видит. Он как пить дать кого-то убил.

Она прищурилась и вздрогнула. Люсиль поежилась. Мы все повернулись и начали высматривать Гэтсби. Наше поведение свидетельствовало о том, что этот человек действительно был окружен романтическом ореолом, коль скоро о нем шептались даже те, кто понятия не имел, что есть в мире вещи, о которых принято говорить только шепотом.

Начали подавать первую перемену блюд – вторая перемена планировалась после полуночи, – и Джордан пригласила меня присоединиться к ее компании, сидевшей за столиком в дальнем углу сада. Компания состояла из трех семейных пар и кавалера Джордан, довольно настырного студента-старшекурсника, питавшего слабость к двусмысленным намекам и явно уверенного в том, что рано или поздно Джордан частично или полностью капитулирует перед его неослабным натиском. Вместо того чтобы хаотично вращаться в обществе, они держались особняком, всей своей чопорной величавостью давая понять, что представляют здесь местную элиту, аристократию: Ист-Эгг, снизошедший до Уэст-Эгга и стойко противостоящий феерическому веселью последнего.

– Давайте уйдем отсюда, – прошептала Джордан через полчаса, прошедших в пустой светской болтовне. – Я по горло сыта всей этой чопорной учтивостью.

Мы встали из-за стола, и она объяснила, что нам нужно разыскать хозяина дома: ведь меня ему так и не представили, и оттого я чувствую некоторую неловкость. Студент меланхолично кивнул, на его лице вспыхнула и тут же погасла циничная усмешка.

Для начала мы заглянули в бар, где толпилось множество гостей, но Гэтсби там не нашли. Мисс Бейкер не смогла высмотреть его с верхней ступени лестницы, и на веранде его тоже не было. Мы решили попытать счастья и открыли первую попавшуюся массивного вида дверь и тут же оказались в библиотеке с высоким сводчатым потолком в готическом стиле и стенами, отделанными резными панелями из черешчатого дуба. Все убранство, очевидно, целиком вывезли из какого-нибудь полуразвалившегося замка в Европе.

Дородный мужчина лет сорока в огромных очках с толстенными круглыми линзами сидел, пьяненько покачиваясь из стороны в сторону, на краю необъятного стола и пытался сфокусировать нетвердый взгляд на книжных полках. Когда мы вошли, он резко повернулся и оценивающе осмотрел Джордан с головы до ног.

– И что вы думаете? – отрывисто спросил он.

– О чем?

Он махнул рукой в сторону книжных полок.

– Вот об этом. Собственно говоря, вам не стоит утруждать себя, если захотите их проверить. Я уже проверял. Они настоящие.

– Книги?

Он кивнул.

– Абсолютно настоящие… там страницы… все как положено. Я сначала подумал, что это добротные картонные муляжи. На самом деле это действительно книги. Страницы… Да вот! Я вам сейчас покажу…

Принимая наш скепсис как должное, он рванулся к полкам и вернулся с первым томом «Лекций» Джона Л. Стоддарда.

– Смотрите! – торжествующе воскликнул он, передавая книгу мне в руки. – Настоящее печатное издание, все сделано как надо. На это-то я и купился. Этот парень – прямо второй Дэвид Беласко. Это просто триумф. Какая тщательность! Какой реализм! Однако он знал, когда остановиться – страницы-то не разрезаны. А что вы хотели? Чего ожидали?

Он выхватил у меня книгу и торопливо поставил ее обратно на полку, бормоча себе под нос, что стоит вытащить один кирпичик, как вся библиотека тотчас рухнет.

– Кто вас привел? – спросил он. – Или вы сами взяли и пришли? Меня вот привели. Сюда почти всех приводят.

Джордан внимательно на него посмотрела, благосклонно улыбнулась, но не ответила.

– Меня лично привела некая дама по фамилии Рузвельт, – продолжил он. – Миссис Клод Рузвельт. Вы ее знаете? Вчера вечером мы с ней где-то познакомились. Я пью уже почти неделю, вот и подумал, что если посижу немного в библиотеке – может, слегка протрезвею.

– И как успехи?

– Да вроде немного помогает. Хотя наверняка не скажу. Я тут только час просидел. О книгах я вам рассказывал? Они настоящие, они…

– Вы нам все рассказали.

Мы торжественно пожали ему по очереди руку и вышли.

Тем временем в саду на натянутом поверх лужайки парусиновом настиле начались танцы. Старики толкали молодых девиц, выписывая неуклюжие круговые па; более изящные пары танцевали с краю, изгибаясь согласно последним велениям моды. Многие девицы танцевали сами по себе, каждая на свой манер. Иногда давали чуть-чуть передохнуть банджисту или ударнику. К полуночи веселье достигло апогея. Знаменитый тенор спел арию из итальянской оперы, а прославленная обладательница контральто попробовала себя в джазовом репертуаре. В перерывах между номерами публика дурачилась и веселилась на свой лад, и к небу то и дело взлетали взрывы счастливого и беззаботного смеха. Дуэт «близнецов», которыми оказались те самые девицы в желтом, сыграл костюмированную детскую сценку. Шампанское подавали в бокалах, своими размерами превосходивших чаши для омовения рук на протокольных обедах. Луна поднялась еще выше, и на волнах пролива покачивался серебристый чешуйчатый треугольник, слегка пританцовывая под звонкие переливы банджо.

Я по-прежнему находился в обществе Джордан Бейкер. Мы сидели за одним столом с мужчиной примерно моих лет и веселой девицей небольшого роста, готовой расхохотаться по малейшему поводу, а то и вовсе без него. Я пребывал в превосходном настроении. После двух чаш шампанского все происходящее вокруг виделось мне преисполненным значительности и некой особой философской глубины.

Когда веселье ненадолго поутихло, мужчина посмотрел на меня и улыбнулся.

– Ваше лицо кажется мне знакомым, – вежливо произнес он. – Вам не доводилось во время войны служить в Третьей дивизии?

– Да, было дело. Я воевал в Девятом пулеметном батальоне.

– А я – в Седьмом пехотном батальоне до июня семнадцатого года. Я так и знал, что где-то вас раньше видел.

Мы вспомнили войну и серые, утопавшие в жидкой грязи французские деревушки. Очевидно, мой собеседник жил где-то по соседству, поскольку он сказал мне, что недавно купил гидроплан и собирается опробовать его утром.

– Не хотите присоединиться, старина? Полетаем чуть-чуть у берега пролива.

– Во сколько?

– В любое время, когда вам будет удобно.

Я собирался спросить, как его зовут, когда Джордан с улыбкой повернулась ко мне.

– Ну что, повеселели? – спросила она.

– Да, весьма. – Я снова посмотрел на своего нового знакомого. – Весьма необычная вечеринка, по крайней мере, для меня. Я ведь даже не видел хозяина. Я живу вон там, – продолжил я, махнув рукой в сторону невидимой живой изгороди. – А хозяин этого дома по имени Гэтсби прислал шофера с приглашением.

Какое-то мгновение он смотрел на меня, словно чего-то не понимая.

– Я и есть Гэтсби, – вдруг сказал он.

– Что?! – удивленно воскликнул я. – О, прошу прощения великодушно.

– Не стоит. Я думал, вы знаете, старина. Боюсь, я не очень хороший хозяин.

Он понимающе мне улыбнулся – нет, гораздо больше, чем понимающе. Это была одна из тех редкостных улыбок, полных ободрения и сочувствия, которую встретишь очень редко: четыре-пять раз в жизни. На какое-то мгновение она обращалась – или казалась обращенной – ко всему окружающему миру, а затем вдруг становилась предназначенной только вам и исполненной безграничной к вам симпатии. Эта неотразимая улыбка понимала вас настолько, насколько вы хотели быть понятым, верила в вас так же, как вы сами хотели бы в себя верить, и убеждала вас в том, что вы производите именно то впечатление, которое стремитесь произвести. Именно в этот миг она исчезла, и я вновь смотрел на элегантного молодого возмутителя спокойствия лет тридцати с небольшим, питавшего слабость к светским оборотам речи, которая порой граничила с абсурдом. Незадолго до того, как он представился, у меня создалось довольно сильное впечатление, что он тщательно подбирает слова.

Не успел мистер Гэтсби отрекомендоваться, как к нему торопливой походкой подошел дворецкий и сообщил, что на проводе Чикаго. Он извинился, слегка поклонившись каждому из нас.

– Если что-то захотите, просто кликните кого-нибудь из слуг, старина, – ободрил он меня. – Прошу прощения. Я присоединюсь к вам чуть позже.

Едва он отошел, как я тотчас же повернулся к Джордан, стремясь поделиться с ней своим изумлением. Я ожидал, что мистер Гэтсби окажется румяным толстяком лет сорока-пятидесяти.

– Кто он все-таки такой? – поинтересовался я. – Вы что-нибудь знаете?

– Он просто человек по фамилии Гэтсби.

– Я в том смысле, что откуда он. Чем занимается?

– Теперь и в вас взыграло любопытство, – ответила она со слабой улыбкой. – Ну… мне он как-то сказал, что окончил Оксфорд.

Начали смутно вырисовываться какие-то черты его биографии, но ее следующая ремарка напрочь стерла их.

– Однако я этому не верю.

– Почему же?

– Не знаю, – упрямо произнесла она. – Просто мне кажется, что никогда он там не учился.

Что-то в ее тоне напомнило мне слова одной из девиц «Он как пить дать убил человека», и это еще больше разожгло мое любопытство. Я бы не колеблясь поверил рассказу о том, что Гэтсби выбился в люди откуда-нибудь из болотистых краев Луизианы или из бедных кварталов нью-йоркского Ист-Сайда. Это было бы объяснимо и правдоподобно. Но молодые люди никоим образом – по крайней мере так казалось мне, не очень сведущему провинциалу, – не могли просто так выныривать из ниоткуда и покупать себе дворцы на берегу Лонг-Айленда.

– В любом случае он закатывает шикарные, многолюдные вечеринки, – сказала Джордан, переменив тему с чисто светской неприязнью ко всякой конкретике. – А мне они нравятся. Здесь так уютно. На небольших приемах негде уединиться и побыть одной.

Раздалось буханье большого барабана, и звонкий голос дирижера вдруг взлетел над гвалтом веселившихся в саду гостей.

– Дамы и господа! – воскликнул он. – По просьбе мистера Гэтсби мы исполним для вас последнее произведение мистера Владимира Тостоффа, которое столь благосклонно приняли в Карнеги-холле в мае прошлого года. Если вы читали газеты, то знаете, что оно произвело настоящую сенсацию. – Он улыбнулся добродушно-снисходительной улыбкой и добавил: – Ну просто сенсацию! – После чего все дружно рассмеялись.

– Пьеса называется, – торжественно объявил он, – «Джазовая история мира». Автор – Владимир Тостофф!

Я не смог оценить глубокий смысл опуса мистера Тостоффа, поскольку после первых же тактов вступления вдруг заметил Гэтсби, в одиночестве стоявшего на мраморных ступенях и одобрительным взглядом осматривавшего одну группу гостей за другой. Я не заметил в нем ничего зловещего: гладкая кожа на лице, покрытая ровным загаром, аккуратная короткая стрижка, словно его ежедневно посещал парикмахер. Возможно, то, что он ничего не пил, помогало ему некоторым образом отстраниться от гостей, поскольку мне казалось, что он становился все более корректным по мере того, как гостей все сильней охватывало веселое пьяное панибратство. Когда «Джазовая история мира» закончилась, одни девицы стали компанейски склонять мужчинам на плечи свои кукольные головки, другие начали шутливо падать в обморок на руки мужчин и даже просто в середину кружка, уверенные, что их подхватят. Но никто не падал на руки Гэтсби, ни одна головка с короткой стрижкой не склонилась ему на плечо, и ни один импровизированный квартет не пропел ему здравицу.

– Прошу прощения.

Рядом с нами вдруг оказался дворецкий Гэтсби.

– Мисс Бейкер? – осведомился он. – Прошу прощения, но мистер Гэтсби хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

– Со мной? – удивленно воскликнула она.

– Да, сударыня.

Она медленно встала, взглянула на меня, удивленно подняв брови, и направилась к дому вслед за дворецким. Я заметил, что в вечернем платье, да и вообще во всех платьях она держалась так, словно на ней спортивный костюм – во всех ее движениях присутствовала некая элегантная небрежность, как будто она училась ходить на лужайках для гольфа ясным солнечным утром.

Я остался один, мои часы показывали почти два. Некоторое время какие-то невнятные и оттого еще более интригующие звуки раздавались из комнаты с множеством окон, расположенной прямо над террасой. Отвязавшись от студента Джордан, говорившего об акушерстве с двумя хористками и старавшегося втянуть меня в эту беседу, я вошел в дом.

Большой зал был полон людей. Одна из девиц в желтом играла на фортепиано, а рядом с ней стояла высокая рыжеволосая молодая женщина из известного хора и пела какую-то песню. Она, очевидно, чуть ранее увлеклась шампанским и теперь, во время исполнения, отчего-то решила, что все вокруг грустно и печально, и ее пение перемежалось плачем. Она заполняла каждый инструментальный проигрыш сдавленными рыданиями и начинала очередной куплет срывающимся сопрано. Из глаз у нее текли слезы, однако они не лились ручьем, поскольку этому мешали ее густо накрашенные ресницы. Из-за этого слезы становились какого-то чернильного цвета и медленно струились по ее щекам грязно-черными ручейками. Кто-то из слушателей пошутил, что она поет по нотам, появляющимся у нее на лице, после чего она всплеснула руками, рухнула в кресло и забылась тяжелым пьяным сном.

– Она поругалась с человеком, который утверждает, что он ее муж, – объяснила стоявшая рядом со мной девица.

Я огляделся. Большинство остававшихся дам занимались тем, что ссорились со своими якобы мужьями. Раздор возник даже в компании Джордан, квартете из Ист-Эгга. Один из мужчин был целиком поглощен разговором с какой-то молоденькой актрисой, а его жена после попыток реагировать на это с насмешливо-высокомерным равнодушием отбросила светские приличия и перешла к фланговым атакам. Время от времени она набегала на него то справа, то слева, сверкая драгоценностями, сама похожая на взбешенный алмаз, и негодующе шипела ему на ухо:

– Ты же обещал, обещал!

Нежелание ехать домой одолевало не только заблудших мужей. Теперь в большом зале оставались двое до неприличия трезвых мужчин со своими донельзя разгневанными женами. Дамы сочувствовали друг другу на слегка повышенных тонах.

– Как только он видит, что я веселюсь, ему сразу хочется домой.

– Никогда в жизни не встречала такого своеволия.

– Мы всегда уходим первыми.

– Мы тоже.

– А нынче мы почти последние, – виновато-покорно возразил один из мужчин. – Оркестр уехал полчаса назад.

Несмотря на полное согласие жен в том, что поведение мужей переходит всякие границы, перебранка закончилась небольшой стычкой, после которой обеих отчаянно упиравшихся дам подхватили под белы руки и утащили куда-то во мрак ночи.

Пока я ждал в холле, когда мне подадут шляпу, открылась дверь библиотеки, и оттуда вышли Джордан Бейкер и Гэтсби. Он что-то взволнованно говорил ей, но тут же обрел прежнюю светскую невозмутимость, как только увидел, что несколько человек направляются к нему, чтобы попрощаться.

Компания Джордан что-то нетерпеливо кричала ей с парадного крыльца, но она задержалась на несколько секунд, чтобы пожать мне руку на прощание.

– Я только что услышала нечто совершенно потрясающее, – прошептала она. – Мы там долго были?

– Ну, около часа.

– Это… просто поразительно, – рассеянно повторила она. – Но я дала слово молчать, и вот – я уже вас дразню… – Она изящно зевнула мне в лицо. – Заходите как-нибудь в гости… Телефон в справочнике… Ищите миссис Сигурни Говард… Это моя тетя…

Последние слова она произнесла почти на бегу, ее загорелая рука небрежно махнула мне на прощанье – и она скрылась среди своих спутников, ждавших ее на крыльце.

Несколько устыдившись того, что мой первый же визит столь затянулся, я подошел к небольшой группе задержавшихся гостей, стоявших рядом с Гэтсби. Я хотел объяснить, что искал его с самого начала вечеринки, и извиниться за то, что не узнал его в саду.

– Не стоит, – добродушно прервал он меня. – Даже и не думайте об этом, старина. – В его непринужденном обращении было не больше фамильярности, чем в ободряющем похлопывании по плечу. – И не забудьте, что завтра в девять утра мы отправляемся в полет на гидроплане.

У него за спиной снова вырос дворецкий.

– Филадельфия на линии, сэр.

– Хорошо, минуту. Скажите, что я уже иду… Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. – Он улыбнулся – и мне вдруг показалось, что есть некая милая многозначительность в том, что я оказался среди последних гостей, словно он хотел этого с самого начала. – Спокойной ночи, старина… Спокойной ночи.

Однако, спускаясь по лестнице, я увидел, что вечер еще не кончился. Метрах в пяти от парадного подъезда в ярком свете десятка автомобильных фар моему взору предстало странное и немного гротескное зрелище. В придорожном кювете, завалившись на левый борт и выставив вверх сиротливо торчавшую правую ось без колеса, лежал новенький двухдверный автомобиль, пару минут назад отъехавший от дома Гэтсби. Острый выступ стены объяснял потерю колеса, и это происшествие привлекло внимание пяти-шести любопытствующих шоферов. Однако, как только они вылезли из машин, образовалась пробка, вызвавшая разноголосое гудение стоявших сзади автомобилей. Продолжавшийся некоторое время яростный рев клаксонов придавал неразберихе на дороге еще большую сумятицу.

Мужчина в длинном пыльнике вылез из покореженной машины и стоял посреди дороги, с веселым изумлением переводя взгляд с машины на колесо и с колеса на зевак.

– Полюбуйтесь! – воскликнул он, словно что-то объясняя. – Прямо в кювет.

Авария вызывала у него безграничное изумление, и я узнал сперва это чувство искреннего удивления, а потом и обладателя этого чувства. Им оказался давешний очкарик из библиотеки Гэтсби.

– Как это случилось?

Он пожал плечами.

– Я вообще не разбираюсь в механизмах, – последовал решительный ответ.

– Но как же это все-таки произошло? Вы что, врезались в стену?

– Да не спрашивайте вы меня, – огрызнулся очкарик, словно умывая руки. – О вождении я знаю очень мало, почти ничего. Вот случилось, и все тут.

– Если вы никудышный водитель, то не пытались бы ехать ночью.

– Но я даже и не пытался! – возмущенно объяснил он. – Никак не пытался.

Стоявшие рядом в ужасе ахнули.

– Вы что, хотите покончить с собой?

– Вам повезло, что вы отделались только колесом! Никудышный водитель, да к тому же и не пытается рулить!

– Ничего вы не понимаете, – объяснил очкарик. – Я вообще не рулил. Там, в машине, еще один остался.

Это заявление вызвало настоящий шок. Все громко ахнули, когда дверца машины начала медленно открываться. Толпа – теперь уже толпа – невольно подалась назад, и, когда дверь полностью распахнулась, воцарилась зловещая тишина. Затем очень медленно, по частям, из разбитой машины выбрался бледный субъект, которого шатало из стороны в сторону, и начал осторожно искать на земле точку опоры, водя туда-сюда огромным лакированным ботинком.

Ослепленный светом фар и сбитый с толку неумолкающим ревом клаксонов, он несколько мгновений неуверенно покачивался, пока не заметил мужчину в пыльнике.

– В чем д-дело? – спокойно поинтересовался он. – Бензин к-кончился?

– Глядите!

С полдюжины пальцев показали на ампутированное колесо: какое-то мгновение он смотрел на него пустым взглядом, а потом задрал голову вверх, словно подозревая, что колесо свалилось с неба.

– Оно отлетело, – объяснил кто-то.

Он кивнул.

– Сперва я даже не з-метил, что мы ос-навились.

Пауза. Затем, сделав глубокий вдох и расправив плечи, он твердым голосом осведомился:

– Кто-нить знает, где тут з-заправка?

По меньшей мере десять человек, которые были немногим трезвее его, стали объяснять ему, что колесо и автомобиль уже ничем между собой не связаны.

– Задним ходом, – предложил он, чуть подумав. – Передачу пер-ключить, и все.

– Но колеса-то нет!

Он задумался.

– Попробовать не повредит, – решил он.

От пронзительного воя клаксонов уже начало закладывать уши, так что я повернулся и прямо через лужайку пошел к дому. По дороге я оглянулся. Яркий диск луны освещал дом Гэтсби, оставляя ночи ее прежнее очарование, хотя смех и музыка уже перестали звучать в саду, все еще расцвеченном иллюминацией. Казалось, что из окон и огромных дверей внезапно заструилась пустота, делая еще более одинокой фигуру хозяина, стоявшего на парадном крыльце с рукой, поднятой в прощальном жесте.

Перечитывая свои записки, я понимаю, что создается впечатление, будто больше всего меня занимали события тех трех вечеров, разделенных интервалами в несколько недель. Напротив, они являлись всего лишь обычными эпизодами того бурного лета и до поры до времени интересовали меня куда меньше, нежели мои личные дела.

Большую часть времени я работал. Ранним утром длинной тенью, обращенной на запад, я спешил по грязновато-серым ущельям деловых кварталов Нью-Йорка в контору под названием «Пробити трест». Я знал по именам других клерков и молодых продавцов облигаций и обедал с ними в полутемных переполненных ресторанчиках, поглощая маленькие свиные сосиски с картофельным пюре и запивая все это кофе. У меня даже случился мимолетный роман с девушкой из Джерси-Сити, которая работала у нас в бухгалтерии, однако ее брат начал метать в мою сторону зловещие взгляды; поэтому, когда она в июле уехала в отпуск, я потихоньку свел наши отношения на нет.

Ужинал я обычно в Йельском клубе (по каким-то причинам эта трапеза являлась самым мрачным эпизодом за весь день), после чего поднимался в библиотеку и где-то в течение часа добросовестно штудировал литературу по инвестициям и страхованию. В клубе всегда сидело несколько заводил и гуляк, но в библиотеку они не заходили, так что работалось мне там хорошо. Потом, если вечер выдавался теплым, я неторопливо шел пешком по Мэдисон-авеню мимо старого отеля «Мюррей Хилл» до Пенсильванского вокзала.

Мне начинал нравиться Нью-Йорк с его стремительными, сулящими самые неожиданные повороты судьбы вечерами, с его ласкающим беспокойный взор нескончаемым калейдоскопом людей и машин. Я любил гулять по Пятой авеню и выискивать в толпе романтично выглядевших женщин, воображая при этом, что через несколько минут я войду в жизнь одной из них, и об этом никто никогда не узнает, и никто никого не упрекнет. Иногда в своих мечтах я провожал их домой в укромные уголки большого города, где они оборачивались и улыбались мне, прежде чем открыть дверь и исчезнуть в теплом полумраке. Иногда в этих колдовских городских сумерках мне становилось невыносимо одиноко, и я чувствовал это одиночество в других – бедных молодых клерках, слонявшихся вдоль сверкающих витрин в ожидании того, когда наступит время ужина в ресторане наедине только с собой, молодых клерках в уличном полумраке, впустую растрачивающих драгоценные мгновения не только этого вечера, но и всей своей жизни.

Примерно в восемь вечера, когда темные мостовые Сороковых улиц в пять рядов кишели таксомоторами, спешащими в сторону «театральной мили», я вновь ощущал внутри себя холодную пустоту. Неясные силуэты склонялись друг к другу в салонах стоявших в пробках такси, я слышал смех в ответ на не услышанные мною шутки, а огоньки зажженных сигарет чертили замысловатые узоры. Воображая, что я тоже тороплюсь туда, где меня ждет веселье, и разделяя их радостное возбуждение, я желал этим незнакомым людям только хорошего.

На какое-то время я потерял Джордан Бейкер из виду, но где-то в середине лета снова встретил ее. Сперва мне льстило появляться с ней в обществе, поскольку она была чемпионкой по гольфу и все ее знали. Потом это ощущение собственной значимости переросло в нечто большее. Не то чтобы я влюбился – я испытывал любопытство пополам с нежной симпатией. За пресыщенно-высокомерным лицом, которое она являла миру, определенно что-то скрывалось – почти всегда показное поведение служит прикрытием чему-то, хотя вначале это не так заметно, – и однажды я выяснил, что именно. Когда мы вместе были на вечеринке в загородном доме в Уорике, она оставила взятую у кого-то машину под дождем с опущенным верхом, а затем солгала, когда об этом зашла речь. И тут я вдруг вспомнил одну историю, которую слышал о ней в гостях у Дейзи и которой тогда не придал особого значения. Когда Джордан впервые участвовала в престижном турнире по гольфу, возник скандал, едва не просочившийся в газеты. Появилось подозрение, что во время полуфинала она сдвинула свой мяч, оказавшийся в проигрышной позиции. Скандал разрастался все больше, но его кое-как замяли. Подносчик клюшек отказался от своего заявления, а второй остававшийся свидетель признал, что вполне мог ошибиться. Это происшествие и ее имя связались воедино в моем сознании.

Джордан Бейкер инстинктивно избегала людей умных и проницательных, и теперь я знал причину этого. Она чувствовала себя увереннее там, где любое отклонение от принятых правил поведения считалось невозможным. Она была неисправимо, патологически лжива и бесчестна. Она терпеть не могла проигрывать, и, учитывая ее нежелание предстать в невыгодном свете, я предположил, что она с младых ногтей в совершенстве овладела искусством выкручиваться из любых ситуаций, дабы взирать на мир с холодной высокомерной улыбкой и одновременно с этим поступать так, чтобы исполнялось все, чего пожелает ее крепкое холеное тело.

Я не очень-то расстраивался по этому поводу. Лживость в женщине не относится к числу тех пороков, за которые следует строго судить. Я немного погрустил, а потом благополучно забыл об этом. Именно в тот вечер у нас произошел любопытный разговор о вождении автомобиля. Поводом стал случай на дороге, когда она проехала мимо группы рабочих так близко, что задела бампером пуговицу на куртке одного из них.

– Вы никудышный водитель! – возмутился я. – Или старайтесь вести поосторожнее, или вообще не садитесь за руль.

– Я и так осторожна.

– Вот уж нет.

– Ну так найдутся осторожнее меня, – беззаботно ответила она.

– А они-то тут при чем?

– Они станут давать мне дорогу, – не унималась она. – Для столкновения нужны две машины.

– А если вам попадется такой же беспечный водитель, как и вы?

– Надеюсь, что не попадется, – ответила она. – Ненавижу беспечных. Именно поэтому вы мне и нравитесь.

Ее серые, прищуренные от солнца глаза неотрывно смотрели на дорогу, но она что-то намеренно изменила в наших отношениях, так что на мгновение мне показалось, что я в нее влюблен. Однако я в некотором роде тугодум, к тому же надо мной довлеет множество моих собственных принципов, которые тормозят мои желания. Я знал одно – перво-наперво мне необходимо разрешить запутанную ситуацию, сложившуюся дома, на Западе. Раз в неделю я писал письма с подписью «Целую. Ник», однако перед моим внутренним взором представала лишь одна картинка: некая девушка играет в теннис, и над ее верхней губой выступают крохотные бисеринки пота. Тем не менее нас связывали ставшие уже почти эфемерными узы, от которых надо было тактично избавиться, прежде чем я с полным основанием мог считать себя совершенно свободным.

Каждый из нас втайне считает себя обладателем хотя бы одной основополагающей добродетели, и признаюсь: я один из немногих честных людей, которых когда-либо знал.

Глава 4

По утрам в воскресенье, когда в прибрежных деревнях звонили колокола, светские львы и львицы возвращались в дом Гэтсби и ослепительно блистали на просторных лужайках.

– Он бутлегер, – говорили молодые дамы, непринужденно двигаясь между подносами с коктейлями и корзинами с цветами. – Когда-то он убил человека, который узнал, что он – племянник фон Гинденбурга и троюродный брат дьявола. Подай мне розу, дорогуша, и плесни-ка чуть-чуть вон в тот хрустальный бокал.

Какое-то время я записывал на полях расписания пригородных поездов имена и фамилии тех, кто тем летом приезжал в дом Гэтсби. Оно давным-давно устарело, бумага истерлась на сгибах, но еще можно прочесть надпись «Действует с 5 июля 1922». Я до сих пор разбираю выцветшие строчки с именами, и по ним легче, чем по моим абстрактным рассуждениям, составить представление о тех, кто пользовался гостеприимством Гэтсби и воздавал ему дань уважения, ничего о нем не зная.

Итак, из Ист-Эгга приезжали семейства Честера Беккера и Личи, а также некий Бансен, которого я знал по университету, и доктор Уэбстер Сивет, который в прошлом году утонул где-то в штате Мэн. Частенько наезжали Хорнбимы, Вольтеры и целый клан Блэкбаков, которые всегда забивались в угол и принюхивались ко всем проходившим мимо, словно козы в загоне. Бывали там Исмеи и Кристи (точнее, Губерт Ауэрбах и жена мистера Кристи) плюс Эдгар Бивер, который, как говорят, совершенно поседел всего за один зимний день, причем безо всякой веской причины.

Кларенс Эндайв был, насколько я помню, из Ист-Эгга. Он приехал лишь однажды в ослепительно белых бриджах и подрался в саду с каким-то бездельником по имени Этти. Из отдаленных районов Лонг-Айленда наведывались семейства Чидлов и Шредеров, а также Стонуолл Джексон Эбрамс (родом из Джорджии) вкупе с Фишгардами и семейством Рипли Снелла. Снелл был там за три дня до того, как попал в тюрьму, и напился так, что рухнул на подъездную дорожку, где миссис Улисс Суэтт проехалась своим авто по его правой руке. Дэнси также приезжали вместе с С. Б. Уайтбейтом, которому было под семьдесят; частенько навещали этот гостеприимный дом и Морис Флинк, и семья Хаммерхедов, и импортер табака Белуга со своими девицами.

Из Уэст-Эгга приезжали Поулы и Малреди, а также Сесил Роубак и Сесил Шён, сенатор Гулик и Ньютон Оркид, владелец компании «Филмз пар экселанс», Экхауст и Клайд Коэн, Дон Шварц-младший и Артур Маккарти. Все они так или иначе имели отношение к миру кино. Плюс к тому Кэтлипы, Бемберги и Эрл Малдун, брат того самого Малдуна, который впоследствии задушил свою жену. Туда наведывались владелец рекламного агентства Да Фонтано, Эд Легрос, Джеймс Феррет по кличке Сучок, Де Джонги и Эрнест Лилли. Они приезжали, чтобы сыграть по-крупному, и когда Феррет принимался бродить по саду, это означало, что он проигрался и назавтра компании «Ассошиэйтед трэкшн» предстоит искусно лавировать на бирже, чтобы ее акции поднялись в цене.

Некто по фамилии Клипспрингер наезжал так часто и оставался так надолго, что получил кличку Постоялец, поскольку, как я подозреваю, своего жилья у него не было. Из театральных деятелей здесь бывали Гас Уэйз, Хорас О’Донован, Лестер Майер, Джордж Дакуид и Фрэнсис Булл. Из Нью-Йорка также наведывались Кромы, Бэкхиссоны, Денникеры, Рассел Бетти и семья Корриганов, семейства Келлехеров, Дьюаров и Скалли, С. Белчер, семья Смирков и молодые Куинны (сейчас они в разводе), а также Генри Пальметто, который покончил с собой, бросившись под поезд подземки на станции «Таймс-сквер».

Бенни Макленнан постоянно приезжал с четырьмя девицами. Девицы эти всегда были разные, но они так походили друг на друга, что неизбежно казалось, что раньше они уже тут бывали. Имен их я не помню – одну, по-моему, звали Жаклин, других, кажется, Консуэла или Глория, или Джуди, или Джун. Фамилии их представляли собой ласкающие слух названия цветов или месяцев, однако же иногда называли громкие фамилии промышленных или финансовых магнатов, и если вы проявляли настойчивость, то они по секрету признавались, что являются их кузинами или еще какими-то родственницами.

В дополнение ко всему я припоминаю, что по меньшей мере однажды я встретил там Фаустину О’Брайен, а кроме нее – сестер Бедекер, молодого Брюэра, потерявшего на войне нос, мистера Альбруксбергера и его невесту мисс Хааг, Ардиту Фицпитерс и мистера П. Джуэтта, некогда стоявшего во главе Американского легиона, и мисс Клаудию Хип со своим спутником, официально считавшимся ее шофером, и принца какого-то королевства, которого мы прозвали Герцогом, чье имя я давно позабыл, если вообще знал его.

Все эти люди приезжали в дом Гэтсби тем летом.

Как-то в конце июля, часов в девять утра, к моему дому, подпрыгивая на ухабах подъездной дорожки, подкатил роскошный автомобиль Гэтсби и огласил тишину мелодичным гудком клаксона. Это был его первый визит ко мне, хотя до этого я дважды побывал на его вечеринках, летал вместе с ним на гидроплане и, поддавшись его настойчивым уговорам, довольно часто загорал на его пляже.

– Доброе утро, старина. Мы условились нынче вместе пообедать, и я решил за вами заехать.

Он сидел в машине, небрежно облокотившись о приборную панель и слегка раскачиваясь из стороны в сторону. В его движениях ощущалась некая свобода, свойственная, пожалуй, только американцам. Подобная манера, на мой взгляд, обусловлена тем, что человек не занимался работой, связанной с поднятием тяжестей, а в детстве его не заставляли сидеть прямо; добавьте к этому довольно своеобразную грацию наших спортивных игр – нервных и динамичных. У Гэтсби это проявлялось в беспокойстве, постоянно пробивавшемся сквозь светскую сдержанность его поведения. Он ни секунды не мог пребывать в неподвижности – то притопывал ногой, то нетерпеливо сжимал и разжимал кулак.

Он заметил, что я с восхищением разглядываю автомобиль.

– Хороша, верно, старина? – Он спрыгнул на землю, чтобы я мог получше рассмотреть машину. – Вы ее раньше видели?

Я видел ее. Ее все видели. Она играла сочно-кремовой покраской и сверкала хромом и никелем. Во всю ее невообразимую длину горделиво выстроились отделения для шляп, закусок и инструментов; причудливо изогнутые ветровое и боковые стекла дробили солнце на мириады слепящих зайчиков. Мы расположились в оранжерее зеленой кожи за рядами стеклянных створок и зеркал и поехали в Нью-Йорк.

За последний месяц я разговаривал с ним пять-шесть раз и, к своему удивлению, обнаружил, что сказать ему было практически нечего. Так что мое первое впечатление о нем как о загадочной и значительной личности постепенно улетучилось, и он стал просто владельцем находившегося по соседству роскошного особняка, время от времени превращавшегося в огромную ресторацию.

Да тут еще эта непонятная поездка. Не успели мы доехать до Уэст-Эгга, как он начал обрывать на полуслове свои изысканно построенные фразы и в нерешительности похлопывать себя по колену, обтянутому светло-коричневыми костюмными брюками.

– Послушайте, старина, что вы все-таки обо мне думаете? – вдруг огорошил он меня вопросом.

Придя в легкое замешательство, я принялся отвечать расхожими штампами, которые и служат ответами на подобные вопросы.

– Так вот, я расскажу вам о своей жизни, – прервал он меня. – Я не хочу, чтобы у вас сложилось обо мне превратное мнение, основанное на услышанных сплетнях и небылицах.

Выходит, он знал о странных обвинениях, придававших особый привкус приглушенным разговорам на его вечеринках.

– Расскажу все как на духу. – Он вдруг поднял правую руку, словно призывая кару небесную немного подождать. – Я – единственный отпрыск богатого семейства Среднего Запада, остальные его члены уже отошли в мир иной. Вырос я в Америке, но учился в Оксфорде, поскольку все мои предки получали образование именно там. Это семейная традиция.

Он искоса посмотрел на меня – и тут-то я понял, откуда у Джордан Бейкер такая уверенность в том, что он лжец. Слова «учился в Оксфорде» он произнес скороговоркой, едва не глотая их, чуть ли не давясь ими, словно они причиняли ему какое-то беспокойство. И эта неуверенность перечеркивала все им сказанное, наводя меня на мысль, что в его прошлом все-таки есть какие-то темные пятна.

– А откуда со Среднего Запада? – вскользь поинтересовался я.

– Из Сан-Франциско.

– Ах вот как…

– Все мои родственники умерли, и я унаследовал большое состояние.

Его голос сделался напыщенно-скорбным, словно до сих пор его одолевали воспоминания о безвременно отошедшем в небытие клане Гэтсби. Я было решил, что он меня разыгрывает, но один-единственный взгляд на него убедил меня в обратном.

– После этого я жил, как молодой раджа, в европейских столицах – в Париже, Венеции, Риме, – собирая драгоценные камни, преимущественно рубины, охотился на крупного зверя, немного рисовал – так, для себя – и пытался забыть нечто очень печальное, что произошло со мной много лет назад.

Усилием воли я подавил в себе язвительный смех. Все его фразы были настолько ходульными, что создавалось впечатление, будто передо мной некий кукольный персонаж в тюрбане, у которого изо всех дыр сыплются опилки, в то время как он преследует тигра в Булонском лесу.

– Потом разразилась война, старина. Я воспринял ее с облегчением, и мне очень хотелось погибнуть, но смерть обходила меня стороной, словно заколдованного. Я начал воевать в чине старшего лейтенанта. В Аргоннском лесу я с двумя пулеметными полуротами вырвался так далеко вперед, что на обоих флангах у нас образовались разрывы метров по шестьсот, где пехота продвинуться не смогла. Мы удерживали позиции двое суток, сто тридцать человек с шестнадцатью «льюисами», и когда наконец пехоте удалось прорваться нам на выручку, среди гор вражеских трупов по нашивкам убитых установили, что нас пытались отбросить три немецкие дивизии. Меня повысили до майора, и я получил награды от всех союзных держав – даже от Черногории, крохотной Черногории на берегу Адриатики!

Крохотной Черногории! Эти слова он произнес с подъемом и, улыбнувшись, кивнул. Его улыбка словно включала в себя бурную историю Черногории и выражала солидарность с мужественной борьбой ее маленького, гордого народа. Она выражала понимание всех политических предпосылок, послуживших причиной для вручения этого скромного, но чистосердечного дара. Мое недоверие сменилось восхищением; я как будто наскоро перелистал десяток журналов.

Он полез в карман, и в мою ладонь упал кусочек металла на шелковой ленте.

– Это та самая награда от Черногории.

К моему удивлению, она выглядела как настоящая. На аверсе я прочел круговую надпись: «Ordery di Danilo. Montenegro, Nicolas Rex».

– Переверните.

«Майору Джею Гэтсби, – прочел я на реверсе. – За исключительную доблесть».

– Вот еще одна вещица, которая всегда при мне. На память об Оксфорде. Снято во внутреннем дворе Тринити-Колледжа. Слева от меня – нынешний граф Донкастер.

На фотографии шестеро молодых людей в блейзерах непринужденно улыбались в объектив, стоя под высокой аркой, за которой виднелись многочисленные шпили. Одним из них был Гэтсби с крикетной битой в руке. На фото он выглядел моложе, но не намного.

Значит, все это было правдой. Я представил себе тигровые шкуры, украшавшие его палаццо на Большом канале в Венеции; ясно увидел, как он открывает ларец с рубинами, чтобы их темно-багряное сияние ненадолго уняло неотступную боль в его разбитом сердце.

– У меня к вам нынче будет огромная просьба, – сказал он, с видимым удовлетворением пряча свои сувениры в карманы, – поэтому я решил, что вам следует кое-что обо мне знать. Мне не хотелось, чтобы вы считали меня очередным ничтожеством. Видите ли, я, как правило, оказываюсь в окружении незнакомых мне людей, поскольку я скитаюсь с места на место, пытаясь забыть печальную историю, случившуюся со мной много лет назад. – Он на мгновение умолк. – Сегодня вы ее услышите.

– За обедом?

– Нет, чуть позже. Я случайно узнал, что вы пригласили мисс Бейкер на чай.

– Вы хотите сказать, что влюблены в мисс Бейкер?

– Нет, старина, отнюдь нет. Однако мисс Бейкер любезно согласилась поговорить с вами об одном деле.

Я понятия не имел, в чем может заключаться это самое «дело», и ощутил скорее раздражение, нежели любопытство. Я приглашал Джордан на чай не для того, чтобы обсуждать мистера Джея Гэтсби и его дела. Я был уверен, что его просьба окажется совершенно фантастической, и пожалел о том, что в свое время вообще согласился ступить на его лужайку, переполненную гостями.

Больше он не произнес ни слова. По мере нашего приближения к городу к нему возвращалась холодная корректность. Мы проехали Порт-Рузвельт, где нам на минуту открылись стоявшие на рейде океанские лайнеры с красными полосами на трубах и бортах, после чего помчались по мощенным булыжником улицам трущоб мимо темных салунов конца девятнадцатого века с облупившейся позолотой на вывесках. Затем по обе стороны дороги потянулась долина шлака, и я мельком увидел миссис Уилсон, надрывавшуюся у ручного насоса бензоколонки.

Рассекая воздух, словно крыльями, широким бампером, мы с ходу проскочили половину Астории – однако лишь половину, поскольку не успели мы оказаться среди частокола опорных свай нью-йоркской надземки, как я услышал знакомое тарахтенье мотоцикла, и с нами поравнялся рассерженный полицейский.

– Все в порядке, старина! – прокричал Гэтсби.

Мы остановились. Достав из бумажника какую-то белую карточку, Гэтсби помахал ею перед лицом полисмена.

– Вопросов нет, – кивнул патрульный, вскинув руку к козырьку. – В следующий раз узнаю вашу машину, мистер Гэтсби. Прошу извинить.

– Что это вы ему показали? – поинтересовался я. – Фотографию из Оксфорда?

– Мне как-то довелось оказать услугу начальнику полицейского управления, и теперь каждый год он присылает мне открытку к Рождеству.

За огромным мостом, сквозь фигурные фермы которого пробивалось солнце, играя мириадами зайчиков на стеклах мчавшихся машин, лежал исполинский город, словно выраставший прямо из воды нагромождением сахарно-белых бастионов и башен, воздвигнутых с нерушимой верой в то, что деньги не пахнут. Глядя на город с моста Куинсборо, всегда видишь его словно впервые, и он всегда, словно в первый раз, сулит тебе все тайны и красоты мира.

Мимо нас проехал катафалк, утопавший в цветах, за ним – два черных экипажа с задернутыми шторками и несколько менее мрачных повозок. Родные и близкие смотрели на нас скорбными взглядами; короткая верхняя губа выдавала в них выходцев из Юго-Восточной Европы. Я порадовался, что вид роскошного авто Гэтсби хоть немного скрасит их печальный выходной. Когда мы пересекали остров Блэкуэлл, нас обогнал лимузин, который вел белый шофер, а сзади сидели трое разодетых по последней моде негров, два парня гангстерского вида и девица. Я расхохотался, когда они, сверкнув белками, покосились на нас ревниво-высокомерными взглядами.

«Теперь всякое может случиться, коль скоро мы проехали этот мост, – подумал я, – что угодно и с кем угодно…»

Даже с Гэтсби – и этому никто особо не удивится.

Бурлящий нью-йоркский полдень. Мы встретились с Гэтсби в прохладном погребке на Сорок второй улице, чтобы пообедать. Часто моргая, дабы привыкнуть к полумраку подвальчика после залитой солнцем улицы, я разглядел его в вестибюле. Он разговаривал с каким-то человеком.

– Мистер Каррауэй, позвольте вам представить – мой друг мистер Вольфсхайм.

Небольшого роста еврей с приплюснутым носом поднял огромную голову и уставился на меня пучками волос, пышно выбивавшихся из его ноздрей. Через пару мгновений мне удалось разглядеть в полутьме его крохотные глазки.

– Я только раз взглянул на него, – произнес мистер Вольфсхайм, крепко пожимая мне руку, – и что бы вы думали, я сделал?

– Что? – вежливо осведомился я.

Однако он явно обращался не ко мне, поскольку выпустил мою руку и вперился в Гэтсби своим колоритным носом.

– Я передал деньги Кацпо и сказал: «Ладно, Кацпо, только не плати ему ни цента, пока он не заткнется». И он так сразу и заткнулся.

Гэтсби взял нас под руки и повел в ресторан. Мистер Вольфсхайм проглотил новую фразу, которую он было начал, и впал в какую-то сомнамбулическую задумчивость.

– Виски с содовой и льдом? – спросил метрдотель.

– Прекрасный здесь ресторанчик, – произнес мистер Вольфсхайм, разглядывая пресвитерианских нимф на потолке. – Однако мне больше нравится заведение напротив!

– Да, со льдом и содовой, – сказал Гэтсби метрдотелю и повернулся к мистеру Вольфсхайму: – Там слишком душно.

– Душно и тесно – это да, – согласился мистер Вольфсхайм. – Но зато сколько воспоминаний…

– А что это за заведение? – поинтересовался я.

– Старый «Метрополь».

– Старый «Метрополь», – печально протянул мистер Вольфсхайм. – Полный лиц, давно ушедших. Полный друзей, что никогда не вернутся. Сколько буду жив, не забуду ночь, когда там застрелили Рози Розенталя. Мы сидели за столом вшестером, и Рози ел и пил от души. Уже где-то под утро к нему подходит официант и с такой странной улыбочкой говорит, что вас там просят на разговорчик. Ладно, иду, отвечает Рози и начинает вставать, так я его сажаю обратно на стул и говорю: «Если им нужен разговорчик, так пусть эти ублюдки идут сюда, а ты, Рози, и не думай никуда идти, так я тебе говорю». Время подходило к четырем утра, и если бы не жалюзи, то было бы уже светло.

– И он пошел? – простодушно спросил я.

– Конечно, пошел! – Нос мистера Вольфсхайма негодующе дернулся в мою сторону. – У самой двери он обернулся и говорит: «Пусть официант не уносит мой кофе». Потом он вышел на тротуар и получил три пули в брюхо. А те умчались прочь.

– Четверо из них угодили на электрический стул, – заметил я, вспомнив этот известный случай.

– Пятеро, если считать Беккера. – Его ноздри раздулись, выказав заинтересованность. – Я так понимаю, что вы ищете деловые… гм… контакты…

Переход одной фразы в другую просто ошарашил меня, но тут вмешался Гэтсби.

– Нет-нет! – воскликнул он. – Это не тот, о ком вы подумали.

– Разве нет? – огорчился мистер Вольфсхайм.

– Это просто мой друг. Я же говорил вам, что это дело мы обсудим в другой раз.

– Прощенья просим, – буркнул мистер Вольфсхайм. – Я вас с кем-то спутал.

Подали сочное рагу, и мистер Вольфсхайм, вмиг позабыв о сентиментальной атмосфере старого «Метрополя», с яростной утонченностью принялся за еду. В то же время он медленно обводил глазами зал и закончил осмотр, бросив взгляд на сидевших у него за спиной. Я подумал, что, не будь нас рядом, он непременно заглянул бы и под стол.

– Послушайте, старина, – произнес Гэтсби, наклонившись ко мне, – я, случаем, не рассердил вас нынче утром в машине?

Снова появилась его обезоруживающая улыбка, но на сей раз я устоял перед ней.

– Не люблю тайн, – ответил я, – и не понимаю, почему бы вам откровенно не сказать мне, чего вы хотите. Зачем действовать через мисс Бейкер?

– О, здесь решительно нечего понимать, – заверил он меня. – Мисс Бейкер, как вы знаете, известная спортсменка, и она никогда не ввяжется во что-то предосудительное.

Он вдруг взглянул на часы, вскочил и стремительно выбежал из зала, оставив меня наедине с мистером Вольфсхаймом.

– Ему надо позвонить по телефону, – заметил тот, проводив Гэтсби взглядом. – Прекрасный парень, верно? Красавец и настоящий джентльмен.

– Да-да.

– Окончил Оксфорд.

– Вот как!

– Он учился в Оксфордском колледже в Англии. Вы знаете Оксфордский колледж?

– Да, слышал о таком.

– Это один из самых известных колледжей в мире.

– А вы давно знаете Гэтсби? – поинтересовался я.

– Несколько лет, – с довольным видом ответил он. – Я имел удовольствие познакомиться с ним сразу после войны. Поговорив с ним какой-то час, я сразу понял, что передо мной прекрасно воспитанный человек. И я сказал себе: вот такого человека можно пригласить к себе домой и познакомить с матерью и сестрой. – Он помолчал. – Я вижу, вы смотрите на мои запонки.

Я не смотрел на них, но теперь взглянул. Они были сделаны из кусочков слоновой кости, своей формой что-то смутно напоминавших.

– Лучшие образцы человеческих коренных зубов, – просветил он меня.

– Надо же! – Я присмотрелся поближе. – Интересная задумка.

– Да уж. – Он поддернул манжеты, спрятав их под рукавами пиджака. – Гэтсби очень щепетилен в отношении женщин. Он никогда не посмотрит на жену друга.

Когда объект этого безграничного доверия вернулся к столику и сел, мистер Вольфсхайм залпом выпил кофе и поднялся.

– Благодарю за угощение, – сказал он. – Должен оставить ваше общество, молодые люди, дабы не злоупотреблять вашим гостеприимством.

– Не торопитесь, Мейер! – запротестовал Гэтсби, впрочем, без особого энтузиазма.

Мистер Вольфсхайм поднял руку, словно благословляя нас.

– Вы очень любезны, но в моем возрасте свои заботы, – торжественно произнес он. – Посидите, поговорите о спорте, о молодых дамах, о… – Он описал воображаемую тему разговора еще одним взмахом руки. – А мне уже пятьдесят, так что не смею более докучать вам своим присутствием.

Когда он жал нам руки и поворачивался, чтобы уйти, его нос трагически подрагивал. Я стал вспоминать, не обидел ли я его каким-то неосторожным словом.

– Иногда он становится очень сентиментальным, – объяснил Гэтсби. – Сегодня на него нашла ностальгия. Он достаточно известная в Нью-Йорке фигура – в некотором роде бродвейская знаменитость.

– Он что, актер?

– Нет.

– Зубной врач?

– Мейер Вольфсхайм? Нет, он игрок и букмекер. – Гэтсби задумался, словно что-то взвешивая, а потом добавил ледяным тоном: – Это именно он приложил руку к скандалу с «Мировой серией» в 1919 году.

– К скандалу с «Мировой серией»? – остолбенело повторил я.

Его слова повергли меня в шок. Я, конечно, помнил, что в 1919 году результаты игр «Мировой серии» стали итогом череды договорных матчей, но тогда я думал, что все это произошло как бы само по себе и венчало собой целую цепь событий. Мне бы и в голову не пришло, что один-единственный субъект мог обвести вокруг пальца пятьдесят миллионов человек с целеустремленностью взломщика, вскрывшего сейф.

– Как ему это удалось? – спросил я после минутной паузы.

– Он просто воспользовался представившейся возможностью.

– Почему же он не в тюрьме?

– Не было веских доказательств, старина. Он очень хитер и изворотлив.

Я настоял на том, чтобы заплатить по счету. Когда официант принес сдачу, я заметил Тома Бьюкенена в противоположном конце переполненного зала.

– Пойдемте со мной на минутку, – попросил я Гэтсби. – Мне надо кое с кем поздороваться.

Увидев нас, Том вскочил из-за стола и двинулся нам навстречу.

– Ты куда запропастился? – с жаром спросил он. – Дейзи просто вне себя, ведь ты даже не звонишь!

– Позвольте представить… Мистер Гэтсби… Мистер Бьюкенен…

Они обменялись дежурным рукопожатием, и лицо Гэтсби приняло неведомое мне напряженно-смущенное выражение.

– Как жизнь, как дела? – не унимался Том. – Каким ветром тебя сюда занесло?

– Я здесь обедал с мистером Гэтсби.

Я повернулся к мистеру Гэтсби, но тот как сквозь землю провалился.

Как-то раз, в октябре тысяча девятьсот семнадцатого года (начала свой рассказ Джордан Бейкер ближе к вечеру того же дня, сидя подчеркнуто прямо на стуле с прямой спинкой в чайном павильоне отеля «Плаза»), я просто так бродила по городу, то и дело сворачивая с тротуаров на газон и обратно. На газоне мне нравилось больше, поскольку на мне были английские туфли с резиновыми шипованными подошвами, которые упруго вминались в мягкую землю. В тот день я решила обновить клетчатую юбку, которая развевалась на ветру, и всякий раз, когда ветер парусил ее, все красно-бело-синие флаги на фасадах домов разворачивались и неодобрительно щелкали и трещали.

Дом Дейзи Фей выделялся среди других самым большим флагом и самой широкой лужайкой. Ей тогда было восемнадцать (она на два года старше меня), и ни одна девушка в Луисвилле не пользовалась таким потрясающим успехом, как она. Она одевалась во все белое и ездила в маленьком белом родстере; в их доме день-деньской звонил телефон, и восторженные молодые офицеры добивались привилегии провести вечер в ее обществе: «Когда угодно, хоть на часок!»

Когда я в то утро оказалась напротив ее дома, родстер стоял на обочине. В нем сидела Дейзи с каким-то лейтенантом, которого я раньше никогда не видела. Они были так поглощены друг другом, что она не заметила меня, пока я не подошла почти вплотную.

– Привет, Джордан, – неожиданно сказала она. – Подойди к нам, пожалуйста.

Я была польщена тем, что она заговорила первой, поскольку из всех девушек старше меня она мне импонировала больше всего. Она спросила, пойду ли я нынче в Красный Крест свертывать бинты. Я ответила, что да. Ну, тогда не могла бы я передать, что она не сможет прийти? Когда она говорила, офицер смотрел на нее таким взглядом, о каком любая девушка может только мечтать. Мне все это показалось очень романтичным, поэтому я и запомнила тот случай. Звали ее кавалера Джей Гэтсби, и после этого я не видела его четыре с лишним года – даже когда мы встретились с ним на Лонг-Айленде, мне и в голову не пришло, что это тот самый молодой офицер.

Это произошло в девятьсот семнадцатом. На следующий год у меня появились свои ухажеры, я начала участвовать в соревнованиях, так что с Дейзи мы виделись не очень часто. Она встречалась с молодыми людьми чуть постарше, если вообще с кем-либо встречалась. О ней ползли какие-то дикие слухи: будто бы мать застала ее, когда она зимним вечером укладывала чемодан, чтобы отправиться в Нью-Йорк и проститься с каким-то военным, отбывавшим на фронт в Европу. Никуда ее, разумеется, не пустили, но после этого она несколько недель вообще не разговаривала ни с кем из родни. С военными она больше не встречалась, а переключилась на близоруких молодых людей с плоскостопием, непригодных к армейской службе.

К осени девятьсот восемнадцатого года она вновь обрела свою прежнюю веселость и жизнерадостность. Вскоре после Перемирия 11 ноября состоялся ее первый выход в большой свет, а в феврале пошли разговоры о ее помолвке с каким-то молодым человеком из Нового Орлеана. В июне она вышла замуж за чикагца Тома Бьюкенена, причем свадьбу сыграли с таким блеском и размахом, каких Луисвилл никогда не видывал. Он прибыл с сотней гостей в четырех специально арендованных вагонах, снял целый этаж в отеле «Зельбах», а за день до брачной церемонии преподнес ей жемчужное ожерелье стоимостью в триста пятьдесят тысяч долларов.

Я была подружкой невесты. Зайдя к ней в комнату за полчаса до свадебного застолья, я увидела ее лежащей на кровати, прекрасной, как июньская ночь, в ее убранном цветами платье – и пьяной в стельку. В одной руке она держала бутылку белого вина, в другой – какое-то письмо.

– П-здравь м-меня, – пролепетала она. – Никогда раньше не пила, а счас до чего ж здорово!

Я перепугалась, честно говорю вам, я никогда не видела девушку в таком состоянии.

– Вот, дор-рогуша. – Она пошарила в мусорной корзине, стоявшей на кровати, и вытащила оттуда жемчужное ожерелье. – Отнеси его вниз и в-верни за-кон-ному в-лдельцу. Да скаж-жи там всем, что Дейзи пер-редумала. Вот так! Дей-зи пер-редумала!

Она заплакала; нет, зарыдала в голос. Я пулей вылетела из комнаты, разыскала служанку ее матери, после чего мы закрылись на ключ и затолкали Дейзи в холодную ванну. Она буквально вцепилась в письмо и так и сидела с ним в ванне, скомкав его в мокрый шарик. Она лишь тогда позволила мне положить его в мыльницу, когда увидела, что бумага расползается, как снежные хлопья.

Но больше она ни слова не сказала. Мы дали ей понюхать нашатыря, положили лед на голову и снова втиснули ее в платье. Через полчаса, когда мы вышли из комнаты, ожерелье красовалось у нее на шее, и инцидент можно было считать исчерпанным. Назавтра в пять вечера она как ни в чем не бывало обвенчалась с Томом Бьюкененом и уехала на три месяца в свадебное путешествие по южным морям.

Я встретила их в Санта-Барбаре, когда они уже вернулись, и поймала себя на мысли, что никогда не видела женщины, столь безумно влюбленной в своего мужа. Если он хоть на минуту выходил из комнаты, она начинала беспокойно озираться и спрашивать: «А где же Том?» Она успокаивалась лишь тогда, когда он появлялся в дверях. Она часами сидела на пляже, держа его голову у себя на коленях, нежно массируя ему веки и глядя на него с невообразимым обожанием. Это было столь трогательное зрелище, что так и хотелось тайком прыснуть в кулак, завидуя при этом их счастью. Это было в августе. Через неделю после моего отъезда из Санта-Барбары Том как-то ночью врезался в фургон на Вентура-роуд, при этом у него отлетело переднее колесо. Ехавшая с ним девица тоже попала в газеты, потому что сломала руку – она оказалась одной из горничных гостиницы «Санта-Барбара».

В апреле следующего года Дейзи родила дочку, после чего они на год уехали во Францию. Как-то весной я встретила их в Каннах, чуть позже – в Довиле, а потом они вернулись в Чикаго и там обосновались. Вы сами знаете, как ее любили в Чикаго. Они вращались в тамошнем свете, среди разгульной золотой молодежи, но ей удалось сохранить совершенно незапятнанную репутацию. Возможно, потому, что она не пьет. Это огромное преимущество – оставаться трезвым в пьяной компании. Никому ничего не сболтнешь, а если и вздумается пошалить, то всегда можно выбрать момент, когда все напились до такой степени, что тебя просто не замечают и всем все равно. Скорее всего, Дейзи никогда не крутила романы на стороне, однако в ее голосе иногда проскальзывает что-то такое…

Так вот, месяца полтора назад она впервые за много лет вновь услышала фамилию Гэтсби. Это было как раз тогда, когда я вас спросила – помните? – знаком ли вам Гэтсби из Уэст-Эгга. После того как вы уехали домой, она вошла ко мне в комнату, разбудила меня и спросила: «Что это за Гэтсби?» Когда я спросонья описала его, она престранным голосом сказала, что это, должно быть, человек, которого она в свое время знала. И только тогда я поняла, что Гэтсби и молодой офицер в ее белом родстере – один и тот же человек.

Когда Джордан Бейкер закончила свою историю, мы уже с полчаса как вышли из «Плазы» и ехали по Центральному парку в открытом экипаже. Солнце закатилось за небоскребы Западных Пятидесятых улиц, где жили кинозвезды, и в жарких сумерках звенели веселые голоса девчушек, распевавших песенку:

Арабский шейх – да, это я,

Мне отдана любовь твоя,

Когда ты спишь – а я хитер! —

Я прокрадусь к тебе в шатер…

– Какое странное совпадение, – задумчиво проговорил я.

– Никакое это не совпадение.

– Почему же?

– Да потому что Гэтсби специально купил этот дом, чтобы быть рядом с Дейзи – только бухту переплыть.

Значит, в ту июньскую ночь он простирал руки не только к звездам. Он вдруг предстал передо мной живым человеком, освободившись от кокона своего напускного великолепия.

– Он просил узнать, – продолжала Джордан, – не могли бы вы как-нибудь днем пригласить Дейзи к себе, а потом позволить ему заглянуть к вам, словно случайно.

Непритязательность и скромность этой просьбы потрясли меня. Он ждал пять лет и купил особняк, где щедро раздавал сияние звезд ничтожной мошкаре, – и все только для того, чтобы однажды днем «словно случайно заглянуть» в гости к незнакомому человеку.

– И мне надлежало все это узнать, прежде чем он смог бы обратиться ко мне с такой пустяковой просьбой?

– Он боится и стесняется, потому что так долго ждал. Ему кажется, что вы можете оскорбиться. Видите ли, под всей его светскостью скрывается неотесанный простолюдин.

Что-то тут было не так.

– А почему он не попросил вас устроить встречу?

– Он хочет, чтобы она увидела его особняк, – объяснила Джордан. – А ваш дом как раз по соседству.

– Ах вот как!

– Мне кажется, он все время надеялся, что она как-нибудь случайно окажется у него на вечеринке, – продолжала Джордан, – но этого так и не произошло. Тогда он принялся как бы между прочим расспрашивать о ее знакомых, и я оказалась первой, кого он нашел. И в тот самый вечер, когда уже начались танцы, он послал за мной дворецкого. Знали бы вы, как тщательно он готовился к нашему разговору. Разумеется, я тут же предложила организовать приватный обед в Нью-Йорке, но он отказался. «Я не хочу совершать ничего предосудительного, – твердил он. – Я просто хочу встретиться с ней где-то по соседству». Когда я сказала, что вы с Томом давние приятели и даже родственники, он хотел отказаться от этого плана. О Томе он знает немного, хотя утверждает, что многие годы выписывал чикагские газеты в надежде увидеть там упоминание о Дейзи.

Стемнело, и когда мы нырнули под маленький мостик, я обнял Джордан за загорелое плечо, слегка притянул к себе и пригласил ее на ужин. Мне вдруг захотелось думать не о Дейзи и Гэтсби, а об этой чистой, самоуверенной, ограниченной особе, скептически относившейся к окружающему миру, которая небрежно откинулась на мою руку. В голове у меня застучала навязчивая фраза: «Ты или охотник, или добыча, или действуешь, или устало ждешь своего часа».

– А Дейзи надо тоже иметь какую-то отдушину, – тихо промолвила Джордан.

– Сама-то она хочет увидеться с Гэтсби?

– Она не должна ничего знать. Гэтсби просил. От вас требуется лишь пригласить ее на чай.

Мы проехали по темной аллее, и вдали бледными квадратами засветились фасады домов на Пятьдесят девятой улице. В отличие от Гэтсби и Тома Бьюкенена, у меня не было дамы сердца, чей эфемерный образ парил бы среди темных карнизов и слепящих огней реклам, так что я крепче обнял девушку, сидевшую рядом. Ее бледные губы насмешливо улыбнулись мне, и я притянул ее еще ближе к своему лицу.

Глава 5

Когда я уже за полночь вернулся к себе в Уэст-Эгг, я на какое-то мгновение перепугался, что у меня горит дом. В два часа ночи вся оконечность полуострова полыхала огнем, который каким-то потусторонним светом выхватывал из темноты заросли кустарника и причудливо змеился в придорожных проводах. Повернув за угол, я увидел, что это особняк Гэтсби сияет огнями от чердака до подвала.

Сначала я решил, что там опять вечеринка, и развеселившиеся гости разбежались по всему дому, играя в прятки или в «сардинки». Однако оттуда не доносилось ни звука. Лишь ветер шумел в листве деревьев, раскачивая их ветви, задевавшие провода, так что огни то гасли, то зажигались вновь, словно дом подмигивал ночной тьме. Когда мое такси с ревом уехало, я увидел Гэтсби, шедшего ко мне прямо по своей лужайке.

– Ваш дом похож на Всемирную выставку, – сказал я.

– Правда? – Он рассеянно оглянулся. – Я просто так прошелся по комнатам. Поедемте на Кони-Айленд, старина. В моем авто.

– Да поздно уже…

– Ну, тогда давайте окунемся в бассейне, а? Я за все лето так и не удосужился там поплавать.

– Спасибо, но мне пора спать.

– Ну ладно.

Он ждал продолжения разговора, глядя на меня с плохо скрываемым нетерпением.

– Я говорил с мисс Бейкер, – начал я, чуть помедлив. – Я завтра же позвоню Дейзи и приглашу ее к себе на чай.

– О, замечательно, – небрежно обронил он. – Я очень бы не хотел вас обременять.

– Когда вам будем удобно?

– А когда будет удобно вам? – тотчас же поправил он меня. – Вы же понимаете, что я не хочу вас обременять.

– Как насчет послезавтра?

Он на мгновение задумался. Затем как-то нерешительно произнес:

– Надо будет покосить траву.

Мы оба посмотрели на четкую линию, отделявшую буйные заросли моего «газона» от его ухоженной лужайки. Во мне шевельнулась мысль, что речь шла о моем участке.

– И вот еще что… – неуверенно начал он и умолк.

– Быть может, перенесем чаепитие на несколько дней? – подсказал я.

– О, я не об этом. В любом случае… – Он явно не знал, как начать. – Я вот что подумал… Послушайте, старина, вы ведь не так много зарабатываете, верно?

– Не очень много.

Мои слова, казалось, придали ему решительности, и он продолжил более уверенным тоном:

– Я так и предполагал, и если вы простите мне мою… Видите ли, я тут веду одно небольшое дельце, так, побочная работа, ну, вы понимаете… Так вот, я подумал – коль скоро вы не так много зарабатываете… Вы ведь продаете ценные бумаги, верно, старина?

– Пытаюсь.

– Так вот, это может вас заинтересовать. Времени вы много не потратите, однако сможете прилично заработать. Только учтите, что это дело весьма конфиденциального свойства.

Теперь я понимаю, что в иных обстоятельствах тот разговор мог бы стать поворотным пунктом моей жизни. Однако поскольку предложение было сделано столь явно и бестактно с расчетом на оказание в будущем услуги или услуг, мне ничего не оставалось, как отказаться от него раз и навсегда.

– У меня уйма работы, – ответил я. – Премного обязан, но я не смогу заниматься чем-то еще.

– Вам не придется иметь никаких дел с Вольфсхаймом. – Очевидно, он решил, что я хочу отмежеваться от «деловых контактов», которые упоминались за обедом, но я заверил его, что он ошибается. Гэтсби немного помедлил, надеясь, что я продолжу разговор, однако я был слишком поглощен своими мыслями, чтобы возобновлять беседу, так что он с явной неохотой направился домой.

После романтического вечера у меня голова кружилась от счастья, так что я заснул, едва коснувшись головой подушки. Поэтому мне неизвестно, отправился ли Гэтсби на Кони-Айленд или же долгие часы «прохаживался по комнатам» своего сияющего огнями особняка. На следующее утро я из конторы позвонил Дейзи и пригласил ее на чай.

– Только не бери с собой Тома, – предупредил я.

– Что-что?

– Приезжай без Тома.

– А кто это – Том? – нарочито удивленно спросила она.

В назначенный день шел проливной дождь. В одиннадцать утра ко мне в дверь постучал человек в плаще, притащивший с собой газонокосилку, и сказал, что мистер Гэтсби послал его скосить траву у моего дома. Это напомнило мне, что я забыл предупредить свою финку о сегодняшнем чаепитии, так что пришлось поехать в близлежащий поселок, дабы разыскать ее среди промокших улиц с одинаковыми белеными домиками, а также купить чашки, пирожные и цветы.

Последние оказались лишними, поскольку в два часа дня от Гэтсби доставили столько корзин с цветами, что их хватило бы на целую оранжерею. Еще через час распахнулась входная дверь, и в дом вбежал Гэтсби в белом фланелевом костюме, серебристой рубашке и галстуке с золотым отливом. На его бледном лице выделялись темные круги под глазами – следы бессонницы.

– Все в порядке? – тотчас же спросил он.

– Если вы о лужайке, то все просто замечательно.

– Какой лужайке? – не понял он. – А-а, траву покосили…

Он выглянул в окно, однако, судя по выражению его лица, вообще ничего не увидел.

– Очень даже хорошо, – рассеянно заметил он. – В какой-то газете нынче писали, что дождь прекратится около четырех. По-моему, в «Джорнал». У вас все готово для… чая?

Я повел его в кладовую, где он несколько неодобрительно посмотрел на финку. Вместе с ним мы тщательно изучили двенадцать лимонных пирожных из кондитерской.

– Такие подойдут? – спросил я.

– Конечно, конечно! Все просто замечательно! – воскликнул он и вдруг глухо добавил: – Старина…

К половине четвертого дождь сменился туманной моросью, в которой изредка проскальзывали капли, похожие на росу. Гэтсби рассеянно перелистывал «Экономику» Клэя, каждый раз вздрагивая, когда финка принималась тяжело топать на кухне, и время от времени поглядывая в покрытые бисером дождевых капель окна, словно снаружи происходили какие-то невидимые глазу, не сулившие ничего хорошего события. Наконец он поднялся и неуверенным тоном объявил, что уходит домой.

– Отчего же?

– К чаю уже никто не приедет. Слишком поздно! – Он посмотрел на часы с таким видом, словно опаздывал на какую-то важную встречу. – Я не могу ждать целый день.

– Не глупите, сейчас всего лишь без двух четыре.

Он покорно сел в кресло, словно я его толкнул туда, и в то же мгновение раздался рев машины, сворачивавшей к дому. Мы оба вскочили на ноги, и я, сам немного взвинченный, вышел во двор.

По дорожке под ронявшими вниз крупные капли отцветшими кустами сирени ехала большая открытая машина. Она остановилась, и из-под треугольной шляпки нежно-лилового цвета выглянуло личико Дейзи, на котором сияла ослепительно-радостная улыбка.

– Так вот ты где обосновался, дорогой мой!

Волнующее журчание ее голоса органично вплеталось в негромкий шелест небесных струй. Сперва я воспринял на слух лишь интонации с плавным переходом тона и только потом услышал сами слова. На ее щеке мазком синеватой краски лежала мокрая прядь волос, бисеринки капель блестели на руке, поданной мне, когда я помогал ей выйти из кабриолета.

– Ты наверняка в меня влюбился, – прошептала она мне на ухо. – Иначе зачем мне приезжать одной?

– Это тайна замка с привидениями. Скажи своему шоферу, чтобы он с часок где-нибудь покатался.

– Вернетесь через час, Ферди. – Затем гробовым шепотом: – Его зовут Ферди.

– А у него нет идиосинкразии на бензин?

– По-моему, нет, – простодушно ответила она. – С чего бы это вдруг?

Мы вошли в дом. К моему величайшему удивлению, в гостиной никого не было.

– Вот это здорово! – воскликнул я.

– Что здорово?

Раздался негромкий, но настойчивый стук в дверь, и она оглянулась. Я отправился открывать. На пороге в луже воды стоял Гэтсби, бледный как смерть, и смотрел на меня трагическим взором. Его сжатые в кулаки руки, засунутые в карманы, торчали в разные стороны, словно гири.

Не вынимая рук из карманов, он прошествовал мимо меня в прихожую, затем резко повернулся, как на пружинах, и скрылся в гостиной. Мне стало совсем не смешно. С громко бьющимся сердцем я подошел к двери, за которой снова разошелся дождь, и закрыл ее.

Примерно с полминуты стояла мертвая тишина. Затем из гостиной донесся какой-то сдавленный шепот, затем смешок, после чего я услышал, как Дейзи ровным и неестественным голосом сказала:

– Я действительно ужасно рада, что мы снова встретились.

Последовала пауза, которой, казалось, не будет конца. В прихожей мне делать было решительно нечего, так что я вошел в гостиную.

Гэтсби, все так же засунув руки в карманы, стоял, прислонившись к камину, всеми силами стараясь придать себе непринужденно-скучающий вид. Он так сильно откинул голову, что она упиралась в циферблат давным-давно остановившихся каминных часов, и оттуда смущенным взглядом взирал на Дейзи, сидевшую на краешке жесткого стула, несколько испуганную, но, как всегда, элегантную.

– Мы когда-то прежде встречались, – пробормотал Гэтсби.

Он мельком взглянул на меня, и губы его шевельнулись, тщетно пытаясь изобразить некое подобие улыбки. К счастью, разрядить обстановку помогли часы, которые угрожающе накренились и непременно бы упали, если бы Гэтсби не повернулся, не подхватил их дрожащими пальцами и не водворил на место. Затем он сел, неестественно выпрямив спину, положив руку на подлокотник дивана и оперевшись подбородком на ладонь.

– Прошу прощения за часы, – произнес он.

Лицо у меня вспыхнуло ярким пламенем. В голове вихрем проносились тысячи банальных ответов, но я не смог выбрать из них ни одного.

– Это старые часы, – объявил я с идиотским видом.

Мне показалось, что мы на какое-то мгновение поверили, что они упали на пол и разлетелись вдребезги.

– Когда же мы в последний раз виделись? – спросила Дейзи сухим, несколько отстраненным голосом.

– В ноябре пять лет исполнится.

Четкий, словно щелчок арифмометра, ответ Гэтсби заставил нас замолчать по меньшей мере на минуту. Вконец отчаявшись, я попросил их помочь мне на кухне приготовить чай, но не успели мы встать, как в дверях выросла угрюмая финка с подносом в руках.

Возникшая неразбериха с расстановкой чашек и раскладыванием пирожных оказалась очень кстати, и вскоре воцарилась атмосфера хотя бы напускной непринужденности. Пока мы с Дейзи болтали, Гэтсби отступил в тень и смущенно глядел на нас напряженным и каким-то несчастным взором. Однако, не считая воцарившееся спокойствие конечной целью, я при первой же представившейся возможности извинился и встал из-за стола.

– Вы далеко? – встревоженно спросил Гэтсби.

– Я скоро вернусь.

– Мне надо поговорить с вами, прежде чем вы уйдете.

Он широкими шагами проследовал за мной на кухню, закрыл дверь и горестно прошептал:

– О господи!

– В чем дело?

– Это ужасная ошибка, – произнес он, качая головой. – Страшная, чудовищная ошибка.

– Вы просто растерялись, вот и все, – ответил я и, по счастью, добавил: – Дейзи тоже смутилась.

– Смутилась? – недоуменно переспросил он.

– Точно так же, как и вы.

– Тише, не так громко.

– Вы ведете себя, как мальчишка, – нетерпеливо вразумлял я его. – К тому же очень невежливо. Дейзи там одна скучает.

Он поднял руку, чтобы остановить поток моих наставлений, посмотрел на меня с укором, который трудно забыть, осторожно открыл дверь и вернулся в гостиную.

Я вышел через заднюю дверь – так же, как разнервничавшийся Гэтсби полчаса назад отправился на обход дома – и побежал к огромному дереву с темными, узловато закрученными ветвями: густая листва могла послужить защитой от дождя. Снова полило как из ведра, и моя неровная лужайка, подстриженная садовником Гэтсби, превратилась в скопище мутных болотцев и доисторических топей. Смотреть оттуда было не на что, кроме как на огромный особняк Гэтсби, так что добрых полчаса я таращился на него, словно Кант на колокольню собора. Лет десять назад, в период повального увлечения европейской архитектурой, его построил какой-то пивовар. Поговаривали, что он согласился платить налоги за всех соседей в течение пяти лет, если те покроют свои крыши соломой. Возможно, их отказ разрушил все его планы стать родоначальником «благородного семейства», после чего он быстро разорился и умер. Его дети продали дом, когда на дверях еще висел погребальный венок. Американцы, иногда готовые стать крепостными, никогда не соглашаются сделаться крестьянами.

Примерно через полчаса снова выглянуло солнце, и к дому Гэтсби вырулил фургон бакалейщика с продуктами для ужина слуг – я был уверен, что хозяину кусок в горло не полезет. Служанка начала по очереди открывать окна на верхнем этаже, выглядывая из каждого из них, и, высунувшись из огромного центрального эркера, задумчиво сплюнула вниз. Пора было возвращаться. Пока шел дождь, мне казалось, что я слышу их приглушенные голоса, то и дело взлетавшие ввысь от избытка чувств. Но в наступившей тишине я почувствовал, что в доме тоже воцарилось молчание.

Я вошел в гостиную, предварительно основательно пошумев на кухне (разве что плиту не перевернув), но мне показалось, что они не услышали ни звука. Они сидели в противоположных углах дивана, глядя друг на друга так, словно был задан вопрос или он вот-вот прозвучит. От былого смущения не осталось и следа. На лице Дейзи виднелись полоски от слез, и когда я вошел, она вскочила на ноги и начала стирать их платком, глядя в зеркало. Однако больше всего меня поразила перемена, произошедшая с Гэтсби. Он буквально светился, не произнося при этом ни слова и оставаясь неподвижным, но все его существо излучало какое-то неведомое мне раньше блаженство и умиротворение.

– О, здравствуйте, старина! – воскликнул он, словно мы не виделись много лет. На мгновение мне показалось, что он встанет и пожмет мне руку.

– Дождь перестал.

– Разве? – Когда он понял, о чем я, и заметил метавшиеся по комнате солнечные зайчики, он улыбнулся, словно метеоролог или ревностный солнцепоклонник, и повторил эту новость Дейзи: – Что вы об этом думаете? Дождь перестал.

– Я очень рада, Джей. – В ее грустном и полном тоски голосе послышалась неожиданная радость.

– Я приглашаю вас с Дейзи ко мне, – произнес он. – Хочу показать ей дом.

– Вы уверены, что мое присутствие обязательно?

– Абсолютно уверен, старина.

Дейзи поднялась наверх, чтобы умыться (я с запоздалым ужасом вспомнил о своих полотенцах), а мы с Гэтсби стали ждать ее на лужайке.

– Неплохо смотрится мой дом, а? – спросил он. – Смотрите – весь фасад на солнечную сторону.

Я согласился, что вид просто великолепный.

– Да… – Он тщательнейшим образом осмотрел свое владение, не пропустив ни единой арочки или башенки. – Я целых три года работал, чтобы купить его.

– Мне казалось, что вы унаследовали свое состояние.

– Верно, старина, – машинально кивнул он, – однако я лишился большей его части во время неразберихи, связанной с войной.

Я подумал, что он едва ли отдает себе отчет в том, что говорит, поскольку, когда я спросил его, чем он занимается, он ответил: «Это мое личное дело», но тут же спохватился, поняв свою бестактность.

– О, я много чем занимался, – быстро поправился он. – Сначала фармацевтикой, потом нефтяным бизнесом. Но это все в прошлом. – Он вдруг внимательно посмотрел на меня. – Вы хотите сказать, что задумывались над моим недавним предложением?

Не успел я ответить, как из дома вышла Дейзи; два ряда металлических пуговиц на ее платье ослепительно сверкали на солнце.

– Это вон тот огромный дом?! – воскликнула она, указывая на особняк.

– Вам нравится?

– Очень, но я не представляю, как вы живете там совсем один.

– Мой дом всегда открыт для гостей, день и ночь. Здесь бывают очень интересные люди и всякие знаменитости.

Вместо того чтобы идти напрямик по берегу пролива, мы кружным путем выбрались на дорогу и вошли через боковой вход. Очаровательно воркуя, Дейзи восхищалась видами с разных точек и любовалась средневековым силуэтом здания на фоне неба. Сад привел ее в полный восторг: пьянящий аромат нарциссов, искристый запах цветущего боярышника и слив, бледно-золотистое благоухание жимолости. Подойдя к мраморным ступеням, мы остановились. Было очень странно не видеть вихря ярких платьев, носившегося в дом и обратно, и не слышать ничего, кроме пения птиц в густой листве деревьев.

Внутри, когда мы бродили по музыкальным гостиным в стиле Марии-Антуанетты и салонам в стиле Реставрации, мне казалось, что за каждым диваном и под каждым столом прячутся гости, которым строго-настрого приказано молчать, пока мы не пройдем. Когда Гэтсби закрывал дверь «университетской библиотеки», я мог поклясться, что услышал зловещий смех очкастого посетителя.

Мы поднялись наверх и пошли по бесчисленным спальням, убранным розовым и бледно-лиловым шелком, где стояли свежие цветы, по гардеробным и бильярдным, по купальням с утопленными в пол ваннами. В одной из комнат мы обнаружили мужчину в пижаме с взъерошенными волосами, лежавшего на полу и делавшего лечебную гимнастику. Это был мистер Клипспрингер по прозвищу Постоялец. Тем утром я видел, как он с голодным видом слонялся по пляжу. Наконец мы оказались в апартаментах самого Гэтсби, состоявших из спальни, ванной и кабинета в неоклассическом английском стиле, где мы присели и выпили по рюмке ликера, который он достал из стенного бара.

Во все время этой экскурсии он не сводил глаз с Дейзи, и мне показалось, что он заново оценивал все содержимое своего особняка в зависимости от того, как на ту или иную вещь реагировали столь любимые им глаза. Иногда он изумленно взирал на свои владения, как будто ее нежданное, но несказанно обрадовавшее его появление сделало их чем-то нереальным. Один раз он чуть было не упал с лестницы.

Его спальня отличалась самым скромным убранством, за исключением комода с зеркалом, украшением которого служил туалетный набор из матового золота. Дейзи с восторгом схватила щетку и принялась приглаживать волосы, в то время как Гэтсби сел, прикрыл глаза рукой и засмеялся.

– Вот ведь забавно, старина! – весело воскликнул он. – Сам не могу… едва лишь попытаюсь…

Судя по всему, он прошел две стадии перемены настроения и теперь вступал в третью. После смущения и некой неосознанной радости его поглотило чудо ее присутствия рядом с ним. Он так долго его предвкушал, в своих мечтах он выверил его до малейшей мелочи, он ждал его, так сказать, стиснув зубы, каждую секунду находясь в невероятном напряжении. И вот теперь, казалось, в нем, как в часах, лопнула сильно закрученная пружина.

Через минуту, несколько придя в себя, он открыл два массивных платяных шкафа с бесчисленными костюмами, халатами, галстуками и рубашками, сложенными в штабеля, словно кирпичи, по дюжине в каждом.

– У меня в Англии есть человек, который подбирает мне одежду. Он высылает мне новую коллекцию к началу каждого сезона – весной и осенью.

Он вытащил стопку рубашек и стал одну за другой разбрасывать их перед нами: рубашки из тончайшего льняного полотна, плотного шелка и легкой фланели. Они разворачивались на лету и беспорядочно устилали стол яркой разноцветной мишурой. Пока мы наслаждались этим великолепием, он стал вытаскивать новые стопки, и пышный холм начал расти: рубашки в полоску, в клетку, в каких-то завитушках; ярко-красные, нежно-зеленые, светло-лиловые и светло-оранжевые, с монограммами темно-синего цвета. Дейзи, вдруг жалобно застонав, зарылась лицом в рубашки и бурно разрыдалась.

– Такие дивные рубашки, – всхлипывала она сквозь приглушавшие ее плач складки материи. – Мне так грустно, потому что я никогда раньше не видела таких… таких прекрасных рубашек.

После дома по плану шли плавательный бассейн, гидроплан, лужайки и многочисленные клумбы, однако снова начался дождь, и мы стояли у окна, глядя на вспененные мелкой рябью воды пролива.

– Если бы не туман, мы бы увидели ваш дом на том берегу бухты, – сказал Гэтсби. – У вас на краю причала по ночам всегда горит зеленый огонек.

Дейзи вдруг взяла его под руку, но он, казалось, был поглощен своими мыслями. Возможно, он подумал, что некогда имевший для него громадное значение огонек теперь утратил всякий смысл. Долгое время этот огонек был, казалось, совсем рядом с ней, чуть ли не касался ее, словно звезда, касающаяся луны. Теперь он снова стал обычным сигнальным огнем на причале. Число обожаемых Гэтсби предметов уменьшилось на одну единицу.

Я принялся разгуливать по комнате, рассеянно разглядывая в полутьме все, что попадалось на глаза. Мое внимание привлекла висевшая над письменным столом фотография пожилого мужчины в костюме яхтсмена.

– Кто это?

– Это? Мистер Дэн Коуди, старина.

Имя показалось мне знакомым.

– Он уже умер. Когда-то он был моим лучшим другом.

На комоде стояло маленькое фото Гэтсби, тоже в костюме яхтсмена, с дерзко откинутой назад головой. На вид ему там было лет восемнадцать.

– Какая прелесть! – воскликнула Дейзи. – «Помпадур»! Понятия не имела, что вы носили прическу «помпадур»! И о яхте вы мне никогда не рассказывали!

– Взгляните сюда, – быстро проговорил Гэтсби. – Здесь целая пачка газетных вырезок – и все про вас.

Они стали вместе рассматривать их. Я хотел было спросить про рубины, как вдруг зазвонил телефон. Гэтсби взял трубку.

– Да… Нет, сейчас не могу… Не могу говорить, старина… Я же сказал – маленький городок… Он должен знать, что это такое… Ну, тогда он нам не подходит, если считает Детройт маленьким городком…

Он повесил трубку.

– Быстрее сюда! – крикнула Дейзи от окна.

Дождь все еще шел, но на западе тучи разошлись, и над морем заклубились золотисто-розовые облака.

– Вы только посмотрите, – прошептала она и через мгновение продолжила: – Как бы мне хотелось взять такое розовое облачко, посадить вас туда, а потом крутить его.

Я попытался было уйти, но они и слышать не хотели: возможно, в моем присутствии они куда больше чувствовали себя наедине друг с другом.

– Я знаю, что нам делать, – встрепенулся Гэтсби. – Мы заставим Клипспрингера поиграть нам на рояле.

Он вышел из комнаты с криками «Юинг! Юинг!» и через несколько минут вернулся вместе со смущенным и несколько помятым молодым человеком в роговых очках и с взъерошенными светлыми волосами. Теперь он выглядел более-менее прилично в спортивной рубашке с открытым воротом, теннисных туфлях и парусиновых брюках с каким-то звездно-серебристым отливом.

– Мы не оторвали вас от гимнастики? – учтиво осведомилась Дейзи.

– Я уснул, – смущенно оправдывался мистер Клипспрингер. – То есть я спал. Потом я проснулся…

– Клипспрингер играет на рояле, – перебил его Гэтсби. – Ведь так, старина Юинг?

– Я не очень хорошо играю. Я… почти не умею… Я давно не иг…

– Идемте вниз, – не унимался Гэтсби.

Он щелкнул выключателем, серые окна вмиг исчезли, и весь дом озарился ярким светом.

В музыкальной гостиной Гэтсби включил лишь лампу у рояля. Трепетной рукой он поднес спичку к сигарете Дейзи, затем они сели на диван в другом конце комнаты, куда доносились лишь блики света от натертого до блеска пола в коридоре.

Сыграв «Любовное гнездышко», Клипспрингер повернулся на табурете и стал несчастным взором искать Гэтсби в полумраке гостиной.

– Вы же видите, я давно не играл. Я же говорил, что почти не умею. Я давно не иг…

– Меньше слов, старина, – скомандовал Гэтсби. – Играйте!

И рано утром,

И поздно ночью

Мы развлекаемся, порою слишком…

За окном завывал ветер, и над проливом глухо перекатывались раскаты грома. В Уэст-Эгге зажглись все огни, переполненные электрички прорывались сквозь дождь, везя пассажиров из Нью-Йорка домой. Настал час очередного витка в круговороте людского мира, и в воздухе скапливалось какое-то нетерпеливое ожидание.

При этом их становится все больше:

У богачей – деньжат, у бедных – ребятишек.

Всем ясно это,

Понятно очень…

Когда я подошел проститься, я заметил, что лицо Гэтсби вновь обрело смущенное выражение, словно он сомневался, наяву ли свалившееся на него счастье. Почти пять лет! Вероятно, даже в тот день бывали мгновения, когда Дейзи не соответствовала женщине его мечты – и не по своей вине, а из-за колоссальной силы созданной им иллюзии, которая была идеальнее ее самой, идеальнее всего на свете. Он погрузился в свою иллюзию со всей страстью творца, неустанно совершенствуя ее и связывая ее со всеми радостными событиями своей жизни. Никакое пламя или шквальный ветер не в силах разрушить то, что человек хранит в потаенных уголках своей души.

И все же мне показалось, что он немного совладал с собой. Он взял ее за руку и, когда она что-то прошептала ему на ухо, резко повернулся к ней, явно переполняемый чувствами. Мне кажется, что он тянулся к ее голосу с его лихорадочно-вибрирующим жаром, который не оставлял никаких сомнений – в нем звучала бессмертная песнь.

Обо мне они забыли, хотя Дейзи посмотрела на меня и протянула на прощание руку; для Гэтсби я на время вообще перестал существовать. Я еще раз взглянул на них, и они ответили мне какими-то отрешенными взорами, погруженными внутрь себя. Я вышел из комнаты, спустился по мраморным ступеням и нырнул под дождь, оставив их наедине.

Глава 6

Примерно в ту же пору некий молодой амбициозный репортер из Нью-Йорка как-то утром появился у дверей Гэтсби и спросил, может ли тот что-либо сказать.

– О чем именно? – учтиво поинтересовался Гэтсби.

– Ну… сделайте какое-нибудь заявление.

После пятиминутного замешательства и наводящих вопросов выяснилось, что репортер услышал имя Гэтсби где-то у себя в редакции в связи с чем-то таким, о чем он или не хотел распространяться, или сам до конца не понял. И вот в свой выходной он с достойным похвалы любопытством поспешил разузнать, что к чему.

Это был своего рода выстрел наудачу, однако журналистское чутье не подвело молодого человека. Сомнительная известность Гэтсби росла в течение всего лета, пока он чуть было не попал на первые полосы газет. Росту его скандальной славы способствовали сотни людей, пользовавшихся его гостеприимством и на этом основании считавших себя знатоками его прошлого. Его имя постоянно обрастало свежими небылицами вроде «подземного трубопровода в Канаду»; ходили упорные слухи о том, что он живет вовсе не в особняке, а на огромной яхте размером с дом, тайно курсирующей вдоль берегов Лонг-Айленда. Трудно сказать, почему подобные домыслы тешили самолюбие Джеймса Гетца из Северной Дакоты.

Его звали Джеймс Гетц – по крайней мере, это имя значилось в его метрике. Он поменял его в семнадцать лет, в судьбоносный момент, ставший началом его карьеры – когда он увидел, что яхта Дэна Коуди бросила якорь на самой коварной отмели озера Верхнее. Именно Джеймс Гетц в тот день слонялся по берегу, одетый в рваную зеленую фуфайку и парусиновые штаны, но уже Джей Гэтсби у кого-то попросил или украл гребную шлюпку, подошел на ней к борту «Туоломеи» и сообщил Коуди, что через полчаса налетит ветер и в щепки разнесет его посудину.

Мне кажется, что это имя он заготовил себе давным-давно, задолго до того памятного случая. Его родители были заурядными и неудачливыми фермерами – в глубине души он никогда не воспринимал их как отца и мать. По сути дела, Джей Гэтсби из Уэст-Эгга, Лонг-Айленд, являлся порождением идеального представления Джеймса Гетца о самом себе. Он был своего рода Сыном Божьим – в самом прямом смысле слова – с предназначением исполнять волю Отца Своего, выражавшуюся в служении безграничной, тривиальной и нарочито безвкусной красоте. Поэтому он придумал Джея Гэтсби, который полностью соответствовал фантазиям семнадцатилетнего юнца, и этому образу остался верен до конца.

Больше года он скитался по южному побережью озера Верхнее, добывал моллюсков, ловил лосося, не брезгуя никакой работой, чтобы добыть себе пищу и кров. Его смуглое тело естественным образом закалялось то в изнуряющих, то в неторопливых трудах тех дней, когда он получал бесценные жизненные уроки. Он рано познал женщин и, поскольку они его избаловали, стал презирать их: юных девственниц – за их неопытность, всех остальных – за истерики и визг по поводу того, что он, в своем неуемном самолюбовании, считал чем-то само собой разумеющимся.

Но дух его пребывал в постоянном и необузданном смятении. По ночам его преследовали затейливые и причудливые видения. На умывальнике тикали часы, лунный свет лил бледно-молочную влагу на ворох его одежды, брошенной на пол. А в это время его внутреннему взору открывалась ослепительно яркая и красочная вселенная. Каждую ночь он добавлял к своим фантазиям витиеватые узоры, пока сон не окутывал его забвением, прервав очередную тщеславную мечту. Некоторое время эти видения служили своего рода отдушиной для его воображения, убеждая в иллюзорности его тогдашнего бытия и утверждая в мысли о том, что весь мир незыблемо покоится на крыльях феи.

За несколько месяцев до того инстинктивное стремление к славе привело его в небольшой лютеранский колледж Святого Олафа на юге Миннесоты. Там он продержался две недели, возмущенный нестерпимым равнодушием к барабанам его судьбы, к судьбе вообще и унизительной работой дворника, за которую пришлось взяться, чтобы платить за обучение. После этого он снова подался на озеро Верхнее и все еще подыскивал себе хоть какую-то работу, когда на отмели бросила якорь яхта Дэна Коуди.

В ту пору Коуди было пятьдесят лет. Он прошел серебряные прииски Невады, Юкон, все «золотые» и прочие лихорадки начиная с 1875 года. Операции с монтанской медью, сделавшие его мультимиллионером, благотворно повлияли на его физическую форму, но поставили на грань психического расстройства, чем не преминули воспользоваться во множестве увивавшиеся вокруг него женщины, пытавшиеся разлучить его с капиталом. В 1902 году вся бульварная пресса смаковала пикантные подробности ухищрений, с помощью которых журналистка Элла Кей утвердилась в статусе фаворитки и опекунши при слабоумном миллионере и отправила его путешествовать на яхте. Коуди уже пять лет плавал вдоль многочисленных гостеприимных берегов, и вот он появился в заливе Литтл-Герл и стал для Джеймса Гетца вестником судьбы.

Юному Гетцу, табанившему веслом и смотревшему снизу вверх на ограждение палубы, яхта представлялась воплощением всей красоты и сияния мира. Мне кажется, он улыбнулся Коуди – к тому времени он, возможно, усвоил, что людям нравится его улыбка. В любом случае Коуди задал ему несколько вопросов (ответом на один из них стало его новое имя) и понял, что юноша расторопен и чрезвычайно честолюбив. Через несколько дней он поехал с ним в Дулут, где купил ему синюю куртку, шесть пар белых парусиновых штанов и фуражку яхтсмена. А когда «Туоломея» отправилась к берегам Вест-Индии и к южному побережью Средиземного моря, на ее борту находился Гэтсби.

Его обязанности менялись в зависимости от обстановки: на службе у Коуди он попеременно был то стюардом, то первым помощником, то шкипером, то секретарем и даже тюремщиком. Ведь трезвый Дэн Коуди прекрасно знал, на какие выкрутасы способен Дэн Коуди пьяный, и ограждал себя от непредвиденных последствий, все больше и больше доверяясь Гэтсби. Эта служба продолжалась пять лет, за которые яхта три раза обошла вокруг континента. Она продолжалась бы гораздо дольше, если бы в Бостоне Элла Кей однажды ночью не взошла на борт «Туоломеи». Через неделю Дэн Коуди, проявив «негостеприимство», скоропостижно скончался.

Я помню его портрет, висевший в спальне Гэтсби: седой румяный человек с суровым лицом и пустым взглядом. Этакий первопроходец-дебошир, в свое время вернувший на Восточное побережье необузданную жестокость и разврат салунов и борделей Дикого Запада. Отчасти благодаря Коуди Гэтсби так мало пил. Иногда на веселой вечеринке женщины обрызгивали его шампанским, но сам он позволял себе лишь немного ликера.

Именно Коуди оставил ему наследство – ему причиталось двадцать пять тысяч долларов. Их он не получил. Он так и не понял сути юридической казуистики, использованной против него, однако все, что осталось от миллионов, целиком отошло Элле Кей. Ему пришлось довольствоваться бесценным жизненным опытом; неясный образ Джея Гэтсби наполнился содержанием и стал реальным человеком.

Он рассказал мне все это гораздо позже, однако я решил поместить его рассказ именно здесь с целью развеять совершенно дикие слухи о его прошлом, в которых нет ни капли правды. Более того, он рассказал мне свою историю в период некоторого замешательства, когда я достиг той черты, что мог поверить всему, что о нем говорят, или не поверить ничему. Поэтому я воспользуюсь этим небольшим отступлением, пока Гэтсби, так сказать, переводит дух, чтобы раз и навсегда покончить с этими недоразумениями.

Некоторая пауза возникла и в нашем с ним общении. Я не видел его несколько недель, мы даже не перезванивались. Почти все время я проводил в Нью-Йорке, гуляя с Джордан и пытаясь втереться в доверие к ее престарелой тетке. Наконец как-то воскресным днем я направился к его особняку. Не прошло и двух минут, как кто-то привел Тома Бьюкенена, чтобы выпить с ним. Я, разумеется, поразился этому, но по-настоящему удивительным было то, что подобное не произошло раньше.

Они прибыли втроем верхом на лошадях: Том, какой-то мужчина по фамилии Слоун и хорошенькая особа в коричневой амазонке, которой доводилось бывать здесь раньше.

– Очень рад вас видеть, – произнес Гэтсби, стоя на парадном крыльце. – Весьма польщен тем, что вы ко мне заглянули.

Словно это их волновало!

– Прошу садиться. Сигареты, сигары? – Он быстро заходил по комнате, звоня в колокольчик. – Через минуту принесут чего-нибудь выпить.

Он очень разволновался, видя Тома у себя. Однако он все равно бы не успокоился, пока не угостил их, смутно осознавая, что именно за этим они и явились. Мистер Слоун от всего отказывался. Лимонад? Нет, спасибо. Шампанское? Спасибо, ничего не надо… Извините…

– Вы довольны прогулкой?

– Здесь у вас прекрасные дороги.

– Полагаю, что автомобили…

– Да…

Повинуясь какому-то необоримому порыву, Гэтсби повернулся к Тому, который вел себя так, словно их только что познакомили.

– Мне кажется, что мы с вами где-то встречались, мистер Бьюкенен.

– Да-да, – резко, но вежливо ответил Том, очевидно, так ничего и не вспомнив. – Конечно же. Прекрасно помню.

– Примерно недели две назад.

– Точно. Вы еще были с Ником.

– Я знаком с вашей супругой, – продолжил Гэтсби почти с вызовом.

– Вот как?

Том повернулся ко мне.

– Ты ведь живешь где-то рядом, Ник?

– По соседству.

– Вот как?

Мистер Слоун не ввязывался в разговор и сидел, самодовольно развалившись на стуле. Дама тоже не говорила ни слова, пока вдруг после двух коктейлей на нее не нашло благодушие.

– Мы все прибудем на вашу следующую вечеринку, мистер Гэтсби, – произнесла она. – Что скажете?

– Ну разумеется. Буду искренне рад видеть вас у себя.

– Оч-хорошо… – отозвался мистер Слоун без какого-либо намека на благодарность. – Ну… Нам пора по домам…

– Побудьте еще немного, – настаивал Гэтсби. Он уже овладел собой, и ему хотелось подольше пообщаться с Томом. – Отчего бы вам… не остаться к ужину? Не удивлюсь, если приедет еще кто-нибудь из Нью-Йорка.

– А поедемте ужинать ко мне, – с подъемом в голосе предложила дама. – Вы оба.

Это «оба» относилось и ко мне. Мистер Слоун поднялся.

– Поехали, – сказал он, обращаясь только к ней.

– Я серьезно, – настаивала она. – Как мило будет видеть вас у себя. Места на всех хватит.

Гэтсби вопросительно посмотрел на меня. Ему хотелось поехать, и он, кажется, не заметил, что мистер Слоун уже решил этот вопрос отрицательно.

– Боюсь, что не смогу, – ответил я.

– Ну же, едемте, – не отставала она от Гэтсби.

Мистер Слоун что-то пробормотал ей на ухо.

– Мы не опоздаем, если выедем прямо сейчас, – вслух огрызнулась она.

– У меня нет лошади, – сказал Гэтсби. – В армии я ездил верхом, но здесь лошадью так и не обзавелся. Мне придется следовать за вами на авто. Прошу прощения, я вернусь буквально через минуту.

Мы вчетвером вышли на крыльцо, где Слоун и дама начали пререкаться друг с другом.

– Господи, он и вправду собрался ехать, – произнес Том. – Неужели не понимает, что он ей ни к черту не нужен?

– Она сказала, что очень даже нужен.

– Она дает большой званый ужин, а он там вообще никого не знает. – Том нахмурился. – Чертовски интересно, где он познакомился с Дейзи. Клянусь богом, я, наверное, старомоден, но мне совсем не нравится, что нынче женщины слишком много разъезжают сами по себе и знакомятся со всякими подозрительными типами.

Внезапно мистер Слоун с дамой спустились по ступеням и сели на лошадей.

– Поехали! – крикнул мистер Слоун Тому. – Мы опаздываем. Пора в путь. – Затем мне: – Скажите ему, что мы не могли так долго ждать, хорошо?

Я пожал Тому руку, в отношении остальных ограничившись холодными кивками, и они сразу же понеслись рысью по подъездной аллее. Не успели они исчезнуть под покровом густой августовской листвы, как из парадных дверей вышел Гэтсби с легким пальто и шляпой в руках.

Тома, очевидно, очень беспокоило, что Дейзи слишком много разъезжает одна, так что в следующую субботу он приехал на вечеринку к Гэтсби вместе с ней. Возможно, его присутствие привнесло нечто тягостное и гнетущее в обыкновенно праздничную атмосферу. Тот вечер запомнился мне непохожим на остальные приемы, которые Гэтсби давал тем летом. Там были те же люди – по крайней мере, люди того же круга, – так же рекой лилось шампанское, так же буйно веселилась разноцветная толпа гостей. Однако я чувствовал, что в воздухе настойчиво витало нечто неприятное и даже зловещее, чего раньше никогда не ощущал. Возможно, я просто уже привык и начал воспринимать Уэст-Эгг как некий мир в себе со своими ценностями и своими кумирами, мир непревзойденный и идеальный, поскольку он сам этого не осознавал, и теперь снова взирал на него, на сей раз глазами Дейзи. Невыразимо грустно смотреть свежим взглядом на то, с чем ты уже успел свыкнуться ценой немалых трудов.

Они приехали уже на закате дня, и когда мы гуляли среди шумных и нарядных гостей, Дейзи издавала какие-то мурлыкающие звуки.

– Здесь так все здорово, – шептала она. – Если тебе этим вечером захочется меня поцеловать, дай мне знать, Ник, и я это с радостью устрою. Просто произнеси мое имя. Или предъяви зеленую карточку. Я выдаю зеленые…

– Смотрите по сторонам, – порекомендовал Гэтсби.

– Я и смотрю. Здесь так шикарно…

– Возможно, вы воочию увидите тут многих, о ком раньше только слышали.

Том ощупывал толпу бесцеремонным взглядом.

– Мы не очень-то много выезжаем, – ответил он. – Думаю, на самом деле я вообще здесь никого не знаю.

– Возможно, вы узнаете вон ту даму. – Гэтсби указал на роскошную красавицу, больше похожую на орхидею, чем на женщину, неподвижно сидевшую под тенистой сливой. Том и Дейзи уставились на нее теми особыми недоверчивыми взглядами, которыми смотрят на бестелесных кинозвезд, пока наконец не убеждаются, что перед ними живые люди.

– Просто прелесть, – произнесла Дейзи.

– Мужчина, который над ней наклонился, – ее режиссер.

Гэтсби церемонно переводил их от одного кружка гостей к другому:

– Миссис Бьюкенен… И мистер Бьюкенен… – Чуть поколебавшись, он добавил: – Великолепный игрок в поло.

– О нет! – быстро возразил Том. – Ничего подобного.

Однако Гэтсби, скорее всего, понравилось само звучание этих слов, так что Том остался «великолепным игроком в поло» до конца вечера.

– Никогда в жизни не встречала так много знаменитостей! – воскликнула Дейзи. – Мне очень понравился вон тот – как его звать? – с таким синеватым носом.

Гэтсби высмотрел его в толпе, добавив, что это мелкий продюсер.

– Ну, все равно он мне понравился.

– Я предпочел бы не становиться «великолепным игроком в поло», – с напускной любезностью ответил Том. – Мне бы хотелось смотреть на всех этих знаменитостей из… издалека.

Дейзи и Гэтсби пошли танцевать. Я помню, как меня удивила его грациозная, несколько старомодная манера танцевать фокстрот – до этого я никогда не видел, как он танцует. Потом они направились к моему дому и с полчаса просидели на ступеньках, в то время как я по ее просьбе «стоял на часах» в саду. «На случай пожара, наводнения, – пояснила Дейзи, – или еще какого стихийного бедствия».

Том появился из своего «далека», когда мы втроем садились ужинать.

– Не возражаете, если я составлю компанию вон тем ребятам? – спросил он. – Там один рассказывает уморительные вещи.

– Конечно, иди, – добродушно ответила Дейзи. – А если захочешь записать чей-нибудь адресок, вот тебе мой золотой карандашик.

Через пару мгновений она повернулась ко мне и сказала, что девица простовата, но хорошенькая. И тут я понял, что за исключением получаса наедине с Гэтсби вечер был ей совсем не в радость.

Мы оказались за одним столом с компанией, которая уже успела основательно набраться. Это был мой промах – Гэтсби позвали к телефону, а эти самые люди мне очень понравились пару недель назад. Но то, что развеселило меня тогда, теперь отравляло все веселье.

– Как самочувствие, мисс Бедекер?

Означенная девица безуспешно пыталась прикорнуть у меня на плече. Услышав вопрос, она села прямо и открыла глаза.

– Чего-чего?

Массивная, несколько флегматичная матрона, только что приглашавшая Дейзи на завтра в свой клуб сыграть партию в гольф, выступила в защиту мисс Бедекер:

– О, с ней все в порядке. Когда она выпьет пять-шесть коктейлей, то принимается обычно визжать. Я постоянно повторяю, что ей совсем нельзя пить.

– А я совсем и не пью, – глухим голосом подтвердила обвиняемая.

– Мы услышали ваши крики, и я тут же сказала доктору Сивету: здесь кому-то нужна ваша помощь, док.

– Уверен, она вам очень признательна, – вставил кто-то из компании без всякого намека на благодарность. – Однако вы замочили ей все платье, когда макали головой в бассейн.

– Ненавижу, когда макают головой в бассейн, – пробормотала мисс Бедекер. – В Нью-Джерси меня однажды чуть не утопили.

– Значит, вам надо бросить пить, – заключил доктор Сивет.

– На себя посмотрите! – взревела мисс Бедекер. – У вас же руки трясутся! К вам под нож – да ни за что на свете!

И все в том же духе. Последнее, что я отчетливо запомнил: мы с Дейзи стоим и смотрим на кинорежиссера и на звезду. Они так и оставались под тенистой сливой, их лица почти соприкасались, разделенные тонкой бледной полоской лунного света. Я вдруг подумал, что он весь вечер медленно наклонялся к ней, чтобы ликвидировать этот просвет, и прямо на моих глазах достиг своей цели и поцеловал ее в щеку.

– Она мне нравится, – сказала Дейзи. – Она просто душка.

Но все остальное, бесспорно, задевало и раздражало ее. Это было не притворство, а истинное чувство. Она пришла в ужас от Уэст-Эгга, этого поразительного места, в которое бродвейские нравы превратили рыбацкую деревушку Лонг-Айленда. Ее напугала какая-то первобытная энергия, рвавшаяся наружу из-под вороха старых эвфемизмов, и чересчур показной фатализм, с которым обитатели Уэст-Эгга кратчайшим путем перемещались из одного небытия в другое. Ей виделось нечто ужасное в самой простоте происходящего, которую она была не в силах постичь.

Я сидел вместе с ними на ступенях парадного крыльца, пока они ждали свою машину. Было темно – лишь приоткрытая дверь бросала небольшой прямоугольник света в предрассветную мглу. Иногда на фоне задернутой шторы гардеробной появлялась чья-то тень, затем другая, сливавшиеся в неясную процессию теней, красившихся и пудрившихся перед невидимым зеркалом.

– А кто вообще этот Гэтсби? – внезапно спросил Том. – Какой-нибудь крупный бутлегер?

– С чего ты взял? – поинтересовался я.

– Да ни с чего. Я просто подумал. Ведь большинство этих скоробогатых типов – просто бутлегеры крупного пошиба, сам знаешь.

– Только не Гэтсби, – отрезал я.

Он на мгновение умолк. Под подошвами его ботинок хрустел гравий.

– Ну, ему, наверное, пришлось потрудиться, чтобы собрать у себя такой зверинец.

Легкий ветерок всколыхнул серую дымку мехового боа Дейзи.

– По крайней мере, с ними куда интересней, чем с другими нашими знакомыми, – с каким-то усилием произнесла Дейзи.

– Что-то не много в тебе было интереса.

– А вот и был.

Том рассмеялся и повернулся ко мне:

– Ты заметил, какое лицо сделалось у Дейзи, когда та девица попросила ее поставить под холодный душ?

Дейзи начала подпевать музыке хриплым ритмичным шепотом, придавая каждому слову особое значение, которого оно никогда не имело раньше и никогда не обретет после. Когда мелодия взлетала ввысь, ее голос мягко прерывался, следуя за ней, как это бывает с контральто, и при каждом переходе воздух наполнялся частичками ее теплого волшебства.

– Здесь многие приходят без приглашения, – вдруг выпалила она. – Ту девицу тоже не приглашали. Они просто являются сюда, а он слишком хорошо воспитан, чтобы им отказать.

– Хотелось бы знать, кто он такой и чем занимается, – упрямился Том. – Надо будет выяснить.

– Я тебе прямо сейчас скажу, – ответила Дейзи. – У него аптеки, целая аптечная сеть. Он сам ее создал.

Наконец на подъездной аллее показался их запоздалый лимузин.

– Спокойной ночи, Ник, – сказала Дейзи.

Ее взгляд скользнул мимо меня и задержался на приоткрытой двери, из-за которой доносились звуки сентиментального вальса «Три часа ночи», чрезвычайно популярного тем летом. В конце концов, в непринужденной раскованности, царившей на вечеринках Гэтсби, было что-то романтически притягательное, что напрочь отсутствовало в ее повседневном мире. Что же в этой песенке манило ее и тянуло назад? Что же произойдет в эти хмурые и неведомые часы? Возможно, прибудет какой-то потрясающий гость, редкая птица, которой должно восхищаться, или ослепительная молодая девушка, которая одним своим взглядом на Гэтсби, одним мановением руки обратит в прах все пять лет непоколебимой преданности.

В тот раз я пробыл там дольше обычного. Гэтсби просил меня подождать, когда он освободится, и я бродил по саду, пока с темного ночного пляжа не вернулась неизменная компания купальщиков, шумных и вздрагивавших от ночной свежести, пока наверху в гостевых комнатах не погасли огни. Когда он наконец спустился по ступеням, его загорелая кожа на лице как-то еще больше натянулась, а глаза горели каким-то наполовину потухшим огнем.

– Ей не понравилось, – тотчас заявил он.

– Как раз наоборот.

– Нет, ей не понравилось, – настаивал он. – Она заскучала.

Он умолк, и я заметил, насколько он подавлен.

– Как же она от меня далека, – произнес он. – Что бы такое сделать, чтобы она поняла?

– Вы это о танце?

– О каком танце? – Он щелкнул пальцами, стерев из памяти все даваемые им танцевальные вечера. – Танец тут совершенно ни при чем, старина.

Он хотел от Дейзи ни много ни мало, чтобы она пошла к Тому и сказала: «Я никогда тебя не любила». Когда она одной этой фразой выбросит из жизни четыре года, они смогут что-то решить в чисто практическом плане. Одним из возможных решений представлялось их возвращение в Луисвилл после того, как она обретет свободу; он сделает ей предложение в ее родном доме, после чего они поженятся – как и предполагалось пять лет назад.

– А она не понимает, – продолжал он. – Раньше она могла меня понять. Мы часами сидели…

Он умолк и принялся мерить шагами опустевшую дорожку, усыпанную кожурой фруктов, какими-то мятыми бумажками и раздавленными цветами.

– Я бы не требовал от нее столь многого, – осторожно заметил я. – Прошлого не вернешь.

– Прошлого не вернешь?! – недоуменно воскликнул он. – Очень даже вернешь!

Он с диковатым видом оглянулся по сторонам, словно прошлое затаилось в темных уголках его дома буквально на расстоянии вытянутой руки.

– Я устрою все так, как это было прежде, – заявил он, решительно кивнув головой. – Она в этом убедится.

Он много говорил о прошлом, и я понял, что он хочет что-то возродить, некий образ самого себя, когда-то влюбившегося в Дейзи. С тех пор ему многое довелось пережить, но если бы он однажды смог вернуться к некой отправной точке и заново, не спеша, пройти весь путь, возможно, он бы понял, что именно он утратил…

Пять лет назад осенним вечером они шли по улице сквозь листопад. Потом они оказались там, где кончились деревья, а тротуар казался белым в серебристом свете луны. Они остановились и повернулись друг к другу. Стоял прохладный вечер, полный предвкушения какого-то волшебства, которое обычно ощущается, когда меняются времена года. Далекие огоньки домов что-то тихонько напевали в ночной тиши, а в небесах царил звездный переполох. Краем глаза Гэтсби увидел, что плиты тротуара словно уходят лесенкой куда-то ввысь, к потаенному уголку над вершинами деревьев. Туда можно взобраться, если пойдешь один, и там можно приникнуть к источнику жизни, жадно глотая его ни с чем не сравнимый чудесный эликсир.

Молочно-белое лицо Дейзи приближалось к его лицу, и его сердце билось все быстрее. Он знал, что, как только он поцелует эту девушку, как только навеки соединит свои невыразимые видения с ее преходящим дыханием, ему уже не свернуть с означенного пути, как Господь не сворачивает со стези своей. Поэтому он ждал еще какое-то мгновение, прислушиваясь к звуку камертона, коснувшегося звезды. Потом он поцеловал ее. От прикосновения его губ она расцвела, словно цветок, только для него, и воплощение завершилось.

Во всем его рассказе, пусть даже чрезмерно сентиментальном, я постоянно улавливал что-то знакомое: какой-то ускользающий ритм, обрывки слов, которые я давным-давно где-то уже слышал. На мгновение у меня в голове даже сложилось некое подобие фразы, я приоткрыл рот, словно немой, изо всех сил пытающийся произвести нечто большее, чем просто вырывающийся из гортани поток воздуха. Но произнести фразу мне не удалось, и то, что я почти вспомнил, так и осталось невысказанным.

Глава 7

Именно в то время, когда разговоры и домыслы о Гэтсби достигли апогея, однажды субботним вечером в его особняке не зажглись огни – и его карьера Трималхиона закончилась столь же таинственно, как и началась. Я лишь чуть позже заметил, что автомобили, стремительно сворачивавшие на его подъездную аллею, задерживались там буквально на минуту, после чего неторопливо уезжали. Решив, что он заболел, я направился к нему, чтобы все разузнать. Незнакомый дворецкий с бандитским лицом подозрительно уставился на меня из-за входной двери.

– Мистер Гэтсби болен?

– Нет. – После некоторой паузы он неохотно выдавил из себя: – Сэр.

– Я давно его не видел, потому и забеспокоился. Передайте ему, что заходил мистер Каррауэй.

– Кто-кто? – грубо переспросил он.

– Каррауэй.

– Каррауэй. Ладно, передам.

И захлопнул дверь у меня перед носом.

Моя финка рассказала мне, что неделю назад Гэтсби уволил всех слуг, а взамен нанял пять-шесть новых, которые вообще не ходят в поселок и не принимают подношений от торговцев, а заказывают совсем немного продуктов по телефону. От посыльного из бакалейной лавки стало известно, что кухня сделалась похожей на свинарник; общее мнение в поселке было таково, что эти люди – никакая не прислуга.

На следующий день Гэтсби позвонил мне по телефону.

– Собираетесь уезжать? – поинтересовался я.

– Нет, старина.

– Слышал, что вы уволили всю прислугу.

– Мне нужны такие, кто не станет сплетничать. Дейзи частенько заезжает ко мне – после обеда.

Вот оно что: весь караван-сарай рассыпался, словно карточный домик, от одного ее неодобрительного взгляда.

– Это люди, которых Вольфсхайм хотел куда-то пристроить. Все они – братья и сестры. Когда-то они держали небольшую гостиницу.

– Понимаю.

Звонил он по поручению Дейзи – не мог бы я завтра приехать пообедать у Бьюкененов? Мисс Бейкер тоже ждут. Через полчаса позвонила уже сама Дейзи и с каким-то облегчением убедилась, что я приеду. Что-то определенно назревало. И все же я не верил, что обед им нужен как повод, чтобы устроить сцену, причем такую душераздирающую, какую Гэтсби описал мне той ночью у себя в саду.

Следующий день выдался просто удушающим, один из последних и самых жарких дней лета. Когда мой поезд выехал из туннеля на солнце, кипящую тишину полудня нарушали лишь раскаленные гудки завода «Нэшнл бискит компани». Соломенные сиденья вагона готовы были загореться; сидевшая рядом со мной женщина некоторое время терпеливо потела в своей белой просторной блузке, а затем, когда газета в ее руках промокла насквозь, перестала сопротивляться жаре, издав жалобный стон. Ее сумочка упала на пол.

– О господи! – воскликнула она.

Я с трудом наклонился, поднял сумочку и протянул ей, держа за самый угол на расстоянии вытянутой руки, дабы продемонстрировать, что у меня нет никакого злого умысла. Однако все сидевшие рядом, включая владелицу сумочки, все равно заподозрили меня в чем-то предосудительном.

– Жара! – восклицал кондуктор, завидев знакомые лица. – Ну и погодка! Ну и жарища! Вам тоже жарко? А вам? Ну и жа…

Мой билет вернулся ко мне с темными отпечатками его потных пальцев. В такую жару кому какое дело, чьи губы целуешь, чья голова оставляет влажный след на пижамном кармане прямо над сердцем!

В просторном холле дома Бьюкененов гулял легкий ветерок, донося трели телефонного звонка до нас с Гэтсби, пока мы ждали у двери.

– Труп хозяина! – слышался голос дворецкого. – Прошу прощения, мадам, но мы не можем обрядить его, – ревел он в трубку, – в такую жару к нему не прикоснуться!

На самом же деле он говорил:

– Да… Да… Сейчас посмотрю…

Он повесил трубку и направился к нам с немного лоснящимся лицом, чтобы принять наши соломенные шляпы-канотье.

– Мадам ожидает вас в гостиной! – воскликнул он, указывая дорогу, в чем не было никакой необходимости. В такую жару каждый лишний жест грозил тепловым ударом.

В гостиной, затененной внешними тентами, царили полумрак и прохлада. Дейзи и Джордан возлежали на огромной тахте, словно серебристые куклы, придерживая подолы своих белых платьев, чтобы их не приподнял ветерок, исходивший от напевно жужжавших вентиляторов.

– Мы даже шевельнуться не можем, – хором сказали они.

Джордан на секунду задержала в моей руке свои загорелые пальцы, покрытые слоем белой пудры.

– А где же наш спортсмен, мистер Томас Бьюкенен? – поинтересовался я.

В тот же миг из холла донесся его хриплый приглушенный голос – он говорил по телефону.

Гэтсби стоял на темно-красном ковре посреди комнаты и зачарованным взглядом рассматривал ее убранство. Дейзи наблюдала за ним и рассмеялась своим дивным обворожительным смехом – с ее груди взлетело легкое облачко пудры.

– Есть предположение, – прошептала Джордан, – что на проводе – подружка Тома.

Мы замолчали. Голос в холле зазвучал громче и раздраженнее:

– Прекрасно, тогда я вовсе не стану продавать вам машину… Я вам вообще ничем не обязан… И я не намерен терпеть, когда вы меня беспокоите во время обеда!

– Вот-вот повесит трубку, – цинично заметила Дейзи.

– Отнюдь нет, – заверил я ее. – Речь действительно идет о сделке. Я краем уха слышал о ней.

Том распахнул дверь, на какое-то мгновение заполнив весь проем своим мускулистым телом, и широкими шагами прошел в комнату.

– Мистер Гэтсби! – С тщательно скрываемой неприязнью он протянул ему свою широкую, как лопата, ладонь. – Рад вас видеть, сэр… Ник…

– Сделай нам чего-нибудь холодного попить, – взмолилась Дейзи.

Как только он вышел из комнаты, она встала, подошла к Гэтсби, притянула его лицо к себе и поцеловала в губы.

– Ты же знаешь, как я люблю тебя, – прошептала она.

– Не забывай, что здесь дама, – вставила Джордан.

Дейзи недоуменно оглянулась.

– Так поцелуй Ника.

– Как тебе не стыдно, несносная девчонка!

– А мне все равно! – воскликнула Дейзи и начала приплясывать на полоске кирпичной кладки перед камином. Затем, вспомнив о жаре, она виновато уселась на диван как раз в тот момент, когда в комнату вошла благоухающая свежестью няня, ведя за руку маленькую девочку.

– Ах ты, моя прелесть! – проворковала Дейзи, протягивая к ней руки. – Иди к маме, мама тебя любит.

Ребенок, освободившись от няни, бегом ринулся к матери и застенчиво спрятался в пышных складках ее платья.

– Прелесть моя! Мамина пудра попала на твои золотистые волосики? Стань же прямо и скажи «Здрав-ствуй-те».

Гэтсби и я по очереди наклонились и пожали смущенно поданную нам крохотную ручку. После этого он с нескрываемым удивлением продолжал смотреть на ребенка. Мне показалось, что раньше он не до конца верил в его существование.

– Меня одели к обеду, – сказала малышка, нетерпеливо повернувшись к маме.

– Это потому, что мама хотела похвастаться перед гостями, какая ты красавица. – Дейзи нагнулась и поцеловала крохотную складочку на детской шейке. – Ты просто сказка. Маленькая волшебная сказка.

– Да, – спокойно согласилась крошка. – А у тети Джордан тоже белое платье.

– Тебе нравятся мамины друзья? – Дейзи повернула девочку лицом к Гэтсби. – Они хорошие? Красивые?

– А где папа?

– Она совсем не похожа на отца, – пояснила Дейзи. – Вылитая я. Мои волосы, мой овал лица – все.

Она снова села на диван. Няня шагнула вперед и протянула руку.

– Пойдем, Пэмми.

– Пока-пока, моя радость.

Тоскливо оглянувшись, благовоспитанное дитя ухватилось за руку няни, и его увели как раз в тот момент, когда вернулся Том. Тут же в комнату внесли четыре порции джина с лимоном и содовой, где позвякивали огромные кубики льда.

Гэтсби взял свой бокал.

– Свежесть и прохлада, – натянуто проговорил он.

Мы принялись пить большими, жадными глотками.

– Я где-то читал, что с каждым годом Солнце раскаляется все больше, – добродушно начал Том. – Похоже, очень скоро Земля упадет на Солнце… Нет, погодите… Как раз наоборот… Солнце с каждым годом остывает. Идемте на воздух, – предложил он Гэтсби. – Я хочу показать вам свое имение.

Я вышел на веранду вместе с ними. По зеленоватой глади пролива, ставшей почти плоской от жары, медленно двигался крохотный парус, стремясь к прохладе океана. Гэтсби несколько мгновений следил за ним, потом поднял руку и показал на противоположный берег бухты.

– Я живу прямо напротив вас.

– Да, действительно.

Наши взоры устремились ввысь над кустами роз, раскаленной лужайкой, выгоревшей от жары травой и спекшимися комками водорослей на берегу. Белые крылья парусника медленно приближались к прохладной черте горизонта. Впереди лежал океан с гребнями волн и бесчисленными благодатными островами.

– Вот это настоящий спорт! – Том кивнул в сторону парусника. – Я бы не отказался провести часок-другой на палубе.

Обедали в столовой с задернутыми от солнца плотными шторами, запивая напускное, какое-то нервное веселье холодным пивом.

– И что нам нынче весь день делать?! – вскричала Дейзи. – И завтра тоже, и следующие тридцать лет?

– Не обостряй, – ответила Джордан. – Жизнь начинается снова с первым осенним похолоданием.

– Но ведь так жарко, – стояла на своем Дейзи, чуть не плача. – И так все надоело. Поедемте все в город!

Ее голос упрямо боролся с жарой, сопротивлялся ей, пытаясь придать раскаленному мареву какую-то форму.

– Я слышал, что из конюшни можно сделать гараж, – говорил Том Гэтсби. – Но я первый переделал гараж под конюшню.

– Кто хочет ехать в город? – спросила Дейзи повелительным тоном.

Гэтсби перевел на нее взгляд.

– Ах! – воскликнула она. – Вы выглядите так свежо.

Их взгляды встретились, и они смотрели друг на друга, словно были одни во вселенной. Сделав над собой усилие, Дейзи посмотрела на стол.

– Вы всегда выглядите свежо, – повторила она.

На самом деле слова Дейзи означали признание в любви, и Том Бьюкенен понял это. Он был потрясен. Рот его слегка приоткрылся, он посмотрел на Гэтсби, потом снова на Дейзи с таким видом, словно только что узнал в ней какую-то свою почти позабытую знакомую.

– Вы напоминаете мне господина с рекламного плаката, – невинным тоном продолжила она. – Там он, знаете ли…

– Ну ладно! – быстро перебил ее Том. – Согласен – поехали в город. Ну же, мы все едем в город.

Он поднялся, его пылающий взгляд метался между Гэтсби и женой. Никто не шелохнулся.

– Ну же! – Он начинал терять терпение. – В чем дело-то, а? Если едем в город, так поехали.

Дрожащей рукой, выдававшей его попытки овладеть собой, он поднес ко рту бокал и допил остатки пива. Призывный голос Дейзи поднял нас на ноги и вывел на раскаленный гравий подъездной аллеи.

– Вот так прямо сейчас и поедем? – вдруг запротестовала она. – Прямо вот так? Неужели никому не дадут выкурить сигарету?

– Все вдоволь курили за обедом.

– Ну хорошо, давайте веселиться, – несколько виновато произнесла она. – Ссориться слишком жарко.

Том не ответил.

– Ну, будь по-твоему, – сказала Дейзи. – Пойдем, Джордан.

Они отправились наверх переодеваться, а мы втроем остались ждать, пиная ногами раскаленные камешки. На западе небосклона уже показался тонкий серебристый серп луны. Гэтсби хотел было что-то сказать, но передумал, однако Том резко повернулся и выжидающе уставился на него.

– У вас конюшни прямо здесь? – спросил Гэтсби с напускной небрежностью.

– Примерно метрах в четырехстах по дорожке.

– Ах, вот как.

Наступила неловкая пауза.

– Не понимаю, зачем это вдруг ехать в город, – внезапно выпалил Том. – Женщинам иногда в голову придет такое…

– Мы возьмем что-нибудь выпить? – раздался голос Дейзи из окна на втором этаже.

– Я прихвачу немного виски, – ответил Том, после чего отправился в комнаты.

Гэтсби резко, всем туловищем повернулся ко мне:

– Не получается у меня в этом доме светская беседа, старина.

– Дейзи выдает ее голос, – заметил я. – В нем слышен… – Я умолк, стараясь подобрать слова.

– Звон презренного металла, – вдруг закончил он за меня.

Вот оно! Как же я сам-то раньше не понял! Именно звон денег – вот в чем состояло неизбывное обаяние его переливов, призывной песни цимбал… Златая королевна в высокой башне белокаменного дворца…

Том вышел из дома, заворачивая в полотенце литровую бутылку виски, за ним следовали Дейзи и Джордан в миниатюрных шляпках из ткани с металлическим отливом и легкими накидками через руку.

– Поедем в моей машине? – предложил Гэтсби. Он пощупал раскаленные сиденья зеленой кожи. – Надо было поставить ее в тени.

– У вас обычная коробка передач? – спросил Том.

– Да.

– Ну, тогда возьмите мою машину, купе, а я, если позволите, поеду на вашем авто.

Подобное предложение пришлось Гэтсби явно не по душе.

– По-моему, там бензина маловато, – попытался возразить он.

– Вполне достаточно, – резко оборвал его Том. Он посмотрел на индикатор топлива. – Если кончится, можно остановиться у любой аптеки. Теперь в аптеках продают все что угодно.

После этой явно бессмысленной ремарки повисла неловкая пауза. Дейзи, нахмурившись, смотрела на Тома, а лицо Гэтсби на мгновение приняло какое-то непередаваемое выражение, определенно несвойственное ему и в то же время смутно мне знакомое, словно мне доводилось о нем от кого-то слышать.

– Поехали, Дейзи, – сказал Том и потянул ее к машине Гэтсби. – Повезу тебя в этой цирковой повозке.

Он открыл дверь, но Дейзи вырвалась из его цепкой хватки.

– Возьми Ника и Джордан. А мы поедем за вами в купе.

Она подошла к Гэтсби и прикоснулась к его руке. Мы вместе с Томом и Джордан расположились на переднем сиденье автомобиля Гэтсби. Том неуверенно подергал незнакомые рычаги, и мы рванули с места, рассекая плотный раскаленный воздух, почти сразу потеряв их из виду.

– Нет, ты видел?! – взорвался Том.

– Что – видел?

Он впился в меня острым взглядом, понимая, что мы с Джордан, очевидно, давным-давно все знаем.

– Может, вы меня считаете тупицей, а? – продолжал он. – Оно, наверное, так и есть, но у меня иногда случаются… ну, озарения… подсказывающие, что мне делать. Вы не поверите, но наука…

Он умолк, но очень скоро вернулся в действительность, не дав себе погрузиться в бездну теоретических рассуждений.

– Я провел небольшое расследование касательно этого субъекта, – произнес он. – Если бы знал, то копнул бы основательнее…

– Вы хотите сказать, что обращались к медиуму? – насмешливо спросила Джордан.

– К кому? – Он недоуменно уставился на наши смеющиеся лица. – К медиуму?

– Ну, насчет Гэтсби.

– Насчет Гэтсби? Нет. Я же сказал, что провел небольшое расследование касательно его прошлого.

– И выяснили, что он учился в Оксфорде, – с готовностью подсказала Джордан.

– В Оксфорде! – язвительно хохотнул он. – Как же, как же! Да в розовом костюме!

– И тем не менее он закончил Оксфорд.

– Оксфорд в штате Нью-Мексико, – с отвращением фыркнул Том. – Или что-то в этом духе.

– Послушайте, Том, если вы такой сноб, зачем пригласили его на обед? – с вызовом спросила Джордан.

– Его Дейзи пригласила. Она знала его до того, как мы поженились. Откуда – бог весть!

Мы все были раздражены, поскольку начало выветриваться выпитое за обедом пиво, так что какое-то время ехали молча. Когда вдали показались выцветшие глаза доктора Т. Дж. Эклберга, я вспомнил опасения Гэтсби насчет бензина.

– До города хватит, – заявил Том.

– Но вот же гараж, – возразила Джордан. – Я не хочу в такую жару застрять посреди дороги.

Том нетерпеливо нажал на тормоза, и мы свернули на пыльную площадку под вывеской Уилсона. Через секунду из глубин заведения показался его владелец и пустыми глазами уставился на автомобиль.

– Нам бы заправиться! – грубо крикнул Том. – Мы тут что, остановились видом полюбоваться?

– Мне плохо, – ответил Уилсон, не двигаясь. – Весь день плохо.

– В чем дело?

– Сил нет, и все тут.

– Так что же, мне самому заливать в бак? – удивился Том. – По телефону вы говорили вполне здоровым голосом.

Уилсон, с трудом оторвавшись от дверного косяка и выйдя из спасительной тени, тяжело дыша, отвернул крышку бензобака. На солнце его лицо было совсем зеленым.

– Я не хотел отрывать вас от обеда, – прохрипел он. – Просто мне позарез нужны деньги, и хотелось узнать, что вы собираетесь делать со своей старой машиной.

– А эта вам нравится? – поинтересовался Том. – Купил ее на прошлой неделе.

– Желтая – просто прелесть, – ответил Уилсон, налегая на рычаг.

– Хотите купить?

– Неплохо бы, – слабо улыбнулся Уилсон. – Нет, я и на вашей старой смогу заработать.

– А зачем вам вдруг позарез понадобились деньги?

– Да засиделся я здесь. Хочу уехать. Мы с женой думаем податься на Запад.

– И ваша жена тоже?! – изумленно воскликнул Том.

– Она десять лет твердит мне об этом. – Он на несколько секунд прислонился к насосу, прикрыв глаза рукой. – А теперь она все равно поедет – хочет или нет. Я увезу ее отсюда.

Мимо нас в облаке пыли пронеслось купе. Я мельком успел заметить махавшую нам руку.

– Сколько я вам должен? – резко спросил Том.

– Я тут за последние пару дней разузнал кое-что забавное, – заметил Уилсон. – Потому-то и хочу уехать. Потому-то и побеспокоил вас насчет машины.

– Сколько я вам должен?

– Доллар двадцать.

От безжалостной, бьющей по голове жары у меня путались мысли, и только через некоторое время я понял, что пока его подозрения не связаны напрямую с Томом. Он обнаружил, что Миртл живет другой жизнью в другом мире – вот почему ему стало плохо. Я пристально посмотрел на него, потом на Тома, который сделал аналогичное открытие меньше часа назад. И тут мне пришло в голову, что никакие различия – расовые, культурные или духовные – не идут в сравнение с разницей между здоровым и больным человеком. Уилсон был настолько болен, что выглядел виноватым, не заслуживающим никакого прощения, словно он только что обесчестил невинную девушку.

– Я продам вам старую машину, – произнес Том. – Ее доставят вам завтра днем.

Эта местность всегда вызывала во мне какое-то смутное беспокойство, даже среди бела дня, и я обернулся, как будто заметил сзади что-то опасное. Огромные глаза доктора Т. Дж. Эклберга по-прежнему зорко взирали на горы шлака, однако через мгновение я осознал, что за нами наблюдает еще одна пара глаз, находящаяся менее чем в шести метрах от нас.

В одном из окон над гаражом занавеска была чуть отдернута, и из-за нее на машину пристально смотрела Миртл Уилсон. Она так увлеклась этим занятием, что не отдавала себе отчета в том, что ее могут заметить. Обуревавшие ее чувства поочередно проявлялись на лице так, как проступают предметы на погруженной в проявитель фотопластине. Выражение ее лица было на удивление знакомым – мне часто доводилось встречать такие женские лица. Но на лице Миртл Уилсон к нему прибавлялись бессмысленность и какая-то несуразность, пока я не сообразил, что ее глаза, расширенные сжигавшей ее ревностью, обращены не на Тома, а на Джордан Бейкер, которую она приняла за его жену.

Нет смятения более разрушительного, нежели смятение ума, мыслящего незатейливыми штампами, и когда мы отъезжали от гаража, Тома словно подхлестывали бичи паники. Его жена и любовница, всего лишь час назад безраздельно принадлежавшие ему, теперь стремительно ускользали из-под его власти. Он инстинктивно вдавливал педаль газа, преследуя двойную цель – догнать Дейзи и как можно дальше уехать от Уилсона. Поэтому мы мчались к Астории на скорости где-то под восемьдесят километров в час, пока в паутине металлических ферм надземки не заметили неспешно ехавшее синее купе.

– В этих огромных кинотеатрах в районе Пятидесятых улиц всегда прохладно, – сказала Джордан, словно предлагая отправиться туда. – Обожаю Нью-Йорк летом, во второй половине дня, когда он пустеет. Он тогда становится каким-то чувственным, почти перезрелым, и тебе в руки вот-вот упадут самые неожиданные запретные плоды.

Слово «чувственный» еще больше вывело Тома из равновесия, но прежде чем он смог выразить свое раздражение, купе остановилось, и Дейзи помахала рукой, чтобы мы притормозили рядом.

– Куда теперь? – спросила она.

– Как насчет в кино?

– Там очень жарко, – заныла она. – Вы поезжайте, а мы просто покатаемся, а потом где-нибудь встретимся все вместе. – Усилием воли она вернула себе остатки прежней веселости. – Свидание на углу. Я буду курить сразу две сигареты.

– Здесь не место для споров, – нетерпеливо бросил Том, когда позади нас возмущенно загудел грузовик. – Поезжайте за мной к южной границе Центрального парка, напротив «Плаза».

Он то и дело оборачивался и смотрел на их машину, и если они вдруг застревали в потоке, притормаживал, чтобы не упускать их из виду. Мне кажется, он боялся, что они внезапно свернут на боковую улицу и навсегда исчезнут из его жизни.

Но этого не произошло. И непонятно почему мы сняли гостиную в апартаментах отеля «Плаза».

Я уже не помню подробностей долгого и бурного спора, в результате которого мы оказались в этой гостиной, но мне в память отчетливо врезалось пренеприятное ощущение, что мое нижнее белье обвило мои ноги, словно змеи, а по спине безостановочно стекали струйки пота. Идея возникла из предложения Дейзи снять пять ванных и понежиться в прохладной воде; потом она приняла более конкретную форму в виде «места, где можно выпить мятный джулеп». Все мы без умолку твердили, что это полная жуть, при этом одновременно обращаясь к сбитому с толку портье, полагая или притворяясь, что нам очень весело…

В большой комнате стояла нестерпимая духота, и, хотя было уже четыре часа дня, в распахнутое окно веяло лишь ароматами накаленной листвы из парка. Дейзи подошла к зеркалу и стала поправлять прическу, стоя спиной к нам.

– Шикарный апартамент, – уважительно прошептала Джордан, и все рассмеялись.

– Откройте другое окно, – скомандовала Дейзи, не оборачиваясь.

– Тут больше нет окон.

– Ну, тогда надо заказать по телефону топор…

– Надо постараться забыть о жаре, – нетерпеливо прервал ее Том. – Когда ты все время ноешь, становится в десять раз жарче.

Он развернул полотенце и поставил на стол бутылку виски.

– Может, оставите ее в покое, старина? – заметил Гэтсби. – Это ведь вам захотелось ехать в город.

В воздухе повисло неловкое молчание. Телефонный справочник сорвался с крючка и рухнул на пол. Джордан прошептала: «Прошу прощения», но на сей раз никто не рассмеялся.

– Я подниму, – предложил я.

– Не стоит. – Гэтсби с интересом посмотрел на лопнувший шнурок, хмыкнул и швырнул справочник в кресло.

– Это ведь ваше любимое словечко, да? – резко спросил Том.

– Какое именно?

– Да вот это ваше «старина». Где вы только набрались подобных словечек?

– Вот что, Том, – сказала Дейзи, отворачиваясь от зеркала, – если ты собираешься переходить на личности, я не останусь здесь ни минуты. Позвони-ка и закажи лед для джулепа.

Не успел Том снять трубку, как стоячий зной прорезали звуки музыки, и мы услышали торжественные аккорды «Свадебного марша» Мендельсона, доносившиеся из танцевального зала под нами.

– Подумать только – кто-то женится в такую жару! – жалобно вскрикнула Джордан.

– Ну и что… Я выходила замуж в середине июня, – вспомнила Дейзи. – Луисвилл в июне. Кто-то хлопнулся в обморок. А кто, Том?

– Билокси, – бросил тот.

– Точно, Билокси! Чурбан Билокси, он еще коробки делал – верно-верно, – а родом он из Билокси, штат Миссисипи.

– Его еще отнесли к нам, – подхватила Джордан, – поскольку мы жили через два дома от церкви. Он прожил у нас три недели, пока папа не велел ему убираться. Он уехал, а назавтра папа умер. – Немного подумав, она добавила, чтобы ее не упрекнули в непочтительности: – Ну, это никак не связано.

– Я в свое время знал некого Билли Билокси из Мемфиса, – заметил я.

– Это его двоюродный брат. Пока он жил у нас, я разузнала все про его семейство. Он подарил мне алюминиевую клюшку для гольфа, которой я пользуюсь и теперь.

Музыка внизу стихла, началась брачная церемония, после чего раздались радостные возгласы и крики «Да-а-а!». Затем грянул джаз, и начались танцы.

– Годы уже не те, – грустно констатировала Дейзи. – Будь мы помоложе, вскочили бы и пустились в пляс.

– Помни о Билокси, – предостерегла ее Джордан. – Откуда вы его знаете, Том?

– Билокси? – Том сосредоточенно размышлял. – Да не знаю я его. Это кто-то из приятелей Дейзи.

– Вовсе нет! – возмутилась та. – Я его до нашей свадьбы никогда не видела. Он приехал в одном из твоих вагонов, Том.

– Ну, мне он сказал, что вы знакомы. И добавил, что вырос в Луисвилле. Его в последнюю минуту притащил Эйса Берд и спросил, не найдется ли у нас для него местечка.

Джордан улыбнулась.

– Он, наверное, решил прокатиться домой за чужой счет. Мне он говорил, что был старостой вашего курса в Йеле.

Мы с Томом недоуменно переглянулись.

– Билокси?

– Во-первых, у нас не было никакого старосты…

Гэтсби отбивал ногой отрывистый, беспокойный ритм. Том вдруг впился в него взглядом.

– Кстати, мистер Гэтсби, как я понимаю, вы окончили Оксфорд.

– Не совсем так.

– Ах да. Я хотел сказать, что вы учились там.

– Да, учился.

Пауза. Затем Том произнес недоверчиво-издевательским тоном:

– Вы, очевидно, учились там примерно тогда же, когда Билокси учился в Йеле.

И снова пауза. В дверь постучали, вошел официант с толченой мятой и льдом, но томительного молчания не нарушили ни его «Спасибо», ни звук осторожно закрываемой двери. Наконец-то должна была проясниться одна из важнейших деталей биографии Гэтсби.

– Я же сказал, что учился там, – произнес Гэтсби.

– Это я слышал, однако хотелось бы знать – когда.

– В тысяча девятьсот девятнадцатом году. Я провел там всего пять месяцев, так что не вполне могу называть себя питомцем Оксфорда.

Том обвел глазами комнату, дабы убедиться, что мы разделяем его подозрения и недоверие. Но все мы смотрели на Гэтсби.

– После Перемирия 11 ноября такую возможность предоставили некоторым особо отличившимся офицерам, – продолжал он. – Мы могли выбрать любой из университетов Англии или Франции.

Мне захотелось встать и дружески хлопнуть его по плечу. Меня вновь охватило полное доверие к нему, что случалось уже не раз.

Дейзи встала, чуть заметно улыбнулась и подошла к столу.

– Открой виски, Том, – велела она, – а я сделаю тебе мятный джулеп. Тогда ты не станешь казаться себе таким идиотом… Смотри, какая мята!

– Минутку! – выпалил Том. – Я хочу задать мистеру Гэтсби еще один вопрос.

– Прошу вас, – учтиво отозвался Гэтсби.

– По какому праву вы пытаетесь учинить скандал в моем доме?

Они наконец вышли на открытое ристалище, и Гэтсби был доволен подобным поворотом.

– Он не учиняет никакого скандала. – Взгляд Дейзи в отчаянии метался между ними. – Это ты скандалишь. Пожалуйста, хоть как-то возьми себя в руки.

– Взять себя в руки! – взвился Том. – Сдается мне, что это последний писк моды: преспокойно сидеть и наблюдать, как мистер Никто из Ниоткуда крутит роман с твоей женой! Ну, если так, то эти веяния не по мне… Сегодня глумятся над семьей и семейными ценностями, а завтра выкинут за борт все моральные устои и разрешат браки между белыми и черными.

Распаленный своей страстной тирадой, он ощущал себя последним защитником бастионов цивилизации.

– Но мы же здесь все белые, – пробормотала Джордан.

– Я знаю, что не могу похвастаться популярностью. Я не закатываю шикарных вечеринок. Наверное, в нынешние времена нужно превратить свой дом в свинарник, чтобы обзавестись друзьями.

Несмотря на всю свою злость – а злились мы все, – меня так и подмывало расхохотаться всякий раз, когда Том открывал рот. Превращение распутника в резонера было окончательным и бесповоротным.

– Теперь позвольте кое-что сказать вам, старина… – начал Гэтсби, но Дейзи тотчас поняла его намерения.

– Пожалуйста, не надо! – робко вмешалась она. – Вот что, поедемте-ка домой. Поехали все домой, а?

– А что, неплохая мысль. – Я поднялся. – Поехали, Том. Пить уже всем расхотелось.

– Желаю знать, что мне соизволит сказать мистер Гэтсби.

– Ваша жена не любит вас, – заявил Гэтсби. – И никогда не любила. Она любит меня.

– Вы с ума сошли! – машинально выпалил Том.

Гэтсби вскочил на ноги, раскрасневшись от волнения.

– Она никогда не любила вас, слышите, вы?! – вскричал он. – А вышла она за вас только потому, что я был беден, а она устала меня ждать. Произошла ужасная ошибка, но в глубине души она никогда не любила никого, кроме меня!

В этот момент мы с Джордан попытались уйти, однако Том и Гэтсби изо всех сил начали наперебой настаивать, чтобы мы остались, словно никому из них нечего скрывать, и нам оказывается огромная честь, что мы приобщились к их искупительной исповеди.

– Сядь, Дейзи. – Том тщетно пытался взять отеческий тон. – Что происходит? Я хочу знать всю правду.

– Я же сказал вам, что происходит, – ответил Гэтсби. – И происходит уже пять лет – а вы ничего не знали.

Том резко повернулся к Дейзи.

– Ты что, пять лет встречалась с этим типом?

– Мы не встречались, – возразил Гэтсби. – Мы даже не виделись. Но все это время мы любили друг друга, старина, а вы ничего об этом не знали. Иногда я смеялся, думая о том, что вы ничего не знаете.

Но в глазах его не было и намека на смех.

– Ну, вот и все. – Том сложил вместе кончики своих толстых пальцев, словно священник, и откинулся на спинку кресла.

– Вы сумасшедший! – вдруг взорвался он. – Не могу говорить о том, что случилось пять лет назад, потому что тогда я даже не знал, кто такая Дейзи. И, черт меня побери, никак не возьму в толк, как вам вообще удалось приблизиться к ней, если вы не доставляли им бакалею ко входу для прислуги. Но все остальное – чистейшей воды ложь. Дейзи любила меня, когда за меня выходила, и любит сейчас.

– Нет, – ответил Гэтсби, качая головой.

– Однако это так. Беда в том, что иногда ей взбредет в голову бог весть что и она не понимает, что делает. – Он глубокомысленно кивнул. – И более того – я тоже люблю Дейзи. Время от времени я позволяю себе покутить или свалять дурака, однако я всегда возвращаюсь и в глубине души люблю только ее.

– Ты мерзкий, отвратительный тип, – сказала Дейзи. Она повернулась ко мне, и ее голос зазвучал на октаву ниже, заполнив комнату каким-то вибрирующим презрением: – Ты знаешь, почему мы уехали из Чикаго? Удивляюсь, что они там не поведали тебе историю об одном маленьком кутеже.

Гэтсби подошел и встал рядом с ней.

– Дейзи, теперь все кончено, – твердо сказал он. – Это уже не имеет никакого значения. Просто скажи ему правду – что ты никогда не любила его – и покончим с этим раз и навсегда.

Она посмотрела на него невидящим взглядом.

– Ну… как я могла любить его… вообще?..

– Ты никогда его не любила.

Она вдруг засомневалась. Ее взгляд обращался то к Джордан, то ко мне, словно взывая о помощи, как будто она наконец осознала, что делает, – и как будто никогда не намеревалась делать ничего подобного. Но жребий был брошен.

– Я никогда не любила его, – произнесла она с явной неохотой.

– Даже в парке Капиолани на Гавайях? – внезапно спросил Том.

– Нет.

Снизу, из танцевального зала, на волнах раскаленного воздуха до нас долетали приглушенные обрывки какой-то страстной мелодии.

– Даже в тот день, у водопада Панч-Боул, когда я нес тебя на руках, чтобы ты не намочила туфли? – В его охрипшем голосе зазвучала нежность… – Дейзи?

– Пожалуйста, не надо, – произнесла она холодно, но без прежней злости. Она взглянула на Гэтсби. – Вот, Джей… – начала она и стала дрожащей рукой прикуривать сигарету. Вдруг она швырнула сигарету и горящую спичку на ковер.

– Ты слишком многого от меня хочешь! – крикнула она в лицо Гэтсби. – Я люблю тебя сейчас – разве этого недостаточно? Я не могу изменить прошлое. – Она начала беспомощно всхлипывать. – Я любила его… когда-то… Но тебя я тоже любила.

Гэтсби широко открыл глаза, после чего устало опустил веки.

– Ты любила и меня… тоже? – повторил он.

– Даже тут она врет! – взвился Том. – Она даже не знала, живы ли вы! Так вот, у нас с Дейзи есть свое прошлое, которого вы никогда не узнаете, прошлое, которое мы с ней не в силах забыть.

Казалось, эти слова причиняли Гэтсби физическую боль.

– Я хотел бы поговорить с Дейзи наедине, – решительно произнес он. – Она так взволнована…

– Даже наедине я не смогу сказать, что никогда не любила Тома, – сквозь слезы призналась она. – Это была бы неправда.

– Конечно, неправда, – согласился Том.

Она повернулась к мужу.

– Как будто тебя это волновало, – сказала она.

– Разумеется – и до сих пор волнует. Теперь я окружу тебя еще большей заботой.

– Вы так ничего и не понимаете, – произнес Гэтсби, едва не впадая в панику. – Вы больше никогда не станете о ней заботиться.

– Неужели? – Том широко раскрыл глаза и рассмеялся. Теперь он мог себе позволить сохранять самообладание. – Это еще почему?

– Дейзи уходит от вас.

– Чепуха.

– Это действительно так, – выдавила из себя Дейзи.

– Никуда она не уходит! – Том обрушил словесный шквал на Гэтсби. – Уж конечно, не к заурядному жулику, который украдет кольцо, а потом наденет ей на палец!

– Это невыносимо! – вскричала Дейзи. – Давайте же поскорее уедем!

– Кто вы вообще такой? – бушевал Том. – Что вы из шайки, увивающейся вокруг Мейера Вольфсхайма, – это я уже выяснил. Я тут провел маленькое расследование касательно ваших делишек – и завтра же его продолжу!

– Сколько вам будет угодно, старина, – ответил Гэтсби, не повышая голоса.

– Я разузнал, что собой представляют эти ваши «аптеки». – Он повернулся к нам и затараторил: – Они с этим Вольфсхаймом скупили множество аптек на окраинах Нью-Йорка и Чикаго и из-под прилавка торговали алкоголем. Это лишь одна из его афер. Как только я его увидел, я сразу принял его за бутлегера – и не очень-то ошибся!

– И что с того? – вежливо возразил Гэтсби. – Полагаю, что ваш друг Уолтер Чейз не побрезговал участием в нашем деле.

– А вы его выбросили за борт, верно? Вы допустили, что он на месяц угодил в тюрьму в Нью-Джерси! Боже мой! Слышали бы вы, что Уолтер порассказал о вас!

– Он пришел к нам без гроша в кармане. И был очень рад немного подзаработать, старина.

– Хватит называть меня «стариной»! – вскричал Том. Гэтсби промолчал. – Уолтер мог бы засадить вас и за букмекерство, но Вольфсхайм угрозами заставил его держать язык за зубами.

Лицо Гэтсби приняло необычное, но в то же время смутно знакомое выражение.

– Все эти махинации с аптеками – так, мелкие делишки, – медленно продолжал Том. – Однако сейчас вы задумали нечто такое, о чем Уолтер побоялся мне рассказать.

Я посмотрел на Дейзи, переводившую полный ужаса взгляд с Гэтсби на мужа, и на Джордан, сосредоточенно принявшуюся выполнять эквилибристические упражнения с невидимым предметом у себя на подбородке. Затем я снова повернулся к Гэтсби – и его вид поразил меня. Он выглядел так – и я говорю это с полным презрением к злобным сплетням, услышанным в его саду, – словно убил человека. В тот момент выражение его лица полностью отвечало этим двум словам, как бы фантастично это ни звучало.

Затем в лице что-то изменилось, и он возбужденно заговорил, обращаясь к Дейзи, отрицая все, защищая свое имя от только что брошенных ему в лицо обвинений. Но с каждым его словом она все больше замыкалась в себе, так что он вскоре умолк. Лишь несбывшаяся мечта продолжала сражаться на излете догоравшего дня, пытаясь дотянуться до того, что уже утратило свои очертания, с отчаянием обреченного прорываясь к голосу в другом конце комнаты, уже ставшему чужим.

И этот голос вновь взмолился:

– Ну, пожалуйста, Том! Уедем! Я больше не в силах это выносить!

Ее испуганные глаза говорили о том, что прежняя решимость и смелость испарились без следа.

– Отправляйся домой, Дейзи, – сказал Том. – С мистером Гэтсби в его машине.

Она метнула на Тома встревоженный взгляд, но тот продолжил великодушно-презрительным тоном:

– Поезжай. Он не станет тебе досаждать. Надеюсь, он понимает, что его беспардонная интрижка окончена.

Они ушли, не сказав ни слова, исчезли, будто случайные видения, лишенные всего – даже нашей жалости.

Спустя мгновение Том встал и начал заворачивать в полотенце неоткрытую бутылку виски.

– Выпить хотите? Джордан? Ник?

Я не ответил.

– Ник? – снова спросил он.

– Что?

– По глоточку, а?

– Нет… Я только что вспомнил, что у меня сегодня день рождения.

Мне исполнилось тридцать лет. Передо мной простиралась непредсказуемая, полная опасностей дорога длиной в десятилетие.

Было уже семь вечера, когда мы втроем уселись в синее купе и поехали на Лонг-Айленд. Том говорил, не умолкая ни на миг, смеялся и сыпал шутками, но его голос доносился до нас с Джордан словно издалека, наравне с шумом на тротуарах или грохотом надземки. Сочувствие имеет свои пределы, и нам хотелось, чтобы все их душераздирающие ссоры остались где-то там, в большом городе. Тридцатилетие – оно сулило все больше одиночества, все меньше знакомых-холостяков, все меньше энергии и энтузиазма, все меньше волос на голове. Но рядом со мной сидела Джордан, которая, в отличие от Дейзи, была слишком умна, чтобы тянуть за собой давно забытые мечты. Когда мы проезжали по темному мосту, ее бледное лицо неспешно приникло к моему плечу, и жуткий колокольный звон, возвестивший о моем тридцатилетии, смолк от ободряющего пожатия ее руки.

Итак, мы мчались навстречу смерти сквозь прохладные сумерки.

Молодой грек по фамилии Михаэлис, державший кофейню у подножия шлаковых холмов, стал главным свидетелем во время дознания. Он проспал самое жаркое время дня, а в начале шестого вечера прошелся до гаража, где увидел Джорджа Уилсона в его крошечной конторке. Уилсону было плохо, по-настоящему плохо: он был бледен, как его выгоревшие на солнце волосы, и его всего трясло. Михаэлис посоветовал ему лечь в постель, но Уилсон отказался, говоря, что иначе он упустит клиентов. Когда сосед пытался уговорить Уилсона, у них над головами раздались страшный шум и грохот.

– Это я жену запер наверху, – спокойно объяснил Уилсон. – Пусть посидит там до послезавтра, а потом мы уедем.

Михаэлис пришел в замешательство. Они прожили по соседству четыре года, и даже в мыслях Уилсон никогда не казался ему способным на такое. Вообще-то он относился к тем, кого называют «побитыми жизнью»: когда он не работал, то сидел на стуле у порога и глазел на прохожих и проезжавшие машины. Если с ним кто-то заговаривал, он в ответ всегда смеялся приятным, но каким-то бесцветным смехом. Он состоял при своей жене, а не она при нем.

Поэтому вполне естественно, что Михаэлис попытался разузнать, что же случилось, но Уилсон молчал как рыба. Он начал бросать на своего визитера косые, подозрительные взгляды и принялся допытываться, что тот делал в такой-то день и в такой-то час. Михаэлису уже надоел этот допрос, и тут мимо них прошли несколько рабочих, направлявшихся в его заведение, так что Михаэлис воспользовался возможностью убраться восвояси, намереваясь чуть позже заглянуть еще разок. Но так и не заглянул – похоже, просто забыл, и все. Когда он снова вышел на улицу в начале восьмого, он вспомнил разговор с Уилсоном, поскольку услышал раздававшийся из гаража громкий и злой голос миссис Уилсон.

– Бей, бей! – кричала она. – Повали и бей, бей, грязный, плюгавый трус!

Через секунду она выскочила в сгущавшиеся сумерки, размахивая руками и что-то крича. Но не успел Михаэлис отойти от двери, как все было кончено.

«Машина смерти», как ее потом окрестили газеты, даже не притормозила. Она появилась из сгущавшейся темноты, на какое-то мгновение с трагическим визгом завиляла на дороге и исчезла за поворотом. Михаэлис не смог даже точно определить ее цвет – первому из приехавших полицейских он сказал, что машина была светло-зеленая. Встречная машина, ехавшая в Нью-Йорк, проскочила метров сто, и ее водитель побежал туда, где лежала, поджав колени, Миртл Уилсон, чья жизнь была варварски оборвана, и кровь огромным черным пятном расплывалась в дорожной пыли.

Михаэлис и водитель подбежали к ней первыми, но, разорвав еще мокрую от пота блузку, они увидели, что ее левая грудь болтается, словно лоскут, и поняли, что нет смысла прикладывать ухо к сердцу. Рот ее был широко раскрыт и надорван по углам, как будто она захлебнулась, исторгая кипучую жизненную силу, которую так долго в себе копила.

Мы еще издали увидели три-четыре автомобиля и разраставшуюся толпу.

– Авария! – сказал Том. – Это хорошо. Уилсону наконец-то найдется работенка.

Он сбросил скорость, но останавливаться не собирался, пока мы не подъехали поближе и вид испуганных хмурых лиц не заставил его машинально нажать на тормоза.

– Посмотрим, что случилось, – неуверенно произнес он. – Взглянем и поедем дальше.

Тут я услышал несмолкающее глухое завывание, доносившееся из гаража. Когда мы вышли из машины и подошли поближе, в нем можно было разобрать слова «О боже мой!», беспрестанно повторявшиеся со сдавленным стоном.

– Тут что-то серьезное, – взволнованно сказал Том.

Он приподнялся на цыпочки и поверх голов заглянул в гараж, освещенный лишь болтавшейся на проводе тусклой желтой лампочкой, обтянутой металлической сеткой. Затем он натужно захрипел и, раздвигая толпу своими могучими плечами, подался вперед.

Толпа снова сомкнулась с недовольным ропотом, и прошла целая минута, прежде чем я смог вообще что-то увидеть. Люди продолжали подходить, и напиравшие сзади вдруг с силой втолкнули нас внутрь.

Тело Миртл Уилсон, завернутое в два одеяла, словно ее знобило душным вечером, лежало на верстаке у стены. Том, стоявший спиной к нам, неподвижно склонился над ней. Рядом с ним полицейский в мотоциклетном шлеме записывал фамилии свидетелей, что-то постоянно исправляя в блокноте взмокшей рукой. Сначала я не мог определить, откуда доносятся сдавленные стоны, гулким эхом отражавшиеся от стен пустого гаража. Потом я увидел Уилсона – он стоял на высоком пороге своей конторки, обеими руками вцепившись в косяк и раскачиваясь из стороны в сторону. Какой-то человек что-то тихо говорил ему, время от времени пытаясь положить руку на плечо, но Уилсон ничего не видел и не слышал. Его взгляд медленно блуждал от качавшейся лампочки к лежавшему на верстаке телу и обратно; при этом он нескончаемо издавал пронзительные, леденящие душу стоны:

– О бо-оже мо-о-й! О бо-оже мо-о-й! О бо-о-же! О бо-оже мо-о-й!

Наконец Том рывком поднял голову и, обведя гараж остекленевшими глазами, обратился к полицейскому, пробормотав что-то неразборчивое.

– М-а-й, – по буквам говорил полицейский, – о…

– Нет, «р», – поправил его какой-то человек. – М-а-в-р-о…

– Послушайте меня! – свирепо прохрипел Том.

– Р, – продолжал полицейский. – О…

– Г…

– Г… – Тяжелая ладонь Тома с силой ударила его по плечу, и он поднял на него глаза: – Чего тебе, парень?

– Что случилось? Я хочу знать, что случилось, и все.

– Ее сбила машина. Насмерть.

– Насмерть… – повторил Том, уставившись в пространство.

– Она выбежала на дорогу. А сукин сын даже не остановился.

– Там две машины было, – сказал Михаэлис. – Одна шла оттуда, другая туда.

– Куда это – туда? – нетерпеливо спросил полицейский.

– В разные стороны. Значит, она… – Он было поднял руку, чтобы показать на одеяла, но тотчас же опустил ее. – Она выбежала вон туда, а та машина, что шла из Нью-Йорка, врезалась прямо в нее. Шла она километров под пятьдесят-шестьдесят.

– Как называется это место? – спросил полисмен.

– Никак не называется.

К ним подошел хорошо одетый негр.

– Это была желтая машина, – сказал он, – большая желтая машина. Новая.

– Вы видели происшествие? – спросил полицейский.

– Нет, но машина обогнала меня дальше отсюда по шоссе, и шла она за шестьдесят. Где-то под восемьдесят, а то и девяносто.

– Идите сюда, я запишу вашу фамилию. Осади, осади назад! Мне надо записать его фамилию.

Очевидно, обрывки этого разговора долетели до Уилсона, по-прежнему раскачивавшегося в дверном проеме, потому что к его стонам добавились новые крики:

– Не надо мне говорить, что это была за машина! Я знаю, что это была за машина!

Глядя на Тома, я увидел, как у него под пиджаком налились стальные мышцы. Он быстро подошел вплотную к Уилсону и крепко схватил его за плечи.

– Возьмите же себя в руки, – прохрипел он, стараясь успокоить его.

Уилсон взглянул на Тома. Он приподнялся на цыпочки и непременно рухнул бы на колени, если бы Том не поддержал его.

– Послушайте, – начал Том, слегка встряхнув его. – Я подъехал сюда буквально минуту назад. Из Нью-Йорка. Я подогнал вам купе, о котором мы говорили. Та желтая машина, за рулем которой я был сегодня днем, – не моя. Слышите? С тех пор я ее не видел.

Только мы с негром стояли достаточно близко, чтобы расслышать эти слова, но полицейский уловил что-то в интонациях Тома и впился в него жестким взглядом.

– Что там еще за разговорчики? – вмешался он.

– Я его знакомый. – Том повернул голову к стражу порядка, продолжая крепко держать Уилсона руками. – Он говорит, что знает машину, которая все это натворила… Это была желтая машина.

Повинуясь профессиональному чутью, полицейский с подозрением посмотрел на Тома.

– А какого цвета ваша машина?

– Синее купе.

– Мы только что прямо из Нью-Йорка, – добавил я.

Кто-то из подъехавших сразу за нами подтвердил это, и полицейский повернулся к свидетелю.

– Так, давайте снова вашу фамилию по буквам…

Подняв Уилсона, словно тряпичную куклу, Том отнес его в конторку, усадил на стул и вернулся.

– Надо бы с ним посидеть… кому-нибудь из вас, – бросил он не терпящим возражений тоном. Он проследил, как двое стоявших ближе всех мужчин переглянулись и с явной неохотой вошли в конторку. Затем Том закрыл за ними дверь и шагнул вниз, стараясь не смотреть на верстак. Проходя мимо меня, он прошептал:

– Поехали отсюда.

С подавленным видом, следуя за Томом, который локтями прокладывал нам путь, мы продрались сквозь продолжавшую прибывать толпу. Навстречу нам спешил врач с чемоданчиком в руке, которого вызвали полчаса назад в отчаянной надежде на чудо.

До самого поворота Том ехал медленно, а потом вдавил в пол педаль газа, и автомобиль понесся, рассекая ночной мрак. Чуть позже я услышал глухое хриплое всхлипывание и увидел, как по его лицу текут слезы.

– Проклятый трус! – еле слышно причитал он. – Даже не остановился.

Дом Бьюкененов неожиданно надвинулся на нас из-за темных, шелестящих листвой деревьев. Том остановился у крыльца и посмотрел вверх, на второй этаж, где на увитой плющом стене горели два окна.

– Дейзи дома, – произнес он. Когда мы вышли из машины, он взглянул на меня и слегка нахмурился.

– Надо было забросить тебя в Уэст-Эгг, Ник. Делать-то сегодня все равно нечего.

Что-то в нем изменилось, и он говорил решительно и с достоинством. Пока мы шли к крыльцу по залитому лунным светом гравию, он разрешил сложившуюся ситуацию несколькими отрывистыми фразами.

– Я вызову по телефону такси, чтобы тебя отвезли домой, а пока ты ждешь, вам с Джордан лучше пройти на кухню и распорядиться, чтобы вам подали что-нибудь поужинать – если вы проголодались. – Он открыл дверь. – Заходите.

– Нет, спасибо. Буду рад, если ты вызовешь мне такси. Я подожду на улице.

Джордан положила мне руку на плечо.

– Так вы не зайдете, Ник?

– Нет, спасибо.

Меня чуть-чуть подташнивало, и хотелось побыть одному. Но Джордан задержалась еще на мгновение.

– Всего лишь полдесятого, – сказала она.

Будь я проклят, если зайду; за день я по горло нахлебался их компанией, и это «их» вдруг стало относиться и к Джордан. Она, очевидно, что-то заметила в выражении моего лица, поскольку резко повернулась и по ступенькам побежала в дом. Несколько минут я сидел, обхватив голову руками, пока из дома не донесся голос дворецкого, вызывавшего по телефону такси. Тогда я медленно пошел от дома по подъездной аллее, намереваясь подождать у ворот.

Не успел я сделать и двадцати шагов, как меня кто-то окликнул, после чего из кустов на аллею вышел Гэтсби. Наверное, к тому времени нервы у меня были на последнем пределе, поскольку я не смог подумать ни о чем ином, кроме как о том, что его розовый костюм ярко сияет в лунном свете.

– Что вы здесь делаете? – спросил я.

– Просто стою, и все, старина.

Его присутствие показалось мне по меньшей мере странным, если не подозрительным. Мне вдруг показалось, что он собирается ограбить дом, и я бы ничуть не удивился, увидев в кустах зловещие физиономии «людей Вольфсхайма».

– Вы видели какое-нибудь происшествие на дороге? – спросил он после недолгого молчания.

– Да.

Он замялся.

– Она погибла?

– Да.

– Я так и думал. Я так и сказал Дейзи. Лучше пережить потрясение сразу, одним ударом. Она его выдержала весьма неплохо.

Он говорил так, словно значение имела лишь реакция Дейзи – и ничего больше.

– Я добрался до Уэст-Эгга по объездной дороге, – продолжал он, – и оставил машину у себя в гараже. Не думаю, чтобы нас кто-то видел, однако, разумеется, нельзя быть абсолютно уверенным.

К этому моменту он стал мне настолько противен, что я не счел нужным сказать ему, что он ошибается.

– Кто была эта женщина?

– Ее звали Миртл Уилсон. Ее муж – владелец гаража. Черт подери, как это произошло?

– Ну, я попытался вывернуть руль… – Он умолк, и я вдруг понял, как все случилось на самом деле.

– Так за рулем была Дейзи?

– Да, – ответил он, помедлив. – Но, разумеется, я скажу, что машину вел я. Понимаете, когда мы выехали из Нью-Йорка, она ужасно нервничала, и ей казалось, что за рулем она успокоится, придет в себя. А эта женщина буквально ринулась на нас как раз тогда, когда мы разъезжались с встречной машиной. Все произошло в какие-то секунды, мне показалось, что она хотела нам что-то сказать, потому что приняла нас за своих знакомых. Ну, Дейзи сперва отвернула от женщины к встречной машине, потом у нее сдали нервы, и она крутанула руль в обратную сторону. Не успел я его перехватить, как почувствовал удар… она, наверное, погибла на месте…

– Разорвало…

– Не надо, старина. – Он содрогнулся. – Так вот, Дейзи продолжала гнать. Я пытался заставить ее остановиться, но она ни в какую, так что мне пришлось дернуть ручной тормоз. Тут она рухнула мне на колени, а дальше я повел сам. – Он помолчал и через несколько мгновений продолжил: – Завтра она окончательно придет в себя. А я просто останусь здесь на случай, если он попытается скандалить из-за того, что произошло днем. Она закрылась у себя в комнате, а если он вздумает силой вломиться к ней, она выключит, а потом снова включит свет.

– Он ее пальцем не тронет, – возразил я. – Сейчас он думает совсем не о ней.

– Я не доверяю ему, старина.

– И долго вы собираетесь ждать?

– Всю ночь, если нужно. В любом случае до тех пор, пока они не лягут спать.

И тут я увидел все в совершенно ином свете. А вдруг Том узнает, что за рулем была Дейзи? Он может подумать, что тут есть какая-то связь… он вообще может подумать что угодно. Я посмотрел на дом: внизу ярко горели два-три окна, а наверху от окон Дейзи исходило розоватое свечение.

– Ждите здесь, – сказал я. – А я посмотрю, все ли там тихо.

Я прошел вдоль самого края газона, неслышно пересек посыпанную гравием дорожку и на цыпочках подкрался к ступеням веранды. Шторы в гостиной были раздвинуты, и я увидел, что там никого нет. Миновав веранду, где мы ужинали июньским вечером три месяца назад, я приблизился к небольшому прямоугольнику света, лившегося, как я полагал, из окна буфетной. Штора была задернута, но я обнаружил крохотный просвет у самого подоконника.

За кухонным столом друг напротив друга сидели Том и Дейзи, между ними стояло блюдо с холодной жареной курицей и две бутылки пива. Он что-то сосредоточенно ей втолковывал, и в доказательство своей правоты то и дело сжимал ее руку в своей. Время от времени она поднимала на него глаза и согласно кивала.

Они не были счастливы, и ни один из них не притронулся ни к курице, ни к пиву. Но и совершенно несчастными их тоже нельзя было назвать. Во всей этой картине ощущалось несомненное родство душ, и любой решил бы, что они о чем-то сговариваются.

Когда я на цыпочках уходил прочь от веранды, я услышал, как мое такси неуверенно пробирается к дому по темной дороге. Гэтсби ждал меня на том же месте.

– Все спокойно? – нетерпеливо спросил он.

– Да, все спокойно. – Я замялся. – Вам лучше отправиться домой и немного поспать.

Он покачал головой.

– Я хочу дождаться, когда Дейзи ляжет. Спокойной ночи, старина.

Он засунул руки в карманы и снова стал пристально наблюдать за домом, отвернувшись от меня, словно мое присутствие оскверняло его священное бдение. Я повернулся и пошел прочь, а он продолжал стоять, озаренный лунным светом, оберегая то, на что никто не покушался.

Глава 8

В ту ночь я почти не спал; над проливом надрывался ревун маяка, и я метался в каком-то полубреду между чудовищной реальностью и жуткими, пугающими видениями. Ближе к рассвету я услышал, как к дому Гэтсби проехало такси, тотчас же вскочил с кровати и начал одеваться. Я чувствовал, что мне надо ему что-то сказать, о чем-то предупредить – а утром будет уже поздно.

Идя напрямик по лужайке, я увидел, что входная дверь распахнута, а сам он сидит, прислонившись к столу, в большом зале, охваченный то ли унынием, то ли сном.

– Ничего не произошло, – грустно сказал он. – Я стоял и ждал, и где-то около четырех она подошла к окну, постояла там с минуту, а потом выключила свет.

Никогда еще его дом не казался мне таким громадным, как в ту ночь, когда мы метались по огромным комнатам в поисках сигарет. Мы раздвигали шторы, похожие на театральные занавесы, и ощупывали необъятные темные стены в надежде найти выключатели. Я даже налетел на призрачно-черный рояль, разразившийся нестройной гаммой. Везде лежал толстенный слой пыли, воздух в комнатах казался затхлым, словно их много дней не проветривали. На каком-то столике мне попался на глаза ящичек для сигар, где обнаружились две почти окаменевшие сухие сигареты. Распахнув в гостиной французские окна, мы сели и закурили, пуская дым в предрассветный мрак.

– Вам надо уехать, – сказал я. – Они наверняка вычислят вашу машину.

– Уехать сейчас, старина?

– Поезжайте на недельку в Атлантик-Сити или в Монреаль.

Он об этом и слышать не желал. Возможно, он не мог оставить Дейзи, пока не узнает, что же она решит и что намеревается делать дальше. Он цеплялся за последнюю надежду, и у меня не хватило смелости вернуть его в реальный мир.

Именно той ночью он поведал мне загадочную историю своих юношеских странствий с Дэном Коуди – поведал потому, что «Джей Гэтсби» разбился, словно стекло, о циничное злословие Тома, и многолетняя тайная буффонада подошла к концу. Мне кажется, что тогда он мог легко признаться в чем угодно, но ему хотелось говорить о Дейзи.

Она была первой «девушкой из приличной семьи», которую ему довелось встретить. Ему и раньше доводилось общаться с людьми ее круга при различных обстоятельствах, о которых он предпочел не распространяться, однако его и их разделяла невидимая колючая проволока. Дейзи оказалась для него неимоверно желанной. Он начал бывать в ее доме – сначала в компании других офицеров из Кемп-Тейлора, потом один. Дом поразил его – он никогда в жизни не видел такого прекрасного дома. Но еще большую остроту его ощущениям придавал тот факт, что там жила Дейзи: для нее это было столь же обыденно, как для него палатка в военном лагере. Там царила какая-то тайна, что вот-вот откроется, загадка спален на верхних этажах, куда более красивых и прохладных, чем остальные, таинственная атмосфера веселья, разливавшегося по коридорам, и любовных признаний – не давнишних, переложенных цветками лаванды и спрятанных в дальний ящик, – а только что произнесенных, благоухающих запахами сияющих авто последней модели и званых танцевальных вечеров, цветочное убранство которых еще не успело увянуть. Его волновало и то, что в Дейзи были влюблены многие мужчины, – это еще больше возвышало ее в его глазах. Он ощущал ее присутствие в любом уголке дома, оно наполняло сам воздух отзвуками еще не смолкших пылких слов.

Однако он отдавал себе отчет в том, что оказался в доме Дейзи лишь благодаря невероятно благоприятному стечению обстоятельств. Какое бы блистательное будущее ни открывалось перед Джеем Гэтсби, в ту пору он был практически нищим молодым человеком без прошлого, и призрачный покров мундира мог в любое мгновение свалиться с его плеч. Поэтому он в полной мере воспользовался отпущенным ему временем. Он брал все, до чего мог дотянуться, хватал жадно и бесцеремонно – и, в конце концов, одним тихим октябрьским вечером он взял Дейзи, взял, прекрасно понимая, что не имеет никакого права даже коснуться ее руки.

Возможно, он мог презирать себя за это, поскольку, несомненно, добился ее путем обмана. Я не хочу сказать, что он морочил ей голову сказками о немыслимых миллионах, однако он намеренно вызвал у Дейзи чувство уверенности; он позволил ей поверить, что принадлежит к тому же кругу, что и она, и что он целиком и полностью может взять на себя все заботы о ней. На самом же деле он не обладал такими возможностями: за его спиной не стояло состоятельное семейство, и каждую минуту по прихоти безликого правительства он мог отправиться в любую точку земного шара.

Однако он не презирал себя, и все повернулось совсем не так, как он воображал. Возможно, он намеревался взять то, что мог, и отойти в тень – однако вдруг обнаружил, что связал себя неким рыцарским обетом. Он знал, что Дейзи какая-то особенная и восхитительная, но до конца не понимал, насколько особенной и восхитительной может оказаться «девушка из приличной семьи». Она исчезла в своем роскошном доме, в своей богатой, насыщенной жизни, оставив Гэтсби… – да ничего ему не оставив. Он считал себя ее мужем – вот и все.

Когда два дня спустя они встретились вновь, именно у Гэтсби перехватывало дыхание, и именно он чувствовал себя в чем-то преданным. Веранда ее дома ярко светилась покупной роскошью сияния звезд, плетеное канапе импозантно скрипнуло, когда она повернулась к нему и он поцеловал ее в сложенные кокетливым бантиком губы. Она немного простудилась, и легкая хрипота придавала еще большее очарование ее голосу. Гэтсби с превеликим удивлением созерцал таинственную юность в чертогах и узилищах богатства, вдыхал свежий запах одежд, своим взором вбирая в себя Дейзи, сиявшую серебром, гордую и надежно защищенную от всех жизненных невзгод и страданий бедняков.

– Не могу вам описать, старина, насколько я поразился, осознав, что люблю ее. Какое-то время я даже надеялся, что она меня бросит, но этого не произошло, поскольку она тоже в меня влюбилась. Ей казалось, что я много знаю, потому что я жил совсем иной жизнью и знал совсем не то, что знала она. Так вот, я и думать забыл о каких-то там честолюбивых планах, с каждой минутой все больше поглощаемый любовью. Мне вдруг стало все равно. Какой смысл чего-то добиваться, если мне было куда приятнее говорить ей о том, чего я собираюсь добиться.

Накануне его отправки за границу они с Дейзи долго сидели обнявшись и молчали. Стоял холодный осенний день, в комнате горел камин, и ее щечки разрумянились от жара. Иногда она шевелилась, и он чуть передвигал обнимавшую ее руку. Лишь однажды он поцеловал ее темные, блестящие волосы. В тот день им было так светло и покойно в объятиях друг друга, словно они старались получше запомнить каждую минуту перед предстоявшей назавтра разлукой. За месяц своей любви они никогда не были так близки друг другу и никогда столь безгранично друг в друге не растворялись, как в тот прощальный день, когда она молча прикасалась губами к его обтянутому кителем плечу, а он нежно гладил кончики ее пальцев, словно она спала и он боялся потревожить ее сон.

На войне он сделал головокружительную карьеру. На фронт отправился капитаном, а после аргоннских боев его повысили до майора и назначили командиром пулеметного полка дивизии. После Перемирия 11 ноября он отчаянно рвался домой, однако из-за каких-то сложностей или просто в результате неразберихи оказался в Оксфорде. Он очень волновался, поскольку в письмах Дейзи проскальзывали нервозность и даже отчаяние. Она не понимала, почему он не может вернуться. Внешний мир все больше давил на нее, и ей хотелось видеть его рядом с собой и убедиться, что она поступает правильно.

Ведь Дейзи была так молода, а ее замкнутый, искусственный мир был наполнен орхидеями, легким, ненавязчивым снобизмом и оркестрами, задававшими ритм всему году и выражавшими в новых мелодиях всю грусть и печаль жизни. Ночь напролет саксофоны стонали в безысходной тоске «Бил-стрит блюза», в то время как сотни пар золотых и серебряных туфель поднимали сверкающую пыль. Даже в час унылого чаепития в дальних комнатах продолжала бушевать нескончаемая сладостная лихорадка; тут и там мелькали и исчезали новые лица, словно лепестки роз, гонимые звуками грустных тромбонов.

С началом нового светского сезона Дейзи снова погрузилась в эту сумеречную вселенную. Она вдруг опять стала каждый день назначать десяток свиданий пяти-шести молодым людям и засыпать на рассвете рядом со сброшенным на пол вечерним платьем, где жемчуга и шифон переплетались с увядающими орхидеями. И все это время в глубине души она металась в поисках решения. Ей хотелось устроить свою жизнь сейчас же, немедленно, а к решению ее должна подтолкнуть некая сила – любовь, деньги, безусловный практицизм, – которая бы находилась рядом.

В середине весны эта некая сила обрела реальные черты в лице Тома Бьюкенена, прибывшего в Луисвилл. Надежность и основательность присутствовали как в его облике, так и в положении в обществе, и Дейзи льстило его внимание. Безусловно, она пережила определенную внутреннюю борьбу и несомненное облегчение. Гэтсби получил ее письмо, когда еще находился в Оксфорде.

На Лонг-Айленде уже почти рассвело, и мы отправились открывать окна во всех комнатах первого этажа, впуская в дом серо-золотистую утреннюю зарю. На покрытую росой лужайку вдруг упала тень дерева, а в синеватой листве запели невидимые птицы. Воздух шевельнулся, подул еле заметный ласковый ветерок, обещая дивный прохладный день.

– Не думаю, что она вообще его когда-нибудь любила. – Гэтсби отвернулся от окна и посмотрел на меня с каким-то вызовом во взгляде. – Хочу вам напомнить, старина, что вчера днем она очень нервничала и волновалась. Он выложил ей все таким тоном, что она испугалась: в ее глазах я предстал каким-то дешевым шулером или мелким жуликом. В результате она едва понимала, что говорит.

Он с мрачным видом опустился на стул.

– Конечно, она могла любить его какую-то минуту, когда они только поженились. Но и тогда она больше любила меня, понимаете?

Он вдруг произнес удивившую меня фразу.

– В любом случае, – сказал он, – это было ее сугубо личным делом.

Что я мог из этого заключить? Разве что предположить, что он чувствовал в их отношениях такую глубину, которую невозможно измерить.

Он вернулся из Франции, когда Том и Дейзи еще были в свадебном путешествии. На остатки своего армейского жалованья он совершил печальное паломничество в Луисвилл, куда его влекла какая-то неодолимая сила. Он пробыл там неделю, бродя по улицам, где ноябрьскими вечерами гулко отдавались их шаги, и обходя заветные места, куда они ездили на ее белом авто. Так же, как дом Дейзи всегда казался ему куда более загадочным и веселым по сравнению с остальными, сам город, хоть уже и без нее, преисполнился для него еще большей меланхолической прелести.

Он уехал с чувством, что, поищи он получше, возможно, и нашел бы ее, что она все-таки осталась там. В сидячем вагоне – на более комфортабельный денег уже не осталось – было невыносимо жарко. Он вышел в открытый тамбур и сел на откидное сиденье, глядя, как вдаль уплывают вокзал и незнакомые дома. Потом потянулись весенние поля; какую-то минуту параллельно поезду бежал желтый трамвай, где сидели люди, возможно, когда-то видевшие на улицах Луисвилла волшебную бледность ее лица.

Поезд повернул и стал отдаляться от солнца, которое своими закатными лучами словно благословляло таявший вдали город, некогда осененный ее дыханием. Он в отчаянии протянул руку, стараясь сохранить хотя бы прикосновение ветерка, овевавшего то место, где он любил и был счастлив. Но поезд шел все быстрее, город растворился в расплывчатой дымке, и он понял, что лучшие и счастливейшие дни его жизни ушли безвозвратно.

Было уже девять утра, когда мы закончили завтрак и вышли на крыльцо. За ночь погода резко переменилась, и воздух дышал ароматами осени. К нам подошел садовник, последний из прежних слуг Гэтсби.

– Я нынче собираюсь спустить воду в бассейне, мистер Гэтсби. Скоро листья начнут опадать, а от них всегда беда с трубами.

– Только не сегодня, – ответил Гэтсби. Он с каким-то виноватым видом повернулся ко мне. – Знаете, старина, я ведь так за все лето и не поплавал в бассейне.

Я посмотрел на часы и поднялся.

– У меня до поезда осталось двенадцать минут.

Мне не хотелось ехать в город. Работать все равно не получится, но главное было не в этом – мне не хотелось оставлять Гэтсби одного. Я пропустил свой поезд, потом еще один, прежде чем все-таки решился.

– Я вам позвоню, – в конце концов сказал я.

– Обязательно позвоните, старина.

– Где-то около полудня.

Мы медленно спустились по ступеням.

– Наверное, Дейзи тоже позвонит. – Он с надеждой посмотрел на меня, словно ожидая подтверждения.

– Да, наверное.

– Ну, до свидания.

Мы пожали друг другу руки, и я пошел. Чуть-чуть не дойдя до живой изгороди, я вдруг вспомнил что-то и обернулся.

– Все они – жалкие пигмеи! – прокричал я во весь голос. – Они и мизинца вашего не стоят!

Я никогда не жалел об этих своих словах. Это была моя единственная похвала в его адрес, поскольку с первого до последнего дня я относился к нему с неодобрением. Сначала он просто вежливо кивнул, а потом его лицо расплылось в ослепительной понимающей улыбке, словно все это время только мы с ним знали об этом. Его роскошный розовый костюм показался мне кучей тряпья, ярким пятном, сиявшим на фоне белого мрамора ступеней. И тут я вспомнил самый первый вечер, когда я пришел в его «родовое гнездо» три месяца назад. На лужайке и аллее толпились гости и зубоскалили о его пороках, а он стоял на тех самых ступенях и махал им рукой на прощание, свято храня свою нетленную мечту.

Я поблагодарил его за гостеприимство. Мы всегда благодарили его за радушие – и я, и другие.

– До свидания! – крикнул я. – Спасибо за прекрасный завтрак, Гэтсби!

Приехав в Нью-Йорк, я какое-то время пытался вносить котировки в биржевой реестр акций, а потом вдруг заснул во вращающемся кресле. Где-то около полудня меня разбудил телефонный звонок, и я вскинулся, вытирая вспотевший лоб. Это была Джордан Бейкер; она часто звонила мне в это время, поскольку из-за ее непредсказуемых перемещений между гостиницами, клубами и домами друзей сам я практически не мог ее разыскать. Обычно от ее голоса веяло свежестью и прохладой, словно в контору вдруг влетал кусочек зеленой лужайки для игры в гольф, однако сегодня он звучал жестко и сухо.

– Я уехала из дома Дейзи, – сказала она. – Сейчас я в Хемпстеде, а днем отправляюсь в Саутгемптон.

Возможно, она правильно поступила, что уехала, но меня это почему-то раздосадовало, а ее следующая реплика попросту разозлила.

– Вы не очень-то были со мной галантны вчера вечером.

– Неужели вас вчера заботила моя галантность?

После недолгого молчания она произнесла:

– И все же – я бы хотела с вами увидеться.

– Я тоже.

– Тогда я отложу поездку в Саутгемптон и ближе к вечеру приеду в город, а?

– Нет… Я думаю, сегодня не получится.

– Прекрасно…

– Сегодня никак невозможно. Столько всего…

Мы немного поболтали в том же духе, а потом разговор вдруг прервался. Я не знаю, кто из нас первым повесил трубку, но точно помню, что меня это не волновало. В тот день я не смог бы говорить с ней за чашкой чая даже под страхом того, что впредь мне вообще не доведется говорить с ней.

Через несколько минут я позвонил Гэтсби, но было занято. Я четыре раза подряд набирал его номер, но безуспешно. Наконец телефонистка раздраженно сообщила мне, что линию держат открытой в ожидании междугородного звонка из Детройта. Достав расписание, я обвел кружком поезд, отходивший в 15.50. Затем я откинулся на спинку кресла и попытался сосредоточиться. Часы показывали полдень.

Проезжая тем утром на поезде долину шлака, я нарочно пересел на другую сторону вагона. Мне казалось, что толпа любопытствующих простоит там целый день, мальчишки станут выискивать в пыли темные пятна, а какой-нибудь словоохотливый очевидец примется вновь и вновь рассказывать о происшествии, пока оно не начнет становиться все менее реальным даже для него; в конце концов его красноречие иссякнет, и трагедия Миртл Уилсон окончательно забудется. Теперь я хочу вернуться немного назад и рассказать, что происходило в гараже после того, как мы уехали оттуда предыдущим вечером.

Сестру Миртл, Кэтрин, удалось разыскать с большим трудом. Она, очевидно, в тот вечер изменила правилам трезвости, и когда ее привезли, была пьяна до полусмерти и никак не могла уяснить, что санитарная машина уже увезла тело во Флашинг. Когда же ей это наконец втолковали, она тут же хлопнулась в обморок, словно не могла вынести горечи утраты. Кто-то по доброте душевной или просто из любопытства посадил ее в машину и отвез вслед за телом сестры.

Толпа у гаража простояла далеко за полночь. Кто-то уходил, кто-то приходил, а Джордж Уилсон продолжал раскачиваться из стороны в сторону, сидя на диванчике в конторке. Некоторое время дверь туда оставалась открытой, и подходившие к гаражу не могли удержаться, чтобы не заглянуть внутрь. В конце концов кто-то крикнул «Как вам не стыдно!» и закрыл дверь. Михаэлис с приятелями оставался рядом с ним: сначала впятером-вчетвером, чуть позже втроем или вдвоем. Под конец Михаэлису пришлось попросить последнего из стражей подождать минут пятнадцать, пока он сходит к себе и заварит побольше кофе. После этого он один до самого рассвета пробыл с Уилсоном.

Где-то часа в три ночи Уилсон прекратил бессвязное бормотание, и его речь сделалась более внятной. Он немного успокоился и заговорил о желтой машине. Он объявил, что знает способ выяснить, кому принадлежит это желтое авто, а затем вдруг выпалил, что пару месяцев назад его жена вернулась из города с разбитым лицом и сломанным носом.

Но услышав эти свои слова, он весь передернулся и снова начал причитать «о боже мой!». Михаэлис кое-как попытался отвлечь его.

– А вы давно женаты, Джордж? Да погоди ты, посиди хоть минутку смирно и послушай меня. Давно вы женаты?

– Двенадцать лет.

– Дети были? Да сядь же ты спокойно! Тебя спрашивают: дети-то у вас были?

Большие коричневые жуки слетались на тусклый свет лампочки и бились о нее. Каждый раз, когда Михаэлис слышал снаружи рев проносившейся мимо машины, ему казалось, что это та самая «машина смерти». Ему не хотелось заходить в сам гараж, потому что на верстаке темнело пятно – там, где лежало тело. Из-за этого он тоскливо кружил по конторке – к рассвету он мог перемещаться по ней вслепую – и время от времени присаживался подле Уилсона, стараясь успокоить его.

– Ты хоть изредка ходишь в церковь? Может, давно не ходил? Может, мне позвонить в церковь и попросить, чтобы сюда пришел священник и поговорил с тобой, а?

– Не хожу я в церковь.

– Надо ходить, Джордж, чтобы душу облегчить. К примеру, как сейчас. Когда-то ведь ты, наверное, ходил. Венчались-то вы в церкви? Да послушай ты меня! В церкви, говорю, венчались-то?

– Давно это было.

Он ответил с таким усилием, что перестал раскачиваться и на какое-то мгновение затих. Затем в его тусклых глазах появилось прежнее выражение озлобленности и растерянности.

– Посмотри в ящике вон там, – сказал он, показав на стол.

– В каком ящике?

– Вот в этом, да, в этом.

Михаэлис открыл самый ближний к нему ящик. Там лежал лишь небольшой дорогой собачий поводок, кожаный с серебряной оплеткой. На вид он казался совсем новым.

– Это? – спросил он, вынув поводок.

Уилсон впился в него взглядом и кивнул.

– Я нашел его вчера днем. Она пыталась отовраться, но я понял, что тут дело нечисто.

– То есть твоя жена его купила?

– Он лежал в обертке из папиросной бумаги у нее на комоде.

Михаэлис не видел в этом ничего странного и сразу же выложил Уилсону с десяток причин, по которым его жена могла купить поводок. Но, очевидно, Уилсон уже слышал те же объяснения от Миртл, потому что снова принялся шептать «о боже мой!», так что его утешитель оставил некоторые доводы при себе.

– А потом он убил ее, – сказал Уилсон. Его рот вдруг широко открылся.

– Кто это – он?

– Вот я и вызнаю.

– Джордж, ты не в себе, – заявил Михаэлис. – У тебя голова идет кругом от пережитого, и ты сам не знаешь, что говоришь. Лучше посиди-ка спокойно до утра.

– Он убил ее.

– Это был несчастный случай, Джордж.

Уилсон покачал головой. Глаза его сузились, а рот растянулся, и из него донеслось высокомерное «хм!».

– Я, конечно, парень доверчивый, – решительно начал он, – и никому не желаю зла. Но если я что-то знаю, то знаю наверняка. Это был человек в той машине. Она выбежала на улицу, чтобы с ним поговорить, а он даже не остановился.

Михаэлис тоже это видел, но как-то не придал особого значения. Он считал, что миссис Уилсон спасалась от собственного мужа, а не хотела остановить именно эту машину.

– А с чего это она вдруг?

– Она та еще штучка, – сказал Уилсон, словно исчерпывающе ответил на вопрос. – А-а-а…

Он снова принялся раскачиваться, и Михаэлис встал, вертя в руке поводок.

– Джордж, может, у тебя есть друг, которому я бы позвонил, а?

Напрасные слова – он почти не сомневался, что у Уилсона нет друзей: ведь у него не находилось времени даже для жены. Чуть позже он обрадовался, заметив в комнате некоторую перемену: тьма за окном чуть посинела, и он понял, что до рассвета уже недолго. К пяти утра просветлело настолько, что можно было выключить свет.

Остекленевшие глаза Уилсона уставились на горы шлака, над которыми клубились серые облачка, принимая самые причудливые формы и исчезая под дуновением рассветного ветерка.

– Я говорил с ней, – пробормотал Уилсон после долгого молчания. – Я сказал, что она может одурачить меня, но Бога ей провести не удастся. Я подвел ее к окну… – Он с усилием поднялся и подошел к окошку, наклонился и прижался лбом к стеклу. – И сказал ей: «Бог знает, что ты делаешь, все твои деяния. Ты можешь обмануть меня, но Бога – никогда!»

Стоя рядом с ним, Михаэлис с ужасом заметил, что Уилсон смотрит в огромные выцветшие глаза доктора Т. Дж. Эклберга, только что показавшиеся из предрассветной мглы.

– Бог все видит, – повторил Уилсон.

– Это же реклама, – пытался разубедить его Михаэлис.

Что-то заставило его отвернуться от окна и посмотреть в глубь комнаты. Но Уилсон еще долго стоял там, почти прижавшись к стеклу, и кивал, глядя в отступавшие сумерки.

К шести утра Михаэлис совершенно вымотался и с облегчением вздохнул, услышав, как на улице остановилась машина. Это был один из дежуривших прошлым вечером, обещавший вернуться. Михаэлис приготовил завтрак на троих, который они съели вдвоем с вновь прибывшим. Уилсон совсем было успокоился, и Михаэлис отправился домой поспать. Когда четырьмя часами позже он проснулся и бегом вернулся в гараж, Уилсон уже исчез.

Его передвижения вычислили уже потом: он все время шел пешком – сначала до Порт-Рузвельта, потом до Гэдсхилла, где купил сандвич, к которому не притронулся, и чашку кофе. Он, очевидно, устал и шел очень медленно, поскольку в Гэдсхилле его видели где-то около полудня. До этого момента установить его маршрут не представляло труда – мальчишки видели человека, похожего на чокнутого, а некоторые водители подтвердили, что он странно таращился на них с обочины. Затем на три часа он совершенно пропал из виду. Полиция, основываясь на словах Михаэлиса, что «вот он и вызнает», предположила, что в это время он обходил окрестные гаражи в поисках желтой машины. С другой стороны, ни один из владельцев гаражей этого не подтвердил, так что, скорее всего, Уилсон нашел более простой и надежный способ вызнать то, что он хотел. К половине третьего он оказался в Уэст-Эгге, где он спросил у кого-то дорогу к дому Гэтсби. Значит, в то время он уже знал фамилию Гэтсби и искал именно его.

В два часа Гэтсби надел купальный костюм и наказал дворецкому, что если кто-нибудь позвонит, немедленно ему доложить. Он зашел в гараж за надувным матрацем, который все лето вызывал восхищение гостей, и шофер помог ему накачать его. Затем он распорядился ни в коем случае не выводить из гаража открытую машину. Это было весьма странно, поскольку переднее правое крыло нуждалось в ремонте.

Гэтсби вскинул матрац на плечо и направился к бассейну. На какое-то мгновение он остановился, чтобы поудобнее перехватить его; шофер спросил, нужна ли ему помощь, он только отрицательно покачал головой и через минуту скрылся за желтеющими деревьями.

Никто так и не позвонил, но дворецкий продолжал ждать до четырех часов – довольно долго после того, когда докладывать стало уже некому. Мне кажется, Гэтсби сам не верил, что кто-то позвонит, или ему уже было все равно. Если это так, то он, очевидно, понимал, что его старый уютный мир рухнул и он дорого заплатил за то, что столь долго жил одной-единственной мечтой. Наверное, он смотрел на незнакомые небеса сквозь грозно сгустившуюся листву и думал о том, как затейливо устроена роза и сколь первозданно солнце бросает свет на наспех сотворенную траву. Перед ним открылся новый мир, реальный и одновременно эфемерный, где бесцельно бродили робкие призраки, дышавшие его мечтами, словно воздухом… подобные пепельно-серой фантастической фигуре, скользившей к нему сквозь бесформенные деревья.

Шофер, один из людей Вольфсхайма, слышал выстрелы. После он смог лишь сказать, что не придал им особого значения. Со станции я поехал прямо к дому Гэтсби; то, что я торопливо взбежал по ступенькам парадного крыльца, кого-то встревожило. Однако я твердо уверен, что они уже все знали. Едва перекинувшись парой слов, мы вчетвером – шофер, дворецкий, садовник и я – ринулись к бассейну.

Легкое, чуть видимое движение воды указывало на ее течение от заборного отверстия на одной стороне бассейна к стоку на другой. Поднимая некое подобие волн, в бассейне плавал матрац с распростертым на нем грузом. Слабого ветерка, поднимавшего едва заметную рябь, вполне хватало для того, чтобы сбить его с шального курса. Столкнувшись с кучкой опавших листьев, он медленно закрутился, шлейфом оставляя за собой на поверхности воды тонкий красный круг.

Когда мы уже несли Гэтсби к дому, садовник заметил чуть поодаль в траве тело Уилсона. Смертельный треугольник замкнулся.

Глава 9

Теперь, два года спустя, остаток того дня, ночь и следующий день вспоминаются мне лишь как бесконечное мельтешение полицейских, фотографов и репортеров, сновавших по особняку Гэтсби. Поперек главного въезда натянули веревку и поставили рядом полицейского, чтобы отгонять любопытных, однако мальчишки очень скоро проведали, что туда можно пробраться через мой сад, и толклись у бассейна, с открытыми ртами таращась на место преступления. Какой-то мужчина представительного вида, возможно, детектив, склонился над телом Уилсона и произнес слово «безумец». Это брошенное вскользь, но прозвучавшее довольно веско словечко задало тон всем публикациям, появившимся в газетах на следующее утро.

Почти все репортажи представляли собой сущий кошмар – гротескное нагромождение домыслов и сплетен, основанное на ничего не значащих мелких деталях. Когда показания Михаэлиса на следствии пролили свет на то, что Уилсон подозревал жену в неверности, мне казалось, что вскоре всю эту историю преподнесут в виде похабного пасквиля. Однако Кэтрин, которая могла бы кое-что рассказать, не произнесла ни слова. Она проявила удивительную стойкость – смотрела на следователя твердым взглядом из-под подведенных бровей и клялась, что ее сестра никогда не видела Гэтсби, что с мужем она жила очень счастливо и что никогда не давала повода заподозрить ее в чем-то предосудительном. Она настолько верила собственным словам, что рыдала, вытирая слезы платком, словно малейшее сомнение в добропорядочности сестры повергает ее в отчаяние. Поэтому Уилсона объявили невменяемым от горя, чтобы до предела упростить следственное разбирательство. Всех это вполне устраивало.

Однако мне вся судебно-газетная часть происшествия представлялась второстепенной и несущественной. Обнаружилось вдруг, что рядом с Гэтсби оказался фактически я один. С того самого момента, как я позвонил в полицию и сообщил о трагедии, все связанные с ней догадки, а также чисто практические вопросы адресовались мне. Сначала я удивился и пришел в замешательство; затем, когда он час за часом лежал в доме, не двигаясь, не дыша и не говоря, во мне стало расти чувство ответственности. Ни одна живая душа не проявила ни малейшего интереса в смысле личного внимания, на которое, мне кажется, каждый имеет право по окончании своего земного пути.

Я позвонил Дейзи через полчаса после того, как мы нашли тело, позвонил не раздумывая и без всяких колебаний. Однако они с Томом уехали сразу после полудня, взяв с собой багаж.

– Адреса не оставили?

– Нет.

– Не сказали, когда вернутся?

– Нет.

– А вы не знаете, куда они могли поехать? Как мне с ними связаться?

– Не знаю. Не могу сказать.

Мне хотелось найти хоть кого-нибудь, хотелось пойти в комнату, где он лежал, и пообещать ему: «Я обязательно кого-нибудь разыщу, Гэтсби. Не беспокойтесь. Верьте мне – разыщу обязательно».

Мейера Вольфсхайма в телефонном справочнике не оказалось. Дворецкий дал мне адрес его конторы на Бродвее, и я позвонил в справочное бюро. Однако когда мне все-таки удалось получить его номер, рабочий день уже закончился, и к телефону никто не подходил.

– Пожалуйста, попробуйте еще раз, – попросил я телефонистку.

– Я уже звонила три раза.

– Это очень важно.

– Извините. Боюсь, там никого нет.

Я вернулся в гостиную, и в какой-то момент мне показалось, что ее заполнили случайные гости; чуть позже до меня дошло, что это представители власти. Однако когда они откинули простыню и посмотрели на Гэтсби неподвижными глазами, внутри меня словно зазвучал его встревоженный голос: «Послушайте, старина, вы должны кого-то разыскать. Вы уж постарайтесь. Так тяжело переносить все это одному».

Кто-то начал задавать мне вопросы, но я выскочил из гостиной и, взбежав наверх, стал торопливо рыться в незапертых ящиках стола – он ведь никогда определенно не утверждал, что его родители умерли. Но я не нашел там ничего стоящего – лишь Дэн Коуди, свидетель его минувшей бурной юности, взирал на меня с фотографии на стене.

На следующее утро я отправил дворецкого в Нью-Йорк к Вольфсхайму с письмом, в котором справлялся о родственниках Гэтсби и просил его приехать первым же поездом. Вторая просьба казалась мне излишней. Я был уверен, что он примчится, как только откроет газеты; я также не сомневался, что самое позднее в полдень придет телеграмма от Дейзи. Однако я напрасно надеялся – ни телеграммы, ни Вольфсхайма, лишь очередное нашествие полицейских, фотографов и репортеров. Когда вернулся дворецкий с ответом Вольфсхайма, меня охватило презрение пополам с отвращением, а также солидарность с Гэтсби в его неприятии всех и вся.

Уважаемый мистер Каррауэй!

Полученное от вас известие явилось для меня одним из самых тяжелых потрясений, которые мне довелось испытать, и я до сих пор не могу поверить, что это правда. Подобное безумное деяние этого человека должно заставить всех нас задуматься. В настоящий момент я не могу приехать, поскольку занят чрезвычайно важным делом и не могу ввязываться в этот процесс. Если впредь я смогу чем-то помочь, известите меня письмом через Эдгара. Я места себе не нахожу, узнав об этой трагедии, и совершенно потрясен и подавлен.

Искренне ваш

Мейер Вольфсхайм.

Чуть ниже – торопливая приписка без знаков препинания:

Дайте знать о похоронах и т. д. совсем не знаю его родственников.

Когда днем зазвонил телефон и междугородная сообщила, что на проводе Чикаго, я подумал, что это наконец Дейзи. Но после соединения в трубке раздался мужской голос, очень тихий и далекий.

– Это Слэгл говорит…

– Да-да? – Имя было мне незнакомо.

– Ничего себе дельце, а? Телеграмму получили?

– Не было никаких телеграмм.

– У младшего Парка большие неприятности, – затараторил голос. – Его взяли, когда он протягивал облигации через конторку. Они получили циркулярку из Нью-Йорка со всеми номерами буквально за пять минут до этого. В этих городишках никогда не знаешь…

– Алло! – оборвал его я, задыхаясь от волнения. – Послушайте, это не мистер Гэтсби. Мистер Гэтсби скончался.

Ответом мне стало долгое молчание на другом конце провода, затем послышалось неясное восклицание… щелчок – и связь прервалась.

По-моему, где-то на третий день из городка в штате Миннесота пришла телеграмма за подписью Генри К. Гетца. В ней лишь сообщалось, что отправитель выезжает немедленно и просит отсрочить похороны до его приезда.

Это был отец Гэтсби, убитый горем старик, беспомощный и растерянный, закутанный в длинное дешевое пальто, несмотря на теплый сентябрьский день. От волнения у него непрерывно слезились глаза, и, когда я принял у него саквояж и зонт, он принялся дергать свою редкую седую бороду, поэтому мне с трудом удалось снять с него пальто. Он находился на грани обморока, так что я провел его в музыкальную гостиную и заставил сесть, тем временем распорядившись принести что-нибудь поесть. Однако есть он не мог, взял было стакан молока, но расплескал его – так у него тряслись руки.

– Я прочел чикагскую газету, – произнес он. – В чикагской газете все написали. Я сразу выехал.

Его невидящие глаза непрестанно скользили по комнате.

– Это был сумасшедший, – сказал он. – Наверняка сумасшедший.

– Может, чашечку кофе? – продолжал уговаривать я.

– Нет, ничего не надо. Мне уже полегчало, мистер…

– Каррауэй.

– Да, мне уже лучше. А где Джейми?

Я проводил его в гостиную, где лежало тело его сына, и вышел. Несколько мальчишек стояли на крыльце и заглядывали в холл; когда я им сказал, кто приехал, они неохотно разошлись.

Через некоторое время мистер Гетц открыл дверь и вышел; рот у него был открыт, лицо немного покраснело, а из глаз текли редкие крупные слезы. Он находился в том возрасте, когда смерть уже не кажется какой-то жуткой неожиданностью, и когда он впервые за все время оглянулся по сторонам и увидел великолепие холла и роскошь открывавшейся перед ним анфилады комнат, к его печали прибавилось чувство благоговейной гордости. Я помог ему подняться наверх, в одну из спален; пока он снимал пиджак и жилет, я сказал ему, что все приготовления к похоронам были отложены до его приезда.

– Я не знал, что бы вы захотели, мистер Гэтсби…

– Моя фамилия Гетц.

– Мистер Гетц. Я предполагал, что вы, возможно, захотите увезти тело на Запад.

Он покачал головой.

– Джейми всегда больше нравилось на Востоке. Именно здесь он достиг своего положения. А вы были другом моего мальчика, мистер?..

– Мы были близкими друзьями.

– Перед ним, знаете ли, открывалось большое будущее. Он хоть и молодой, но ума ему было не занимать.

Он со значением постучал себя по лбу, и я кивнул.

– Поживи он еще, то стал бы великим человеком. Вроде Джеймса Дж. Хилла. Он бы помог строить державу.

– Да, верно, – несколько принужденно ответил я.

Он начал возиться с вышитым покрывалом, пытаясь снять его с постели, потом лег, вытянув ноги, и мгновенно заснул.

Вечером позвонил какой-то явно напуганный человек и стал допытываться, кто я такой, прежде чем назвал свое имя.

– Это мистер Каррауэй, – сказал я.

– О! – с явным облегчением воскликнул он. – Это Клипспрингер.

У меня тоже отлегло от сердца, поскольку я решил, что у могилы Гэтсби постоит еще кто-то. Я не хотел давать некролог в газеты, чтобы не собралась толпа зевак, поэтому сам обзванивал немногих, кого знал. Но разыскать их было нелегко.

– Похороны завтра, – сказал я. – Сбор в три часа здесь, в особняке. И, пожалуйста, сообщите всем, кто смог бы присутствовать.

– О, конечно! – торопливо заговорил он. – Я, знаете ли, вряд ли кого-нибудь увижу, но если все-таки…

Его тон показался мне подозрительным.

– Но сами-то вы, разумеется, приедете.

– Да, непременно постараюсь. Я звоню вот по какому…

– Минуточку, – прервал я его. – Так вы приедете или нет?

– Ну, знаете ли… дело в том, что я сейчас в гостях у друзей из Гринвича, и на завтра у них намечено… мероприятие. Пикник или что-то в этом роде. Разумеется, я сделаю все возможное, чтобы вырваться.

У меня непроизвольно вырвалось «Ага!», которое он услышал и еще больше занервничал:

– Я, собственно, звоню по поводу пары туфель, которую я там оставил. Не затруднит ли вас прислать мне их с посыльным. Понимаете, это теннисные туфли, и я без них как без ног. Мой адрес: для передачи Б. Ф…

Полного имени я не услышал, потому что повесил трубку.

После этого я испытал острый приступ стыда перед Гэтсби – некий господин, которому я позвонил, высказался в том смысле, что Гэтсби получил по заслугам. Однако винить мне следовало себя самого, поскольку этот субъект больше других зубоскалил по поводу Гэтсби, накачавшись выпивкой за его счет, так что надо было хорошенько подумать, прежде чем звонить ему.

Наутро в день похорон я отправился в Нью-Йорк к Мейеру Вольфсхайму, поскольку не смог связаться с ним никаким другим способом. На двери, которую я открыл по совету мальчишки-лифтера, висела вывеска «Холдинговая компания «Свастика», однако внутри, как мне показалось на первый взгляд, было пусто. Но после того как я несколько раз впустую прокричал «Есть тут кто-нибудь?», за перегородкой послышались обрывки спора, и чуть позже из-за внутренней двери показалась миловидная еврейка, впившаяся в меня злобным взглядом темных глаз.

– Никого нет, – заявила она. – Мистер Вольфсхайм уехал в Чикаго.

Первая часть ее фразы явно не соответствовала действительности, поскольку за перегородкой кто-то стал фальшиво насвистывать песенку «Розарий».

– Пожалуйста, передайте, что его хочет видеть мистер Каррауэй.

– Не могу же я вернуть его из Чикаго, а?

В этот миг из-за двери раздался возглас «Стелла!»; голос, вне всякого сомнения, принадлежал Вольфсхайму.

– Напишите свое имя и оставьте на столе, – быстро сказала она. – Я передам ему, когда он вернется.

– Но я же знаю, что он здесь.

Она шагнула вперед и уперла руки в бедра.

– Вы, молодежь, думаете, что сюда можно врываться в любое время, – заворчала она. – Сил больше никаких нет. Сказано вам – в Чикаго, значит, в Чикаго.

Я упомянул фамилию Гэтсби.

– О-о! – Она снова оглядела меня. – Одну… Как, вы сказали, вас зовут?

Она исчезла. Через мгновение в дверном проеме появилась скорбная фигура Мейера Вольфсхайма, протягивавшего мне обе руки. Он провел меня в свой кабинет, печальным голосом заметив, какой это горестный день для всех нас, и предложил сигару.

– Я вспоминаю время, когда мы с ним только познакомились, – начал он. – Молодой майор, только что из армии, вся грудь в медалях. И ни гроша за душой: ему приходилось ходить в форме, поскольку он не мог себе позволить купить штатский костюм. Впервые я его увидел, когда он зашел в бильярдную Вайнбреннера на Сорок третьей улице и спросил, нет ли какой работы. Он уже два дня ничего не ел. «Пойдемте пообедаем со мной», – пригласил я его. Так вот, за полчаса он съел на четыре с лишним доллара.

– Так вы помогли ему начать свое дело? – спросил я.

– Помог начать? Да я его в люди вывел!

– Вот как?

– Я поднял его из грязи, из сточной канавы. Я сразу его приметил: красивый молодой человек с хорошими манерами, а когда он мне сказал, что учился в Оксфорде, я тут же понял – из него выйдет толк! Я убедил его вступить в Американский легион, и там он взлетел довольно высоко. Потом для него подвернулось одно дельце с моим клиентом в Олбани. Мы были с ним всегда заодно. – Он поднял вверх два толстых пальца. – Всегда вместе.

Я вдруг подумал, не включало ли их «партнерство» аферу с результатами матчей «Мировой серии» в 1919 году.

– Теперь его не стало, – произнес я после некоторой паузы. – Вы были его ближайшим другом, так что я уверен, что нынче днем вы придете на его похороны.

– Очень бы хотелось.

– Ну так приходите.

Волосы у него в ноздрях чуть шевельнулись, он покачал головой, и глаза его наполнились слезами.

– Я не могу… Не могу впутываться в это, – произнес он.

– Тут не во что впутываться. Все кончено.

– Если человека убивают, я никогда не впутываюсь. Никоим образом. Я в стороне. Когда я был молодым – другое дело. Если кто-то из моих друзей уходил из жизни, неважно как, я стоял за него до конца. Можете считать меня сентиментальным, но именно так – до самого конца.

Я понял, что по каким-то сугубо личным причинам он решил не приходить на похороны, и поднялся.

– А вы заканчивали колледж? – вдруг спросил он.

На какое-то мгновение я подумал, что он собирается предложить мне «деловые контакты», но он лишь кивнул и пожал мне руку.

– Давайте научимся по-настоящему дружить с человеком, пока он жив, – заметил он. – После смерти, я считаю, надо оставить его в покое.

Когда я вышел из его конторы, небо заволокли темные тучи, и в Уэст-Эгг я вернулся уже под дождем. Переодевшись, я направился в особняк и увидел, что мистер Гетц возбужденно расхаживает по холлу. Он все больше и больше гордился своим сыном и его достижениями и хотел мне что-то показать.

– Джейми прислал мне эту карточку. – Он вынул бумажник дрожащими пальцами. – Вот, глядите.

Это оказалась фотография особняка, с надтреснутыми углами и грязная от следов многих и многих рук. Он с жаром указывал мне на все архитектурные детали, вскрикивая «Посмотрите же!» и заглядывая мне в глаза в поисках восхищения. Он показывал ее так часто, что, по-моему, она стала для него куда реальнее, чем сам особняк.

– Джейми мне ее прислал. Прекрасное фото, да? Хорошо смотрится.

– Очень хорошо. Когда вы его видели в последний раз?

– Он приезжал два года назад и купил дом, в котором я теперь живу. Конечно, у него не было ни гроша, когда он сбежал из дома, но теперь-то я знаю, что на то была причина. Он знал, что его ждет большое будущее. И как только он пробился, то для меня ничего не жалел.

Ему определенно не хотелось убирать фотографию, и он снова медленно поднес ее к моим глазам. Потом он все-таки спрятал ее в бумажник и достал из кармана потрепанную книжку под названием «Попрыгунчик Кэссиди».

– Вот поглядите, это одна из его детских книжек. Вы сами все увидите.

Он перевернул ее и показал мне. На заднем форзаце печатными буквами было выведено слово РАСПИСАНИЕ и стояла дата: 12 сентября 1906 года. Чуть ниже я прочел следующее:

Подъем 6.00

Упражнения с гантелями и на стенке 6.15–6.30

Изучение электричества и т. д. 7.15–8.15

Работа 8.30–16.30

Бейсбол и спорт 16.30–17.00

Ораторское искусство и выработка осанки 17.00–18.00

Изучение полезных изобретений 19.00–21.00

ОСНОВНЫЕ ЦЕЛИ

Не тратить время у Шафтерса или (имя, неразборчиво)

Не курить и не жевать резинку

Принимать ванну через день

Прочитывать одну полезную книгу или журнал в неделю

Откладывать 5 (зачеркнуто) 3 доллара в неделю

Лучше вести себя с родителями

– Я случайно наткнулся на эту книжку, – произнес старик. – Это ведь говорит само за себя, верно? Он всегда стремился выбиться в люди. И все время ставил перед собой цели вроде этих. Вы заметили, как он развивал свой ум? Это у него всегда здорово получалось. Он как-то мне сказал, что я ем, как свинья, а я его за это поколотил.

Ему не хотелось закрывать книгу, он читал вслух каждую строчку, а потом выжидающе смотрел на меня. Мне казалось, что он ждет, пока я не перепишу список как собственное руководство к действию.

Около трех из Флашинга приехал лютеранский священник, и я начал непроизвольно выглядывать в окно – нет ли там других машин. Моему примеру последовал отец Гэтсби. Время шло, собрались слуги и стали ждать в холле, он начал нетерпеливо моргать и озабоченно сказал, что собирается дождь. Священник то и дело поглядывал на часы, так что я отвел его в сторону и попросил подождать еще минут тридцать. Но напрасно. Никто не появился.

Примерно в пять часов наша похоронная процессия из трех машин добралась до кладбища и остановилась у ворот под проливным дождем. Впереди катафалк, черный и жутковато отсвечивающий мокрыми бортами и крышей, за ним мистер Гетц, священник и я в лимузине, замыкали кортеж промокшие до нитки четверо-пятеро слуг и почтальон из Уэст-Эгга в фургоне Гэтсби. Когда мы проходили через ворота на кладбище, я услышал скрип тормозов и торопливые шаги по насквозь промокшей земле. Я оглянулся и увидел мужчину в очках, который три месяца назад восторгался книгами в библиотеке Гэтсби.

С того вечера я его ни разу не видел. Я понятия не имел, как ему стало известно о похоронах, и даже имени его не знал. Дождь заливал его очки с толстыми линзами, он снял их и протер, чтобы посмотреть, как с могилы Гэтсби сворачивают защищавший ее от дождя брезент.

Я пытался думать о Гэтсби, но он был уже слишком далеко, и я лишь вспомнил, безо всякого возмущения или обиды, что Дейзи не прислала ни телеграммы, ни единого цветочка. Откуда-то издали я услышал, как кто-то пробормотал: «Блаженны мертвые, по коим дождь восплакал», а затем очкарик бодро провозгласил: «Аминь».

Мы беспорядочно заторопились к машинам, а дождь все хлестал. Очкарик заговорил со мной у самых ворот.

– Я не смог заехать на виллу, – удрученно заметил он.

– И никто не смог.

– Да полноте вам! – вскинулся он. – Господи помилуй! К нему же сотнями наезжали!

Он снял очки и снова тщательно протер их.

– Бедный сукин сын, – проговорил он.

Одно из моих самых ярких воспоминаний – возвращение в отчий дом на Рождество сначала из подготовительной школы, а потом из колледжа. Те, кому ехать дальше Чикаго, собирались в шесть часов декабрьским вечером на старом полутемном вокзале Юнион-стейшн в сопровождении нескольких друзей-чикагцев, чтобы наспех попрощаться с ними, уже охваченными атмосферой праздника. Помню меховые шубки девушек, возвращавшихся от мисс Такой-то и Такой-то, болтовню, морозное дыхание и машущие поверх голов руки, если заметишь старых знакомых; разговоры о том, кто куда приглашен: «Ты идешь к Ордуэям? К Херси? К Шульцам?» Помню зеленые билеты, зажатые в затянутых перчатками руках. И, наконец, желтые вагоны линии Чикаго – Милуоки – Сент-Пол, яркие, как само Рождество, стоявшие у перрона.

Когда поезд скрывался в зимней ночи, перед нами простирались настоящие, наши снега, поблескивая в отсвете окон. Мимо проносились полутемные висконсинские станции и полустанки, а иногда вдруг налетала метель. Мы глубоко вдыхали свежий воздух холодных тамбуров, возвращаясь с ужина, осознавая свое единение с этим краем, а потом без остатка в нем растворялись.

Это мой Средний Запад – не пшеничные поля, не прерии, не захолустные городки, населенные иммигрантами-шведами, а веселые поезда моей юности, везшие меня домой, фонари и перезвон колокольчиков на санях в морозной мгле, тени праздничных гирлянд в светлых квадратах окон на снегу. Я – часть всего этого, немного печальный от долгих зим, немного самонадеянный оттого, что вырос в доме Каррауэев в городе, где уже какой десяток лет дома называют по фамилии их владельцев. Сейчас я понимаю, что рассказанная мной история посвящена Западу. В конечном итоге Том и Гэтсби, Дейзи, Джордан и я – все мы с Запада, и, возможно, нам всем не хватало той «закваски», которая помогла бы нам приспособиться к жизни на Востоке.

Даже когда Восток неодолимо манил меня, когда я наиболее остро осознавал его подавляющее превосходство над скучными, сонными и провинциально-самодовольными городками за рекой Огайо, где бесконечные сплетни не щадят никого, кроме детей и стариков, – даже тогда я ощущал в нем какую-то ущербность, если не сказать – извращенность. Особенно в Уэст-Эгге, который преследует меня в ночных кошмарах. Он предстает передо мной, словно ночной пейзаж Эль Греко: сотня домов, вполне обычных и одновременно нелепых, сгорбившихся под темным низким небом с мутной, полупогасшей луной. На переднем плане четверо мрачных мужчин во фраках идут по тротуару с носилками, на которых лежит пьяная женщина в белом вечернем платье. На ее руке, свесившейся вниз, ледяным огнем горят бриллианты. В гробовом молчании мужчины сворачивают и входят в дом – но не в тот, куда направлялись. Никто не знает имени женщины, и никому нет до нее дела.

После смерти Гэтсби Восток наполнился для меня призраками и видениями, настолько уродливыми, что мое сознание отказывалось их воспринимать. Поэтому, когда закурились синие дымки от сжигаемых опавших листьев, а порывистый ветер стал парусить развешанное на веревках белье, я решил вернуться домой.

До отъезда надо было сделать одно дело, щекотливое и неприятное, за которое очень не хотелось браться. Однако я знал, что следует расставить все точки над «i», а не полагаться на то, что равнодушное море окажет мне услугу и поглотит оставленный мной мусор. Я встретился с Джордан Бейкер и поговорил с ней о том, что произошло с нами, и о том, что произошло потом со мной. Она слушала меня, почти без движения полулежа в огромном кресле.

Она оделась для игры в гольф, и я подумал, что она словно сошла со страниц иллюстрированного журнала: игриво вздернутый подбородок, волосы цвета осенней листвы, золотисто-коричневый загар на лице и такого же цвета перчатка без пальцев на колене. Когда я закончил свой рассказ, она без всяких комментариев заявила мне, что с кем-то обручена. Про себя я усомнился в этом, хотя знал, что стоит ей кивнуть головой, как со всех сторон сбегутся женихи, и поэтому изобразил притворное изумление. На какое-то мгновение у меня мелькнула мысль, не совершаю ли я ошибку, однако, снова все вспомнив, я встал, чтобы попрощаться с ней.

– И все-таки это вы меня бросили, – вдруг сказала Джордан. – Тогда, по телефону. Теперь-то мне на вас наплевать, но тогда это стало для меня неожиданностью, и я долго не могла прийти в себя – впервые бросили меня, а не я.

Мы пожали друг другу руки.

– Да, вы помните наш давнишний разговор о вождении? – добавила она.

– Ну, не совсем.

– Вы сказали, что плохой водитель в безопасности лишь до тех пор, пока ему не попадется другой плохой водитель. Так вот, я встретила еще одного плохого водителя. Не понимаю, как я так ошиблась. Мне казалось, что вы честный, прямой человек. Я считала, что это предмет вашей тайной гордости.

– Мне тридцать, – ответил я. – Я уже пять лет как вышел из того возраста, когда можно лгать самому себе и почитать это за честь.

Она не ответила. Я повернулся и ушел: злой, наполовину влюбленный и бесконечно несчастный.

* * *

Как-то днем в конце октября я встретил Тома Бьюкенена. Он шел впереди меня по Пятой авеню – как всегда, начеку, агрессивно расставив руки, готовые смести любую преграду, и вертя головой по сторонам. Не успел я сбавить шаг, чтобы не нагнать его, как он остановился и, нахмурившись, стал рассматривать витрину ювелирного магазина. Он вдруг заметил меня и повернул назад, еще издали протягивая руку.

– В чем дело, Ник? Ты не хочешь пожать мне руку?

– Нет, не хочу. Ты знаешь, что я о тебе думаю.

– Да ты спятил, Ник! – вскричал он. – Совсем спятил. Уж не знаю, что там с тобой случилось.

– Том, что ты сказал Уилсону? Тогда, днем? – спросил я.

Он молча уставился на меня, и тут я понял, что моя догадка относительно выпавших из поля зрения следствия нескольких часов полностью подтвердилась. Я было повернулся, чтобы уйти, но он шагнул вперед и схватил меня за руку.

– Я сказал ему правду. Он явился ко мне домой, когда мы уже собирались уезжать. Когда дворецкий по моему приказанию ответил, что нас нет дома, он попытался силой прорваться наверх. Он был настолько не в себе, что убил бы меня, если бы я ему не сказал, кто владелец машины. В кармане он сжимал револьвер.

Он умолк, а потом дерзко бросил мне в лицо:

– Да и что с того, скажи я ему всю правду? Этот субъект рано или поздно все равно бы нарвался. Напустил пыли в глаза и тебе, и Дейзи, а сам – бандит, да и только. Переехал Миртл, как собачонку, и даже не притормозил.

Я не мог ничего возразить, кроме того, что все это неправда, но промолчал.

– А что до страданий… Слушай, когда я пошел отказываться от квартиры и увидел на буфете эту проклятую коробку корма для собак, я сел на пол и заревел, как ребенок. Господи, какой ужас…

Я не мог ни простить, ни посочувствовать ему, но было понятно, что с его точки зрения все его действия полностью оправданны. Он до крайности запутался из-за своей беспечности. Они были беспечны, Том и Дейзи, – ломали вещи и людские судьбы, а затем отступали под защитой своих денег или своей безграничной легкомысленности, или чего-то еще, что удерживало их вместе, оставляя другим разбираться с тем, что они сделали…

Я все-таки пожал ему руку: мне показалось глупым отказываться от этого, поскольку я вдруг почувствовал, что говорю с ребенком. Потом он зашел в ювелирный магазин, чтобы купить жемчужное ожерелье или просто запонки, и навсегда избавил себя от моей провинциальной щепетильности.

Накануне моего отъезда дом Гэтсби по-прежнему пустовал – трава на лужайке разрослась так же буйно, как и на моем участке. Один из местных таксистов никогда не упускал случая, чтобы остановиться у ворот Гэтсби и показать на особняк. Возможно, именно он вез Гэтсби и Дейзи в Ист-Эгг в ту роковую ночь, и не исключено, что он сочинил об этом собственный рассказ. Мне не хотелось слушать эти байки, и, сойдя с поезда, я всегда обходил его стороной.

Субботние вечера я проводил в Нью-Йорке – мне настолько врезались в память ослепительно великолепные вечеринки у Гэтсби, что я постоянно слышал отзвуки музыки и смеха, доносившиеся из сада, и рокот машин, сновавших туда-сюда по подъездной аллее. Однажды ночью я наяву услышал, как к самому крыльцу подкатила машина, и яркий свет фар выхватил из мрака опустевшие ступени. Однако вникать я не стал. Возможно, прибыл какой-то запоздалый гость, пропадавший неведомо где и не знавший, что вечеринка закончилась.

В последний вечер перед отъездом, уложив вещи и отогнав машину ее новому хозяину – бакалейщику, я вновь отправился взглянуть на этот огромный аляповатый монумент дурному вкусу. Луна высветила нецензурное слово на ступеньке – кто-то из мальчишек нацарапал обломком кирпича. Я стер его, со скрежетом водя подошвой по мрамору. Потом я добрел до пляжа и растянулся на песке.

Большинство прибрежных особняков было уже закрыто. Огни погасли, и лишь вдали тускло светился паром, шедший через пролив. Луна поднималась все выше, и в ее свете таяли постройки, пока передо мной не предстал остров в его первозданной красе – такой, каким он открылся взорам голландских моряков – девственно-зеленый форпост нового, неведомого мира. Его деревья, со временем исчезнувшие и уступившие место особняку Гэтсби, некогда ласково нашептывали этим морякам последнюю и величайшую мечту человечества. На какой-то мимолетный, чарующий миг люди затаили дыхание, завидя неведомый дотоле континент, невольно восхищаясь красотой, которой они не понимали и которой не жаждали, в последний раз в истории воочию лицезря то, что соизмерялось с дарованной им свыше способностью удивляться чуду.

Размышляя о древнем, неведомом мне мире, я подумал о том, с каким восхитительным удивлением Гэтсби впервые заметил зеленый огонек на краю причала у дома Дейзи. Он прошел долгий путь к этой залитой лунным светом лужайке, и мечта его казалась столь близкой, что стоит протянуть руку, и… Он не знал, что она уже где-то позади, где-то в темных пространствах далеко за городом, где в ночном мраке простиралась огромная страна.

Гэтсби верил в зеленый огонек, в ослепительно сияющее будущее, что с каждым годом от нас все дальше и дальше. Вот оно вновь ускользнуло, но не беда – завтра ускорим бег, протянем руки чуть дальше… И в одно прекрасное утро…

Так мы и плывем вперед, против течения, а оно неустанно сносит наши утлые челны в прошлое.

Ночь нежна

И вот уже мы рядом. Ночь нежна.

Как здесь темно!

…И тот лишь свет, что в силах просочиться

Сквозь ставни леса и засовы сна.

Джон Китс. «Ода соловью»[19]

Джералду и Саре с пожеланием многих праздников

Книга первая

I

В чу́дном месте на берегу Французской Ривьеры, примерно на полпути между Марселем и итальянской границей, стоит горделивое, розового цвета здание отеля. Пальмы почтительно заслоняют от зноя его фасад, перед которым ослепительно сверкает на солнце короткая полоска пляжа. Впоследствии этот отель стал модным летним курортом для избранной публики, а тогда, десять лет назад, он почти опустевал, после того как в апреле его покидали постояльцы-англичане. Теперь он оброс гроздьями коттеджей, но во времена, на которые приходится начало этой истории, между принадлежавшим некоему Госсу отелем для иностранцев – «Отель дез Этранже» и расположенным в пяти милях от него Канном посреди сплошного соснового леса словно водяные лилии на пруду проглядывали тут и там макушки дюжины чахнувших старых вилл.

Отель и ярко отливавший бронзой молельный коврик пляжа составляли единое целое. Ранним утром дальний абрис Канна, розово-кремовые стены старых крепостей и лиловые Альпы, окаймляющие итальянский берег, отражаясь в воде, подрагивали на морской ряби, которую колыхание водорослей посылало на поверхность прозрачного мелководья. Ближе к восьми часам мужчина в синем купальном халате спускался на пляж и после долгих предварительных обтираний холодной водой, которые сопровождались кряканьем и громким сопением, с минуту барахтался в море. После его ухода пляж и бухта еще около часа оставались безлюдными. На горизонте с востока на запад тянулись торговые суда; во дворе отеля перекрикивались мальчики-посыльные; на соснах высыхала роса. Еще час спустя звуки автомобильных клаксонов начинали доноситься с извилистой дороги, бежавшей вдоль невысокого массива Маврских гор, отделяющего побережье от собственно французского Прованса.

В миле от моря, там, где сосны уступали место пыльным тополям, располагалась уединенная железнодорожная станция, откуда июньским утром 1925 года автомобиль «Виктория» вез в отель Госса даму с дочерью. Лицо матери еще хранило увядающую миловидность, его выражение было одновременно безмятежным и доброжелательно внимательным. Однако всякий тут же перевел бы взгляд на дочь: необъяснимая притягательность таилась в ее нежно-розовых ладонях и щеках, на которых играл трогательный румянец, какой бывает у детей после вечернего купания. Чистый лоб изящно закруглялся к линии волос, обрамлявших его наподобие геральдического шлема и рассыпа́вшихся волнами светло-золотистых локонов и завитушек. Яркие, большие, ясные глаза влажно блестели, а цвет лица был естественным – сильное молодое сердце исправно гнало кровь к поверхности кожи. Тело девушки застыло в хрупком равновесии на последнем рубеже детства, которое почти закончилось – ей было без малого восемнадцать, – но роса на бутоне еще не высохла.

Когда внизу, под ними, обозначилась тонкая знойная линия горизонта, соединявшего небо и море, мать сказала:

– Что-то мне подсказывает, что нам здесь не понравится.

– В любом случае я хочу домой, – ответила девушка.

Мать и дочь разговаривали беззаботно, но было очевидно, что они не знают, куда податься дальше, и это их томит, поскольку ехать куда глаза глядят все же не хотелось. Они жаждали волнующих впечатлений, но не потому, что нуждались во взбадривании истощенных нервов, скорее они напоминали завоевавших приз школьников, уверенных, что заслужили веселые каникулы.

– Поживем здесь дня три, а потом – домой. Я сейчас же закажу билеты на пароход.

С администратором в отеле разговаривала девушка, ее французский изобиловал идиоматическими оборотами, но был слишком гладок, как любой хорошо заученный язык. Когда они устроились на нижнем этаже, в номере с высокими французскими окнами, через которые лились потоки света, она открыла одно из них и, спустившись по ступенькам, шагнула на каменную веранду, опоясывавшую все здание. У нее была походка балерины, она не переносила тяжесть тела с одного бедра на другое, а словно бы несла ее на пояснице. Горячий свет вмиг сжал ее тень, и девушка попятилась – глазам было больно смотреть. Впереди, ярдах в пятидесяти, Средиземное море миг за мигом уступало жестокому светилу свою синеву; под балюстрадой на подъездной аллее жарился на солнце выцветший «бьюик».

В сущности, на всем побережье лишь этот пляж оживляло человеческое присутствие. Три британские няни вплетали устаревшие узоры викторианской Англии – сороковых, шестидесятых и восьмидесятых годов – в свитера и носки, которые они вязали под жужжание пересудов, однообразное, как литании; ближе к воде под полосатыми пляжными зонтами расселось человек десять-двенадцать, такая же немногочисленная стайка детей гонялась на мелководье за непугаными рыбками, несколько ребятишек, блестя натертыми кокосовым маслом телами, голышом загорали на солнце.

Как только Розмари вступила на пляж, мальчик лет двенадцати пронесся мимо нее и, торжествующе вопя, с разбега плюхнулся в море. Испытывая неловкость под пристальными взглядами незнакомых людей, она сбросила купальный халат и тоже вошла в воду. Несколько ярдов она проплыла, опустив лицо в воду, но обнаружила, что у берега слишком мелко, и, встав на дно, побрела вперед, с трудом преодолевая сопротивление воды стройными ногами. Зайдя выше пояса, оглянулась: стоя на берегу, лысый мужчина в купальном трико, с обнаженной волосатой грудью и пупком-воронкой, из которой тоже торчал пучок волос, внимательно наблюдал за ней в монокль. Встретившись взглядом с Розмари, он отпустил монокль, тут же скрывшийся в волосяных дебрях его груди, и налил в бокал что-то из бутылки, которую держал в руке.

Окунув голову, Розмари поплыла рубящим четырехударным кролем к плотику. Вода объяла ее, ласково укрыв от жары, просочилась сквозь волосы и проникла во все складки тела. Розмари обнимала ее, ввинчивалась в нее, качалась на ней в ритм волнам. Доплыв до плотика, она порядком запыхалась, но с плотика на нее смотрела загорелая дама с ослепительно-белыми зубами, и, внезапно осознав неуместную бледность собственного тела, Розмари перевернулась на спину и, отдавшись течению, заскользила к берегу. Когда она вышла из воды, волосатый мужчина с бутылкой заговорил с ней:

– Хочу предупредить: там, за рифами, водятся акулы. – Национальность мужчины определить было трудно, но в его английском явно слышался протяжный оксфордский акцент. – Вчера в Гольф-Жуане они слопали двух британских моряков.

– Боже праведный! – воскликнула Розмари.

– Они подплывают к кораблям за отбросами, – пояснил мужчина.

Бесстрастность его взгляда, видимо, должна была свидетельствовать, что он всего лишь хотел предостеречь новенькую; отойдя на два коротких шажка, он снова наполнил бокал.

Не без приятности смутившись, поскольку этот разговор привлек к ней некоторое внимание окружающих, Розмари огляделась в поисках места, где можно было бы приземлиться. Каждое семейство явно считало лоскуток пляжа непосредственно вокруг зонта своим владением; однако отдыхающие постоянно переговаривались, ходили друг к другу в гости, и между ними царила свойская атмосфера, вторгнуться в которую было бы проявлением бесцеремонности. Подальше от воды, там, где пляж был покрыт галькой и засохшими водорослями, собралась компания таких же бледнокожих, как она сама. Они укрывались не под огромными пляжными, а под маленькими ручными зонтами и, очевидно, не были здесь аборигенами. Розмари отыскала местечко между теми и другими, расстелила на песке халат и улеглась на него.

Поначалу она слышала только слитный гул голосов, чувствовала, когда рядом, обходя ее, шаркали чьи-то ноги и тень на мгновение заслоняла от нее солнце. В какой-то момент горячее нервное дыхание любопытной собаки пахну́ло ей в шею. Она ощущала, как от жары начинает пощипывать кожу, тихие вздохи обессилевших на исходе волн баюкали ее. Но вскоре она стала различать смысл речей и узнала, что некто Норт, которого пренебрежительно именовали «этим типом», накануне вечером похитил официанта в каннском кафе, чтобы распилить его надвое. Рассказчицей была седая дама в парадном туалете, видимо не успевшая переодеться с предыдущего вечера: на голове у нее красовалась диадема, а с плеча свешивалась увядшая орхидея. Почувствовав смутную неприязнь к даме и всей ее компании, Розмари отвернулась от них.

С этой стороны ее ближайшей соседкой оказалась молодая женщина, лежавшая под крышей из нескольких зонтов и выписывавшая что-то из открытой перед ней на песке книги. Она спустила с плеч бретельки купального костюма, обнажив спину, медно-коричневый загар которой оттеняла сиявшая на солнце нитка кремового жемчуга. В красивом лице женщины угадывались одновременно жесткость и жалобность. Она встретилась глазами с Розмари, но не видела ее. За ней сидел статный мужчина в жокейском кепи и красном полосатом трико; дальше – женщина, которую Розмари видела на плотике, эта в отличие от первой ответила на ее взгляд; еще дальше – мужчина с вытянутым лицом и золотистой львиной шевелюрой, он был в синем трико, без головного убора и вел какую-то серьезную беседу с молодым человеком определенно романского происхождения в черном трико, при этом оба просеивали сквозь пальцы песок, выбирая из него кусочки водорослей. Розмари решила, что большинство этих людей – американцы, но что-то отличало их от тех американцев, с которыми ей доводилось общаться в последнее время.

Понаблюдав за компанией, она догадалась, что мужчина в жокейском кепи дает небольшое представление; он с мрачным видом ходил вокруг с граблями, делая вид, что сгребает гальку, а между тем, сохраняя невозмутимо серьезное выражение лица, явно разыгрывал некий понятный лишь посвященным бурлеск. Несоответствие было настолько уморительным, что в конце концов уже каждая его фраза вызывала бурные взрывы хохота. Даже те, кто, как она сама, находились слишком далеко, чтобы слышать, что он говорит, стали настраивать на него антенны внимания, пока единственным на всем пляже не вовлеченным в игру человеком не осталась молодая женщина с ниткой жемчуга на шее. Вероятно, скромность обладательницы заставляла ее с каждым новым залпом веселья лишь ниже склоняться над своими заметками.

Внезапно словно бы с неба над головой Розмари раздался голос человека с моноклем и бутылкой:

– А вы отличная пловчиха.

Розмари попыталась возразить.

– Нет, правда, просто великолепная. Моя фамилия Кэмпьон. Среди нас есть дама, которая говорит, что видела вас на прошлой неделе в Сорренто, знает, кто вы, и была бы очень рада с вами познакомиться.

Скрывая досаду, Розмари оглянулась и заметила, что незагорелая компания выжидательно наблюдает. Она нехотя встала и пошла за Кэмпьоном.

– Миссис Эбрамс… Миссис Маккиско… Мистер Маккиско… Мистер Дамфри…

– А мы знаем, кто вы, – не удержалась дама в вечернем туалете. – Вы Розмари Хойт, я узнала вас по Сорренто, и портье подтвердил; мы все в восторге от вас и хотели бы спросить, почему вы не возвращаетесь в Америку, чтобы сняться еще в каком-нибудь замечательном фильме.

Несколько человек жестами пригласили ее сесть рядом. Дама, которая узнала Розмари, несмотря на фамилию, не была еврейкой. Она являла собой образчик тех «бодрых старушек», которые хорошо сохраняются и плавно перетекают в следующее поколение благодаря своей непробиваемости и отличному пищеварению.

– Мы хотели предупредить вас, что в первый день ничего не стоит незаметно для себя обгореть, – продолжала весело щебетать дама, – а вы должны заботиться о своей коже. Но здесь, похоже, придают такое значение чертову этикету, что мы не знали, как вы к этому отнесетесь.

II

– Мы подумали: вдруг вы тоже участвуете в заговоре, – вклинилась миссис Маккиско, хорошенькая молодая женщина с лживыми глазами, обладавшая обескураживающим напором. – Мы не знаем, кто в нем замешан, а кто нет. Человек, к которому мой муж отнесся с особым расположением, оказался одним из главных персонажей – фактически вторым после героя.

– В заговоре? – непонимающе переспросила Розмари. – Здесь существует какой-то заговор?

– Дорогая моя, мы не знаем, – подхватила миссис Эбрамс, судорожно кудахтнув, как свойственно тучным женщинам. – Мы в нем не участвуем. Мы – галерка.

Мистер Дамфри, женоподобный молодой человек с волосами, похожими на паклю, заметил:

– Матушка Эбрамс сама – сплошной заговор.

Кэмпьон погрозил ему моноклем:

– Но-но, Роял, не сгущайте краски.

Розмари чувствовала себя не в своей тарелке и жалела, что рядом нет матери. Ей не нравились эти люди, особенно при непосредственном сравнении с теми, на другом конце пляжа, которые заинтересовали ее. Скромный, но неоспоримый талант общения, которым обладала ее мать, не раз вызволял их из нежелательных ситуаций быстро и решительно. Но знаменитостью Розмари стала всего каких-нибудь полгода назад, и порой французские манеры ее ранней юности и наложившиеся на них позднее демократические нравы Америки еще приходили в столкновение, заводя ее в подобные обстоятельства.

Мистеру Маккиско, сухопарому рыжеволосому, веснушчатому мужчине лет тридцати, тема «заговора» не казалась занятной. В продолжение разговора он сидел, уставившись на море, но теперь, метнув молниеносный взгляд на жену, повернулся к Розмари и с некоторым вызовом спросил:

– Вы здесь давно?

– Первый день.

– А-а…

Очевидно желая убедиться, что тема заговора закрыта, он поочередно обвел взглядом присутствующих.

– Собираетесь провести здесь все лето? – невинно поинтересовалась миссис Маккиско. – Если так, то вы сможете увидеть, чем разрешится заговор.

– Господи, Вайолет, да оставь ты эту тему! – взорвался ее муж. – Ради бога, придумай новую шутку!

Миссис Маккиско наклонилась к миссис Эбрамс и шепнула, но так, чтобы слышали все:

– У него нервы пошаливают.

– Ничего они не пошаливают, – огрызнулся мистер Маккиско. – Я, можно сказать, вообще никогда не нервничаю.

Внутри у него все кипело, и это было видно – лицо залилось серо-бурой краской, лишившей его какого бы то ни было внятного выражения. Осознав, как выглядит, он резко встал и направился к воде, жена поспешила следом; воспользовавшись случаем, за ними отправилась и Розмари.

Сделав глубокий вдох, мистер Маккиско бросился в мелкую воду и скованными движениями, которые, видимо, должны были имитировать кроль, стал молотить Средиземноморье руками. Быстро выдохшись, он встал и огляделся, явно удивленный тем, что берег еще виден.

– Я пока не научился правильно дышать, – сказал он. – Никогда не мог понять, как это делается. – Он вопросительно взглянул на Розмари.

– Насколько я знаю, выдыхать следует в воду, – объяснила она. – А на каждом четвертом гребке поворачивать голову вбок и делать вдох.

– Дыхание – это для меня самое трудное. Поплыли к плотику?

Мужчина с львиной гривой лежал на плотике, который раскачивался на волнах. В тот момент, когда миссис Маккиско подплыла к нему, край плотика приподнялся и резко ударил ее в плечо, мужчина быстро вскочил и вытащил ее из воды.

– Я испугался, как бы он вас не прихлопнул. – Он говорил тихо и как-то робко; у него было самое печальное лицо, какое доводилось видеть Розмари: высокие, как у индейца, скулы, длинная верхняя губа и огромные, глубоко посаженные глаза цвета потускневшего старого золота. Он произносил слова уголком рта, как будто хотел, чтобы они достигли ушей миссис Маккиско кружным, деликатным путем; минуту спустя, оттолкнувшись от плотика, он врезался в воду, и его длинное тело, казавшееся неподвижным, заскользило к берегу.

Розмари и миссис Маккиско наблюдали за ним. Когда сила инерции иссякла, он резко согнулся пополам, его узкие бедра на миг показались над водой, и мужчина тут же исчез под ее поверхностью, оставив позади себя лишь слабый пенный след.

– Отлично плавает! – восхитилась Розмари.

Ответ миссис Маккиско прозвучал неожиданно гневно:

– Зато музыкант он никудышный. – Она повернулась к мужу, которому после двух неудачных попыток удалось все же взобраться на плотик и который, обретя равновесие, попытался в порядке компенсации за свою неуклюжесть принять непринужденную позу, однако добился лишь того, что с трудом удержался на ногах. – Я только что сказала, что Эйб Норт, может, и хороший пловец, но скверный музыкант.

– Ну да, – нехотя согласился Маккиско. Видимо, определять круг суждений жены он считал своей прерогативой и вольности позволял ей редко.

– Мой кумир – Антейль. – Миссис Маккиско задиристо повернулась к Розмари. – Антейль и Джойс. Полагаю, вы мало что слышали о них у себя в Голливуде, но мой муж был первым в Америке человеком, написавшим критическую статью об «Улиссе».

– Жаль, нет сигарет, – примирительно сказал Маккиско. – Больше всего на свете мне сейчас хочется покурить.

– У него есть нутро, ведь правда, Альберт?

Она внезапно осеклась. У берега со своими двумя детьми купалась женщина в жемчугах; подплыв под одного из малышей, Эйб Норт поднял его из воды на плечах, как вулканический остров. Ребенок визжал от страха и удовольствия; женщина наблюдала за ними с ласковым спокойствием, но без улыбки.

– Это его жена? – спросила Розмари.

– Нет, это миссис Дайвер. Они не живут в отеле. – Ее глаза, словно объектив фотоаппарата, не отрывались от лица женщины. Спустя несколько мгновений она резко повернулась к Розмари. – Вы прежде бывали за границей?

– Да, я училась в школе в Париже.

– О! Тогда вы наверняка знаете: если хочешь сделать свое пребывание здесь приятным, нужно завести знакомства среди истинных французов. А что делают эти люди? – Она повела плечом в сторону берега. – Сбиваются в кучки и липнут друг к другу. Ну, у нас, конечно, были рекомендательные письма, поэтому мы познакомились в Париже с самыми известными художниками, писателями и прекрасно провели там время.

– Не сомневаюсь.

– Видите ли, мой муж заканчивает свой первый роман.

– Что вы говорите? – вежливо отозвалась Розмари. Ее мало интересовала тема разговора, она думала лишь о том, удалось ли ее матери заснуть в такую жару.

– Он основан на том же принципе, что и «Улисс», – продолжала миссис Маккиско. – Только вместо скитаний длиной в одни сутки мой муж берет промежуток времени в сто лет. У него немощный старый французский аристократ переживает столкновение с веком технического прогресса…

– Вайолет, ради бога, перестань рассказывать всем и каждому замысел моего романа, – взмолился Маккиско. – Я не хочу, чтобы все узнали его содержание еще до того, как он выйдет.

Доплыв до берега, Розмари накинула халат на уже саднившие плечи и снова улеглась на солнце. Мужчина в жокейском кепи обходил теперь своих друзей с бутылкой и маленькими стаканчиками; за время ее отсутствия компания развеселилась и собралась под общей крышей, составленной из всех зонтов. Розмари догадалась, что они провожают кого-то, кто собрался уезжать. Даже дети почувствовали, что под этим импровизированным навесом происходит что-то веселое и волнующее, и стали подтягиваться туда. Было ясно, что заводилой в компании является мужчина в жокейском кепи.

Над морем и небом теперь властвовал полдень – даже дальние контуры Канна солнце выбелило настолько, что они казались миражом, обманчиво манившим свежестью и прохладой; красногрудый, как малиновка, парусник, направлявшийся в бухту, тянул за собой темный шлейф из открытого, еще не вылинявшего моря. Казалось, жизнь замерла на всем прибрежном пространстве, кроме этого защищенного от солнца зонтами пестрого, рокочущего голосами клочка пляжа, где что-то происходило.

Кэмпьон подошел и остановился в нескольких шагах от Розмари, она закрыла глаза и притворилась спящей, но сквозь щелочку между веками ей был нечетко виден смазанный силуэт двух ног-столбов. Человек попытался влезть в маячившее перед ней облако песочного цвета, но оно уплыло в необъятное раскаленное небо. Розмари и впрямь заснула.

Проснулась она вся в поту и увидела, что пляж почти опустел, остался только мужчина в жокейском кепи, складывавший последний зонтик. Когда Розмари, продолжая лежать, заморгала спросонку, он подошел и сказал:

– Я собирался разбудить вас перед уходом. Вредно в первый же день так долго жариться на солнце.

– Благодарю вас. – Розмари взглянула на свои малиновые ноги. – Боже мой!

Она весело рассмеялась, приглашая его к разговору, но Дик Дайвер уже нес складную кабинку и зонты к стоявшему неподалеку автомобилю, поэтому она встала и отправилась ополоснуться в море. Тем временем он вернулся, подобрал грабли, лопату, сито и засунул их в расщелину скалы, после чего окинул взглядом пляж, проверяя, не осталось ли чего-нибудь еще.

– Не знаете, который теперь час? – крикнула ему из воды Розмари.

– Около половины второго.

Оба они несколько секунд, повернувшись лицом к воде, смотрели на море.

– Неплохое время, – сказал Дик Дайвер. – Не худшее в сутках.

Он перевел взгляд на нее, и на мгновение она с готовностью, доверчиво погрузилась в яркую синеву его глаз. Потом он взвалил на плечо оставшиеся пляжные пожитки и зашагал к машине, а Розмари, выйдя на берег, подняла с песка халат, встряхнула его, надела и пошла в отель.

III

Было почти два, когда они вошли в ресторан. По опустевшим столам гулял замысловатый плотный узор из теней и света, повторявший колыхание сосновых ветвей снаружи. Два официанта, собиравшие тарелки и громко переговаривавшиеся по-итальянски, при виде их замолчали и поспешно подали то, что осталось от обеденного табльдота.

– Я влюбилась на пляже, – объявила Розмари.

– В кого?

– Сначала в целую компанию людей, показавшихся мне очень симпатичными. А потом – в одного мужчину.

– Ты с ним познакомилась?

– Так, чуть-чуть. Он очень хорош. Рыжеватый такой. – Рассказывая, она ела с отменным аппетитом. – Но он женат – вечная история.

Мать была ее лучшим другом и вкладывала в нее все, что имела, – в театральных кругах явление не столь уж редкое, однако в отличие от других матерей миссис Элси Спирс делала это вовсе не из желания вознаградить себя за собственные жизненные неудачи. Два вполне благополучных брака, оба закончившиеся вдовством, не оставили в ее душе ни малейшего привкуса горечи или обиды, а лишь укрепили свойственный ей жизнерадостный стоицизм. Один из ее мужей был кавалерийским офицером, другой – военным врачом, и оба оставили ей кое-какие средства, которые она свято берегла для Розмари. Не балуя дочь, она закалила ее дух, не жалея собственных трудов и любви, воспитала в ней идеализм, который теперь обернулся благом для нее самой: Розмари смотрела на мир ее глазами. Таким образом, оставаясь по-детски непосредственной, Розмари оказалась защищена двойной броней: материнской и собственной – она обладала зрелым чутьем на все мелкое, поверхностное и пошлое. Тем не менее теперь, после стремительного успеха дочери в кино, миссис Спирс почувствовала, что пора духовно отлучить ее от груди; ее бы не только не огорчило, но порадовало, если бы свой неокрепший, пылкий, требовательный идеализм Розмари сосредоточила на чем-то, кроме нее.

– Значит, тебе здесь понравилось? – спросила она.

– Наверное, здесь можно было бы неплохо провести время, если познакомиться с теми людьми, о которых я сказала. Там были еще и другие, но те мне неприятны. А они меня узнали, удивительно – куда ни приедешь, оказывается, все видели «Папину дочку».

Миссис Спирс переждала этот всплеск самолюбования и деловито сказала:

– Кстати, когда ты собираешься встретиться с Эрлом Брейди?

– Думаю, мы могли бы съездить к нему сегодня, если ты отдохнула.

– Поезжай одна, я не поеду.

– Ну, тогда можно отложить до завтра.

– Я хочу, чтобы ты поехала одна. Это недалеко, и ты прекрасно говоришь по-французски.

– Мама, но могу я чего-то не хотеть?

– Ладно, поезжай в другой раз, но обязательно повидайся с ним до нашего отъезда.

– Хорошо, мама.

После обеда их внезапно охватила скука, которая часто посещает путешествующих американцев в тихих чужеземных уголках. В такие моменты не срабатывают никакие внешние побудители, никакие голоса извне до них не доходят, никаких отголосков собственных мыслей они не улавливают в разговорах с другими, и, тоскующим по бурной жизни империи, им кажется, что здесь жизнь просто умерла.

– Мама, давай не задерживаться тут больше трех дней, – сказала Розмари, когда они вернулись к себе в номер. Снаружи повеял легкий ветерок, который стал гонять жару по кругу, процеживать ее сквозь листву деревьев и через щели в ставнях засылать маленькие горячие клубы в комнату.

– А как же тот человек, в которого ты влюбилась на пляже?

– Мамочка, дорогая, не люблю я никого, кроме тебя.

Выйдя в вестибюль, Розмари попросила у папаши Госса расписание поездов. Консьерж в форме цвета хаки, бездельничавший возле стойки, уставился на нее в упор, но тут же вспомнил о манерах, приличествующих человеку его профессии, и отвел взгляд. В автобус вместе с ней сели два вышколенных официанта, которые всю дорогу до железнодорожной станции хранили почтительное молчание, что вызывало у нее неловкость, ей так и хотелось сказать: «Ну же, разговаривайте, чувствуйте себя свободно, мне это ничуть не помешает».

В купе первого класса было душно; яркие рекламные плакаты железнодорожных компаний – виды римского акведука в Арле, амфитеатра в Оранже, картинки зимнего спорта в Шамони – выглядели куда свежее, чем нескончаемое неподвижное море за окном. В отличие от американских поездов, которые полностью погружены в собственную напряженную жизнь и безразличны к людям из внешнего, менее стремительного и головокружительного мира, этот поезд был плоть от плоти окружающего ландшафта. Его дыхание срывало пыль с пальмовых листьев, а зола смешивалась с сухим навозом, удобряя землю в огородах. Розмари нетрудно было представить, как она, свесившись из окна, рвет цветы.

На площади перед каннским вокзалом с десяток наемных экипажей ожидали пассажиров. За площадью, вдоль Променада, тянулись казино, фешенебельные магазины и величественные отели, обращенные в сторону летнего моря своими бесстрастными железными масками. Почти невозможно было поверить, что здесь бывает «сезон», и Розмари, не чуждая требованиям моды, немного смутилась – словно она проявила нездоровый интерес к покойнику; ей казалось, что люди недоумевают: зачем она оказалась здесь в период спячки между весельями предыдущей и предстоящей зим, в то время как где-то на севере сейчас кипит настоящая жизнь.

Когда Розмари вышла из аптеки с флаконом кокосового масла, дама, в которой она узнала миссис Дайвер, с охапкой диванных подушек в руках перешла дорогу прямо перед ней и направилась к машине, припаркованной чуть дальше по улице. Длинная коротконогая такса приветственно залаяла, увидев хозяйку, и задремавший шофер испуганно вскинулся. Дама села в машину. Она прекрасно владела собой: выражение ее красивого лица было непроницаемо, смелый зоркий взгляд направлен вперед, в пустоту. На ней было ярко-красное платье, из-под которого виднелись загорелые ноги без чулок. Густые темные волосы отливали золотом, словно шерсть чау-чау.

Поскольку обратный поезд отходил только через полчаса, Розмари зашла в «Кафе дез Алье» на набережной Круазетт и села за один из столиков под сенью деревьев; оркестр развлекал разнонациональную публику «Карнавалом в Ницце» и прошлогодним американским шлягером. Она купила для матери «Ле Тамп» и «Сэтердей ивнинг пост» и теперь, развернув последнюю и потягивая лимонад, углубилась в чтение мемуаров какой-то русской княгини, чье описание уже затуманенных пеленой лет обычаев девяностых показалось Розмари более реальным и близким, нежели заголовки сегодняшней французской газеты. Это было сродни настроению, которое накатило на нее в отеле, – ей, не наученной самостоятельно выделять суть событий, привыкшей видеть вокруг себя в Америке гротескность, лишенную нюансов, четко помеченную знаком либо комедии, либо трагедии, французская жизнь начинала казаться пустой и затхлой. Ощущение усиливалось тоскливой музыкой, напоминавшей меланхолические мелодии, под которые в варьете выступают акробаты. Она с радостью вернулась в отель Госса.

Из-за ожога плеч весь следующий день она не могла купаться, поэтому они с матерью – основательно поторговавшись, поскольку во Франции Розмари научилась считать деньги, – наняли машину и поехали вдоль Ривьеры, представляющей собой дельту множества рек. Водитель, напоминавший русского боярина эпохи Ивана Грозного, вызвался быть их гидом, и блистательные названия – Канн, Ницца, Монте-Карло – засверкали вновь сквозь покров оцепенения, нашептывая легенды о королях давнишних времен, приезжавших сюда пировать или умирать, о раджах, метавших под ноги английским балеринам самоцветы глаз Будды, о русских князьях, лелеявших здесь воспоминания об утраченном балтийском прошлом с его икорным изобилием. Отчетливей других на побережье ощущался русский дух – повсюду встречались русские книжные магазины и бакалейные лавки, правда, сейчас закрытые. Тогда, десять лет назад, когда сезон заканчивался в апреле, двери православных церквей запирались, а сладкое шампанское, которое так любили русские, убиралось в погреба до их возвращения. «Мы вернемся на будущий год», – говорили они, прощаясь, но то были несбыточные обещания: они не приезжали больше никогда.

Приятно было ехать обратно в отель на закате дня над морем, таинственно окрасившимся в памятные с детства цвета агатов и сердоликов – молочно-зеленый, как молоко в зеленой бутылке, голубоватый, как вода после стирки, винно-красный. Приятно было видеть людей, трапезничающих перед домом, и слышать громкие звуки механического пианино, доносившиеся из-за оплетенных виноградом изгородей деревенских кабачков. Когда, свернув с Корниш д’Ор, они покатили по дороге, ведущей к отелю Госса, мимо темнеющих в окрестных огородах древесных шпалер, луна уже взошла над развалинами древнего акведука…

Где-то в горах за отелем шло гулянье с танцами, призрачный лунный свет лился сквозь москитную сетку. Розмари слушала музыку и думала о том, что где-то поблизости, вероятно, тоже идет веселье, – она вспомнила симпатичную пляжную компанию. Возможно, утром она с ними встретится снова, но совершенно очевидно, что у них свой замкнутый кружок, и та часть пляжа, на которой они рассядутся со своими зонтиками, бамбуковыми ковриками, собаками и детьми, будет словно бы обнесена забором. Но в любом случае она твердо решила: с той, другой, компанией она оставшиеся два утра проводить не станет.

IV

Все уладилось само собой. Маккиско на пляже еще не было, и не успела она расстелить на песке халат, как двое мужчин – тот, что в жокейском кепи, и высокий блондин, предположительно распиливший надвое официанта, – отделились от группы и подошли к ней.

– Доброе утро, – сказал Дик Дайвер, склонившись к ней. – Послушайте, ожог – не ожог, но почему вас вчера целый день не было? Мы беспокоились.

Она села и счастливо рассмеялась, давая понять, что рада их вторжению.

– Мы ждали, появитесь вы сегодня или нет, – продолжал Дик Дайвер. – Присоединяйтесь к нам, у нас есть что выпить и чем закусить, так что предложение стоящее.

Он был добр и обаятелен – в его голосе слышалось обещание опекать, а чуть позже открыть для нее целые новые миры и развернуть бесконечную череду восхитительных возможностей. Он ухитрился представить ее своим друзьям, не упомянув имени, но изящно дав понять, что все знают, кто она, однако безоговорочно уважают неприкосновенность ее частной жизни, – с такой деликатностью, если не считать некоторых коллег, Розмари не сталкивалась с тех пор, как обрела известность.

Николь Дайвер – ее загорелая спина походила на атласную мантию, украшенную жемчужным ожерельем, – искала в кулинарной книге рецепт цыпленка по-мэрилендски. На взгляд Розмари, ей было года двадцать четыре, ее лицо можно было бы назвать красивым в общепринятом смысле, если бы не странный эффект: словно бы поначалу оно было задумано по героическому канону – четкие, строгие пропорции, высокий ясный лоб, естественные краски и выразительная лепка черт, выдающая силу характера и скрытый темперамент, – все в соответствии с роденовскими образцами, а потом скульптор как будто отклонился в сторону миловидности до такой степени, что казалось: еще одно движение резца – и значительность облика будет непоправимо умалена. Отчаянная борьба скульптора с самим собой была особенно заметна в линии рта: даже в купидоновом, как у красавицы с журнальной обложки, бантике губ угадывались та же строгость и решительность, что и в остальных чертах.

– Вы здесь надолго? – спросила Николь. Голос у нее был низкий, едва ли не грубый.

Розмари вдруг пришло в голову, что можно было бы задержаться на недельку.

– Не очень, – ответила она уклончиво. – Мы уже давно путешествуем: в марте высадились на Сицилии и медленно двигаемся на север. В январе на съемках я подхватила пневмонию и вот теперь восстанавливаю силы.

– Господи! Как это случилось?

– Вынужденное купание. – Розмари не хотелось пускаться в откровения. – У меня уже был грипп, но я этого не знала, а в Венеции как раз снималась сцена, в которой я ныряю в канал. Декорация была очень дорогой, поэтому нельзя было терять время, пришлось нырять, нырять и нырять все утро. Мама сразу же вызвала врача, но оказалось поздно, у меня уже развилось воспаление легких. – И прежде чем кто-нибудь успел вставить слово, она решительно сменила тему: – А вам это место нравится?

– У них нет другого выхода, – спокойно ответил Эйб Норт. – Они же сами его придумали. – Он медленно повернул благородную голову, остановив взгляд, исполненный нежной привязанности, на чете Дайверов.

– Вот как?

– Этот отель не закрывается на лето полностью всего второй сезон, – пояснила Николь. – Мы уговорили Госса оставить одного повара, одного официанта и одного посыльного – расходы окупились, а в этом году дела пошли еще лучше.

– Но вы сами ведь не живете в отеле?

– У нас дом наверху, в Тарме.

– Мы исходили из того, – сказал Дик, переставляя зонт так, чтобы закрыть им солнечный квадрат на плече Розмари, – что северные курортные города, такие как Довиль, будут популярны среди русских и англичан, которые не боятся холода, а добрая половина нас, американцев, живет в тропическом климате. Вот почему мы и начали ездить сюда.

Молодой человек с романской внешностью листал «Нью-Йорк геральд».

– Интересно, какой национальности эти люди? – спросил он вдруг и прочел вслух с легкой французской интонацией: – «В отеле “Палас” в Веве остановились мистер Пэндели Власко, мадам Бонн-эсс[20], – я не придумываю, так написано, – Коринна Медонка, мадам Паще, Серафим Туллио, Мария Амалия Рото Маис, Мойзес Тёбел, мадам Парагорис, Апостол Александр, Йоланда Йосфуглу и Геневева де Момус». Вот эта Геневева де Момус интригует больше всего. Хоть езжай в Веве, чтобы посмотреть на нее.

Неожиданно он вскочил, одним резким движением выпрямив тело. Он был на несколько лет моложе Дайвера и Норта, высок ростом; несмотря на упругость мышц, слишком худощав, однако мощные плечи и руки выдавали его силу. На первый взгляд всякий признал бы его красивым, но было в его лице постоянное выражение легкой брезгливости, которое портило впечатление, даже несмотря на лучистое сияние карих глаз. Тем не менее задним числом забывались и капризно изогнутые губы, и морщинки вечного недовольства и раздражения на юношеском лбу, помнились лишь эти неистово сияющие глаза.

– На прошлой неделе мы нашли в объявлениях и несколько забавных американских имен, – сказала Николь. – Миссис Ивлин Ойстер[21] и… кто там еще?

– Еще был мистер С. Флеш[22], – подхватил Дайвер, тоже вставая. Он взял грабли и начал с серьезным видом вычесывать камешки из песка.

– Да уж, без содрогания и не выговоришь.

Розмари чувствовала себя спокойной в присутствии Николь – даже спокойней, чем рядом с матерью. Эйб Норт и француз Барбан разговаривали о Марокко, Николь, списав рецепт, принялась за шитье. Розмари окинула взглядом их пляжные принадлежности: четыре сдвинутых больших зонта, заменявшие теневой навес, складная кабинка для переодевания, надувная резиновая лошадка – плоды послевоенного бума производства, роскошные новинки, каких Розмари еще не видела; вероятно, ее новые знакомые были одними из первых покупателей. Она догадалась, что они принадлежат к так называемой избранной публике, но, хоть мать и приучила ее считать таких людей тунеядцами, никакой неприязни к ним не испытывала. Даже в их неподвижности, абсолютной, как неподвижность этого утра, она угадывала некую цель, осмысленность существования, устремленность к чему-то, акт творчества, отличный от всего того, что она видела до тех пор. Ее незрелый ум не пытался вникнуть в природу тех связей, что скрепляли их, ее занимало лишь, как они отнесутся к ней, тем не менее интуитивно она ощущала, что существует сложная сеть приятных взаимоотношений, которые объединяли их и которую она мысленно определила для себя простодушной формулой «очень славно проводят время вместе».

Она обвела взглядом трех мужчин, поочередно останавливаясь на каждом. Все они были по-своему привлекательны; всех отличала особая мягкость, которая, как она чувствовала, являлась естественным результатом воспитания, никак не обусловленным внешними событиями, это было совсем не похоже на привычное поведение актеров; отметила она и присущий им такт, отличавший их манеры от панибратски-грубоватых ухваток режиссеров, которые в ее жизни представляли интеллектуальную часть общества. Актеры и режиссеры были единственными мужчинами, которых она знала до сих пор, если не считать однородную, неразличимую массу особ мужского пола, интересующихся только любовью с первого взгляда, – со многими из них она познакомилась прошлой осенью в Йеле на студенческом балу.

Эти трое были совершенно иными. Барбан – менее сдержанный, склонный к скептицизму и сарказму, его воспитанность казалась формальной, чтобы не сказать поверхностной, данью этикету. За внешней робостью Эйба Норта таился бесшабашный юмор, который забавлял, но и смущал Розмари. Будучи по натуре девушкой серьезной, она сомневалась, что способна произвести впечатление на такого человека.

Зато Дик Дайвер представлялся ей совершенством. Она безмолвно восхищалась им. Его загорелое, чуть обветренное лицо приобрело красноватый оттенок, такой же, какой имели его коротко остриженная шевелюра и легкая поросль на руках. Глаза были холодно-синими и блестящими. Нос – чуть заостренным. И когда он с кем-нибудь разговаривал, ни у кого не возникало сомнений, к кому он обращается и на кого смотрит, – такое внимание всегда льстит, потому что кто же на нас смотрит по-настоящему внимательно? Обычно люди лишь скользят по тебе взглядом, любопытным или безразличным, не более того. Голос его чаровал собеседника, однако за располагающей ирландской мелодичностью Розмари угадывала твердость, самоконтроль и самодисциплину – достоинства, которые ценила в себе самой. Да, из всех она выбрала его, и Николь, услышав тихий вздох сожаления о том, что он принадлежит другой, взглянула на нее и все поняла.

Ближе к полудню на пляже появились чета Маккиско, миссис Эбрамс, мистер Дамфри и сеньор Кэмпьон. Они принесли с собой новый зонт, установили его, искоса поглядывая на компанию Дайверов, и с самодовольным видом забрались под него – все, кроме мистера Маккиско, демонстративно пренебрегшего тенью. Продолжая прочесывать граблями песок, Дик прошел в непосредственной близости от них и вернулся к своим.

– Двое молодых людей вместе читают «Правила этикета», – доложил он, понизив голос.

– Готовятся внедриться в фешенебельное общество, – иронически заметил Эйб.

Мэри Норт, женщина с великолепным загаром, которую Розмари в первый день видела на плотике, выйдя из воды, присоединилась к компании и с лукавой улыбкой сказала:

– Итак, прибыли мистер и миссис Бестрепетные.

– Не забывай: они друзья этого человека, – напомнила ей Николь, указывая на Эйба. – Удивляюсь, что он еще не идет поболтать с ними. Разве вам не кажется, что они очаровательны, Эйб?

– Кажется, – согласился Эйб. – Только я не думаю, что они на самом деле очаровательны.

– Я предчувствовала, что этим летом на пляже будет слишком много народу, – призналась Николь. – На нашем пляже, который Дик сотворил на месте груды камней. – Она помолчала и, снизив голос так, чтобы ее не услышало трио нянь, сидевших под соседним зонтом, добавила: – Но все равно этих я предпочитаю тем англичанам, которые прошлым летом никому не давали здесь покоя своими ахами и охами: «Ах, посмотрите, какое синее море! Ах, посмотрите, какое белое небо! Ох, посмотрите, как у малышки Нелли покраснел носик!»

«Не хотела бы я иметь Николь своим врагом», – подумала Розмари.

– Вы еще драки не видели, – продолжала Николь. – За день до вашего приезда муж со странной фамилией, которая звучит как название марки бензина или масла…

– Маккиско?

– Да. Так вот, они повздорили, и она бросила ему в лицо пригоршню песка. Тогда он придавил ее и стал возить по песку физиономией. Мы просто обалдели. Я даже хотела, чтобы Дик вмешался.

– Думаю, – неторопливо произнес Дик Дайвер, все время разговора сидевший, безучастно уставившись в соломенную циновку, – мне следует пойти и пригласить их на ужин.

– Ты шутишь! – испуганно воскликнула Николь.

– Нет. Думаю, это прекрасная мысль. Раз уж они здесь, нужно приноровиться к ним.

– А мы и так прекрасно приноровились, – смеясь, не сдавалась Николь. – Я не хочу, чтобы меня тоже ткнули носом в песок. Я женщина злобная и необщительная, – шутливо пояснила она Розмари и крикнула: – Дети, надевайте купальники!

Розмари вдруг почувствовала, что это купание станет в ее жизни символическим и впоследствии при упоминании о купании она всегда будет вспоминать именно его. Вся компания дружно направилась к воде, более чем подготовленная долгим вынужденным бездействием к тому, чтобы с восторгом гурмана, смакующего острое карри под ледяное белое вино, из жары окунуться в прохладу. Дайверы проводили свои дни так, как это было принято у людей древних цивилизаций: они извлекали максимум из того, чем располагали, и полностью отдавались смене ощущений; Розмари пока не знала, что вскоре ей предстоит еще одна такая смена – переход от абсолютной обособленности пловца к оживленной общей болтовне прованского обеденного часа. Но ей не переставало казаться, что Дик опекает ее, и она с восторгом и готовностью откликалась на любое случайное движение, как если бы выполняла приказ.

Николь завершила работу над неким странным предметом одежды и вручила его мужу. Дик зашел в кабинку и, выйдя оттуда минуту спустя в черных прозрачных кружевных панталонах, вызвал всеобщее смятение. Правда, при ближайшем рассмотрении оказалось, что панталоны были посажены на подкладку телесного цвета.

– Черт возьми, это выходка педераста! – презрительно воскликнул мистер Маккиско, но, спохватившись, поспешно обернулся к мистеру Дамфри и мистеру Кэмпьону и добавил: – О, прошу прощения.

Розмари при виде экстравагантных панталон с восхищением пробормотала что-то неразборчивое. Она со своей наивностью всем сердцем отзывалась на недешево обходившуюся простоту Дайверов, не отдавая себе отчета в том, что не так уж она проста и невинна, не понимая, что выбор на ярмарке жизни сделан по признаку качества, а не количества и что все прочее – непосредственность поведения, детская безмятежность и доброжелательность, упор на простые добродетели, – все было частью отчаянного торга с богами и обретено в такой борьбе, о какой она и понятия не имела. Стороннему взгляду Дайверы в тот момент представлялись форпостом эволюции своего класса, большинство людей рядом с ними выглядели нелепо, в действительности же качественная перемена уже произошла, но Розмари не было дано это видеть.

Когда она вместе с остальными угощалась хересом и крекерами, Дик Дайвер, глядя на нее холодными синими глазами, задумчиво произнес:

– Давно я не видел девушки, которая действительно напоминала бы нечто цветущее.

Позднее, уткнувшись лицом в колени матери, Розмари не могла сдержать рыданий.

– Я люблю его, мама. Я отчаянно в него влюблена – я даже представить себе не могла, что способна испытывать к кому-то подобное чувство. А он женат, и она мне тоже нравится. Полная безнадежность. О, как я его люблю!

– Интересно было бы познакомиться с ним.

– Он пригласил нас в пятницу на ужин.

– Если ты так влюблена, то должна чувствовать себя счастливой. Смеяться должна, а не плакать.

Розмари подняла голову. По ее лицу пробежала очаровательная гримаска, и она рассмеялась. Мать всегда имела на нее большое влияние.

V

В Монте-Карло Розмари отправилась в таком мрачном настроении, на какое только была способна. По неровным уступам горы машина поднялась к Ла-Тюрби и находившейся в процессе реконструкции старой киностудии компании «Гомон». Передав свою визитку и дожидаясь ответа перед ажурными чугунными воротами, Розмари чувствовала себя так, словно и не уезжала из Голливуда. Причудливые фрагменты уже разобранной декорации какой-то картины громоздились на площадке за воротами – захолустная улочка индийского городка, гигантский картонный кит, безобразное дерево с плодами, огромными, как баскетбольные мячи, которое, впрочем, здесь по некоему эксцентричному произволению казалось не более чужеродным, нежели бледный амарант, мимоза, пробковое дерево или карликовая сосна. В глубине виднелись палатка, где можно было быстро перекусить, и два студийных павильона, похожих на ангары, а вокруг повсюду томились в ожидании участники массовки с исполненными надежд раскрашенными лицами.

Прошло минут десять, прежде чем молодой человек с волосами канареечного цвета поспешно подбежал к воротам.

– Входите, мисс Хойт. Мистер Брейди на съемочной площадке, но он очень хочет вас видеть. Простите, что заставили вас ждать, но знаете, некоторые французские дамы, желающие сюда проникнуть, – это настоящее бедствие…

Студийный администратор открыл дверцу в глухой стене, и Розмари последовала за ним в полумрак павильона с неожиданно радостным ощущением, что она здесь своя. То там, то здесь из сумрака проступали человеческие фигуры, поворачивавшие к ней пепельно-серые лица, – словно души, наблюдавшие за шествием смертного через чистилище. Слышались шепот, приглушенные голоса, а откуда-то издали – тихое тремоло фисгармонии. Завернув за угол, представлявший собой какую-то фанерную выгородку, они вышли к залитой ярко-белым светом потрескивавших софитов сцене, на которой лицом к лицу застыли американская актриса и французский актер – манишка, воротник и манжеты его костюма отливали ярко-розовым свечением. Они в упор неотрывно смотрели друг на друга, и казалось, что в такой позиции пребывали уже не один час, тем не менее еще в течение довольно долгого времени ничего не происходило, актеры оставались неподвижны. Батарея светильников с устрашающим шипением погасла, потом зажглась снова; вдали – словно мольба пропустить в никуда – послышался жалобный стук дверного молоточка; между слепящими софитами возникло синюшное лицо, прокричавшее нечто неразборчивое вверх, во тьму. Потом прямо перед Розмари во вновь наступившей тишине раздался голос:

– Детка, чулки не снимай, можешь изорвать еще хоть десять пар. Это платье стоит пятнадцать фунтов.

Пятясь, говоривший наступал прямо на Розмари, и администратор предупреждающе крикнул:

– Эй, Эрл, осторожно, там мисс Хойт.

Прежде они никогда не встречались. Брейди оказался человеком энергичным и стремительным. Протягивая ему руку, Розмари заметила, что он быстро окинул ее с головы до ног оценивающим взглядом, к каким она уже привыкла, поэтому почувствовала себя уверенно; такие взгляды, кто бы их ни бросал, всегда придавали ей легкое ощущение собственного превосходства. Если ее персона представляла собой некое достояние, то почему бы его обладательнице не пользоваться преимуществами, которые оно давало.

– Я ждал вас со дня на день, – сказал Брейди с чуть излишней театральностью; в его произношении был заметен легкий акцент лондонского кокни. – Хорошо попутешествовали?

– Да, но уже хочется домой.

– Нет-нет! – запротестовал он. – Послушайте, я хочу с вами поговорить. Знаете, как только я в Париже увидел вашу картину – «Папина дочка», да? – я тут же телеграфировал на побережье, чтобы узнать, ангажированы ли вы в настоящий момент.

– Простите, но я только что…

– Ах какая картина! – перебил ее Брейди.

Чтобы не поставить себя в глупое положение нескромностью, Розмари не улыбнулась, а, напротив, приняла серьезный вид.

– Кому хочется остаться в памяти зрителя актрисой одной роли? – сказала она.

– Разумеется, вы совершенно правы. И каковы же ваши планы?

– Мама сочла, что мне нужно было отдохнуть. Но по возвращении мы, вероятно, либо подпишем контракт с «Ферст нэшнл», либо продлим с «Феймос».

– Кто это – мы?

– Моя мама и я. Все деловые вопросы решает она. Без нее я бы ничего не смогла.

Он снова окинул ее взглядом, и что-то внутри Розмари откликнулось на его взгляд. Это было даже не симпатией и уж, конечно, не тем спонтанным восхищением, какое она утром почувствовала по отношению к мужчине на пляже. Как будто повернули выключатель. Стоявший сейчас перед ней человек желал ее, и насколько позволяли ее девичьи эмоции, она без смущения подумала, что могла бы ему уступить. Но в то же время она точно знала, что забудет о нем через полчаса после того, как они расстанутся, – как актер забывает об экранном поцелуе.

– Где вы остановились? – спросил Брейди. – Ах да, у Госса. Что ж, мои планы на нынешний год тоже уже сверстаны, но все, что я написал вам в письме, остается в силе. После Конни Тэлмадж в пору ее юности я ни одну девушку еще не хотел снимать так, как вас.

– Я тоже хотела бы у вас сняться. Почему бы вам не вернуться в Голливуд?

– Не выношу это отвратительное место. А здесь мне хорошо. Подождите немного, я сейчас закончу эпизод и покажу вам студию.

Вернувшись на площадку, он спокойным тихим голосом начал что-то объяснять французскому актеру.

Прошло минут пять, Брейди продолжал говорить, актер время от времени переминался с ноги на ногу и кивал. Внезапно прервавшись, Брейди крикнул что-то осветителям, и софиты, зажужжав, вмиг вспыхнули снова. Розмари словно услышала знакомый голос Лос-Анджелеса и, испытав прилив желания вернуться туда, бесстрашно двинулась сквозь темный фанерный город декораций к выходу. Ей не хотелось видеть Брейди в том настроении, в каком, она знала, тот будет после съемки, поэтому, пребывая в плену нахлынувших чувств, она покинула студию. Теперь, после посещения киностудии, мир Средиземноморья уже не казался ей таким уж сонным уголком. Ей нравились прохожие на улицах, и по дороге на вокзал она с удовольствием купила себе пару сандалий на веревочной подошве.

Мать осталась довольна тем, как Розмари выполнила ее наставления, однако она по-прежнему была полна решимости отправить дочь в свободное плавание по жизни. Выглядела миссис Спирс свежо, но душевно она устала; люди устают от бдения у смертного одра, а ей уже дважды выпало пройти через это испытание.

VI

Пребывая в приятном расположении духа после выпитого за обедом розового вина, Николь Дайвер высоко сложила руки на груди, так что искусственная камелия на ее плече касалась щеки, и вышла в свой чудный сад, раскинувшийся на каменистом склоне. С одной стороны сад ограничивался домом, из которого словно бы вытекал, с двух других – старинной деревней, а с четвертой – обрывом, скалистыми уступами уходившим к морю.

Всё вдоль ограды, отделявшей сад от деревни, – вьющиеся виноградные лозы, лимонные деревья и эвкалипты, тачка, казалось, только что оставленная здесь, но уже вросшая в землю и начавшая подгнивать, – было покрыто пылью. Николь неизменно вновь и вновь испытывала удивление, когда, повернув в другую сторону, за купой пионов попадала в зеленый прохладный уголок, где листья и цветочные лепестки кудрявились от нежной влаги.

Обернутый вокруг шеи сиреневый шарф даже в обесцвечивавшем все вокруг ярком солнечном свете придавал бледный оттенок ее лицу и струил сиреневую тень вниз, к ступням. Лицо могло показаться строгим, почти суровым, если бы не едва заметное выражение жалобной неуверенности, затаившееся во взгляде зеленых глаз. Ее некогда светлые волосы потемнели, но в свои двадцать четыре года она стала даже красивей, чем в восемнадцать, когда эти волосы были самой яркой особенностью ее облика, затмевавшей все остальное.

По дорожке, стелющейся вдоль белого каменного бордюра и окаймленной неосязаемой дымкой цветения, она дошла до нависавшей над морем площадки, где среди фиговых деревьев дремали фонари, а под гигантской сосной – самым большим деревом в саду – были расставлены стол и плетеные стулья, затененные обширным рыночным зонтом, привезенным из Сиены. Здесь она задержалась, отсутствующим взглядом скользя по настурциям и ирисам, беспорядочно разросшимся у подножия сосны, словно кто-то небрежно бросил когда-то в землю пригоршню семян, и прислушалась к неразборчивым пререканиям то жалобных, то сердитых голосов, доносившихся из дома, – это ссорились дети. Когда звуки смолкли, растаяв в летнем воздухе, она двинулась дальше сквозь калейдоскоп пионов, сбившихся в розовые облака, черных и коричневых тюльпанов и покоящихся на лиловых стеблях хрупких роз, прозрачных, словно сахарные цветы в витрине кондитерской, – пока это скерцо красок, достигнув предельного напряжения, внезапно не оборвалось перед воздушным простором, нависшим над влажными ступеньками, сбегавшими к расположенному на пять футов ниже уступу.

Здесь бил родник, обнесенный каменной оградой, которая даже в самые жаркие дни оставалась сырой и скользкой. По ступеням, вырубленным на другой стороне площадки, Николь поднялась в огород; она шла довольно быстро, поскольку вообще любила движение, хотя иногда являла собой воплощение покоя, одновременно умиротворенного и загадочного. Причина, видимо, состояла в том, что, не веря ни в какие слова, она была немногословна, чтобы не сказать молчалива, и в светские беседы вносила лишь свою долю тонкого юмора, до скупости строго отмеренную. Однако если видела, что собеседникам становится неуютно от такой экономности, подхватывала тему разговора и, к собственному лихорадочному удивлению, бросалась в него очертя голову, а потом так же внезапно, едва ли не робко замолкала, как послушный ретривер, более чем хорошо выполнивший команду.

Стоя посреди пронизанной солнцем пушистой зелени огорода, она увидела, как Дик пересекает дорожку, направляясь в свой рабочий флигелек. Николь подождала, затаившись, пока он удалится, потом двинулась вдоль грядок будущего салата к маленькому зверинцу, где голуби, кролики и попугай встретили ее какофонией дерзких звуков. Оттуда она спустилась на один уступ и, оказавшись перед огибавшим его по краю невысоким парапетом, посмотрела вниз, на расстилавшееся футах в семистах Средиземное море.

Место, где она сейчас стояла, когда-то тоже было частью старинного горного селения Тарм. Участок земли под нынешнюю виллу выкроили из примыкавших друг к другу крестьянских дворов, облепивших утес; из пяти маленьких домиков соорудили один большой, а четыре снесли, чтобы разбить сад. Внешнюю стену оставили нетронутой, поэтому с дороги, пролегавшей далеко внизу, вилла была неразличима в общем фиолетово-сером массиве сельских строений.

Несколько минут Николь смотрела на средиземноморский простор, но в нем даже ее неутомимые руки ничего изменить не могли. Вскоре из своей однокомнатной хибарки вышел Дик с оптической трубой и, наведя ее на восток, стал рассматривать Канн. Минуту спустя в поле его зрения вплыла Николь. Он на миг скрылся в домике и появился снова уже с мегафоном в руке – у него была масса технических приспособлений.

– Николь! – крикнул он. – Я забыл тебе сказать, что в качестве последнего апостольского жеста пригласил к нам миссис Эбрамс, ту женщину с седыми волосами.

– Я это подозревала. Ужас! – Легкость, с какой ее слова достигли его ушей, можно было истолковать как посрамление достоинств мегафона, поэтому, повысив голос, она спросила: – Ты меня слышишь?

– Да. – Он опустил было мегафон, но потом снова упрямо поднес его к губам. – Я еще кое-кого собираюсь пригласить. Тех двух молодых людей.

– Ладно, давай, – безмятежно согласилась она.

– Хочу устроить по-настоящему безобразную вечеринку. Я не шучу. Вечеринку с каким-нибудь шумным скандалом, с соблазнениями, с дамскими обмороками в туалетной комнате и чтобы гости уходили домой в оскорбленных чувствах. Вот подожди, сама увидишь.

Он удалился в свой домик, а Николь отметила про себя, что на мужа снизошло одно из наиболее характерных для него настроений: бурное возбуждение, которое втягивало в свою орбиту все вокруг и за которым неизбежно следовала особая, свойственная только ему разновидность уныния, которого он никогда никому не показывал, но которое она угадывала безошибочно. Его возбуждение достигало накала, несоразмерного поводу, и невольно вызывало такой же чрезмерный отклик у окружающих. Разве что немногие особо толстокожие и недоверчивые по натуре люди были способны противостоять его неотразимому обаянию и не влюблялись в него сразу же и безоглядно. Реакция наступала, как только он осознавал тщету и сумасбродность своей эскапады. Порой, оглядываясь назад, на устроенный им буйный карнавал, он сам испытывал ужас – подобно генералу, озирающему последствия резни, приказ о которой сам же и отдал в безотчетном стремлении удовлетворить жажду крови.

Однако быть на время включенным в мир Дика Дайвера казалось незабываемым событием: каждый мнил, что к нему Дик относится по-особому, прозрев в нем исключительную личность, столько лет таившуюся за уступками обыденности. Он мгновенно завоевывал сердца тонким пониманием и обходительностью, которые действовали так быстро и так мягко, что заметить это можно было только по результату. Затем, не давая увянуть бурно расцветшим отношениям, он без предупреждения распахивал ворота в свой удивительный мир. И пока окружающие безоговорочно принимали предложенные им правила, его главной задачей оставалось доставлять им удовольствие, но при первом же намеке на сомнение в выстроенной им системе отношений он испарялся прямо у них на глазах, не оставляя почти никаких приятных воспоминаний о том, что говорил и делал прежде.

В тот вечер ровно в восемь тридцать он вышел встречать своих первых гостей, весьма церемонно и многообещающе, словно плащ тореадора, неся на руке пиджак. С подобающей куртуазностью поприветствовав Розмари и ее мать, он предоставил им возможность первыми начать разговор, как будто хотел, чтобы в незнакомом окружении звук собственных голосов придал им уверенности.

Под впечатлением от восхождения к Тарму и свежего воздуха Розмари и миссис Спирс одобрительно отзывались обо всем, что видели вокруг. Как свойства натуры незаурядных людей проявляются порой в непривычных оборотах речи, так тщательно продуманное совершенство виллы «Диана» проявлялось даже в таких мелких недоразумениях, как непредвиденное появление горничной где-то в глубине сцены или никак не желающая открываться пробка. В то время как прибывающие гости приносили с собой волнующее предвкушение вечернего веселья, домашняя дневная жизнь потихоньку сходила на нет и дети Дайверов под присмотром гувернантки заканчивали ужин на террасе.

– Какой красивый сад! – воскликнула миссис Спирс.

– Это детище Николь, – сказал Дик. – Она не жалеет усилий – все время терзает его заботами о здоровье растений. Боюсь, как бы она сама однажды не подхватила какую-нибудь мучнистую росу, паршу или фитофтору. – И решительно направив указательный палец на Розмари, шутливо, по-отечески покровительственно добавил: – Я намерен позаботиться о сохранности вашего рассудка и с этой целью подарить вам пляжную шляпу.

Из сада он повел их на террасу и налил каждой по коктейлю. Прибывший вскоре Эрл Брейди удивился, увидев Розмари. Здесь он держался мягче и спокойней, чем на студии, словно свою тамошнюю манеру поведения оставил за воротами, но, сравнив его с Диком Дайвером, Розмари безоговорочно сделала выбор в пользу последнего. Рядом с Диком Эрл Брейди казался немного вульгарным, чуть хуже воспитанным, тем не менее она ощутила тот же электрический разряд, что и при первой их встрече. Эрл фамильярно заговорил с детьми, которые как раз вставали из-за стола:

– Привет, Ланье! Как насчет песенки? Не споете мне с Топси что-нибудь?

– А что нам спеть? – не упрямясь, спросил мальчик с характерным для всех воспитывавшихся во Франции американских детей певучим акцентом.

– Ну, например, ту песенку – «Мой друг Пьеро».

Ничуть не смущаясь, брат и сестра встали рядом, и в вечерний воздух взмыли милые звонкие детские голоса.

Au clair de la lune,

Mon ami Pierrot,

Prête-moi ta plume

Pour écrire un mot.

Ma chandelle est morte,

Je n’ai plus de feu,

Ouvre-moi ta porte

Pour l’amour de Dieu[23].

Закончив петь, дети, улыбаясь, спокойно, без жеманства, принимали похвалы; лучи закатного солнца нежно румянили их лица. Розмари казалось, что вилла «Диана» – центр мироздания. На такой сцене не могло не произойти нечто, что запомнится на всю жизнь, поэтому она еще больше разволновалась, когда скрипнула калитка. Это все вместе явились остальные гости – чета Маккиско, миссис Эбрамс, мистер Дамфри и мистер Кэмпьон поднялись на террасу.

Розмари испытала острое чувство разочарования – она бросила взгляд на Дика, словно желала получить объяснение столь несообразного сборища. Но тот оставался невозмутим. Он приветствовал новых гостей с горделивым достоинством и нескрываемым почтением к их безграничным, хотя и неведомым пока возможностям. И Розмари так верила ему, что вскоре уже воспринимала присутствие компании Маккиско как должное – будто бы с самого начала ожидала их всех здесь увидеть.

– Мы с вами встречались в Париже, – сказал Маккиско Эйбу Норту, прибывшему с женой сразу вслед за ними. – Даже дважды.

– Да, припоминаю, – ответил Эйб.

– Где же это было? – продолжил Маккиско, не желая оставлять тему.

– Э-э, кажется… – начал было Эйб, но игра ему уже наскучила. – Не помню.

Этот обмен репликами не смог заполнить образовавшуюся паузу, и, повинуясь инстинкту, Розмари подумала, что кому-то следует что-нибудь сказать, чтобы тактично прервать ее, однако Дик не делал ни малейшей попытки вступить в беседу со вновь прибывшими или хотя бы деликатно осадить миссис Маккиско, взиравшую вокруг с высокомерным любопытством. Он не считал необходимым снять возникшее светское замешательство, поскольку в настоящий момент это было не важно, – ситуация, безусловно, разрешится сама собой. Он берег силы для более значительного момента, чтобы, явив гостям нечто неожиданное, заставить их прочувствовать, какой праздник им уготован.

Розмари стояла рядом с Томми Барбаном, пребывавшим в необычайно – даже по его собственным меркам – саркастическом настроении, для которого у него, судя по всему, были особые причины. Он уезжал на следующее утро.

– Возвращаетесь домой?

– Домой? У меня нет дома. Я еду на войну.

– На какую войну?

– На какую войну? Да на любую. Я давно не читал газет, но полагаю, где-нибудь война идет – без войн никогда не обходится.

– И вам все равно, за что воевать?

– Абсолютно – лишь бы со мной хорошо обращались. Когда я начинаю ощущать зуд, я приезжаю к Дайверам, потому что знаю: проведя с ними несколько недель, точно захочу на войну.

Розмари обомлела от изумления.

– Но ведь вам нравятся Дайверы, – напомнила она ему.

– Разумеется – особенно она, но когда я с ними, мне всегда хочется на войну.

Розмари попыталась осмыслить услышанное, но так и не смогла. Ей самой Дайверы внушали лишь одно желание: всегда быть рядом.

– Вы ведь наполовину американец, – сказала она, словно это могло что-то объяснить.

– А также наполовину француз, а учился я в Англии и с тех пор, как мне стукнуло восемнадцать, успел поносить мундиры восьми стран. Однако надеюсь, у вас не создалось впечатления, будто я не люблю Дайверов, я люблю их, особенно Николь.

– Их невозможно не любить, – просто ответила Розмари.

Она вдруг почувствовала этого человека чужим. Какой-то подтекст, таившийся за его словами, вызвал у нее неприязнь, и она постаралась защитить свое благоговение перед Дайверами от кощунственного злословия Барбана. Хорошо, что не придется сидеть рядом с ним за ужином, подумала она, направляясь вместе с остальными в сад, к накрытому там столу, и продолжая размышлять над его словами «особенно Николь».

В какой-то момент они поравнялись на дорожке с Диком Дайвером, и перед лицом его несокрушимой изящной уверенности все ее сомнения померкли. В течение последнего года – а этот год вобрал главные события всей ее жизни – у Розмари были деньги и определенная известность, она водилась со знаменитостями, и они представлялись ей всего лишь более могущественными, увеличенными копиями тех людей, с которыми докторская вдова и ее дочь общались в парижском пансионе. Розмари была натурой романтической, но ее профессия в этом смысле предоставляла мало возможностей. Миссис Спирс, выбрав в качестве будущего для дочери карьеру, не потерпела бы, чтобы та растрачивала себя на призрачные соблазны, обступавшие ее со всех сторон, да и сама Розмари уже была выше этого – она снималась в кино, но не жила в нем. Поэтому одобрительное по отношению к Дику Дайверу выражение на лице матери означало для нее, что он – «настоящий» и что с ним она может позволить себе зайти как угодно далеко.

– Я наблюдал за вами, – сказал он, и она знала, что это не пустые слова. – Вы нравитесь нам все больше и больше.

– А я с первого взгляда влюбилась в вас, – тихо произнесла она. Он притворился, будто воспринял ее слова как ничего не значащую любезность.

– С новыми друзьями, – сказал он так, словно это было важное утверждение, – зачастую бывает куда интересней, чем со старыми.

Это замечание, смысл которого не вполне до нее дошел, было сделано в момент, когда она уже садилась за стол, выхваченный из темных сумерек медленно разгоравшимися фонарями. Восторженный аккорд зазвучал у нее внутри, когда она увидела, что Дик посадил ее мать справа от себя, сама же она оказалась между Луисом Кэмпьоном и Брейди.

Переполненная эмоциями, она повернулась к Брейди, жаждая поделиться с ним своими чувствами, но при первом же упоминании имени Дика холодная искра, сверкнувшая в его глазах, дала ей понять, что он не намерен становиться ее конфидентом. В ответ она проявила такую же непреклонность, когда он попытался завладеть ее рукой, поэтому в дальнейшем они говорили лишь на профессиональные темы, вернее, говорил он, а она слушала, вежливо глядя на него, мыслями же витая столь очевидно далеко, что он не мог не догадаться об этом. Смысл его речей доходил до нее лишь урывками, остальное всплывало из подсознания – как первые, пропущенные, удары часового боя, о которых догадываешься только по ритму, отложившемуся в памяти.

VII

В паузе Розмари посмотрела на дальний конец стола, где между Томми Барбаном и Эйбом Нортом сидела Николь; ее рыжеватые, как шерсть чау-чау, волосы вскипали и пенились в мерцании свечей. Розмари прислушалась, зачарованная ее низким грудным голосом, изредка ронявшим фразу-другую.

– Бедняга! – воскликнула Николь. – Зачем вам понадобилось распиливать его надвое?

– Естественно, для того, чтобы посмотреть, что там у него внутри. Разве вам не интересно было бы узнать, что находится внутри у официанта?

– Видимо, старые меню, – с усмешкой предположила Николь. – Осколки разбитой посуды, чаевые, огрызки карандаша.

– Совершенно верно, но задача состояла в том, чтобы это научно доказать. И разумеется, сделать это с помощью музыкальной пилы было самым щадящим способом.

– Вы собирались играть на пиле во время проведения операции? – поинтересовался Томми.

– Так далеко нам зайти не удалось – нас испугали его крики. Мы побоялись, что у него может сделаться грыжа.

– Все это звучит для меня очень странно, – сказала Николь. – Любой музыкант, который использует пилу другого музыканта, чтобы…

Застолье длилось еще только полчаса, но уже произошли значительные перемены: один за другим каждый из гостей от чего-то освобождался – от озабоченности, тревоги, подозрительности, теперь все они, обнажив лучшее, что в них было, стали просто гостями Дайверов. Каждый чувствовал, что малейшее проявление недружелюбия или незаинтересованности огорчило бы хозяев, поэтому все старались, и, видя это, Розмари уже почти любила их всех – кроме Маккиско, который упорно не желал вливаться в компанию, не столько из зловредности, сколько из решимости поддерживать хорошее настроение, овладевшее им по приезде, с помощью вина. Откинувшись на спинку стула между Эрлом Брейди, которому адресовал несколько язвительных замечаний насчет кино, и миссис Эбрамс, которую вообще игнорировал, он сидел, уставившись на Дика с выражением убийственной иронии, и время от времени пытался вовлечь его в разговор через весь стол, чем сам же портил эффект.

– Вы, кажется, дружны с Ван Бюреном Денби? – спрашивал он.

– Не припоминаю, чтобы я был с ним знаком.

– А я думал, вы с ним друзья, – раздраженно настаивал Маккиско.

Когда тема мистера Денби исчерпала себя, он попробовал другие, столь же неуместные темы, но каждый раз само почтительное внимание Дика обескураживало его, и после секундной неловкой паузы разговор, который он перед тем прервал, возобновлялся без его участия. Он пытался вклиниться и в другие частные беседы, но это неизменно напоминало попытку пожать пустую перчатку, поэтому в конце концов со снисходительным видом взрослого, попавшего в детское окружение, он отступил и полностью сосредоточился на шампанском.

В перерывах между разговорами Розмари обводила взглядом стол, желая убедиться, что всем хорошо, – словно все они были ее будущими приемными детьми. Мягкий свет, исходивший от лампы, спрятанной в вазе душистых гвоздик, падал на лицо миссис Эбрамс, в меру подрумяненное «Вдовой Клико», исполненное бодрости, благодушия и детской жизнерадостности; рядом с ней сидел мистер Роял Дамфри, в приподнятой вечерней атмосфере его девичья миловидность не казалась столь вызывающей. Дальше – Вайолет Маккиско, чье очарование вдруг всплыло на поверхность будто по мановению волшебной свирели, так что она даже забыла на время о вечно терзавшем ее комплексе жены непреуспевшего карьериста.

Дальше сидел Дик, освободивший своих гостей от груза повседневности и целиком поглощенный устроенным им действом.

Рядом с ним – ее всегда безупречная мать.

Потом Барбан, который с изысканной учтивостью беседовал с миссис Спирс, чем снова завоевал расположение Розмари. За ним – Николь. Розмари вдруг взглянула на нее другими глазами, и ей пришло в голову, что никогда еще она не встречала более красивого человека. В зыбком свете утопленных в сосновой хвое фонарей ее лицо словно лик святой, мадонны викингов, сияло сквозь снежную пелену мошкары, слетавшейся на огонь свечей. Она была спокойна, как сам покой.

Эйб Норт трактовал ей о своем моральном кодексе.

– Разумеется, он у меня есть, – втолковывал он. – Мужчина не может жить без морального кодекса. Мой состоит в том, что я – противник сожжения ведьм. Каждый раз, когда где-то сжигают ведьму, я прихожу в бешенство.

От Брейди Розмари знала, что Эйб – композитор, после блестящего раннего дебюта за семь последующих лет ничего не написавший.

За Эйбом Нортом сидел Кэмпьон, которому каким-то образом удавалось сдерживать свои самые вульгарные проявления женоподобия и даже демонстрировать по отношению к соседям что-то вроде бескорыстной материнской заботливости. За ним – Мэри Норт с таким радостно-веселым лицом, что невозможно было не ответить улыбкой на ее улыбку, сверкавшую белыми зеркальцами зубов, – все ее лицо вокруг полуразомкнутых губ являло собой маленький ореол удовольствия.

И наконец, Брейди, манера общения которого с каждой минутой становилась все более компанейской и все менее напоминала его обычное напористое желание кичиться нерушимостью своего душевного здоровья и твердое намерение сохранять его, решительно отмежевавшись от душевной хрупкости других.

Розмари, наивно-доверчивая, как дитя из душещипательных сочинений миссис Бернетт, чувствовала себя так, словно вернулась домой, побывав на Диком Западе и наслушавшись там скабрезных шуточек суровых мужчин. В вечернем сумраке кружили светлячки, где-то на дальнем нижнем уступе лаяла собака. Казалось, что стол, как танцплощадка, выдвинутая вверх особым механизмом, чуточку воспарил к небу и те, кто сидел за ним, ощутили, будто они остались единственными живыми существами во тьме Вселенной, которая одна питает и согревает их. И тут неожиданно прозвучавший в тишине сдавленный смешок миссис Маккиско словно бы послужил сигналом того, что отрешенность от мира свершилась: Дайверы, как бы стремясь возместить своим гостям все то из оставленного на земле, о чем те могли еще тосковать, вдруг начали с новой силой излучать тепло и свет, обволакивая ими присутствующих, и так уже обласканных хозяйской милостью и смутно ощущавших собственную значительность. На мгновение показалось, что хозяева одновременно разговаривают с каждым сидящим за столом в отдельности и со всеми вместе, ни у кого не оставляя сомнений в своей дружбе и привязанности. И все вмиг обратили к ним лица, как дети бедняков – к рождественской елке. Затем так же внезапно все оборвалось – момент бесстрашного душевного подъема и прорыва в атмосферу возвышенных чувств закончился раньше, чем участники застолья успели надышаться им и даже просто осознать, что он действительно был.

Но разлитое в воздухе сладкое волшебство жаркого юга – мягкая поступь ночи и плеск невидимого средиземноморского прибоя далеко внизу – осталось, растворившись в Дайверах и сделавшись их неотъемлемой частью. Розмари заметила, как Николь настоятельно уговаривает ее мать принять в подарок понравившуюся той желтую вечернюю сумочку – «Я считаю, что вещь должна принадлежать тому, кому она доставляет удовольствие», – куда она бросала все желтое, что попадалось под руку: карандаш, тюбик губной помады, маленькую записную книжечку – «потому что все это друг другу подходит».

Потом Николь исчезла, а вскоре Розмари заметила, что и Дика тоже нет; гости рассредоточились по саду или потянулись к террасе.

– Вам не нужно в туалетную комнату? – обратилась к Розмари Вайолет Маккиско.

– Пока нет.

– А мне нужно посетить уборную, – не стесняясь, заявила миссис Маккиско. Будучи женщиной, презирающей условности, она открыто направилась в дом, не скрывая, куда идет. Розмари неодобрительно посмотрела ей вслед. Эрл Брейди предложил Розмари спуститься к обрыву, но она решила, что настала ее очередь получить долю внимания Дика, когда тот появится снова, поэтому осталась, прислушиваясь к спору Маккиско с Барбаном.

– Почему вы так жаждете воевать с Советами? – удивлялся Маккиско. – Это же величайший эксперимент, когда-либо предпринимавшийся человечеством. А Рифская республика? По мне, так героичней было бы сражаться на стороне тех, за кем справедливость.

– А откуда вам знать, на чьей она стороне? – сухо поинтересовался Барбан.

– Ну, вообще-то каждый разумный человек это знает.

– Вы коммунист?

– Я социалист, и я сочувствую России.

– А я солдат, – с любезной улыбкой отвечал Барбан. – Мое дело – убивать людей. Против рифов я воевал, потому что я европеец, а против коммунистов – потому что они хотят отнять у меня мою собственность.

– Все это предрассудки… – Маккиско с ироническим выражением лица огляделся в поисках поддержки, но единомышленников не нашел. Он не понимал того, с чем столкнулся в лице Барбана, – ни его идейной ограниченности, ни сложности его биографии и воспитания. Маккиско знал, что такое идеи, и по мере своего умственного развития учился распознавать и сортировать все большее их количество, однако перед лицом человека, которого считал «тупицей», вообще не имеющим внятных идей, но по отношению к которому тем не менее почему-то не испытывал превосходства, он растерялся и пришел к поспешному выводу, что тот является конечным продуктом архаического мира и как таковой ничего не стоит. Из общения с представителями высших классов в Америке Маккиско вынес свойственный им сомнительный и не имеющий определенной цели снобизм, их кичливое невежество и нарочитую грубость, почерпнутые ими у англичан без учета тех факторов, которые придают смысл английским филистерству и грубости, и бездумно практиковал эти качества в стране, где даже минимальные образованность и воспитанность позволяют добиться большего, чем где бы то ни было еще, – квинтэссенцией подобной системы общественных условностей стал вошедший в моду в девятисотых «гарвардский стиль». Именно за такого человека он и принял Барбана, забыв во хмелю, что его следует опасаться, и загнав себя, таким образом, в весьма неприятную ситуацию.

Испытывая смутную неловкость за Маккиско, Розмари, с виду спокойная, а на самом деле чувствовавшая себя как на раскаленных углях, ждала возвращения Дика Дайвера. Со своего места за почти опустевшим столом, где, кроме нее, оставались только Барбан, Маккиско и Эйб, она смотрела на каменную террасу в конце дорожки, окаймленной тенистыми миртами и папоротниками, любовалась профилем матери на фоне освещенной двери и уже готова была направиться туда, когда из дома поспешно выбежала миссис Маккиско.

Она казалась очень возбужденной. По тому, как она молча выдвинула стул и плюхнулась на него, тараща глаза и безмолвно шевеля губами, было нетрудно догадаться, что ее распирает от новостей, поэтому, естественно, все взгляды устремились на нее, когда муж обратился к ней с вопросом: «Что случилось, Вай?»

– Господи… – вымолвила она наконец и, повернувшись к Розмари, повторила: – Господи… Нет, ничего. Я не могу вам рассказать.

– Вы среди друзей, – подбодрил ее Эйб.

– Ох, там, наверху, я видела такую сцену, мои дорогие…

Загадочно тряся головой, она запнулась, и как раз вовремя, потому что Томми уже встал и с ледяной вежливостью заметил:

– То, что происходит в этом доме, обсуждать не рекомендуется.

VIII

Вайолет громко, тяжело вздохнула и усилием воли сменила выражение лица.

Наконец вернулся Дик; с безошибочной интуицией почуяв неладное, он словно рефери на ринге вклинился между Барбаном и Маккиско и заговорил с последним о литературе, нарочито изображая полную неосведомленность и любознательность, чем подарил ему на миг вожделенное ощущение собственного превосходства. Все медленно двинулись к террасе, неся фонари – кто же откажется помочь осветить путь в темноте? Розмари тоже несла фонарь, терпеливо отвечая на неиссякающие вопросы Рояла Дамфри о Голливуде.

Теперь-то, думала она, я точно заслужила право побыть с ним немного наедине. Он должен это понимать, потому что живет по тем же законам, каким учила меня мама.

Розмари оказалась права – вскоре, оставив собравшуюся на террасе компанию, Дик, бережно поддерживая, повел ее к обрыву даже не по ступенькам, а скорее по располагавшимся на разных расстояниях друг от друга выбоинам в скале, по некоторым из них она спускалась не без труда, на другие легко спрыгивала.

Они стояли, глядя на Средиземное море. Далеко внизу последний туристский кораблик с Леринских островов плыл через бухту, словно улетевший у кого-то на празднике Четвертого июля воздушный шар по небу. Он скользил между чернеющих островов, мягко рассекая темную морскую гладь.

– Теперь я понимаю, почему вы так говорили о своей матери, – сказал Дик. – Думаю, она очень правильно ведет себя с вами. Подобная родительская мудрость – большая редкость в Америке.

– Моя мама – совершенство, – благоговейно произнесла Розмари.

– Я говорил с ней о некоторых своих планах, и она сказала, что только от вас зависит, сколько вы еще пробудете во Франции.

От вас, едва не призналась вслух Розмари.

– Так вот, поскольку здесь все подошло к концу…

– К концу? – встрепенулась она.

– Эта часть лета подошла к концу. На прошлой неделе уехала сестра Николь, завтра уезжает Томми Барбан, в понедельник – Эйб и Мэри Норт. Вероятно, нас ждет еще много интересного, но уже не здесь. Сентиментальное увядание не по мне, я хотел, чтобы эта часть лета завершилась бурно – затем и устроил эту вечеринку. Это я к тому, что мы с Николь собираемся в Париж – проводить Эйба Норта, он отплывает в Америку. Не хотите ли и вы к нам присоединиться?

– А что сказала мама?

– Мне показалось, ей очень понравилась моя идея. Сама она ехать не желает, но хочет, чтобы вы поехали.

– Я не была в Париже со времен моего детства, – сказала Розмари. – Оказаться там с вами было бы чудесно.

– Очень любезно с вашей стороны. – Ей показалось или в его голосе действительно вдруг послышались металлические нотки? – Конечно же, мы с любопытством наблюдали за вами с самого момента вашего появления на пляже и решили – особенно в этом была уверена Николь, – что эта ваша живость и энергия – от профессии. Один человек и даже небольшая компания не способны ее исчерпать.

Интуиция подсказывала ей, что таким образом он старается незаметно переключить ее внимание на Николь, и притормозила, не собираясь, однако, менять колею.

– Мне тоже хотелось познакомиться с вашей компанией – особенно с вами. Я ведь уже сказала, что влюбилась в вас с первого взгляда.

Тактика была выбрана правильно. Но необъятность пространства между небом и землей уже охладила его разум, подавила импульс, побудивший его привести ее сюда, заставила осознать избыточность ее откровенности и возвести заслон перед этой незапланированной сценой с непредусмотренными репликами.

Теперь он пытался сделать так, чтобы она пожелала вернуться в дом, но это было трудно, да и самому ему не хотелось терять ее. Она лишь ощутила легкий холодок, когда он добродушно пошутил:

– Сами вы не решите, чего вам хочется. Пойдите спросите об этом свою маму.

Ее словно ударили. Она прикоснулась к рукаву его темного пиджака, гладкость ткани которого под пальцами вызвала мысль о церковном облачении. Готовая, казалось, пасть на колени, она сделала последний выстрел:

– В моем представлении вы – самая замечательная личность, какую мне доводилось знать, – кроме моей мамы.

– Вы смотрите на мир романтическим взглядом.

Он рассмеялся, и этот смех подхватил их и понес на террасу, где Дик передал Розмари попечению Николь…

Слишком скоро настала пора прощаться, и Дайверы позаботились о том, чтобы все быстро добрались домой. В их просторную «Изотту» уселись Томми Барбан с вещами – ему предстояло провести ночь в отеле, чтобы успеть на ранний утренний поезд, – миссис Эбрамс, чета Маккиско и Кэмпьон. Эрл Брейди должен был по пути в Монте-Карло завезти Розмари с матерью в отель, Роял Дамфри тоже поехал с ними, поскольку в машине Дайверов ему места не хватило. Садовые фонари еще освещали стол, за которым только что ужинали гости, а Дайверы стояли рядышком в воротах: теплая улыбка Николь озаряла сумрак ночи, Дик каждому персонально, называя по имени, желал всего доброго. Розмари было больно уезжать, оставляя их вдвоем в общем доме. И что же такое увидела миссис Маккиско в туалетной комнате, снова подумала она.

IX

Ночь, словно гондола воздушного шара, свисавшая с одинокой тусклой звезды, была темной, но прозрачной. Сквозь уплотнившийся воздух звук клаксона ехавшего впереди автомобиля доносился приглушенно. Шофер Брейди вел машину осторожно; задние габаритные огни «Изотты» появлялись время от времени на поворотах, потом опять исчезали. Но минут через десять они высветились снова, на этот раз у обочины, неподвижные. Водитель Брейди тоже притормозил, но передняя машина тут же тронулась, правда, медленно, так что они стали ее обгонять и, поравнявшись, услышали неразборчивый гул голосов в глубине лимузина и увидели, что водитель Дайверов тихо ухмыляется. Набрав скорость, они помчались вперед сквозь набегавшие валы черноты, перемежавшиеся жидко серевшими просветами, и наконец, миновав участок крутых спусков и поворотов, напоминавших «русские горки», остановились перед темным массивом отеля Госса.

Подремав часа три, Розмари лежала без сна – ей представлялось, что поток лунного света качает ее на своей поверхности. Окруженная эротической тьмой, она представляла себе будущее, и перед ней стремительно проносились вероятные события, которые оно сулило, вплоть до поцелуя, но поцелуй был ненастоящим, как в кино. Впервые испытывая бессонницу, она ворочалась с боку на бок, пытаясь осмыслить ситуацию, как сделала бы ее мать. В такие моменты она порой проявляла проницательность, выходящую за пределы ее жизненного опыта, – помогали отложившиеся в подсознании отголоски их прежних разговоров.

Розмари была воспитана в почитании трудолюбия. Скромные средства, оставленные покойными мужьями, миссис Спирс тратила исключительно на образование дочери и, когда в шестнадцать лет со своей восхитительной копной волос она расцвела во всей красе, повезла ее в Экс-ле-Бен и без предварительной договоренности явилась с ней в номер люкс американского режиссера, отдыхавшего на тамошнем курорте после болезни. Когда режиссеру настала пора возвращаться в Нью-Йорк, они отправились вслед за ним. Так Розмари выдержала свой вступительный экзамен. Последовавший за этим успех и перспектива относительной финансовой стабильности позволили миссис Спирс прошлым вечером, не облекая в конкретные слова, дать понять дочери: «Я растила тебя для труда – не для замужества. Теперь тебе попался первый крепкий орешек, и он стоит того, чтобы попробовать его расколоть. Что ж, вперед! И что бы ни случилось, это лишь прибавит тебе опыта. Причинишь ли ты боль себе или ему – тебя это уже не сломит, потому что ты человек материально независимый и в этом смысле стоишь в жизни скорее на позиции юноши, нежели девушки».

Розмари никогда особо ни о чем не размышляла – разве что о безграничных совершенствах своей родительницы, поэтому решение матери окончательно разорвать связывавшую ее с дочерью пуповину встревожило и лишило ее сна. Когда едва занимавшийся рассвет прижал небо к высоким французским окнам, Розмари, встав с постели, вышла на террасу, ощутив босыми ступнями тепло не успевшего остыть за ночь камня. Воздух был наполнен таинственными звуками; в кроне дерева, склоненного над кортом, настырная птица сварливо праздновала какую-то победу; позади отеля чьи-то шаги протопали сначала по пыльной тропинке, потом по гравию, потом по цементным ступеням – и назад в обратном порядке. За чернильной поверхностью бухты, на холме, нависавшем над водой непроницаемой тенью, жили Дайверы. Она представила их вместе, тихо напевающими песню, эфемерную, как восходящая струйка дыма, как отголосок древнего чужеземного гимна. Их дети спят, ворота заперты на ночь.

Она вернулась в дом, надела светлое платье, сандалии и, снова выйдя на террасу, пошла по ней к главному входу, стараясь быстрей миновать окна других номеров, все еще дышавших сном. При виде фигуры, сидевшей на ступеньках широкой белой лестницы парадного входа, она остановилась, но тут же поняла, что это Луис Кэмпьон и что он плачет. Он плакал беззвучно и горько, его тело сотрясалось совершенно так же, как сотрясается тело рыдающей женщины. Розмари невольно вспомнилась сцена из фильма, в котором она сыграла годом раньше, и, подойдя, она тронула Кэмпьона за плечо. Тот вскрикнул от неожиданности, но сразу узнал ее.

– Что случилось? – Ее взгляд был спокойным и доброжелательным, лишенным назойливого любопытства. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Никто не может мне помочь. Это только моя вина. И ведь знал! Всегда одно и то же.

– Что произошло, можете мне рассказать?

Кэмпьон поднял голову и взглянул на нее в раздумье.

– Нет, – решил он. – Станете старше – сами узнаете, какие страдания испытывает тот, кто любит. Это адская мука. Лучше уж быть молодым и бездушным, чем любить. Со мной и раньше такое случалось, но никогда еще вот так, внезапно, когда ничто не предвещало беды.

В быстро прибывающем свете зрелище казалось отвратительным. Ни единая мышца не дрогнула на лице Розмари, ничем не выдала она вдруг охватившего ее неосознанного чувства неприязни. Но Кэмпьон чутко уловил его и неожиданно сменил тему:

– Эйб Норт где-то здесь поблизости.

– Как, разве он не у Дайверов?

– С утра уже приехал сюда. А вы разве не в курсе того, что случилось?

Двумя этажами выше вдруг распахнулись ставни, и незнакомый голос с характерным британским произношением пронзительно крикнул:

– Нельзя ли потише!

Розмари и Луис Кэмпьон пристыженно спустились по лестнице и уселись на скамейке у дорожки, ведущей к морю.

– Так, значит, вы совсем ничего не знаете о том, что произошло? Дорогая моя, случилось невероятное… – В предвкушении интригующего рассказа он начал успокаиваться. – Никогда не видел, чтобы события развивались столь стремительно – я вообще стараюсь держаться подальше от людей вспыльчивых, они так расстраивают меня, что я порой могу заболеть и надолго слечь в постель.

Он торжествующе посмотрел на нее. Розмари никак не могла взять в толк, о чем это он.

– Моя дорогая, – Кэмпьон подался вперед всем телом и, склонившись к ней, коснулся ее бедра, дав понять, что это не просто бессознательный жест, – теперь он был весьма самоуверен. – Здесь состоится дуэль.

– Что-о-о?!

– Дуэль на… впрочем, мы пока еще не знаем, каково будет оружие.

– И кто же собирается драться?

– Я расскажу вам все по порядку. – Он сделал глубокий вдох, длинный выдох и произнес так, словно понимал, что она ему не поверит, но заранее прощал ее за это. – Ну да, вы же ехали в другом автомобиле. Что ж, в некотором роде вам повезло – мне это наверняка сократило жизнь минимум года на два, так скоропалительно все случилось.

– Что случилось? – нетерпеливо спросила она.

– Не знаю, с чего и начать. В общем, она завела разговор…

– Кто – она?

– Вайолет Маккиско. – Он понизил голос, будто кто-то спрятавшийся под скамейкой мог его подслушать. – Но упаси вас бог упоминать Дайверов, потому что он пригрозил каждому, кто хотя бы заикнется о них, страшной карой.

– Кто пригрозил?

– Томми Барбан. Только не проговоритесь, что я вообще упоминал их фамилию. Мы так и не поняли, что хотела рассказать Вайолет, потому что он без конца ее перебивал, а потом за нее вступился муж, и теперь, моя дорогая, мы имеем дуэль. Сегодня утром, в пять часов, то есть уже через час. – Он вздохнул, судя по всему, вдруг вспомнив о собственных горестях. – Мне почти хотелось бы оказаться на его месте. Лучше бы меня убили, потому что мне незачем больше жить. – Он всхлипнул и стал скорбно раскачиваться взад-вперед.

Наверху снова лязгнул железный ставень, и тот же голос с характерным британским произношением крикнул:

– Да прекратите же вы, наконец!

Как раз в этот момент из отеля вышел немного растерянный Эйб Норт. Оглядевшись, он заметил их на фоне уже побелевшего над морем неба, но прежде чем он успел что-либо сказать, Розмари предостерегающе покачала головой, и они переместились на другую скамейку, подальше от дома. Было заметно, что Эйб навеселе.

– А вы-то почему не спите? – спросил он.

– Я только что встала. – Розмари рассмеялась было, но, вспомнив о сердитом британце наверху, осеклась.

– «Измученная соловьем»[24], – припомнил Эйб и повторил: – Да, должно быть, измученная соловьем. Этот член кружка кройки и шитья уже доложил вам, что произошло?

– Я знаю только то, что слышал собственными ушами, – с достоинством выпалил Кэмпьон, встал и быстро удалился. Эйб сел рядом с Розмари.

– Почему вы так плохо с ним обращаетесь? – спросила она.

– Разве плохо? – удивился Эйб. – Хнычет здесь все утро.

– Может, он чем-то опечален.

– Может быть.

– А что за дуэль? Кто собирается драться? Я вообще-то догадалась вчера, что в машине происходит что-то странное. Но неужели это правда?

– Идиотизм, конечно, но представьте себе – правда.

X

– Ссора вспыхнула незадолго до того, как машина Эрла Брейди обогнала дайверовский автомобиль, остановившийся у обочины. – Бесстрастный голос Эйба таял в предутренней мгле. – Вайолет Маккиско принялась рассказывать миссис Эбрамс о чем-то, что она узнала про Дайверов. Поднимаясь у них в доме по лестнице, она увидела нечто ошеломившее ее. Томми же, когда речь заходит о Дайверах, превращается в цепного пса. Вообще-то в чете Дайверов ее роль не менее вдохновляюща и значительна, чем его, но у них все взаимосвязано, и как единое целое они значат для своих друзей гораздо больше, чем многие из них сознают. Безусловно, что-то при этом теряется – иногда они кажутся просто очаровательными балетными персонажами, заслуживающими внимания не больше, чем балетный спектакль, но на самом деле это не так – тут нужно знать историю. Так или иначе, Томми – один из тех мужчин, которые беззаветно преданы Николь благодаря дружбе с Диком, и когда миссис Маккиско начала судачить, он ее осадил:

«Миссис Маккиско, извольте прекратить разговор о Дайверах».

«А я не с вами разговариваю», – огрызнулась та.

«И все-таки прошу вас оставить их в покое».

«А что, они неприкасаемы?»

«Оставьте их в покое! Поговорите о чем-нибудь другом».

Он сидел на одном из двух откидных сидений рядом с Кэмпьоном. Кэмпьон-то мне все и рассказал.

«А что это вы раскомандовались?» – не стерпела Вайолет.

Вы знаете, как это бывает, когда поздно ночью люди возвращаются из гостей в одной машине: кто-то тихо переговаривается, кто-то ни на что не обращает внимания, устав от разговоров и задремав. В общем, никто не отдавал себе отчета в происходящем до тех пор, пока машина не остановилась и Барбан не закричал зычным кавалерийским голосом, от которого все вздрогнули:

«Ну-ка выходите из машины, пока я вас не выволок, – до отеля осталось не больше мили, пешком дойдете. И немедленно заткнитесь сами и заткните рот своей жене!»

«Да вы просто хулиган, – сказал Маккиско. – Вы, конечно, физически сильней меня, но я вас не боюсь. Жаль, что у нас не приняты дуэли…»

Это было ошибкой с его стороны, потому что Томми, будучи французом, мгновенно наклонился и влепил ему пощечину, после чего шофер счел за благо поскорей довезти своих пассажиров до пункта назначения. Вот что происходило в машине, когда вы ее обгоняли. Тут женщины подняли вой, и вся эта катавасия продолжалась, пока лимузин не подкатил к отелю.

Томми вызвал из Канна какого-то своего приятеля в качестве секунданта, а Маккиско, заявив, что не желает брать в секунданты Кэмпьона – да тот и не стал бы участвовать в подобном безумии, – позвонил мне и, ничего толком не объяснив, попросил немедленно приехать. Вайолет Маккиско стало дурно, миссис Эбрамс увела ее в свой номер и дала успокоительное, после чего та благополучно заснула на ее постели. По приезде я пытался урезонить Томми, но он требовал извинений от Маккиско, а тот в хмельном кураже наотрез отказывался их принести.

Когда Эйб замолчал, Розмари задумчиво поинтересовалась:

– А Дайверы знают, что все это из-за них?

– Нет и не должны никогда узнать. Этому чертову Кэмпьону не следовало и вам об этом рассказывать, но раз уж он это сделал… А шоферу я пригрозил, что пущу в ход свою музыкальную пилу, если он только откроет рот. Это дело не касается никого, кроме двух мужчин. Чего жаждет Томми, так это веселой войны.

– Будем надеяться, что Дайверы ничего не узнают, – сказала Розмари.

Эйб взглянул на часы.

– Мне нужно пойти проведать Маккиско – хотите со мной? Наверняка он чувствует себя всеми покинутым, бьюсь об заклад – глаз не сомкнул.

Розмари представила себе состояние, в каком, должно быть, пребывал этот нервный неорганизованный человек. Поколебавшись между сочувствием и антипатией, она согласилась и по-утреннему энергично взбежала по лестнице вслед за Эйбом.

Маккиско, белый как мел, сидел на кровати, его пьяный кураж начисто испарился, хотя он и держал в руке бокал с шампанским. Вид у него был жалкий и злой. Видимо, он всю ночь что-то писал и пил. Смущенно взглянув на Эйба и Розмари, он спросил:

– Что, пора?

– Нет, полчаса еще есть.

Стол был усеян листками бумаги, которые он не без труда собрал, – видимо, они представляли собой длинное письмо; на последних страницах почерк стал размашистым и неразборчивым. В потускневшем под напором утра электрическом свете он нацарапал внизу свое имя, засунул листки в конверт и вручил его Эйбу.

– Это моей жене.

– Вы бы лучше окунули голову в холодную воду, – посоветовал Эйб.

– Думаете? – с сомнением произнес Маккиско. – Мне бы не хотелось быть слишком трезвым.

– Но сейчас у вас ужасный вид.

Маккиско послушно поплелся в ванную.

– Я оставляю дела в жутком беспорядке! – крикнул он оттуда. – Не знаю, как Вайолет одна доберется до Америки. У меня даже страховки нет. Я так о ней и не позаботился.

– Не говорите ерунды, через час вы будете здесь благополучно завтракать вместе.

– Конечно, я знаю. – Он вернулся с мокрыми волосами и посмотрел на Розмари, словно впервые заметил ее. И вдруг его глаза наполнились слезами. – Мой роман так и останется незавершенным. Это тяжелее всего. Я вам не нравлюсь, – сказал он, обращаясь к Розмари, – но с этим ничего не поделаешь. Я – прежде всего литератор. – Он как-то уныло хмыкнул и безнадежно покачал головой. – Много я наделал глупостей в жизни, очень много. Но я был одним из самых известных… в определенном смысле…

Решив не продолжать, он попытался раскурить погасшую сигарету.

– Вы мне нравитесь, – попыталась успокоить его Розмари, – но я думаю, что вам не следует драться на дуэли.

– Да, нужно было просто отметелить его, но теперь уж поздно. Я позволил втянуть себя в то, на что не имею права. У меня очень взрывной характер… – Он пристально посмотрел на Эйба, словно ждал возражений, и с сатанинским смехом поднес к губам потухший окурок. Его дыхание участилось.

– Беда в том, что я сам предложил эту дуэль… Ах, если бы Вайолет не раскрывала рта, я мог бы все уладить. Конечно, я и теперь еще мог бы просто уехать или обратить все в шутку, но, думаю, Вайолет перестала бы меня уважать.

– Напротив, – подхватила Розмари, – она станет уважать вас еще больше.

– Нет. Вы не знаете Вайолет. Стоит ей почувствовать свое превосходство над кем-нибудь – и она становится непреклонной. Мы женаты двенадцать лет, у нас была дочь, которая умерла семи лет от роду, и после этого… знаете, как это бывает. Мы оба немного погуляли на стороне, ничего серьезного, но какая-то отчужденность осталась… Вчера там она назвала меня трусом.

Розмари не знала, что сказать.

– Ладно, мы позаботимся о том, чтобы последствия всего этого были минимальными, – проговорил Эйб, открывая кожаный футляр. – Это дуэльные пистолеты Барбана – я взял их, чтобы вы могли с ними освоиться заранее. Он повсюду возит их с собой. – Эйб взвесил в руке одно из допотопных орудий. Розмари испуганно вскрикнула, а Маккиско взглянул на пистолет с опаской.

– Господи, неужели обязательно дырявить друг друга из сорок пятого калибра? – воскликнул он.

– Не знаю, – жестоко ответил Эйб. – Считается, что из длинноствольного оружия целиться легче.

– А с какой дистанции? – спросил Маккиско.

– Я задавал этот вопрос. Если противники договариваются драться до смерти, обычно устанавливают дистанцию в восемь шагов, если хотят лишь разрядить злобу – двадцать, а если только отстоять свою честь – сорок. Мы с его секундантом сошлись на сорока.

– Это хорошо.

– В одной повести Пушкина описана необычная дуэль[25], – вспомнил Эйб. – Каждый из дуэлянтов стоял на краю пропасти, так что даже легкораненый неминуемо был обречен на гибель.

Маккиско эта реминисценция показалась слишком отдаленной и академичной.

– Что? – рассеянно переспросил он.

– Нет, ничего. Не хотите окунуться в море, чтобы освежиться?

– Нет-нет, я не умею плавать. – Маккиско вздохнул и беспомощно добавил: – Все это какая-то бессмыслица. Не понимаю, зачем я это делаю.

Впервые в жизни ему действительно приходилось что-то делать. Он был одним из тех людей, для которых чувственный мир не существует, и столкновение с конкретным проявлением этого мира повергло его в полное недоумение.

– Ну, можно ехать, – сказал Эйб, видя, что Маккиско начинает терять мужество.

– Хорошо. – Маккиско отхлебнул добрый глоток бренди, положил фляжку в карман и спросил почти свирепо: – Что будет, если я убью его, – меня посадят в тюрьму?

– Не бойтесь, я переведу вас через итальянскую границу.

Маккиско мельком взглянул на Розмари и сконфуженно обратился к Эйбу:

– Прежде чем мы отправимся, я хотел бы кое о чем поговорить с вами наедине.

– Надеюсь, ни один из вас не будет ранен, – сказала Розмари, уходя. – Но вообще я считаю, что все это страшная глупость и что вам нужно постараться отменить дуэль.

XI

Внизу, в вестибюле, не было никого, кроме Кэмпьона.

– Я видел, что вы поднялись наверх, – взволнованно затараторил он. – Ну что там? Когда состоится дуэль?

– Не знаю. – Ей было противно, что он говорит об этом как о каком-то цирковом представлении, в котором Маккиско исполняет роль трагического клоуна.

– Поедемте со мной, – предложил он с видом человека, у которого есть лишний билет. – Я зарезервировал гостиничную машину.

– Не хочу.

– Ну почему? Уверен, это сократит мне жизнь на несколько лет, но я ни за что не пропущу такое событие. Мы сможем наблюдать за происходящим издали.

– Почему бы вам не пригласить мистера Дамфри?

Кэмпьон выронил монокль, который на сей раз не нашел убежища в пышных волосяных зарослях, и надменно выпрямился.

– Не желаю его больше видеть, никогда.

– Ну что ж, боюсь, я не смогу составить вам компанию. Маме это не понравится.

Когда Розмари вошла в свою комнату, миссис Спирс, сонно зашевелившись в постели за стеной, окликнула ее:

– Где ты была?

– Мне просто не спалось. А ты спи, мама.

– Зайди ко мне. – Услышав, что мать села в кровати, Розмари зашла к ней и рассказала о том, что случилось.

– А почему бы тебе и впрямь не поехать? – предложила миссис Спирс. – Близко подходить не обязательно, но ты могла бы в случае необходимости потом оказать помощь.

Розмари было неприятно представлять себя в роли соглядатая, и она покачала головой, но на миссис Спирс, еще не совсем очнувшуюся ото сна, наплывали воспоминания о ночных вызовах ее покойного мужа-врача к постели умирающего или на место катастрофы. – Мне бы хотелось, чтобы ты сама, без меня решала, куда тебе ездить и что делать, – ты ведь делала кое-что и потруднее для рекламных трюков Рейни.

Розмари по-прежнему не понимала, почему должна ехать, но привычно повиновалась уверенному отчетливому голосу, который в свое время заставил ее, в двенадцатилетнем возрасте, пройти через служебный вход парижского театра «Одеон», а потом приветствовал на выходе.

Она было испытала облегчение, выйдя на крыльцо и увидев, как отъезжают Эйб и Маккиско, но в следующий момент из-за угла показался гостиничный автомобиль, и Луис Кэмпьон с радостным криком затащил ее внутрь.

– Я прятался за углом – боялся, что они не позволят нам поехать. Смотрите, у меня есть кинокамера.

Она беспомощно рассмеялась. Кэмпьон был настолько мерзок, что уже даже не казался мерзким – просто он и человеком-то не был.

– Интересно, почему миссис Маккиско так взъелась на Дайверов? – спросила Розмари. – Ведь они были с ней исключительно милы.

– О, дело не в этом. Она там что-то увидела. Правда, из-за Барбана мы никогда не узнаем, что именно.

– Значит, не это вас так расстроило?

– Нет, конечно, – сказал он срывающимся голосом, – это было совсем другое, и случилось оно уже по возвращении в отель. Но теперь мне все равно – я с этим покончил.

Они следовали за впереди идущей машиной на восток вдоль берега, мимо Жуан-ле-Пена, где возвышался каркас строящегося казино. Был пятый час утра, под серо-голубым небом первые рыбачьи лодки, поскрипывая, уже скользили по сизой поверхности моря. Свернув с шоссе, машины стали удаляться от берега.

– Поле для гольфа! – воскликнул Кэмпьон. – Уверен, здесь все и будет происходить.

Он оказался прав. Когда машина Эйба остановилась, восточный край неба уже окрасился в желтые и красные тона, обещая знойный день. Велев завести гостиничную машину в сосновую рощицу, Розмари и Кэмпьон, укрываясь в тени деревьев, подошли к краю выгоревшего от солнца поля, по которому расхаживали Эйб и Маккиско; последний, словно принюхивающийся кролик, все время настороженно вытягивал шею. Вскоре у дальней лунки появились фигуры, в которых наблюдатели узнали Барбана с его секундантом, секундант нес под мышкой футляр с пистолетами.

В явном смятении Маккиско попятился за спину Эйба и отхлебнул приличный глоток бренди из фляжки, после чего, давясь и откашливаясь, решительно зашагал навстречу противнику, однако Эйб остановил его и сам вышел вперед переговорить с французом. Солнце уже взошло над горизонтом.

Кэмпьон схватил Розмари за руку.

– Я этого не вынесу, – почти беззвучно пропищал он. – Это слишком. Мне это будет стоить…

– Пошли, – повелительно сказала Розмари и лихорадочно зашептала молитву по-французски.

Дуэлянты встали лицом друг к другу. У Барбана рукав рубашки был засучен до локтя, глаза беспокойно сверкали, отражая солнечный свет, но настроение было решительным. Он вытер ладонь о штанину. Маккиско, которому бренди, судя по всему, придало бесшабашной храбрости, стоял, сложив губы трубочкой и с напускным безразличием задрав свой длинный нос, пока вперед не выступил Эйб с носовым платком в руке. Секундант-француз смотрел в другую сторону. Затаив дыхание, страшно расстроенная происходящим Розмари скрежетала зубами от ненависти к Барбану. И тут раздался напряженный голос Эйба:

– Один, два, три!

Выстрелы прозвучали одновременно. Маккиско покачнулся, но устоял. Оба промахнулись.

– Достаточно! – крикнул Эйб.

Участники дуэли сошлись, и все вопросительно посмотрели на Барбана.

– Я не удовлетворен, – заявил тот.

– Что? Разумеется, вы удовлетворены, – раздраженно возразил Эйб. – Просто вы этого еще не осознали.

– Ваш приятель отказывается от второго выстрела?

– Да, Томми, черт бы вас побрал! Вы настаивали на дуэли, и мой подопечный ответил на ваш вызов.

Томми презрительно рассмеялся.

– Дистанция была смехотворной, – сказал он. – Я не привык к подобным фарсам, вашему доверителю не следует забывать, что он не в Америке.

– Насчет Америки поосторожней! – резко одернул его Эйб и примирительно добавил: – Ну ладно, Томми, хватит уже. – Они быстро о чем-то переговорили, после чего Барбан кивнул и издали холодно поклонился недавнему неприятелю.

– А руки пожать друг другу? – напомнил французский доктор.

– Они уже знакомы, – съязвил Эйб и повернулся к Маккиско: – Поехали отсюда.

Когда они покидали поле, Маккиско в возбуждении схватил его за руку.

– Постойте! – сказал Эйб. – Нужно вернуть Томми пистолет. Он может ему еще понадобиться.

Маккиско отдал оружие.

– Пусть катится к черту, – сдавленно произнес он. – Скажите ему, что он может…

– Сказать ему, что вы требуете второго выстрела? – перебил его Эйб.

– Я это сделал! – воскликнул Маккиско, когда они продолжили путь. – И у меня недурно получилось, разве не так? Я не струсил.

– Вы были прилично пьяны, – прямолинейно ответил Эйб.

– Ничего подобного.

– Ну, нет так нет.

– Да какое имеет значение, если я и выпил пару бокалов?

По мере того как к нему возвращалась самоуверенность, взгляд его становился все более неприязненным.

– Какое это имеет значение? – требовательно повторил он.

– Если вы сами не понимаете, нет смысла углубляться в дискуссию.

– Разве вам неизвестно, что на войне все постоянно были пьяны?

– Ладно, давайте оставим это.

Но оказалось, что это еще не конец. У них за спиной послышались торопливые шаги, и вскоре с ними поравнялся доктор.

– Pardon, messieurs, – произнес он, запыхавшись. – Voulez-vous regler mes honorairies? Naturellement c’est pour soins médicaux seulement. Messieur Barban n’a qu’un billet de mille et ne peut pas régler et l’autre a laissé son portemonnaie chez lui[26].

– Француз, он и есть француз, – заметил Эйб и, обращаясь к доктору, спросил: – Combien?[27]

– Позвольте мне заплатить, – сказал Маккиско.

– Нет, у меня есть деньги. Мы все рисковали одинаково.

Пока Эйб расплачивался, Маккиско вдруг юркнул в кусты, и его вырвало. Вернувшись бледнее прежнего, он важно зашагал рядом с Эйбом к машине в уже порозовевшем утреннем свете.

Кэмпьон – единственная жертва состоявшейся дуэли – лежал на спине, судорожно хватая ртом воздух, а Розмари, на которую вдруг напал истерический хохот, без конца пинала его сандалией, пока не заставила встать. Единственное, что было для нее теперь важно, – то, что через несколько часов она увидит на пляже человека, которого мысленно все еще называла во множественном числе «Дайверами».

XII

В ожидании Николь они сидели в ресторане «Вуазен» вшестером – Розмари, Норты, Дик Дайвер и два молодых французских музыканта. Они внимательно наблюдали за посетителями – Дик утверждал, что ни один американец, кроме него самого, не способен держаться на публике непринужденно, и они искали пример, который мог бы опровергнуть его утверждение. Однако им не везло – за десять минут ни один мужчина не вошел в ресторан, не прикоснувшись при этом безо всякой надобности к своему лицу.

– Эх, не следовало нам отказываться от нафабренных усов, – пошутил Эйб. – И тем не менее Дик не единственный, кто умеет вести себя непринужденно…

– Единственный, единственный, – перебил его Дик.

– …но допускаю, что он единственный трезвый человек, способный вести себя непринужденно, – закончил фразу Эйб.

Хорошо одетый американец вошел в зал с двумя спутницами, и, решительно устремившись к столу, вновь прибывшие стали шумно и раскованно усаживаться. Но вдруг он заметил, что за ним наблюдают, и его рука тотчас судорожно потянулась поправлять узел несуществующего галстука. Один из двух еще не усевшихся за стол мужчин беспрерывно похлопывал себя по гладко выбритой щеке, другой машинально то подносил к губам, то опускал погасшую сигару. Из тех, что уже устроились на своих местах, кто-то вертел в пальцах очки, кто-то дергал ус, безусый мужчина просто поглаживал верхнюю губу, а один нервно пощипывал мочку уха.

Когда в ресторан вошел известный генерал, Эйб сделал ставку на его вест-пойнтскую выучку, которую каждый слушатель этой военной академии впитывает в себя всеми порами и от которой никогда уже не может избавиться, и заключил пари с Диком на пять долларов.

Свободно опустив руки вдоль туловища, генерал ждал, когда его проводят к столу. Лишь раз его руки вдруг дернулись назад, словно перед прыжком, и Дик воскликнул: «Ага!», решив, что уже выиграл пари, но генерал моментально восстановил контроль над собой, и все облегченно вздохнули – напряжение спало, официант уже пододвигал гостю стул…

И тут триумфатор немного нервозно вскинул руку и поскреб свою безупречно причесанную седую голову.

– Вот видите, – самодовольно сказал Дик. – Я – единственный.

Розмари в этом и не сомневалась, а Дик, поняв, что никогда у него еще не было более благодарной аудитории, моментально создал за столом такую дружную и веселую атмосферу, что Розмари стали совершенно безразличны все, кто не принадлежал к их кружку. Вот уже два дня они находились в Париже, но фактически оставались все той же пляжной компанией. Когда накануне вечером, на балу Пажеского корпуса, Розмари, которой только еще предстояло побывать на голливудских приемах в отеле «Мейфэр», почувствовала себя неуютно в непривычном шикарном окружении, Дик разыграл сценку, представив ее нескольким избранным гостям, – похоже, у Дайверов был широкий круг знакомых, с которыми они, впрочем, очень редко виделись, потому что каждый из них радостно восклицал при встрече: «О! Где же вы так долго прятались?» – после чего мягко, но решительно отстранив чужаков ироническим coup de grâce[28], вновь сомкнул стену вокруг своей тесной компании. Вскоре Розмари уже казалось, что она сама знала этих людей в каком-то отдаленном, достойном сожаления прошлом, потом снова случайно встретилась с ними и окончательно отвергла.

Их замкнутое содружество было сверхамериканским, притом что порой казалось – ничего американского в нем нет. Дик возвращал им их собственную суть, на протяжении многих лет размывавшуюся компромиссами.

В полутьме прокуренного ресторана, наполненного запахами жирных острых блюд, выставленных на буфетной стойке, небесно-голубой костюм Николь скользнул, как случайно заглянувший снаружи фрагмент ясного летнего дня. Увидев в глазах приятелей восхищение ее красотой, она ответила им сияющей улыбкой признательности. Какое-то время все были очень милы и любезны друг с другом. Потом им это надоело, и они стали насмешничать и язвить, а под конец принялись строить планы. Они смеялись над чем-то, о чем потом толком не могли и вспомнить, смеялись много, и мужчины усидели три бутылки вина. Женское трио за столом охватывало широкий поток американской жизни. Николь была внучкой американского капиталиста, который сделал себя сам, и графа фон Липпе-Вайссенфельда. Мэри Норт – дочерью мастера-обойщика и потомком президента Тайлера. Розмари происходила из самой сердцевины среднего класса, откуда была заброшена матерью на безымянные высоты Голливуда. Сходство их друг с другом и их общее отличие от столь многих американских женщин заключалось в том, что все они охотно и свободно существовали в мужском мире – свою индивидуальность они проявляли через мужчин, а не в противостоянии им. Каждая из них в равной мере могла стать хорошей куртизанкой или хорошей женой не в силу обстоятельств рождения, а в силу более важного обстоятельства: найдет она своего мужчину или нет.

Розмари нравилось обедать в этой приятной компании, тем более что та состояла всего из семи человек – для хорошей компании в самый раз. Вероятно, и для них тот факт, что она была новичком в их мире, играл роль катализатора, проявлявшего что-то из их давних взаимоотношений. Когда обед закончился, официант проводил Розмари в темную утробу, существующую во всех французских ресторанах, где она в тусклом оранжевом свете лампы нашла нужный номер и позвонила в компанию «Франко-американ филмз». Да, безусловно, у них есть копия «Папиной дочки», в настоящий момент она находится в прокате, но через неделю они с удовольствием предоставят ей пленку, нужно лишь приехать на улицу Сент-Анж, 341, и спросить мистера Краудера.

Телефонная полубудка находилась рядом с гардеробом, и, опуская трубку на рычаг, Розмари услышала по другую сторону вешалки, не далее чем в пяти футах от себя, приглушенные голоса:

– Так ты любишь меня?

– О, ты еще сомневаешься!

Розмари узнала голос Николь и, замешкавшись в дверях, услышала, как Дик сказал:

– Я ужасно хочу тебя, давай прямо сейчас вернемся в отель.

У Николь вырвался короткий сдавленный вздох. В первые секунды смысл этих слов не дошел до Розмари, но интонация была слишком красноречива. Эта глубокая чувственность дрожью отозвалась в ней самой.

– Хочу тебя.

– Я буду в отеле в четыре.

Голоса стали удаляться; Розмари стояла, затаив дыхание. Поначалу услышанное удивило ее – она видела, как легко и непринужденно они общаются на людях, и представляла себе их отношения более прохладными. Но потом ее захлестнула мощная волна неизведанного ранее чувства. Она еще не понимала, приятно оно ей или отвратительно, но точно знала, что глубоко потрясена. Возвращаясь в зал, она чувствовала себя очень одинокой и одновременно растроганной, страстное восклицание Николь «О, ты еще сомневаешься!» эхом отзывалось у нее в душе. Особое настроение сцены, свидетельницей которой она невольно стала, ей самой было еще неведомо, но каким бы далеким оно ни было, нутром она почувствовала, что в нем нет ничего дурного – она не испытала ни грана той брезгливости, какую испытывала на съемках, участвуя в любовных сценах.

Хотя к ней самой все это отношения не имело, она уже не могла не ощущать себя участницей событий и, делая покупки в магазинах вместе с Николь, вероятно, даже больше, чем та, думала о предстоящем свидании. Теперь она по-другому смотрела на Николь, оценивая ее привлекательность. Конечно же, та была самой привлекательной женщиной, какую когда-либо знала Розмари, – невзирая на ее твердость, некоторые привычки, склонности и какое-то еще неуловимое свойство характера, которое Розмари, поразмыслив над ним с материнской, буржуазной точки зрения, приписала отношению Николь к деньгам. Розмари тратила деньги, которые заработала сама, она и находилась-то здесь, в Европе, потому, что в тот январский день, простуженная, с высокой температурой, шесть раз ныряла в холодную воду, пока ее мать не положила этому конец.

С помощью Николь Розмари выбрала два платья, две шляпы, четыре пары туфель и сама за все заплатила. Николь делала покупки по длинному, двухстраничному списку, добавляя к нему кое-что из выставленного в витринах. Приглядев что-нибудь, самой ей ненужное, она покупала это в подарок друзьям. Так были приобретены разноцветные бусы, надувные пляжные подушки, искусственные цветы, мед, раскладная кровать для гостей, сумки, шарфы, попугайчики-неразлучники, мебель для кукольного домика и три ярда какой-то новомодной ткани креветочного цвета. А еще дюжина купальных костюмов, резиновый крокодил, дорожные шахматы из слоновой кости с золотой инкрустацией, льняные носовые платки для Эйба и два замшевых жакета от Гермеса – цвета зимородкова крыла и цвета купины неопалимой. Она делала покупки отнюдь не как дорогая куртизанка, покупающая белье и драгоценности в качестве профессиональных аксессуаров и средства страховки, совсем по-другому. Николь являла собой продукт напряженного труда и изобретательности множества людей. Ради нее железнодорожные составы начинали свой путь в Чикаго и пересекали подбрюшье континента до Калифорнии; дымили трубы фабрик, производящих жевательную резинку, и приводные ремни заставляли все быстрее работать станки на заводах; ради нее рабочие замешивали в чанах зубную пасту и выпаривали зубной эликсир в медных цистернах, девушки-работницы в августе споро консервировали помидоры, а накануне Рождественского сочельника сбивались с ног в магазинах розничной торговли «Файв энд тенз», индейцы-полукровки изнывали от тяжкого труда на бразильских кофейных плантациях, а у витающих в облаках изобретателей силой отбирали патентные права на новые тракторы… Это были лишь немногие из тех, кто платил Николь свою десятину, и вся система в целом вертелась и грохотала, мчась вперед и отбрасывая на эти ее оптовые закупки лихорадочный отблеск, напоминающий вспышки пламени, отражающиеся в лице пожарного, который стоит на пути стремительно распространяющегося огня. Тая в себе собственную обреченность, Николь служила иллюстрацией очень простых истин, но иллюстрацией столь безупречной, что во всем этом было даже некое изящество, и с некоторых пор Розмари пыталась ей подражать.

Было уже почти четыре. Стоя посреди магазина с попугайчиком-неразлучником на плече, Николь, как это случалось с ней нечасто, пустилась в рассуждения:

– Что было бы, если бы вы в тот день не стали нырять в холодную воду? Я иногда задумываюсь над такими вещами. Как раз накануне войны, незадолго до того, как умерла моя мать, мы оказались в Берлине. Мне было тринадцать. Моя сестра собиралась на придворный бал, в ее бальной книжечке значились три принца крови – все это было устроено благодаря протекции некоего камергера. За полчаса до отъезда у нее поднялась температура и появилась боль в боку. Врач сказал, что это аппендицит и нужна операция. Но у мамы были свои планы, и Бейби поехала на бал и танцевала там до двух часов ночи с привязанным под вечерним платьем пузырем льда. Ее прооперировали в семь утра.

Выходило, что жестким быть хорошо; все приятные люди относились к самим себе жестко. Но уже минуло четыре, и Розмари неотступно преследовал образ Дика, ждущего Николь в отеле. Она должна ехать, она не должна заставлять его ждать. «Почему вы не едете?» – мысленно вопрошала она, и вдруг ей в голову пришло: «Если не хотите, давайте я поеду». Но Николь зашла еще в один магазин, где купила корсажи для них обеих, а один послала Мэри Норт. Только после этого, похоже, она вспомнила, что ее ждут, и рассеянно сделала знак проезжавшему мимо такси.

– До свидания, – сказала она Розмари на прощание. – Мы очень мило провели время, правда?

– Чудесно, – ответила Розмари. В ней все бунтовало. Она и не предполагала, что ей будет так тяжело смотреть вслед отъезжавшей Николь.

XIII

Обогнув траверс, Дик двинулся дальше по дощатому настилу траншеи. Он подошел к перископу, посмотрел в него, потом поднялся на стрелковую ступень и выглянул из-за бруствера. Под тусклым небом перед ним простирался Бомон-Амель, слева трагическим напоминанием возвышалась гора Тьепваль. Дик разглядывал панораму через полевой бинокль, печаль стискивала горло.

Пройдя по траншее еще дальше, он нагнал остальных, ожидавших его у следующего траверса. Дик был взволнован, ему хотелось поговорить о том, что здесь произошло, заставить их понять, хотя в отличие от Эйба Норта сам он не участвовал в военных действиях.

– В то лето на каждом ярде этой земли полегло двадцать жизней, – сказал он Розмари.

Она послушно обвела взглядом почти голую зеленую равнину с низкими деревцами-шестилетками. Если бы Дик сказал, что сейчас идет артобстрел, она бы ему поверила. Ее любовь достигла того накала, когда она наконец начала чувствовать себя до отчаяния несчастной и не знала, что делать, ей хотелось поговорить с матерью.

– Многие умерли уже после того, и мы скоро умрем, – утешил Эйб.

Розмари напряженно ждала продолжения рассказа Дика.

– Видите ту речушку – до нее две минуты ходу. Англичанам понадобился месяц, чтобы дойти до нее – целая империя медленно двигалась вперед, теряя солдат на передней линии и заменяя их теми, кто шел сзади. А другая империя так же медленно, на несколько дюймов за день, отступала, оставляя за собой погибших, – словно покрывала поле битвы окровавленным тряпьем. Никто из европейцев в нынешнем поколении не решится это повторить.

– Да ну? А как насчет Турции? Там только что перестали воевать, – напомнил Эйб. – И в Марокко…

– Это другое дело. А вот те события на западном фронте нельзя будет повторить еще очень долго. Молодежь думает, что она на это способна, но она ошибается. Первое Марнское сражение еще можно было бы выдержать снова, но то, что произошло здесь, – никогда. Для этого нужны были религия, годы процветания, непоколебимая вера и существовавшая тогда четкость классовых отношений. Русские и итальянцы на этом фронте были бесполезны. Здесь требовалось такое благородное душевное оснащение, которое уходит корнями в незапамятные времена. Нужно было хранить в памяти домашние рождественские праздники, открытки с изображением кронпринца и его невесты, маленькие кафе Валанса, пивные на Унтер-ден-Линден, бракосочетания в мэрии, поездки на дерби и дедушкины бакенбарды.

– Такую военную тактику генерал Грант изобрел еще в шестьдесят пятом году, при Питерсберге.

– Ничего подобного – Грант устроил просто массовую бойню. А битву такого рода придумали Льюис Кэрролл, Жюль Верн, тот немец, как там его, который написал «Ундину», деревенские священники – любители покатать шары, солдатские «крёстные» в Марселе и совращенные девушки из вюртембергских и вестфальских захолустий. В сущности, это ведь была любовная битва – последняя любовная битва; здесь покоится вековая любовь среднего класса.

– Еще немного – и вы припишете ее заслугу Д. Г. Лоуренсу, – сказал Эйб.

– Весь мой прекрасный, восхитительно безопасный мир взлетел здесь на воздух от великого взрыва легковоспламеняющейся любви, – скорбно настаивал Дик. – Вы согласны со мной, Розмари?

– Не знаю, – серьезно ответила она. – Это вы все знаете.

Снова двинулись в путь. Дик и Розмари шли, немного отстав. Вдруг на них градом посыпались комья земли со щебнем, и Эйб закричал от следующего траверса:

– В меня опять вселился дух войны! За мной – столетие огайской любви, и я намерен разнести эту траншею в клочья. – Его голова показалась над бруствером. – Вы что, правил не знаете? Вы убиты. Это была граната.

Розмари рассмеялась, а Дик поднял было с земли горсть камешков, чтобы нанести ответный удар, но, помешкав, высыпал их обратно.

– Не могу дурачиться в таком месте, – произнес он немного виновато. – Пусть серебряная цепочка порвалась, золотой сосуд разбит и как там дальше[29], но старый романтик вроде меня ничего не может с собой поделать.

– Я тоже романтик, – сказала Розмари.

Они выбрались из досконально реконструированной траншеи и оказались перед мемориалом солдатам королевского полка «Ньюфаундленд». Прочитав надпись, Розмари неожиданно разрыдалась. Как большинство женщин, она любила, чтобы ей говорили, что она должна чувствовать, и ей нравилось, когда Дик подсказывал ей, что смешно, а что печально. Но сейчас, когда она шла по полю былого сражения словно в тревожном сне, потому что любовь перевернула для нее все вокруг, больше всего ей хотелось, чтобы он понял, как она его любит.

Потом они сели в машину и поехали обратно в Амьен. Мелкий теплый дождь окроплял молодой низкорослый лес с подлеском и огромные «погребальные кострища», сложенные из пролежавших шесть лет в земле ошметков обмундирования, из ржавых бомб, гранат, артиллерийских гильз и остатков амуниции – касок, штыков, оружейных прикладов и полусгнивших кожаных ремней. И вдруг за поворотом открылось безбрежное море могил, покрытое бурунами белых надгробий. Дик попросил водителя остановиться.

– Вон та самая девушка… Кажется, она так и не нашла, куда возложить венок.

Выйдя из машины, он направился к девушке с венком, в нерешительности стоявшей у входа на кладбище. Ее ждало такси. Это была юная рыжеволосая американка из Теннесси, с которой они познакомились утром в поезде, она приехала из Ноксвилла, чтобы почтить память брата. По ее щекам текли слезы досады.

– В военном министерстве мне, должно быть, неправильно указали номер участка, – всхлипывая, сказала она. – Там написано совсем другое имя. Я брожу тут с двух часов, но могил так много.

– Знаете, я бы на вашем месте положил венок на любую могилу, не глядя на имя, – посоветовал Дик.

– Вы думаете?

– Я думаю, он хотел бы, чтобы вы поступили именно так.

Темнело, дождь усиливался.

Девушка оставила свой венок на ближней могиле у ворот и приняла приглашение Дика отпустить такси и вернуться в Амьен вместе с ними.

Розмари снова всплакнула, узнав о злоключениях девушки – такой уж «слезный» получился день, – однако она чувствовала, что чему-то он ее научил, хотя и не могла бы точно сказать, чему именно. Задним числом вся эта поездка представлялась ей беспечно приятной – как одно из тех вроде бы ничем не примечательных мгновений, которые кажутся только мостиком между прошлыми и будущими радостями, но которые по зрелом размышлении и оказываются само́й радостью.

Амьен, город в лиловатых тонах, гулко отражавший звуки, так же как иные вокзалы – парижский Северный или лондонский Ватерлоо, – все еще нес на себе скорбную печать войны. Днем в таких городах с их маленькими, двадцатилетней давности трамвайчиками, пересекающими серую мощеную площадь перед собором, чувствуешь себя опустошенным, и даже сама погода, вылинявшая, словно старая фотография, кажется немного старомодной. Но с наступлением темноты на улицы выплескивается типичная для французских городов жизнь с ее маленькими водоворотиками – разбитными уличными девицами, мужчинами, в бесконечных спорах проводящими многие часы в кафе и пересыпающими речь бесконечными «voila», парочками, которые, прижавшись друг к другу, бредут без цели, благо такие прогулки ничего не стоят, – и тогда картина начинает обретать краски.

В ожидании поезда они сидели за столиком в большом зале со сводом, достаточно высоким, чтобы поглощать дым, людской гомон и музыку; оркестр любезно исполнил для них модную польку «Простите, а вот бананов у нас сегодня нет», и они дружно похлопали музыкантам, их руководитель казался очень довольным собой. Девушка из Теннесси, забыв о своих горестях, от души веселилась и даже начала флиртовать с Диком и Эйбом, одаривая их знойными взглядами и кокетливыми прикосновениями, а они добродушно подначивали ее.

Затем, предоставив уже неразличимо малым частицам останков вюртембергцев, прусских гвардейцев, альпийских стрелков, манчестерских ткачей и итонских выпускников уходить дальше в вечность, гния под теплым дождем, они сели в парижский поезд. В пути ели бутерброды с сырокопченой колбасой и сыром бель паэзе, приготовленные для них в вокзальном ресторане, и запивали их божоле. Николь казалась отрешенной; беспокойно покусывая губу, она вчитывалась в прихваченные Диком путеводители по местам сражений – конечно, он успел изучить основные события этой битвы, но упростил их до той степени, когда они стали слегка напоминать приемы в его собственном доме.

XIV

По прибытии в Париж Николь сказалась слишком усталой, чтобы, как договаривались, идти смотреть иллюминацию на Выставке декоративного искусства. Они завезли ее в отель «Король Георг», и как только она исчезла между плоскостями света, лившегося из вестибюля и преломлявшегося в стеклянных дверных панелях, у Розмари словно гора с плеч свалилась. Николь обладала силой – причем не всегда направленной на благо и предсказуемой, как у матери, – зачастую ее поведение было невозможно предугадать. Розмари ее побаивалась.

В одиннадцать часов Розмари, Дик и Норты сидели в только что открывшемся кафе-поплавке на Сене. Река мерцала огнями мостов и баюкала на своей поверхности множество холодных лун. Когда Розмари с матерью жили в Париже, они нередко по воскресеньям садились на маленький прогулочный пароход, плыли на нем до Сюрена и обсуждали планы на будущее. Денег у них было немного, но миссис Спирс была так уверена в красоте дочери и внушила ей такое честолюбие, что без колебаний рискнула всем и «поставила на удачу»: встав на ноги, Розмари вернет затраты сторицей…

С тех пор как они приехали в Париж, Эйб Норт постоянно пребывал в состоянии хмельного возбуждения; от солнца и вина глаза у него покраснели. В тот вечер Розмари впервые обратила внимание на то, что он не пропускает ни одного питейного заведения; интересно, как к этому относится Мэри Норт, подумала она. Обычно, если не считать частых взрывов смеха, Мэри была невозмутима, настолько невозмутима, что Розмари мало что могла о ней сказать. Ей нравились прямые темные волосы Мэри, зачесанные назад и естественным каскадом рассыпа́вшиеся к плечам; время от времени косая прядь падала на висок; когда она начинала лезть в глаза, Мэри откидывала голову назад и прядь ложилась на место.

– Сегодня нам нужно вернуться домой пораньше, Эйб, это – последняя бутылка. – Голос Мэри звучал непринужденно, но в нем слышался легкий оттенок тревоги. – Ты же не хочешь, чтобы тебя доставили на корабль в жидком виде.

– Да, уже поздно, – согласился Дик. – Пора идти.

На исполненном благородного достоинства лице Эйба появилось упрямое выражение, он решительно заявил:

– Ну уж нет! – И после веской паузы добавил: – Нет-нет, еще рано. Мы закажем еще бутылку шампанского.

– Я – пас, – сказал Дик.

– А я имел в виду не вас, а Розмари. Она-то – настоящий алкоголик, всегда держит бутылку джина в ванной комнате про запас, мне ее матушка рассказывала.

Он вылил остатки шампанского из бутылки в бокал Розмари. В первый же день по приезде в Париж ей стало нехорошо от огромного количества выпитого лимонада, после этого она почти ничего не пила, но сейчас подняла бокал и сделала глоток.

– Что я вижу? – воскликнул Дик. – Вы же говорили, что не пьете.

– Но не говорила, что не собираюсь начать.

– А что скажет мама?

– Только один бокал. – Она вдруг почувствовала острую необходимость взбодрить себя. Дик выпил в тот вечер не слишком много, но выпил, и, наверное, ей казалось – выпей она тоже, это сблизит их и облегчит ей задачу сделать то, на что она уже решилась. Она залпом осушила полбокала, поперхнулась и сказала: – Кроме того, вчера у меня был день рождения, мне исполнилось восемнадцать.

– Почему же вы нам ничего не сказали?! – укоризненно запричитали все разом.

– А я знала, что вы устроите суету по этому поводу, и хотела избавить вас от лишних хлопот. – Она допила шампанское и, подняв бокал, добавила: – Будем считать, что это и было празднование.

– Ничего подобного мы считать не будем, – возразил Дик. – Завтра устроим праздничный ужин в вашу честь. И попробуйте только не прийти! Восемнадцать – это чрезвычайно важный возраст.

– В свое время я думала: все, что происходит с тобой до восемнадцати, не имеет никакого значения, – сказала Мэри.

– Это правильно, – согласился Эйб. – И все, что происходит после, – тоже.

– Для Эйба ничто не имеет значения, пока он не сядет на корабль, – сказала Мэри. – На сей раз он связывает с Нью-Йорком большие планы. – Она произнесла это так, словно давно устала повторять слова, потерявшие для нее всякий смысл, притом что в действительности жизненные планы, которыми они с мужем руководствовались – или не руководствовались, – были не более чем благими намерениями. – Он будет писать музыку в Америке, а я – заниматься пением в Мюнхене, так что, когда мы воссоединимся, для нас не будет ничего невозможного.

– Это прекрасно, – согласилась Розмари, чувствуя, что шампанское уже немного ударило в голову.

– А пока – еще шампанского для Розмари! Это поможет ей осмыслить работу своих лимфатических желез. В восемнадцать они только начинают функционировать.

Дик снисходительно усмехнулся на реплику Эйба, которого любил, но в которого давно перестал верить, и заметил:

– С медицинской точки зрения это абсолютно неверно. Мы уходим.

Уловив покровительственную нотку в голосе Дика, Эйб весело сказал:

– Что-то мне подсказывает, что премьера моего нового музыкального спектакля состоится на Бродвее раньше, чем вы завершите свой научный труд.

– Очень надеюсь на это, – спокойно ответил Дик. – Очень надеюсь. Возможно, я даже и не буду завершать то, что вы называете моим «научным трудом».

– О, Дик! – испуганно воскликнула Мэри, она явно была шокирована.

Розмари ни разу не видела такого бесстрастно-непроницаемого выражения на лице Дика; она интуитивно догадалась, что в его заявлении было нечто существенно важное, и едва не воскликнула вслед за Мэри: «О, Дик!»

Однако Дайвер вдруг снова рассмеялся и продолжил, вставая из-за стола:

– …не буду завершать этот, а примусь за новый.

– Нет, Дик, погодите. Я хочу знать…

– Расскажу в другой раз. Спокойной ночи, Эйб. Спокойной ночи, Мэри.

– Спокойной ночи, милый Дик. – Мэри улыбнулась так, словно была совершенно счастлива и дальше сидеть в этом почти опустевшем плавучем ресторане. Она была мужественной, не терявшей надежды женщиной, следовавшей за мужем невесть куда, подстраивавшейся под него так и эдак, поскольку не могла заставить его ни на шаг свернуть с дороги, по которой он шел, и лишь иногда с унынием сознавала, насколько глубоко внутри его запрятана тайна того, куда он ее ведет. И тем не менее некая аура удачи витала вокруг нее, словно она была своего рода живым талисманом…

XV

– А что это за труд, который вы решили не заканчивать? – спросила Розмари, серьезно глядя Дику в глаза, когда они ехали в такси.

– Да так, ничего важного.

– Вы ученый?

– Я врач.

– Ух ты! – Она радостно улыбнулась. – Мой отец тоже был врачом. Но тогда почему вы не… – Она запнулась.

– Не беспокойтесь, здесь нет никакой тайны. Я ничем не запятнал свою профессиональную репутацию и не прячусь здесь, на Ривьере, от закона. Просто сейчас я не практикую. Кто знает, может, когда-нибудь начну снова.

Розмари молча приблизила к нему лицо для поцелуя. Секунду-другую он смотрел на нее в нарочитом недоумении. Затем, обняв одной рукой за плечи, потерся щекой о ее мягкую щеку и, отстранившись, еще раз посмотрел долгим взглядом.

– Какое очаровательное дитя, – серьезно сказал он.

Она улыбалась ему, машинально теребя лацканы его пиджака.

– Я влюблена в вас и в Николь. Вообще-то это мой секрет, я даже ни с кем не могу говорить о вас, потому что не хочу, чтобы кто-то еще знал, какой вы замечательный. Честно, я люблю вас и Николь… Да, люблю.

Сколько раз он слышал это, даже в тех же самых выражениях.

Вдруг она придвинулась к нему вплотную, и, оказавшись в фокусе его зрения, ее лицо утратило свою юность, как будто вовсе лишилось возраста; он поцеловал ее захватывающим дух поцелуем. Потом она откинулась на его руку, вздохнула и сказала:

– Я решила от вас отказаться.

Дик насторожился: не дал ли он ей ненароком повода считать, будто она хоть в малейшей степени имеет на него право?

– Это жестоко. – Он попытался все перевести в шутку. – Только во мне проснулся интерес, как…

– Я так любила вас… – Словно любовь длилась уже многие годы. Ее глаза налились слезами. – Я та-а-ак вас любила.

Ему бы следовало посмеяться, но, к собственному удивлению, он услышал, как произносит:

– Вы не только красивы, вы еще и на редкость естественны. Все, что вы делаете, притворяетесь ли, что влюблены, или изображаете робость, все у вас выходит убедительно.

В темной пещере автомобильного салона, где витал аромат духов, купленных Розмари по совету Николь, она снова прильнула к нему, и он поцеловал ее, ничего не испытывая. Он лишь ощущал смутное присутствие страсти, но не видел ни тени ее ни в глазах, ни на губах Розмари; ее дыхание чуть-чуть пахло шампанским. Она в отчаянии все теснее прижималась к нему, он еще раз поцеловал ее, расхоложенный невинностью ее губ и взглядом, в момент поцелуя устремленным в ночную темноту, во тьму Вселенной. Она еще не знала, что блаженство – это нечто, заключенное в сердце; вот когда она осознает это и растворится во вселенской страсти, он сможет взять ее без колебаний и сожалений.

Ее номер в отеле располагался по диагонали от их номера, ближе к лифту. Когда они подошли к двери, она вдруг сказала:

– Я знаю, что вы меня не любите… я этого и не жду. Но вы сказали, что мне следовало сообщить вам о моем дне рождения. Ну вот, теперь вы о нем знаете, и я хочу, чтобы в качестве подарка вы зашли ко мне на минуту – мне нужно вам кое-что сказать. Только на минуту.

Они вошли, он закрыл дверь, и Розмари встала перед ним, очень близко, но не касаясь его. В ночном сумраке ее лицо выглядело бесцветным – она была бледна, как белая гвоздика, оброненная кем-то на танцевальном паркете.

– Когда вы улыбаетесь… – он снова взял отечески-покровительственный тон, возможно, из-за незримого, но близкого присутствия Николь, – …мне всегда кажется, что я сейчас увижу дырочку на месте выпавшего молочного зуба.

Но было уже поздно – она прижалась к нему и жалобно прошептала:

– Возьмите меня.

– Взять вас? Куда?

От изумления он застыл в неподвижности.

– Ну, пожалуйста, – шептала она. – Умоляю вас, сделайте что положено. Не важно, если мне это не понравится, я этого никогда не ждала, мне всегда была ненавистна сама мысль об этом, но сейчас все не так. Сейчас я хочу, чтобы вы это сделали.

Розмари и сама была потрясена – она даже представить себе не могла, что способна произнести такое. В сущности, она повторяла вычитанные из книг слова, за которыми скрывалось то, о чем она грезила, что видела в снах все десять лет, проведенные в монастырской школе. Вдруг ей пришло в голову, что сейчас она исполняет одну из своих самых значительных ролей, и она с новой страстью окунулась в нее.

– Это должно быть совершенно не так, – задумчиво произнес Дик. – Наверное, все дело в шампанском. Давайте по возможности забудем об этом.

– О нет! Сейчас. Я хочу, чтобы вы сделали это прямо сейчас. Возьмите меня, научите, я вся ваша и хочу быть вашей.

– А вы не подумали как минимум о том, какую боль это причинит Николь?

– Она ничего не узнает, к ней это не имеет никакого отношения.

– Во-вторых, – мягко продолжил он, – есть еще кое-что, о чем вы забыли: я люблю Николь.

– Но ведь можно любить не только одного человека, разве не так? Я люблю маму и люблю вас… даже больше. Теперь – вас больше.

– …И еще одно: сейчас вы вовсе не влюблены в меня, но что, если влюбитесь… после? Это могло бы сильно осложнить вашу жизнь в самом ее начале.

– Нет, обещаю, мы больше никогда не увидимся. Я вызову маму, и мы тотчас уедем в Америку.

Воспоминание о ее юной непосредственности и свежести ее губ было еще слишком живо, чтобы согласиться на подобную жертву. Дик сменил тон:

– Просто сейчас вы находитесь под воздействием настроения.

– О, прошу вас! Мне все равно, даже если случится ребенок. Съезжу в Мексику, как одна актриса с нашей студии. Это совершенно не похоже на то, что я себе представляла раньше, – мне всегда было противно, когда меня целовали всерьез. – Он понял, что она все еще надеется. – У некоторых были такие огромные зубы. Но вы – совсем другое дело, вы прекрасны. Я хочу, чтобы вы это сделали.

– Полагаю, вы думаете, что существуют особого рода поцелуи, и хотите, чтобы я именно так вас поцеловал?

– Ах, не надо меня дразнить, я не ребенок. Знаю, что вы в меня вовсе не влюблены. – Она вдруг сконфуженно запнулась. – На это я и не рассчитывала. Должно быть, я кажусь вам пустышкой.

– Вздор. Но вы кажетесь мне слишком юной, – сказал Дик и мысленно добавил: «Вас слишком многому надо было бы еще учить».

Розмари ждала, взволнованно дыша, и он закончил:

– В любом случае мы устроены так, что это не происходит по чужому желанию.

Разочарованная, она в замешательстве опустила голову, а Дик машинально произнес:

– Давайте просто… – и тут же осекся. Подведя к кровати, он усадил ее и сел рядом. Розмари плакала. Дик неожиданно смутился, но причиной тому были отнюдь не этические соображения – невозможность поступить иначе была совершенно очевидна, – просто смутился, и на миг его обычное обаяние, его гибкое умение в любых обстоятельствах сохранять несокрушимое душевное равновесие оставили его.

– Я знала, что вы не согласитесь, – всхлипнула Розмари. – Это просто была жалкая попытка.

Он встал.

– Доброй ночи, дитя мое. Мне очень жаль. Давайте вычеркнем это из памяти. – Словно лечащий врач больному, он добавил несколько пустых слов утешения на сон грядущий: – Вас многие еще будут любить, и когда вы полюбите сами, порадуетесь тому, что свою первую любовь встретили нетронутой, в том числе и эмоционально. Звучит немного старомодно, наверное?

Он сделал шаг к двери, а она подняла голову и посмотрела ему вслед, не имея ни малейшего представления о том, что творится у него в голове; словно в замедленной съемке, она видела, как он делает еще один шаг, оборачивается, глядит на нее; на миг ей захотелось вскочить, схватить, удержать его, прикоснуться к его губам, ушам, вороту пиджака, обвиться вокруг него, вобрать в себя, но его рука уже легла на дверную ручку. Розмари сдалась и откинулась на спину. Когда дверь закрылась, она встала, подошла к зеркалу и, все еще хлюпая носом, стала расчесывать волосы. Сто пятьдесят движений щеткой в одну сторону, потом еще сто пятьдесят – в другую, как положено. Когда одна рука затекла, она переложила щетку в другую и продолжила водить ею по волосам…

XVI

Она проснулась отрезвленная и пристыженная. Отражение собственной красоты в зеркале не придало ей уверенности, а лишь всколыхнуло вчерашнюю боль, не помогло и пересланное ей матерью письмо от молодого человека, чьей гостьей она была на прошлогоднем студенческом балу в Йеле, в котором он сообщал о своем приезде в Париж, – все это казалось сейчас бесконечно далеким. Она вышла из комнаты, предвидя неизбежную встречу с Дайверами как вдвойне тяжкое сегодня бремя. Однако никто не смог бы разглядеть ее состояния под защитной оболочкой, такой же непроницаемой, как у Николь, когда они совместно отправились за покупками. Тем не менее утешением для нее прозвучало замечание Николь, вскользь брошенное в адрес чрезмерно разнервничавшейся продавщицы: «Большинство людей думают, что все вокруг относятся к ним с гораздо большим интересом, чем есть на самом деле, – они считают, что поток чужих мнений о них, разделяясь, непременно проходит под одной из двух арок: либо одобрения, либо осуждения». Вероятно, еще вчера у Розмари с ее экспансивностью подобная реплика вызвала бы возмущение, но сегодня в стремлении умалить значение случившегося накануне она охотно согласилась с ней. Ее восхищали красота и мудрость Николь, и впервые в жизни она испытывала ревность. Накануне ее отъезда из отеля Госса мать небрежным тоном, в который, как хорошо знала Розмари, та упаковывала свои самые значимые суждения, назвала Николь выдающейся красавицей, явно подразумевая, что дочь таковой не является. Это не задело Розмари, которой лишь недавно было позволено осознать собственную привлекательность, так что она казалась ей не совсем врожденной, а скорее благоприобретенной – как знание французского. Однако сейчас, сидя в такси, она украдкой поглядывала на Николь, сравнивая себя с ней. У Николь было все, что требуется для романтической любви, – красивая фигура, нежный рот, иногда плотно сжатый, иногда призывно полуоткрытый навстречу миру. Красавицей Николь была с детства, красавицей останется всегда, даже когда ее постаревшая кожа плотно обтянет высокие скулы, – совершенство строения лица никуда не исчезнет. Прежде, будучи белокожей блондинкой, она являла образец саксонской красоты, теперь, когда ее волосы потемнели по сравнению с обрамлявшим юное лицо восхитительным светлым облаком, стала еще красивей.

На улице Сен-Пэр Розмари вдруг указала на здание, мимо которого они проезжали.

– А здесь мы жили, – сказала она.

– Забавно. Когда мне было двенадцать лет, мы с мамой и Бейби провели одну зиму вон там. – Николь кивнула в сторону отеля, стоявшего напротив, на другой стороне улицы. Два закопченных фасада – два серых эха их детства – перекликаясь, смотрели друг на друга.

– Мы тогда только что построили дом в Лейк-Форесте и таким образом экономили, – продолжала Николь. – Во всяком случае, мы с Бейби и нашей гувернанткой экономили, а мама путешествовала.

– Нам тоже приходилось экономить, – сказала Розмари, догадываясь, что смысл в это слово они вкладывают разный.

– Мама всегда деликатно называла его «маленьким» отелем, чтобы не сказать прямо: «дешевый». – Николь коротко рассмеялась своим чарующим смехом. – Если кто-нибудь из шикарных знакомых интересовался нашим адресом, мы, вместо того чтобы признаться – «живем в хулиганском районе, в затрапезной дыре, где хорошо если вода течет из-под крана», отвечали: «Мы живем в маленьком отеле», давая понять, будто большие для нас слишком шумны и вульгарны. Разумеется, знакомые все прекрасно понимали и откровенно судачили об этом между собой, но мама всегда утверждала, что в Европе так принято. И ей ли было не знать: она родилась в Германии, но ее мать была американкой, мама выросла в Чикаго и была в большей степени американкой, нежели европейкой.

Через две минуты им предстояло встретиться с остальными, и Розмари постаралась взять себя в руки, когда они выходили из такси на улице Гинеме, напротив Люксембургского сада. Они собрались на обед у Нортов в их уже опустевшей квартире, под окнами которой зеленели пышные кроны деревьев. Этот день показался Розмари совершенно не похожим на предыдущий: очутившись лицом к лицу, они с Диком лишь мимолетно задели друг друга взглядами, словно птицы крыльями на лету. Но после этого все стало прекрасно: она поняла, что он уже начинает влюбляться в нее, и теплая живительная волна радости растеклась по ее телу. Спокойная, ясная уверенность укрепилась и песней зазвучала внутри. Розмари почти не смотрела на Дика, но знала: теперь все хорошо.

После обеда Дайверы, Норты и Розмари отправились в студию «Франко-американ филмз», где к ним присоединился Коллис Клей, ее нью-хейвенский кавалер, о встрече с которым она договорилась по телефону заранее. Он был родом из Джорджии и отличался тем правильным, даже шаблонным складом ума, какой свойствен многим южанам, получившим образование на Севере. Минувшей зимой он казался ей привлекательным, тогда, в машине, которая везла их из Нью-Хейвена в Нью-Йорк, они всю дорогу держались за руки; теперь он для нее просто не существовал.

В просмотровом зале она села между Коллисом Клеем и Диком; пока киномеханик вставлял бобину в проектор, администратор суетился вокруг Розмари, щеголяя своим якобы новейшим американским сленгом. Когда пленку заело, он бросил механику: «Да, парень, бананов у тебя сегодня действительно нет». Потом свет погас, раздался щелчок, привычное шуршание пленки, и наконец они остались с Диком наедине. В полутьме они посмотрели друг на друга.

– Розмари, дорогая, – тихо пробормотал он. Они коснулись друг друга плечами. В конце ряда заерзала, устраиваясь поудобней, Николь, Эйб судорожно закашлялся и высморкал нос, потом все угомонились, фильм начался.

И вот на экране она, вчерашняя школьница с застывшими, как у греческой терракотовой статуэтки, волнами волос, струящихся по спине; она, такая юная и наивная, плод любовных материнских забот; она – само воплощение незрелости нации, новый кукольный стереотип для ее вожделеющего духа. Розмари припомнила, какой чистой и обновленной чувствовала себя тогда, под освежающим новеньким шелком этого платья.

Папина дочка. Храбрая кроха, которой пришлось несладко? Ооо-ооох ты моя милая малышка, сладкая моя пташка – не слишком ли сладкая? Перед ее крошечным кулачком откатывались вспять силы похоти и разврата; да что там, останавливалась сама поступь судьбы; миновало неминуемое, благоразумно отступали логика и диалектика. Забыв о ждущей дома грязной посуде, женщины в зале плакали навзрыд, да и в самой картине одна дама рыдала так много, что едва не затмила Розмари. Она лила слезы во всех декорациях, стоивших целое состояние, – в интерьере столовой, обставленной мебелью в стиле Дункана Файфа, в аэропорту, во время парусной регаты, из которой в фильм вошло всего два кадра, в метро и, наконец, в туалетной комнате. И все-таки победа осталась за Розмари. Сила ее характера, ее отвага и стойкость сокрушали пошлость этого мира, и на лице, еще не превратившемся в подобие маски, отчетливо прочитывалось, каких усилий стоила ей эта борьба, но в то же время лицо это было столь трогательным, что зрители время от времени не могли сдержать эмоций. Картина шла с одним перерывом; когда зажгли свет и стихли аплодисменты, Дик искренне произнес:

– Я просто потрясен. Вам предстоит быть одной из лучших актрис нашего времени.

Показ продолжился. Настали лучшие времена, но слащавая сцена состоявшегося наконец воссоединения Розмари с родителем была окутана таким явным флером отцовского комплекса, что ее порочная сентиментальность заставила Дика внутренне поежиться от лица всего племени психологов. Экран погас, зажегся свет – и вот долгожданная минута.

– Я устроила еще кое-что, – объявила Розмари. – Пробу для Дика.

– Что?!

– Кинопробу, прямо сейчас.

Наступила мертвая тишина. Потом кто-то из Нортов сдавленно хихикнул. Розмари наблюдала за Диком и по выражению его по-ирландски богатого мимикой лица видела, как до него доходит смысл сказанного ею; одновременно она начала понимать, что неудачно выложила козырь, хотя пока не догадывалась, что и сама карта не была козырной.

– Я не желаю участвовать ни в каких пробах, – произнес Дик сурово, но, оценив ситуацию в целом, добавил мягче: – Розмари, я в недоумении. Кино – отличная карьера для женщины, но – боже милостивый! – я для съемок не гожусь. Я старый книжный червь, обитающий за глухой стеной частной жизни.

Николь и Мэри стали шутливо уговаривать его не упускать свой шанс; они подзуживали его, хотя были, похоже, немного разочарованы тем, что их в пробах участвовать не пригласили. Но Дик закрыл тему, переведя разговор на актеров, о которых высказался довольно саркастически.

– Самую зоркую стражу ставят у ворот, которые никуда не ведут, – сказал он. – Быть может, потому, что пустота слишком постыдна, чтобы выставлять ее напоказ.

Со студии Розмари, Дик и Коллис Клей возвращались в одном такси – они решили завезти Клея в гостиницу, после чего должны были отправиться на чаепитие, от которого Николь отказалась, так же как и Норты, сославшиеся на необходимость закончить какие-то дела, оставленные Эйбом напоследок.

– Я думала, – укоризненно сказала Розмари, – если проба окажется удачной, я смогу взять пленку с собой в Калифорнию, показать ее там, и тогда вы бы приехали ко мне и стали моим партнером в новом фильме.

Дик был ошеломлен.

– Мне это чертовски лестно, – ответил он, – но я предпочитаю смотреть на вас. Вы были в сегодняшнем фильме едва ли не самым прелестным персонажем, какой я видел в кино.

– Великолепная картина, – подхватил Коллис. – Я смотрел ее в четвертый раз и знаю одного парня в Нью-Хейвене, который видел ее раз десять, однажды ему даже пришлось поехать в Хартфорд, чтобы ее посмотреть. А когда я привез Розмари в Нью-Хейвен, он так оробел, что не решился с ней познакомиться. Можете себе представить? Эта девчушка разит наповал.

Дик и Розмари переглянулись, им хотелось поскорее остаться наедине, но Коллис этого не понял.

– Давайте я высажу вас там, где вам нужно, а потом поеду к себе в «Лютецию», – предложил он.

– Нет уж, лучше мы вас завезем, – возразил Дик.

– Да мне это по дороге, никаких хлопот.

– Думаю, все же будет лучше, если мы вас завезем.

– Но… – начал было Коллис, но тут до него наконец дошло, и он принялся договариваться с Розмари о следующей встрече.

В конце концов они избавились от несущественного, но назойливого присутствия третьего лишнего. Машина неожиданно – и обидно скоро – остановилась перед указанным водителю местом назначения. Дик глубоко вздохнул.

– Ну что, пошли?

– Мне все равно, – ответила Розмари. – Я буду делать все, что вы скажете.

Он поразмыслил.

– Видимо, я все же должен пойти – хозяйка дома хочет купить несколько картин моего приятеля, а ему очень нужны деньги.

Розмари пригладила слегка растрепавшиеся волосы.

– Зайдем всего минут на пять, – решил Дик. – Не думаю, что эти люди вам понравятся.

Наверное, какие-нибудь скучные серые людишки, или грубияны и пьяницы, или надоедливые зануды, или еще кто-нибудь из тех, кого Дайверы обычно избегают, подумала Розмари, но к тому, что ей предстояло увидеть на самом деле, оказалась совершенно не готова.

XVII

Основой этого дома был каркас дворца кардинала де Ретца на улице Месье, однако, едва войдя, Розмари увидела, что внутри дома не осталось ничего не только от прошлого, но и от того настоящего, какое было ей знакомо. Внутри кирпичной кладки теперь заключалось скорее будущее; интерьер поражал, как электрический разряд, и было своего рода извращенным испытанием для нервов – вроде овсянки с гашишем на завтрак – переступить этот, с позволения сказать, порог и очутиться в длинном сизо-стальном зале, украшенном позолотой и серебром, а также мириадами зеркал, развешанных под всевозможными причудливыми углами. Эффект нельзя было сравнить ни с чем из представленного на Выставке декоративного искусства, потому что здесь люди находились внутри, а не перед инсталляцией. У Розмари возникло смутное ощущение фальши и экзальтации, словно она очутилась на сцене, и ей показалось, что все вокруг чувствуют то же самое.

В зале находилось человек тридцать, преимущественно женщины – все словно созданные по образу и подобию героинь Луизы М. Олкотт или мадам де Сегюр; и вели они себя на этой сцене с той осмотрительностью и педантичностью, с какой человеческая рука подбирает острые осколки разбитого стекла. Ни о ком-либо из гостей в отдельности, ни обо всех вместе нельзя было сказать, что они чувствуют себя по-хозяйски уверенно в этой обстановке, как законный владелец произведения искусства, каким бы эзотерическим оно ни было; никто, судя по всему, не понимал, какой смысл несет в себе эта обстановка, ибо она, будучи чем угодно, только не комнатой жилого дома, относилась к некой иной реальности; находиться в ней было так же трудно, как подниматься по крутому, зеркально отполированному движущемуся пандусу, поэтому и требовалась осторожность, с какой рука собирает осколки, – она-то и определяла поведение большинства присутствовавших.

Они делились на два «класса». Американцы и англичане, которые всю весну и все лето предавались разгулу, из-за чего теперь любое их действие несло на себе явный отпечаток неуравновешенности. Они могли часами пребывать в состоянии летаргического полузабытья, а потом вдруг взорваться немотивированной ссорой, истерикой или поддаться какому-нибудь неожиданному соблазну. Другой класс, который можно было бы назвать эксплуататорским, паразитирующим, состоял из людей трезвых и серьезных, имеющих цель в жизни и не расположенных растрачивать время на глупости. Эти в здешнем интерьере держались более уверенно, и если позволительно было говорить о какой-то атмосфере помимо той, что определялась экстравагантным новаторством освещения этой квартиры, то создавали ее именно они.

Это франкенштейново чудовище моментально заглотало Дика и Розмари, развело их в разные стороны, и Розмари, вдруг услышав собственный неестественно высокий голос, почувствовала себя маленькой лицедейкой. Ей нестерпимо захотелось, чтобы появился режиссер. Впрочем, все вокруг так суетливо и притворно хлопали крыльями, что она не казалась себе неуместней других. Кроме прочего, помогла профессиональная выучка, и после серии полувоенных маневров – кругом, налево, направо, шагом марш – она очутилась в обществе симпатичной стройной девушки, лицом напоминавшей миловидного мальчика, хотя на самом деле ее внимание было приковано к разговору, происходившему на лестничной конструкции из артиллерийского металла, располагавшейся неподалеку от них.

Там сидела троица молодых женщин. Все они были высокими, стройными, с прическами как у манекенов, и эти манекенные головки грациозно покачивались над туловищами, облаченными в сшитые на заказ костюмы, напоминая то ли цветы на длинных стеблях, то ли капюшоны кобр.

– О, они устраивают отличные представления на своих приемах, – говорила одна из них грудным голосом. – Быть может, лучшие в Париже, я буду последней, кто станет это отрицать. Но в то же время… – Она вздохнула. – Эти его фразочки вроде «изъеденные мышами старожилы»… Один раз это смешно, второй – уже нет.

– Я вообще предпочитаю людей, чья жизнь не выглядит такой безупречно гладкой, – подхватила вторая. – А ее я и вовсе не люблю.

– А у меня ни они, ни их окружение никогда не вызывали восторга. Взять хоть этого вечно налитого до краев мистера Норта.

– О нем и речи нет, – сказала первая. – Но признайте, что особа, о которой мы говорим, умеет показать себя самым очаровательным существом на свете.

Только тут Розмари догадалась, что речь идет о Дайверах, и напряглась от негодования. Однако ее собеседница, ни дать ни взять рекламная модель – блестящие синие глаза, румяные щеки, темно-серый костюм с накрахмаленной голубой блузкой, – удвоила усилия, чтобы удержать внимание Розмари. Она отчаянно старалась отмести в сторону все, что их разделяло, чтобы Розмари разглядела ее во всей красе, но когда между ними осталась лишь легкая зыбкая вуаль шутливости, в которую рядилась девушка, у Розмари то, что она увидела, вызвало неприязнь.

– Давайте пообедаем или поужинаем вместе завтра или послезавтра, – наседала девица.

Розмари огляделась в поисках Дика и заметила его в обществе хозяйки, с которой он что-то обсуждал с самого момента их прихода. Их глаза встретились, он слегка кивнул, и три кобры моментально засекли это; их длинные шеи вытянулись в ее сторону, и дамы уставились на нее откровенно неодобрительно. Она ответила им дерзким взглядом, давая понять, что слышала, о чем они говорили, после чего отделалась от своей назойливой визави, попрощавшись с ней вежливо, но сдержанно – этому она научилась у Дика, – и направилась к нему. Хозяйка – еще одна высокая богатая американка, беззаботно жирующая на национальном процветании, – засыпа́ла Дика вопросами об отеле Госса, куда, судя по всему, собиралась отправиться, и упорно не желала замечать отсутствия у собеседника расположенности к разговору. Присутствие Розмари напомнило ей об обязанностях хозяйки, и, окинув гостью взглядом, она спросила:

– Познакомились ли вы с кем-нибудь занятным, например, с мистером… – Ее глаза заметались в поисках кого-нибудь, кто, с ее точки зрения, мог представлять интерес для Розмари, но Дик сказал, что им пора идти, и они тотчас ушли, переступив узкий порог будущего в обратном направлении и вмиг оказавшись перед каменным фасадом прошлого.

– Ну как, это было ужасно? – спросил Дик.

– Ужасно, – послушным эхом отозвалась она.

– Розмари?

– Что? – пробормотала она испуганным голосом.

– Я очень сожалею.

Она содрогнулась от горестных рыданий и сквозь всхлипы, запинаясь, спросила:

– У вас есть носовой платок?

Однако плакать было некогда, и влюбленные, очутившись в такси, жадно припали друг к другу, не теряя быстротекущих минут, пока за окнами увядали молочно-зеленоватые сумерки и сквозь пелену тихо моросившего дождя разгорались огненно-красные, неоново-голубые и призрачно-зеленые огни вывесок. Было около шести вечера, на улицах царило оживление, из окон многочисленных бистро лился свет; когда они поворачивали на север, мимо проплыла площадь Согласия во всем своем розовом великолепии.

Наконец, оторвавшись друг от друга, они впились друг в друга взглядами, шепча имена как заклинания. Два имени витали в воздухе, замирая медленней, чем другие слова, другие имена, чем музыка, звучавшая в душе.

– Не знаю, что на меня вчера нашло, – сказала Розмари. – Наверное, это из-за бокала шампанского. Я никогда прежде ничего подобного себе не позволяла.

– Вы просто сказали, что любите меня.

– Я и вправду вас люблю – с этим ничего не поделать. – Тут пришел момент поплакать, и Розмари всплакнула, уткнувшись в носовой платок.

– Боюсь, я тоже влюбился, – сказал Дик. – И это не самое лучшее, что могло произойти.

И снова в воздух воспарили их имена, и словно бы от толчка машины их снова бросило друг другу в объятия. Ее грудь распласталась, прижатая к его груди, и губы, слившись с его губами, ощутили новую, ранее неведомую теплоту. С почти болезненным облегчением они, обо всем забыв, перестали видеть что бы то ни было вокруг – лишь искали друг друга, бурно дыша. Их обволокла ласковая серая пелена легкого похмелья усталости, когда нервы, ослабев подобно фортепьянным струнам после взятого аккорда, еще вибрируют и поскрипывают, как плетеное кресло. Нервы, такие нежные и обнаженные, неизбежно смыкаются, когда смыкаются губы и грудь прижимается к груди…

Они пребывали в той счастливой поре любви, когда влюбленные преисполнены прекрасных, головокружительных иллюзий друг о друге, когда единение происходит на такой высоте, где любые другие человеческие отношения не имеют никакого значения и кажется, будто они вознеслись на эту высоту в исключительном целомудрии, будто вместе их свела лишь цепь чистых случайностей, но случайностей этих столько, что в конце концов невозможно не признать: они предназначены друг другу и пришли с чистым сердцем по пути, коим не ходят праздно-любопытствующие и таящие секреты.

Однако для Дика этот отрезок пути был коротким; поворот открылся прежде, чем они достигли отеля.

– У нас ничего не получится, – сказал он с нарастающим чувством паники. – Я в вас влюблен, но это не меняет того, что я сказал вчера вечером.

– Теперь это не имеет значения, – ответила она. – Мне просто нужно было, чтобы вы меня полюбили, и если вы меня любите, то все хорошо.

– К несчастью, люблю. Но Николь ничего не должна узнать и даже смутно заподозрить. Мы с ней и дальше должны жить вместе. В каком-то смысле это даже важнее, чем просто хотеть жить дальше.

– Поцелуйте меня еще раз.

Он поцеловал, но был уже далеко.

– Николь не должна страдать, она любит меня, и я люблю ее. Вы ведь понимаете.

Она понимала – такие вещи она понимала отлично: людям нельзя причинять боль. Она знала, что Дайверы любят друг друга, и с самого начала принимала это как данность. Однако почему-то ей казалось, что отношения между ними довольно спокойные, скорее напоминающие ее любовь к матери. Когда люди так щедро отдают себя окружающим, не значит ли это, что они недостаточно близки между собой?

– И это настоящая любовь, – сказал Дик, словно прочитав ее мысли. – Деятельная любовь. Едва ли я смогу вам это объяснить – слишком сложно. Из-за нее и случилась та дурацкая дуэль.

– Откуда вы знаете о дуэли? Мне казалось, мы надежно хранили от вас этот секрет.

– Вы полагаете, Эйб способен хранить секреты? – с язвительной иронией спросил он. – Безопасней объявить о своей тайне по радио или написать в таблоиде, чем доверить ее человеку, выпивающему больше трех-четырех стаканов в день.

Не отрываясь от него, она согласно рассмеялась.

– У меня сложные отношения с Николь. Она не очень сильный человек – кажется сильной, но это не так. И это создает массу трудностей.

– О, давайте не будем об этом сейчас! Сейчас – просто целуйте меня, любите меня. А о том, что я вас люблю, я никогда не позволю Николь догадаться.

– Милая моя.

Когда они подошли к отелю, Розмари, немного отстав, с обожанием любовалась им. Он шел легкой энергичной походкой, словно, завершив одни великие деяния, спешил перейти к другим. Вдохновитель дружеских веселий, попечитель изощренных удовольствий. Его шляпа была шедевром шляпного искусства, в одной руке тяжелая трость, в другой – желтые перчатки. Розмари думала о том, как восхитительно все они проведут нынешний вечер благодаря ему.

Наверх они поднимались пешком – пять лестничных пролетов. На первой площадке остановились и поцеловались; на каждой следующей Розмари делалась все более настороженной. Не дойдя до двух последних, она задержалась в последний раз для короткого прощального поцелуя. Однако, уступив его настойчивости, снова спустилась с ним на один пролет, после чего они уже без остановок поднялись на свой этаж. Здесь, протянув руки поверх перил, они коснулись друг друга кончиками пальцев и наконец расстались. Дик пошел обратно вниз, чтобы сделать какие-то распоряжения на вечер, а Розмари побежала к себе писать письмо матери; ее мучили угрызения совести, потому что она совсем не скучала по родительнице.

XVIII

Хотя в глубине души Дайверы были равнодушны к модным веяниям светской жизни, острое чутье не позволяло им отвергать ее современный ритм – устраивавшиеся Диком приемы всегда изобиловали развлечениями, и тем ценнее казалась возможность вдохнуть глоток свежего вечернего воздуха в перерывах между ними.

В тот раз вечеринка развивалась со стремительностью комедийного фарса. Сначала их было двенадцать человек, потом стало шестнадцать, потом они, разделившись на квартеты, расселись по машинам, чтобы совершить молниеносную одиссею по Парижу. Все было предусмотрено заранее. На разных этапах пути к ним, словно по волшебству, присоединялись некие знатоки, почти профессиональные гиды, потом их сменяли другие, так что свежесть впечатлений, казалось, была обеспечена на весь вечер. Розмари оценила, насколько это отличалось от любого голливудского сборища, независимо от его статуса и размаха. Одним из многочисленных развлечений стала прогулка в авто персидского шаха. Где, каким подкупом удалось Дику раздобыть это средство передвижения, никого не интересовало. Розмари восприняла это просто как еще одну грань волшебства, вот уже два года осенявшего ее жизнь. Автомобиль был построен в Америке и имел особое шасси. Диски колес у него были серебряными, радиатор тоже. Интерьер украшали бесчисленные фальшивые бриллианты, которые придворному ювелиру предстояло заменить на настоящие через неделю, по доставке машины в Тегеран. В задней части салона имелось только одно кресло – кто же имеет право сидеть в присутствии шаха? – его все занимали по очереди, остальные ехали, устроившись на полу, покрытом куньим мехом.

Но главным действующим лицом неизменно оставался Дик. Розмари мысленно заверила мать, чей образ всегда незримо витал рядом, что никогда, никогда еще не встречала человека настолько обаятельного, настолько неотразимого, как Дик в тот вечер. Она сравнивала его с двумя англичанами, которых Эйб добросовестно именовал «майором Хенджестом и мистером Хорса», с наследником какого-то скандинавского престола и писателем, только что вернувшимся из России, с бесшабашным и остроумным Эйбом, с Коллисом Клеем, в какой-то момент присоединившимся к ним и уже не отстававшим, и убеждалась: никто сравнения не выдерживает. Бескорыстный энтузиазм, с каким он вкладывал себя в это представление, восхищал ее, а его умение расшевелить самых разных людей, даже совсем инертных, способных взбодриться лишь от постороннего внимания, как пехотный батальон от вида походной кухни, выглядело столь непринужденным, почти незаметным, что Дику хватало душевной энергии еще и на то, чтобы одаривать ею каждого в отдельности.

…Позднее Розмари вспоминала самые счастливые моменты того вечера. Первый – когда они с Диком танцевали, бесплотно паря, как в чудесном сне, и ей самой казалось, будто ее красота ярко сверкает на фоне его высокой сильной фигуры, – он вел ее с такой ласковой бережностью, словно демонстрировал полусотне зрителей восхитительный букет или образец бесценной ткани. В какой-то миг они даже перестали танцевать, просто стояли, прижавшись друг к другу. А под утро оказались наедине где-то среди вороха чужих шляп, накидок и шалей, и ее податливое влажное юное тело под уже увядшим платьем надолго прильнуло к нему…

Хохотала же она больше всего потом, уже в предрассветных сумерках, когда шестеро из них, лучшие из лучших, самые стойкие и благородные реликты вечеринки, в вестибюле отеля «Ритц» втолковывали ночному портье, что ждущий за дверью генерал Першинг требует икры и шампанского. «Он не потерпит никакого промедления. В его распоряжении весь армейский арсенал и личный состав». Невесть откуда появившиеся официанты лихорадочно забегали, здесь же, в вестибюле, был моментально накрыт стол, и генерал Першинг в лице Эйба торжественно проследовал к нему сквозь строй своих спутников, которые, вытянувшись по стойке «смирно», приветствовали его, невнятно бормоча кто что помнил из военных песен. Обиженные подобной выходкой официанты явно утратили рвение, и тогда шутники устроили для них западню, соорудив из всей имевшейся в вестибюле мебели фантастическую конструкцию, напоминавшую одну из причудливых мультяшных «машин Руба Голдберга». Глядя на нее, Эйб с сомнением покачал головой и произнес:

– Может, лучше украсть музыкальную пилу и…

– Ну, хватит, – перебила его Мэри. – Когда Эйб начинает фантазировать, это значит, что пора заканчивать. – Озабоченно повернувшись к Розмари, она вполголоса пояснила: – Мне нужно увезти его домой. Гаврский поезд отбывает в одиннадцать. Очень важно, чтобы Эйб не опоздал на пароход, я чувствую, что все наше будущее зависит от этого, но когда о чем-нибудь прошу его я, он все делает точно наоборот.

– Давайте я попробую его уговорить, – предложила Розмари.

– Вы? – с сомнением спросила Мэри. – Ну что ж, может, вам и удастся.

В этот момент к Розмари подошел Дик.

– Мы с Николь едем домой и подумали – может, вы захотите поехать с нами?

В свете неверной зари лицо Розмари выглядело бледным и усталым. На щеках вместо дневного румянца лежали тусклые тени.

– Не могу, – ответила она. – Я обещала Мэри Норт остаться с ними, ей одной ни за что не дотащить Эйба до постели. Может, вы поможете?

– Разве вы не знаете, что в таких делах ничем помочь нельзя? – наставительно ответил Дик. – Будь Эйб моим соседом по студенческому общежитию, который впервые в жизни напился, другое дело. А теперь уже ничего не поделаешь.

– Ну, я все равно должна остаться. Он обещал поехать домой и лечь спать, если мы съездим с ним на рынок в Ле-Аль, – сказала она едва ли не вызывающе.

Дик легко коснулся губами ложбинки на сгибе ее локтя.

– Только не позволяйте Розмари возвращаться в отель одной! – обращаясь к Мэри, крикнула Николь, когда они отъезжали. – Мы отвечаем за нее перед ее матушкой.

…Вскоре Розмари, Норты, владелец фабрики звуковых механизмов для говорящих кукол из Ньюарка, вездесущий Коллис и тучный, пышно разодетый нефтяной магнат, индиец по имени Джордж Т. Хорспротекшн, уже ехали верхом на груженной морковью рыночной повозке. Морковная ботва сладко пахла землей, а Розмари сидела так высоко на морковной куче, что едва различала своих спутников в темноте между редко попадавшимися фонарями. Их голоса доносились издалека, будто это была отдельная от нее компания, занятая чем-то другим, – другим и не имеющим к ней никакого отношения, потому что она всей душой была с Диком, сожалела, что осталась с Нортами, и мечтала оказаться в отеле, знать, что он спит в комнате наискосок, а лучше всего – чтобы он был здесь, рядом, под теплым покровом струящейся с неба темноты.

– Не влезайте сюда, – крикнула она Коллису, – а то морковь обрушится!

Она взяла одну морковку и запустила ею в Эйба, который неподвижно, по-стариковски ссутулившись, сидел рядом с возницей…

Позже, когда совсем рассвело и над Сен-Сюльпис взмыли в воздух голуби, ее наконец везли домой, и все вдруг начали хохотать: их рассмешило то, что прохожим на улицах казалось, будто уже наступило яркое теплое утро, между тем как для них самих, конечно же, еще длилась предыдущая ночь.

«Ну вот я и отведала разгульной жизни, – думала Розмари. – Только без Дика это ничуть не весело».

Она смутно ощущала легкий привкус предательства, и это ее печалило, но тут внезапно в поле ее зрения попал какой-то движущийся предмет. Это был гигантский каштан в полном цвету, который везли на Елисейские Поля: он лежал, привязанный к грузовой платформе, и как будто колыхался от смеха – как красивый человек, оказавшийся в неприглядной позе, но все равно уверенный в том, что хорош собой. Завороженно глядя на него, Розмари вдруг представила себя таким вот каштаном, весело рассмеялась, и вмиг все снова стало прекрасно.

XIX

Гаврский поезд уходил с вокзала Сен-Лазар в одиннадцать часов утра. Эйб стоял один под закопченным стеклянным дебаркадером, реликтом семидесятых – эры Хрустального дворца. Руки того землистого оттенка, который придает коже только долгий беспробудный кутеж, он держал в карманах, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Было видно, что волосы на его непокрытой голове зачесаны назад только сверху, нижние торчали как попало. Не прошло и двух недель, а в нем уже трудно было узнать атлета-пловца с пляжа отеля Госса.

Он пришел рано и смотрел по сторонам, поводя лишь глазами; любое иное движение потребовало бы напряжения нервов, которые ему сейчас явно не повиновались. Мимо провезли багаж в новомодных чемоданах, за ним проследовали его хозяева и, вероятно, будущие попутчики Эйба – низкорослые смуглые человечки, перекликавшиеся пронзительными гортанными голосами.

В тот момент, когда Эйб, нащупав в кармане влажный комок смятых тысячефранковых бумажек, размышлял, успеет ли он выпить напоследок в вокзальном буфете, на периферии его блуждающего взгляда возникла Николь, стоявшая на верхней площадке лестницы. Она выглядела сейчас такой, каким человек зачастую предстает перед еще не замеченным им наблюдателем: ее мимика выдавала нечто, обычно тщательно скрываемое. Она хмурилась, думая о детях, – не столько с умилением, сколько просто по-животному: как кошка, которая лапой сгребает в кучку своих котят.

Едва заметив Эйба, она сменила выражение лица; в унылом тусклом утреннем свете Эйб являл собой весьма печальное зрелище: угрюмая фигура с нездоровыми тенями вокруг глаз, проступавшими даже из-под его медного загара. Они сели на скамейку.

– Я пришла, потому что вы попросили меня об этом, – как бы в оправдание себе сказала Николь.

Эйб, похоже, уже забыл, зачем просил ее прийти, и Николь, довольная этим обстоятельством, принялась разглядывать идущих мимо пассажиров.

– Должно быть, это будет первая красавица вашего пароходного общества – вон та, которую провожает толпа мужчин. Вы понимаете, почему она купила это платье? – Речь Николь становилась все оживленней. – Понимаете, почему никто не купил бы его, кроме первой красотки океанского круиза? Понимаете? Нет? Эй, очнитесь же! Это платье со смыслом. Такая шикарная ткань несет в себе некую историю, и на пароходе наверняка найдется какой-нибудь одинокий путешественник, который захочет ее выслушать.

Она резко оборвала свой монолог, поняв, что говорит непривычно много, и приняла серьезный вид – Эйбу даже трудно было поверить, что она вообще о чем-то только что говорила. Он не без труда выпрямился и, по-прежнему сидя, постарался придать себе вид с достоинством стоя́щего человека.

– В день, когда вы возили меня на тот безумный бал – ну, помните, в День святой Женевьевы… – начал он.

– Помню. Было весело, правда?

– Мне – ничуть. Мне вообще невесело с вами на этот раз. Я устал от вас обоих, но это незаметно, потому что вы еще больше устали от меня – понимаете, что я имею в виду? Будь у меня побольше энтузиазма, я бы нашел себе новую компанию.

Бархатные перчатки Николь оказались вовсе не такими уж мягкими, когда она шлепнула ими по его руке.

– Эйб, очень глупо строить из себя грубияна. В любом случае вы на самом деле так не думаете. Не понимаю, почему вы вдруг на все махнули рукой?

Эйб обдумывал ответ, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не кашлять и не шмыгать носом.

– Полагаю, мне просто все надоело, и кроме того, пришлось слишком долго брести назад, чтобы попасть хоть куда-нибудь.

Мужчина зачастую умело разыгрывает перед женщиной беспомощное дитя, но роль почти никогда не удается, если он действительно чувствует себя беспомощным ребенком.

– Это не оправдание, – сухо ответила Николь.

С каждой минутой Эйбу становилось все хуже – ничего, кроме резких, нервозных замечаний, не приходило в голову. Николь решила, что с ее стороны самой правильной реакцией будет просто сидеть, уставившись перед собой и сложив руки на коленях. Какое-то время они так и сидели: каждый сам по себе, постепенно отдаляясь друг от друга, стараясь дышать только в том свободном пространстве, которое простиралось впереди, под тем клочком неба, который не был виден другому. В отличие от любовников они не имели общего прошлого; в отличие от супругов – общего будущего, тем не менее до сегодняшнего утра Эйб нравился Николь больше, чем кто бы то ни было, кроме Дика, а Эйб тяжко, с каким-то животным страхом многие годы любил ее.

– Я устал существовать в женских мирках, – произнес он неожиданно.

– Тогда почему бы вам не создать свой собственный мир?

– Устал от друзей, – продолжал он. – Окружать себя нужно только льстецами.

Николь мысленно поторапливала минутную стрелку вокзальных часов, но его вопрос все же настиг ее:

– Вы согласны со мной?

– Я – женщина, мое дело – соединять и скреплять.

– А мое – рвать и разбрасывать.

– Когда напиваетесь, вы рвете и разбрасываете только себя самого, – сказала она, на этот раз холодно, но с испугом и неуверенностью.

Вокзал наполнялся людьми, однако ни одного знакомого среди них не было. Минуту спустя ее взгляд упал на высокую девушку с соломенными волосами, уложенными шлемом, девушка опускала письма в почтовый ящик.

– Я должна поговорить вон с той девушкой. Эйб, да очнитесь же вы! Вот дурачок!

Эйб проводил ее безучастным взглядом. Обернувшись, девушка с некоторой опаской поздоровалась с Николь, и он припомнил, что встречал ее где-то в Париже. Воспользовавшись отсутствием Николь, он дал себе волю и тяжело закашлялся, отхаркиваясь в платок, потом громко высморкался. Становилось все жарче, и нижнее белье на нем взмокло от пота. У него так сильно дрожали руки, что прикурить он смог только с пятого раза; ему было совершенно необходимо пойти в буфет и выпить, но в этот момент вернулась Николь.

– Вот уж не ожидала, – сказала она с иронией. – Эта дама так зазывала меня в гости – и вдруг откровенно щелкнула по носу. Она смотрела на меня, как на прокаженную. – Нервный смешок Николь прозвучал как фортепьянная трель в верхнем регистре. – Вот и оказывай после этого любезность людям.

Справившись наконец с кашлем, Эйб заметил:

– Беда в том, что, когда ты трезв, тебе никого не хочется видеть, а когда пьян – никто не хочет видеть тебя.

– Это вы обо мне? – Николь снова рассмеялась; почему-то встреча с девушкой развеселила ее.

– Нет, о себе.

– Ну так и говорите только за себя. Я люблю, когда вокруг люди, много людей, люблю…

Тут она заметила Розмари и Мэри Норт, которые медленно шли по перрону, высматривая Эйба, и мгновенно бросилась к ним, радостно крича: «Эй, привет! Эй!», смеясь и размахивая пакетом с купленными для Эйба носовыми платками.

Они неловко стояли маленькой группой, подавленные гигантским присутствием Эйба, который возвышался наискосок от них подобно потерпевшему крушение галеону, но мощью фигуры торжествовал над собственной слабостью, привычкой потворствовать ей, ограниченностью и озлобленностью. Все три женщины ощущали величавое достоинство, которое он излучал, окруженный ореолом своих достижений, пусть даже незавершенных, кое у кого вызывавших сомнения и уже превзойденных другими. Но их пугала неистребимая сила его воли; некогда это была воля к жизни, теперь она превратилась в стремление к смерти.

Наконец прибыл Дик Дайвер, лучившийся ровным ясным светом, и три женщины с облегчением бросились к нему, готовые, как обезьянки, повиснуть у него на плечах, вспрыгнуть на тулью его элегантной шляпы или на золотой набалдашник трости. Теперь хоть на время они могли забыть об устроенном Эйбом спектакле грандиозной непристойности. Дик моментально оценил ситуацию и воспринял ее спокойно. Он извлек трех дам из недр озабоченности и переключил их внимание на вокзальную суету с ее маленькими чудесами. Неподалеку от них прощались друг с другом какие-то американцы, их голоса напоминали шум воды, льющейся в глубокую старую ванну. Здесь, на вокзале, с Парижем, оставшимся за спиной, они словно бы уже качались на океанской волне, вступив в процесс замещения, трансформации, собирания атомов в первичную молекулу новой нации.

Состоятельные американцы выходили из вокзала на перрон с откровенно новыми лицами – смышлеными и сосредоточенными, то были лица не мыслителей, но людей, отлично владеющих набором чужих расхожих мыслей. Если среди них вдруг попадалось английское лицо, его легко было опознать по проницательному и настороженному выражению. Когда на перроне собралось достаточно много американцев, первое впечатление безукоризненной правильности и окружавшая их аура денег начали блекнуть, превращаясь в неуловимую национальную дымку, затемнявшую взгляд как им самим, так и сторонним наблюдателям.

Вдруг Николь, схватив Дика за руку, крикнула: «Смотри!» Дик обернулся вовремя, чтобы стать свидетелем сцены, разыгравшейся через несколько секунд у третьего от них пульмановского вагона и нарушившей монотонный вокзальный гул. Молодая женщина с уложенными шлемом волосами, та самая, знакомая Николь, как-то странно, вбок, отскочила от мужчины, с которым разговаривала, лихорадочно сунула руку в сумочку – и в следующий миг два револьверных выстрела распороли спертый воздух над перроном. Одновременно прозвучал резкий паровозный гудок, и состав тронулся, моментально оттеснив на задний план необычное происшествие. Эйб, явно ничего не заметивший, помахал друзьям рукой из окна. Но прежде чем толпа сомкнулась, они увидели, что выстрелы достигли цели: человек, в которого стреляли, осел на землю.

Казалось, прошло сто лет, прежде чем поезд затормозил; Николь, Мэри и Розмари, отойдя в сторону, смотрели, как Дик пробивается сквозь толпу. Он вернулся минут через пять; к тому времени люди на перроне почтительно расступились, давая дорогу мужчине на носилках и побледневшей девушке, решительно шагавшей между двумя растерянными жандармами.

– Это Мария Уоллис, – торопливо сообщил Дик. – Человек, в которого она стреляла, – англичанин, его личность удалось установить с трудом, поскольку пуля пробила документы. – Подхваченные толпой, они поспешно удалялись от поезда. – Я смог выяснить, в какой полицейский участок ее везут, и еду туда…

– Но у нее сестра живет в Париже, – возразила Николь. – Почему бы не позвонить ей? Странно, что никто об этом не подумал. Она замужем за французом, который может сделать больше, чем мы.

Дик было остановился, но потом покачал головой и зашагал дальше.

– Постой! – крикнула ему вдогонку Николь. – Это же глупо – что ты сможешь там сделать, с твоим-то французским?

– По крайней мере прослежу, чтобы с ней не обошлись грубо.

– Ее все равно не отпустят, – решительно заверила его Николь. – Она ведь в самом деле стреляла. Самое лучшее, что можно сделать, – это позвонить прямо сейчас Лоре – у нее больше возможностей помочь сестре, чем у нас.

Дика это не убедило – к тому же ему хотелось покрасоваться перед Розмари.

– Ждите меня здесь, – твердо велела Николь и поспешила к телефонной будке.

– Когда Николь берет бразды правления в свои руки, – с ласковой иронией сказал Дик, – всем остается лишь повиноваться.

Они еще не виделись с Розмари тем утром и обменялись теперь взглядами, пытаясь воскресить вчерашние чувства. В первый момент обоим они показались нереальными, но постепенно тихий рокот любви начал возвращаться.

– Похоже, вы любите помогать всем, – заметила Розмари.

– Я только притворяюсь.

– Моя мама тоже старается всем помогать – но, конечно, у нее возможностей гораздо меньше, чем у вас. – Розмари вздохнула. – Иногда мне кажется, что я – самая большая эгоистка на свете.

Впервые ее упоминание о матери скорее раздражило, чем позабавило Дика. Ему хотелось избавиться от вечного присутствия ее матери, вывести их отношения с Розмари из детской, которую та никак не желала покинуть. Но он сознавал, что не имеет права дать волю этому порыву, – чем обернется увлечение Розмари, если он расслабится хоть на минуту? Не без тревоги он почувствовал, что их роман затухает; замереть на месте он не мог, он должен был либо развиваться, либо откатываться назад. Первый раз Дику пришло в голову, что руку на рычаге держит скорее она, а не он.

Прежде чем он успел принять какое-нибудь решение, вернулась Николь:

– Я дозвонилась до Лоры. Она еще ничего не знала; поначалу мне показалось, что она сейчас упадет в обморок, таким слабым стал у нее голос, но потом взяла себя в руки, голос снова окреп, и она сказала, что предчувствовала: нынешним утром должна случиться беда.

– Мария могла бы стать находкой для Дягилева, – вставил Дик тихим голосом, желая успокоить своих спутниц. – У нее редкое чутье на построение мизансцены, не говоря уж о ритме действия. Кто-нибудь из вас когда-либо видел, как поезд, отходя от перрона, заглушает звуки стрельбы?

Они затопали по лязгавшей широкой стальной лестнице.

– Мне жаль этого бедолагу, – сказала Николь. – И теперь понятно, почему она так странно со мной говорила: готовилась к военным действиям.

Николь рассмеялась, вслед за ней рассмеялась и Розмари, но обе были потрясены и очень надеялись, что Дик даст нравственную оценку случившемуся и им не придется делать это самим. Эта надежда была не вполне осознанной, особенно у Розмари, привыкшей к тому, что осколки подобных событий со свистом пролетали мимо ее головы. Но сегодня удар оказался слишком сильным и для нее. Однако Дик был совершенно выбит из колеи только что осознанным чувством, и это мешало ему перевести ситуацию в разряд развлечений, поэтому женщины, не получив желанной поддержки, ощутили легкую подавленность.

Вскоре после этого, словно ничего и не случилось, жизнь Дайверов и их друзей снова влилась в привычное русло парижских улиц.

Тем не менее случилось многое: отъезд Эйба и предстоящий тем же днем отъезд Мэри в Зальцбург означали конец их беззаботного пребывания в Париже. А возможно, конец ему положили именно выстрелы, явившиеся развязкой бог знает какой темной истории. Эти выстрелы проникли в их жизнь эхом насилия, которое неотступно звучало в каждом из них, когда они, выйдя на привокзальную площадь и ожидая такси, услышали комментарий двух носильщиков к недавнему событию:

– Tu as vu le revolver? Il était très petit, vraie – un jouet.

– Mais, assez puissant! – резонно ответил другой носильщик. – Tu as vu sa chemise? Assez de sang pour se croire à la guerre[30].

XX

Над площадью скопившиеся в воздухе выхлопные газы медленно спекались на июльском солнце в густое облако. Жара была невыносимой и не несла в себе обещания прохлады, как бывает в деревне, а предлагала лишь дороги, задыхающиеся в подобии всеобщей астмы. Во время обеда на открытой террасе напротив Люксембургского сада у Розмари пришли месячные, она чувствовала себя вялой, раздраженной и усталой – предвестием этому было и недавнее обвинение себя в эгоизме там, на вокзале.

Не подозревая резкой перемены в ее настроении, Дик был глубоко подавлен, все больше погружался в себя, все меньше обращал внимание на происходившее вокруг и все хуже держался на донной волне воображения, откуда обычно черпал свои суждения.

После того как итальянский учитель пения, присоединившийся к ним за кофе, увез Мэри Норт на вокзал, Розмари тоже встала, собираясь ехать на студию, где ей была назначена некая «деловая встреча».

– Да, кстати, – попросила она, – если Коллис Клей, ну, тот парень-южанин, еще застанет вас здесь, пожалуйста, скажите ему, что я больше не могла ждать, пусть позвонит мне завтра.

Из-за неприятных событий последних часов в ней притупилась чуткость, и она позволила себе детскую капризность в тоне, что напомнило Дайверам о собственных детях; уже в следующий момент она оказалась наказана.

– Вам лучше обратиться с этой просьбой к официанту, – сказала Николь строгим голосом без всякого выражения. – Мы уже уходим.

Розмари все поняла и ничуть не обиделась.

– Да бог с ним, – ответила она. – До свидания, мои дорогие.

Дик попросил принести счет, и в ожидании его Дайверы расслабились, рассеянно покусывая зубочистки.

– Ну что ж… – произнесли они одновременно.

На миг грустная тень скользнула по лицу Николь, она промелькнула так быстро, что только Дик мог ее заметить, но он притворился, будто ничего не видел. О чем думала Николь? Розмари была лишь одной из дюжины людей, которых Дик «приручил» за последние годы; среди них числились французский цирковой клоун, Эйб и Мэри Норты, танцевальная пара, писатель, художник, актриса из театра «Гран-Гиньоль», полоумный гомосексуалист из русского балета, многообещающий тенор, которому они оплатили годовую стажировку в Милане. Николь прекрасно знала, насколько серьезно эти люди воспринимали его интерес и энтузиазм по отношению к ним, но знала она и другое: если не считать дней ее пребывания в больнице во время родов, Дик со дня свадьбы и ночи не провел без нее. С другой стороны, она прекрасно понимала, что было в нем обаяние, которое просто требовало применения, – люди, обладающие подобным обаянием, порой непроизвольно привлекают к себе даже тех, кто им совершенно не нужен.

Однако в данный момент Дик был хмур и бесчувствен, время шло, а он ни ласковым жестом, ни намеком не показывал ей своего никогда не иссякавшего радостного изумления тем, что они – единое целое.

Южанин Коллис Клей, маневрируя между тесно поставленными столиками, издали весьма бесцеремонно приветствовал Дайверов. Дика всегда коробила фамильярность, с которой иные знакомые говорили им при встрече «Привет!» или обращались только к одному из них. Он был так щепетилен в отношении этикета, что, бывая не в духе, предпочитал прятаться от людей; амикошонство, проявленное в его присутствии, воспринималось им как фальшивый аккорд, бросающий вызов той тональности, в которой он существовал.

Коллис, не сознавая, что ведет себя как гость, явившийся на свадьбу без фрака, возвестил о своем прибытии фразой: «Так-так, вижу, я припозднился – пташка упорхнула». Дику стоило огромных усилий простить ему то, что он прежде всего не поздоровался с Николь.

Она почти сразу же ушла, а он еще немного посидел с Коллисом, допивая вино. Парень ему скорее нравился – он был «послевоенным» продуктом, общаться с ним было легче, чем с кем бы то ни было из южан, с которыми он знался в Нью-Хейвене десятью годами раньше. Дика забавляла его болтовня, сопровождавшаяся медленным, сосредоточенным набиванием трубки. В этот ранний дневной час дети под присмотром нянь стекались в Люксембургский сад; впервые за последние месяцы Дик позволил себе среди дня отдаться свободному течению времени.

Но внезапно смысл доверительного монолога Коллиса стал доходить до его сознания, и кровь похолодела в жилах.

– …она не такая холодная, как вам, вероятно, кажется. Признаться, я и сам долго считал ее ледышкой. Но однажды на Пасху, по дороге из Нью-Йорка в Чикаго, она попала в передрягу с моим приятелем по фамилии Хиллис, про которого в Нью-Хейвене думала, что он чокнутый. Она ехала в одном купе с моей кузиной, но им с Хиллисом явно хотелось остаться наедине, поэтому кузина перешла в наше купе, и мы стали играть в карты. Часа два спустя мы пошли обратно и застали Розмари и Билла Хиллиса в тамбуре спорящими с кондуктором. Розмари была белая как мел. Оказалось, они заперлись в купе, опустили жалюзи, и, как я догадываюсь, между ними там происходило что-то бурное, когда кондуктор, пришедший проверять билеты, постучал в дверь. Они подумали, что это мы их разыгрываем, и сначала не впустили его, а когда все же открыли, кондуктор уже кипел от злости. Он требовал, чтобы Хиллис ему ответил, его ли это купе и женаты ли они с Розмари, чтобы запираться вдвоем; Хиллис на повышенных тонах пытался объяснить ему, что ничего дурного они не делали, утверждал, что кондуктор оскорбил Розмари, и порывался подраться с ним. В общем, все это могло плохо кончиться, и, поверьте, мне стоило огромных усилий замять инцидент.

Представляя себе эту сцену в подробностях и даже завидуя тому, как ее унизительность, должно быть, сплотила юную пару, Дик ощущал происходившую в нем перемену. Одной лишь мысли о ком-то третьем, пусть давно исчезнувшем, но вмешавшемся в его отношения с Розмари, оказалось достаточно, чтобы вывести его из душевного равновесия и накрыть волной боли, тоски и отчаянного желания. Он живо представил себе чью-то руку на щеке Розмари, учащенное дыхание, доведенного до белого каления человека, воображающего, что происходит там, внутри, и потаенный жар за запертой дверью.

«– Вы не против, если я опущу штору?

– Да, пожалуйста. Здесь действительно слишком светло…»

Тем временем Коллис Клей, сменив тему, уже рассуждал о политике студенческих братств в Нью-Хейвене – причем тем же тоном и с тем же энтузиазмом. Дик догадывался, что Коллис влюблен в Розмари, но как-то странно, природы подобной любви он понять не мог. Похоже, история с Хиллисом не произвела на него никакого эмоционального впечатления – разве только, к его радости, подтвердила, что и ей не чуждо ничто «человеческое».

– «Череп и Кости» собрали отличную компанию, – продолжал Коллис. – Впрочем, и другие не хуже. Беда лишь в том, что Нью-Хейвен сильно разросся и, к сожалению, многим приходится отказывать в приеме.

«– Вы не против, если я опущу штору?

– Да, пожалуйста. Здесь действительно слишком светло…»

…Дик отправился в свой банк, находившийся на другом конце Парижа. Заполняя чек, он окинул взглядом сидевших за своими рабочими столами старших клерков, решая, которому из них подать его. Стоя за высокой конторкой со стеклянной столешницей, он писал с преувеличенной тщательностью, придирчиво осматривая перо и аккуратно выводя буквы. Лишь однажды он поднял затуманенный взгляд и посмотрел в направлении почтового окна, потом снова постарался сосредоточить свое такое же затуманенное сознание на чеке.

Он так и не решил, кому из сидевших в ряд служащих подать его, кто из них менее всего способен заметить его душевное смятение и менее всего предрасположен к болтовне. Перрен, учтивый ньюйоркец, время от времени приглашавший его пообедать в Американском клубе? Касасус, испанец, с которым они обычно говорили о некоем общем друге, хотя тот исчез из его жизни лет десять назад? Мачхаус, который неизменно задавал ему вопрос, хочет ли он снять деньги со счета жены или со своего собственного?

Обозначив сумму на корешке и подчеркнув ее двойной чертой, Дик решил обратиться к Пирсу – молодому сотруднику, перед которым не было особой нужды разыгрывать представление, хотя порой разыгрывать представление ему было легче, чем смотреть, как это делают другие.

Но сначала он подошел к почтовому окну. Когда женщина, обслуживавшая его, грудью придержала листок бумаги, едва не соскользнувший со стола, он подумал о том, как по-разному пользуются своим телом мужчины и женщины. Отойдя в сторону, Дик принялся вскрывать конверты: в почте оказался счет за семнадцать книг по психиатрии, выписанных из Германии; счет за том Брентано; письмо из Буффало от отца, чей почерк год от года становился все менее разборчивым; шутливая открытка от Томми Барбана со штемпелем Феса; написанные по-немецки письма от двух врачей из Цюриха; спорный счет от штукатура из Канна; счет от мебельщика; письмо от издателя балтиморского медицинского журнала; всевозможные рекламные листовки и приглашение на вернисаж начинающего художника. Три письма были адресованы Николь и одно предназначалось для передачи Розмари.

«– Вы не против, если я опущу штору?..»

Дик направился к столу Пирса, но тот оказался занят с клиенткой – волей-неволей пришлось обращаться к Касасусу, сидевшему за соседним столом.

– Как поживаете, Дайвер? – сердечно приветствовал его клерк; вставая, пышные усы растянулись по всей ширине добродушно улыбавшегося лица. – Мы тут на днях говорили о Фезерстоуне, и я вспомнил вас. Вы знаете, что он теперь в Калифорнии?

Дик сделал удивленные глаза и немного подался вперед.

– В Калифорнии?

– Так мне сказали.

Держа чек в протянутой руке, чтобы обратить на него внимание Касасуса, Дик повернул голову в сторону Пирса, и они дружески перемигнулись, имея в виду старую, трехлетней давности шутку, связанную с тогдашними романтическими отношениями Пирса и некой литовской графини. Эта молчаливая игра продолжалась до тех пор, пока Касасус не заверил чек, теперь у него больше не было повода задерживать Дика, поэтому он встал, сняв пенсне, и повторил:

– Да-да, в Калифорнии.

Тем временем Дик заметил, что сидевший за первым столом Перрен беседует с боксером – чемпионом мира в тяжелом весе; по брошенному на него искоса взгляду Дик понял, что Перрен хотел было подозвать его и познакомить с чемпионом, но передумал.

Чтобы пресечь разговорчивое настроение Касасуса, Дик призвал на помощь деловитость, с какой заполнял чек за стеклянной конторкой: стал внимательно изучать заверенный чек, потом озабоченно уставился на нечто, что якобы усмотрел позади первой мраморной колонны справа за спиной у клерка, и наконец, повозившись с тростью, шляпой и письмами, попрощался и вышел. Давно знавший, что может рассчитывать на щедрые чаевые, швейцар уже подозвал такси, которое подкатило к бордюру точно в нужный момент.

– На студию «Филмз пар экселлянс» – это на маленькой улочке в Пасси. Езжайте по Ла-Мюэтт, дальше я дорогу покажу.

За последние два дня в нем поселилась такая неуверенность, что он и сам толком не знал, чего хочет. Расплатившись с водителем, он пешком направился к студии. Не доходя до нее, перешел на другую сторону улицы. Внешне импозантный, в элегантном костюме, внутренне он ощущал себя неприкаянным и гонимым уличным псом. Истинное достоинство можно было обрести, лишь вымарав из прошлого последние шесть лет жизни. Он нервно и бессмысленно кружил по прилегающему к студии кварталу, как один из подростков – героев Таркингтона, торопясь миновать слепые зоны, откуда нельзя было увидеть выходящую из здания Розмари. Район был унылый. Рядом со студией Дик увидел вывеску «1000 сорочек». Всю витрину заполняли сорочки: сложенные стопками, с пристегнутыми галстуками и без, чем-то набитые для объема или с сомнительной элегантностью брошенные на пол витринной коробки. Тысяча сорочек – попробуй сосчитай! По другую сторону он прочел: «Канцелярские товары», «Кондитерская», «Распродажа», «Реклама» и афишу фильма «Завтрак на рассвете» с Констанс Тэлмадж в главной роли. Дальше располагались более суровые вывески: «Церковное облачение», «Некрологи» и «Похоронные услуги». Жизнь и смерть.

Он понимал: то, что он сейчас делает, знаменует поворотный момент в его жизни – это выходило за рамки всего, что было раньше, и даже за рамки того впечатления, которое он наверняка производил на Розмари. Та всегда видела в нем образец корректности, а хождение вокруг студии являлось вторжением в ее частную жизнь. Однако потребность Дика делать то, что он делал сейчас, была выбросом некой его глубинной сути: он не мог не ходить, не стоять здесь; в своей сорочке с манжетами, идеально пригнанными к запястьям, в пиджаке с рукавами, как втулки, облегавшими рукава рубашки, с воротником, мягко повторявшим окружность шеи, с безупречно подстриженными рыжими волосами, с щегольским портфелем в руке, он ничем не отличался от того, кто однажды испытал непреодолимую потребность, надев рубище и посыпав голову пеплом, преклонить колена перед базиликой в Ферраре. Это было данью, которую Дик платил чему-то незабытому, незамоленному, чему-то настоящему.

XXI

Протоптавшись в окрестностях студии без малого час, Дик оказался неожиданно вовлечен в общение. Такое нередко случалось с ним именно тогда, когда ему никого не хотелось видеть. В подобные моменты он так строго охранял свое уязвимо обнаженное душевное состояние, что порой сам вредил собственным целям – так актер, играющий вполсилы, заставляет зрителя вслушиваться, вытягивая шею, изо всех сил напрягать внимание и в конце концов невольно создает в зале такой эмоциональный накал, что у публики открывается способность заполнять оставленные им в своем исполнении пустоты. Точно так же мы редко испытываем сочувствие к тем, кто ищет его и в нем нуждается, – мы приберегаем его для тех, кто умеет иными способами тронуть нашу душу.

Так мог бы сам Дик оценить случившийся далее эпизод. Когда он шел по улице Сент-Анж, американец лет тридцати с почти зловещей улыбкой на страдальчески худом лице попросил у него прикурить. Протягивая зажженную спичку, Дик сразу же причислил его к знакомому с юности типу людей: такие ошиваются в табачных лавках, стоят, опершись локтем на прилавок, и через узкую щель своего сознания наблюдают за входящими и выходящими. Их можно увидеть в гаражах, где они вполголоса обсуждают какие-то мутные дела, в парикмахерских, в театральных фойе – по крайней мере именно в таких местах представлял их себе Дик. Изредка подобные лица мелькали в каком-нибудь из наиболее жестоких комиксов Тэда – в детстве Дик нередко с опаской заглядывал за этот край мрачной пропасти преступного мира, на границе которой стоял.

– Ну как вам нравится Париж, приятель? – Не ожидая ответа, мужчина попытался подстроиться под шаг Дика и бодро спросил: – Вы откуда?

– Из Буффало.

– А я из Сан-Антонио, но здесь осел еще с войны.

– Вы служили?

– О да! Восемьдесят четвертая дивизия – слыхали? – Мужчина чуть забежал вперед и уставился на Дика едва ли не угрожающим взглядом. – Остановились в Париже на время или только проездом?

– Проездом.

– В каком отеле живете?

Дик мысленно усмехнулся: должно быть, парень вознамерился ночью обчистить его номер. Тот мгновенно прочел его мысли.

– С такой фигурой, как у вас, меня бояться нечего, приятель. Здесь полно бродяг, которые охотятся на американских туристов, но меня вам опасаться не надо.

Дику это надоело. Он остановился и сказал:

– Наверное, у вас много свободного времени?

– Да нет, я тут в Париже делом занимаюсь.

– И какого же рода делом?

– Газеты продаю.

Несоответствие между его устрашающими ужимками и мирным занятием казалось абсурдным, но мужчина попытался исправить впечатление, добавив:

– Не сомневайтесь, в прошлом году я заработал кучу денег – продавал «Санди таймс» по десять-двадцать франков, притом что газета стоила шесть.

Он вытащил из линялого бумажника газетную вырезку и протянул новообретенному спутнику. На карикатуре был изображен поток спускающихся по трапу океанского лайнера американцев, отягощенных набитыми золотом мешками.

– Двести тысяч человек. За лето они тратят здесь десять миллионов.

– А что привело вас сюда, в Пасси?

Мужчина опасливо огляделся, потом загадочно ответил:

– Кино. Здесь находится американская студия, и им бывают нужны люди, говорящие по-английски. Вот я и жду случая.

На этом Дик быстро и решительно отделался от него.

Стало ясно, что Розмари либо проскочила в один из тех моментов, когда он находился за углом, либо уехала еще до его прихода. Дик зашел в бистро на углу, купил телефонный жетон и, протиснувшись в нишу между кухней и вонючей уборной, позвонил в отель «Король Георг». В ритме собственного дыхания он отчетливо различал синдром Чейна-Стокса[31], но, как и все остальное в данный момент, это лишь еще глубже погружало его в мир собственных чувств. Он назвал телефонистке добавочный номер и, держа трубку возле уха, рассеянно уставился вперед, в освещенный зал кафе. После долгого ожидания послышался странно тонкий голосок:

– Алло?

– Это Дик. Я не мог не позвонить.

Пауза. Потом – храбро, в унисон его чувствам:

– Я рада, что вы позвонили.

– Хотел встретить вас возле студии – я сейчас в Пасси, напротив входа. Думал, может, мы прокатимся по Булонскому лесу.

– Ой, а я пробыла там всего минуту! Как жаль.

Молчание.

– Розмари?

– Да, Дик?

– Послушайте, из-за вас со мной происходит что-то необычное. Когда, в сущности, еще девочка так нарушает покой джентльмена средних лет, все страшно осложняется.

– Никаких вы не средних лет, Дик, вы – самый молодой на свете.

– Розмари?

Снова молчание. Его взгляд упирался в полку с не самыми роскошными французскими отравами: коньяк «Отар», ром «Сент-Джеймс», «Мари Бриззар», пунш-оранжад, белое «Андре Ферне», «Шерри роше», арманьяк.

– Вы одна?

– Вы не возражаете, если я опущу жалюзи?

– А кто, вы полагаете, здесь может быть?

– Простите, сам не знаю, что говорю. Мне бы так хотелось быть сейчас с вами.

Молчание, вздох, ответ:

– Мне тоже хотелось бы, чтобы вы были со мной.

За цифрами телефонного номера комната в отеле; она лежит на кровати – и легкие дуновения музыки вокруг…

Чай вдвоем,

Мы вдвоем,

Только я и ты,

Только ты и я

Од-и-и-ин…

Вспомнился ее слегка припудренный загар; когда он целовал ее, кожа у корней волос была влажной; ее лицо, смутно белеющее прямо перед его глазами, изгиб плеча…

«Нет, это невозможно», – сказал он себе и через минуту уже шагал то ли к Ла-Мюэтт, то ли в противоположном направлении с маленьким портфелем в одной руке и тростью с золотым набалдашником, которую держал под углом, словно шпагу, в другой.

Розмари вернулась за стол дописывать письмо матери.

«…я видела его совсем недолго, но он показался мне удивительно красивым. Я сразу в него влюбилась (конечно же, Дика я люблю больше, но ты понимаешь, что я имею в виду). Он действительно приступает к съемкам нового фильма и немедленно возвращается в Голливуд; думаю, и нам пора уезжать. Коллис Клей здесь. Вообще-то он мне нравится, но мы мало виделись из-за Дайверов; они – просто два божества, наверное, самые обворожительные люди, каких я когда-либо встречала. Сегодня я неважно себя чувствую и даже приняла лекарство, хотя особой нужды в этом нет. Не буду и пытаться описать ВСЕ, что здесь случилось, расскажу, когда увижу тебя!!! Как только получишь это письмо, телеграфируй, срочно телеграфируй! Приедешь ли ты сюда на север или мне ехать на юг вместе с Дайверами?»

В шесть часов Дик позвонил Николь.

– У тебя есть какие-нибудь планы на сегодня? – спросил он. – Не хочешь ли устроить тихий вечер: ужин в отеле, потом, может быть, театр?

– А ты хочешь? Я буду делать все, чего хочешь ты. Я только что звонила Розмари, она решила ужинать у себя в номере. Думаю, мы все расстроены из-за этой утренней истории. Ты тоже?

– Я ничуть не расстроен, – ответил он. – Дорогая, если ты не слишком устала физически, давай что-нибудь придумаем. А то по возвращении на юг будем всю неделю жалеть, что так и не посмотрели Буше. Всё лучше, чем сидеть и горевать…

Это была оплошность, и Николь не оставила ее без внимания.

– Горевать о чем?

– О Марии Уоллис.

Она согласилась пойти в театр. Так у них было заведено: никогда не поддаваться усталости, они считали, что это вообще делает жизнь интересней и особенно упорядочивает вечера. А если порой задор все же иссякал, что естественно, они ссылались на то, что устали и выдохлись другие. Перед отъездом они – пары изысканней было не сыскать во всем Париже – решили заглянуть к Розмари, но на их стук никто не ответил; сочтя, что она уснула, они вышли в теплую душистую парижскую ночь и для начала в баре ресторана Фуке выпили: она – вермута, он – горького пива.

XXII

Николь проснулась поздно и, прежде чем разлепить свои длинные ресницы, что-то пробормотала вслед уходящему сну. Постель Дика была пуста. Лишь через минуту после пробуждения она поняла, что разбудил ее стук в дверь.

– Entrez! – крикнула она, но никто не ответил, и спустя еще минуту она, накинув пеньюар, пошла открывать. В дверях с учтивым выражением лица стоял полицейский, она жестом пригласила его войти.

– Месье Афган Норт… он здесь?

– Кто-кто? Ах нет, он уехал в Америку.

– Когда он уехал, мадам?

– Вчера утром.

Полицейский покачал головой, потом быстро помахал перед ней указательным пальцем:

– Прошлой ночью он еще был в Париже. В этом отеле за ним числится номер, но он пуст. Мне посоветовали поинтересоваться у вас.

– Очень странно это слышать. Вчера утром мы сами посадили его на гаврский поезд.

– Возможно, и так, но сегодня утром его видели здесь. Даже документы у него проверяли. Так что сомневаться не приходится.

– Нам ничего об этом не известно! – воскликнула Николь в недоумении.

Полицейский задумался. Он был внешне привлекателен, но от него дурно пахло.

– Значит, вчера вечером его с вами не было?

– Да нет же.

– Мы арестовали негра и уверены, что на сей раз это тот негр, который нужен.

– Поймите же вы, я понятия не имею, о чем вы толкуете. Если вы имеете в виду мистера Эбрама Норта, нашего знакомого, то мы знать не знали о том, что он вчера вечером находился в Париже.

Полицейский кивнул и закусил верхнюю губу – он не ставил под сомнение ответ Николь, но был разочарован.

– А что случилось? – поинтересовалась Николь.

Он развел руками и пыхнул сквозь губы. Теперь он разглядел, насколько Николь хороша, и глазки у него заиграли.

– Что вы хотите, мадам, – лето, обычная история. Месье Афгана Норта ограбили, он заявил в полицию. Мы арестовали негодяя, теперь месье Афган должен прийти опознать его и выполнить необходимые формальности.

Николь плотнее запахнула пеньюар и решительно отослала полицейского. Озадаченная, она приняла ванну и оделась. Было уже начало одиннадцатого, и она позвонила Розмари, но телефон не ответил, тогда она соединилась с регистратурой и выяснила, что Эйб действительно снял номер в половине седьмого утра, однако до сих пор там не появлялся. В надежде, что Дик хоть что-нибудь объяснит, она уселась ждать его в гостиной, но он все не шел, и она уже готова была спуститься в вестибюль, когда раздался звонок.

– Вас спрашивает миистаар Крооушооу, негр, – сообщил портье.

– По какому делу? – спросила она.

– Он говорит, что знает вас и доктора. Что какой-то миистаар Фримен, которого все знают, в тюрьме. Что это ошибка, и он, пока его самого не арестовали, хочет встретиться с миистаар Норт.

– Мы ничего об этом не знаем, – решительно заявила Николь и в сердцах бросила трубку, желая покончить с этим делом. Только теперь, после столь эксцентричного возвращения Эйба, она до конца осознала, насколько устала от его похождений. Постаравшись выкинуть его из головы, она поехала к портнихе, застала там Розмари, и они вместе отправились на улицу Риволи покупать искусственные цветы и разноцветные бусы. С ее помощью Розмари выбрала украшение с бриллиантом для матери, несколько шарфов и новинку – портсигары – для коллег в Калифорнии. Своему сыну Николь купила целую армию солдатиков в одеяниях греческих и римских воинов, которая обошлась более чем в тысячу франков. И опять они тратили деньги по-разному, и опять Розмари восхитилась тем, как это делает Николь. Та твердо знала, что тратит собственные деньги, Розмари до сих пор казалось, что свои она каким-то чудом позаимствовала и, следовательно, распоряжаться ими должна очень осмотрительно.

Было весело сорить деньгами в залитом солнцем чужом городе, чувствовать свое здоровое тело, посылавшее здоровый румянец к щекам, ходить, поворачиваться, наклоняться, протягивать к чему-то руки с уверенностью женщин, сознающих свою привлекательность для мужчин.

Когда, возвратившись в отель, они увидели Дика, по-утреннему свежего и словно бы обновленного, обе испытали момент абсолютно детской радости.

Оказалось, ему только что позвонил Эйб и невразумительно поведал, что все утро где-то прячется.

– Такого странного телефонного разговора у меня в жизни никогда не было.

Прежде чем поговорить с самим Эйбом, Дику пришлось выслушать с десяток каких-то непонятных людей, каждый из которых начинал приблизительно так:

– Тут один человек хочет поговорить с вами насчет кое-чего, он говорит, что вляпался… что-что? Эй, вы там, заткнитесь. Да, вляпался в какой-то скандал-шандал и теперь не может вернуться домой. Я лично думаю… лично я думаю, у него э-э-э… что-что? – Тут в трубке забулькало, и что «лично думал» говоривший, осталось неизвестно.

Однако несколько мгновений спустя телефон сжалился и выдал дополнительно:

– Я думаю, в любом случае вам это было бы интересно как психологу. – Трубку перехватила неизвестная личность, которой, видимо, пришло в голову еще одно соображение, но и ей, в свою очередь, не удалось поговорить с Диком ни как с психологом, ни в каком бы то ни было ином качестве. Дальнейший разговор протекал приблизительно так:

– Алло?

– Ну?

– Что – ну?

– Вы кто?

– Ну… – Короткие реплики перемежались хихиканьем. – Сейчас кое-кому передам трубку.

Где-то в глубине время от времени слышался голос Эйба, сопровождавшийся какой-то возней, падением трубки и обрывками фраз вроде: «Нет, мистер Норт, я не…» Наконец какой-то развязный голос решительно произнес:

– Если вы друг мистера Норта, вы должны приехать и забрать его.

Тут Эйб, видимо, вырвал наконец трубку сам и внушительным, важным голосом с оттенком житейской деловитости произнес:

– Дик, я спровоцировал расовые беспорядки на Монмартре. Сейчас поеду вызволять Фримена из тюрьмы. Если к вам заявится некий негр из Копенгагена, чистильщик обуви… Алло, вы меня слышите? Если к вам кто-нибудь придет… – В трубке снова зазвучала разноголосая какофония.

– Почему вы снова оказались в Париже? – попытался прорваться сквозь нее Дик.

– Я доехал до Эврё, а потом решил на самолете вернуться, чтобы сравнить Эврё и Сен-Сюльпис. То есть я, конечно, не собирался возвращать Парижу Сен-Сюльпис. Я даже не имею в виду барокко! Я имею в виду Сен-Жермен. Ой, подождите минутку, пожалуйста, я сейчас кое-кому передам трубку…

– Бога ради, не надо!

– Послушайте… Мэри уехала благополучно?

– Да.

– Дик, я хочу, чтобы вы поговорили с одним человеком. Мы с ним познакомились здесь сегодня утром, он – сын морского офицера, перебывал уже у всех врачей в Европе. Я вам сейчас о нем расскажу…

На этом месте Дик не выдержал и положил трубку – вероятно, это было неблагоразумно: ведь жерновам его мыслительной деятельности требовалось зерно для помола.

– Когда-то Эйб был таким милым, – сказала Николь, обращаясь к Розмари. – Таким милым. Это было давно, мы с Диком тогда только поженились. Если бы вы его тогда знали! Он гостил у нас неделями, а мы почти не замечали его присутствия в доме. Иногда он играл, иногда час за часом проводил в библиотеке со своей немой клавиатурой – словно предавался с ней любви… Дик, помнишь, у нас была тогда служанка, которая принимала его за призрак, – Эйб, бывало, повстречав ее в коридоре, устрашающе мычал – однажды это стоило нам целого сервиза, но мы не сердились.

Как весело, должно быть, они жили тогда… давным-давно. Розмари завидовала их тогдашнему веселью, представляла себе их жизнь, полную приятной праздности, так не похожую на ее собственную. У нее редко выдавалось свободное время, но она высоко ценила его, как все, кому его недостает. Для нее досуг означал отдых, и она не подозревала, что отдых был для Дайверов так же недостижим, как для нее самой.

– А что с ним случилось? – спросила она. – Почему он начал пить?

Николь покачала головой в знак того, что понятия не имеет.

– Столько талантливых людей ломается в наше время.

– А когда было иначе? – вмешался Дик. – Талантливые люди всегда ходят по краю, иначе они не могут, и некоторые не выдерживают, срываются.

– Должно быть, причина лежит где-то глубже, – упрямо продолжала Николь, немного раздраженная тем, что Дик позволил себе перечить ей в присутствии Розмари. – Есть художники, например Фернан[32], которым, похоже, нет нужды топить себя в вине. Почему же спиваются только американцы?

На это существовало столько разных ответов, что Дик решил не вступать в дискуссию, оставив вопрос висеть в воздухе и победно отдаваться в ушах Николь. В последнее время он стал относиться к ней весьма критически. Хоть он и считал ее по-прежнему самым привлекательным существом на свете, хоть находил в ней все, в чем нуждался, откуда-то издалека до него уже доносился гул канонады, и подсознательно он вооружался и закалял себя для будущего сражения. Как правило, он не был склонен потворствовать себе и теперь, нарушив собственный обычай, стыдился и старался убедить себя, что Николь не видит в его отношении к Розмари ничего, кроме эстетического восхищения. Однако уверен не был – накануне вечером, в театре, упомянув Розмари, Николь с очевидным подтекстом назвала ее ребенком.

Втроем они пообедали внизу, в ресторане, где официанты степенно и неслышно ступали по коврам, а не носились с громким топотом, подавая к столам отменную еду, как это было там, где они недавно ужинали. Здесь одни американские семейства разглядывали другие американские семейства, пытаясь поддерживать разговор между собой.

За соседним столом сидела компания, не поддававшаяся определению. Она состояла из молодого человека секретарского вида, с весьма несдержанными манерами, без конца повторявшего «вы не возражаете?», и двух десятков женщин. Дамы были неопределенного возраста и социального круга; тем не менее всех участников застолья что-то явно объединяло, компания казалась более сплоченной, чем, к примеру, жены участников какого-нибудь профессионального конгресса, убивающие время, пока мужья заседают. И разумеется, более сплоченной, чем любая туристская группа.

Интуиция подсказала Дику оставить при себе едва не сорвавшееся с языка язвительное замечание; он попросил официанта выяснить, кто эти люди.

– А это матери павших героев, – объяснил тот.

Все трое тихо ахнули. Глаза Розмари наполнились слезами.

– Возможно, те, что помоложе, – не матери, а вдовы, – предположила Николь.

Поднеся к губам бокал с вином, Дик еще раз взглянул на женщин за соседним столом; в их спокойных лицах, в достоинстве, которое излучала компания, он увидел всю зрелость старшего поколения Америки. В присутствии этих женщин, уже переживших первую, самую острую боль утраты и приехавших оплакивать своих мертвых, скорбеть о том, что им не дано изменить, даже ресторанный зал исполнился какой-то благородной красоты. На миг Дик увидел себя скачущим вместе с Мосби[33] верхом на отцовском колене, в то время как вокруг бушуют родственные чувства и привязанности старого мира. Не без труда он вернулся к своим спутницам и посмотрел в лицо того нового мира, в который верил.

«Не возражаете, если я опущу жалюзи?»

XXIII

Эйб Норт все еще сидел в баре отеля «Ритц», куда заявился в девять часов утра. Когда он прибыл сюда в поисках убежища, окна были открыты, и падавшие сквозь них широкие лучи солнца трудолюбиво высасывали пыль из прокуренных ковров и диванных подушек. Бесплотные посыльные вольно носились по коридорам словно по безвоздушному пространству. Сидячий дамский бар, располагавшийся напротив основного, казался очень маленьким – трудно было представить, какое количество народу он сможет вместить после полудня.

Знаменитый буфетчик Поль еще не приехал, но его помощник Клод, проверявший запасы, оторвавшись от своего занятия, не без вполне понятного удивления приготовил Эйбу тонизирующий коктейль. Эйб сел за столик у стены. После второго бокала он почувствовал себя лучше – настолько лучше, что смог подняться в парикмахерскую, где его побрили. Когда он вернулся в бар, Поль уже был там – свой изготовленный на заказ автомобиль он, как положено, оставил на бульваре Капуцинок. Полю нравился Эйб, и он подошел к нему поболтать.

– Я должен был сегодня утром отплыть в Америку, – сказал Эйб. – То есть вчера утром… или не вчера?

– И почему не отплыли? – поинтересовался Поль.

Эйб задумался и наконец нашел причину:

– Я сидел в библиотеке и читал роман с продолжением в «Либерти», а следующий выпуск должен был вот-вот появиться здесь, в Париже. Если бы я уехал, я бы его пропустил и уже никогда не прочел.

– Наверное, это захватывающая история?

– Потр-р-р-р-ясающая!

Поль встал, усмехнувшись, и оперся на спинку стула.

– Если вы действительно хотите уехать, мистер Норт, то завтра на «Франции» отплывают ваши друзья: Слим Пирсон и мистер как-бишь-его, дайте вспомнить… высокий такой, он еще недавно бороду отпустил.

– Ярдли, – подсказал Эйб.

– Да, мистер Ярдли. Они оба плывут на «Франции», вы могли бы к ним присоединиться.

Поль хотел было вернуться к своим обязанностям, но Эйб задержал его.

– Только в том случае, если этот корабль идет через Шербур. Мой багаж уже отправили по этому маршруту.

– Вы получите свой багаж в Нью-Йорке, – сказал Поль, пятясь.

До Эйба постепенно дошла логичность его предложения, и он обрадовался тому, что кто-то думает за него, вернее, тому, что можно и дальше не обременять себя никакой ответственностью.

Тем временем бар заполнялся посетителями: первым пришел статуарный датчанин, с которым, как припомнилось Эйбу, он уже где-то знакомился. Датчанин уселся в другом конце зала, и Эйб догадался, что он собирается провести здесь весь день – будет пить, обедать, болтать с другими посетителями, читать газеты. Эйб решил, что должен пересидеть его. В одиннадцать стали появляться студенты, они входили робко, стараясь не отрываться друг от друга. Примерно тогда же Эйб попросил посыльного соединить его с Дайверами, но к тому времени, когда связь была установлена, вокруг него собралось уже много знакомых, и ему пришло в голову всех их подключить к разговору, в результате чего и возникла вся эта телефонная неразбериха. Время от времени в сознании Эйба всплывал тот факт, что он должен ехать в тюрьму освобождать Фримена, но он гнал из головы все факты, как отголоски дурного сна.

К часу дня в баре уже было не протолкнуться; сквозь общий нечленораздельный гул прорывались голоса официантов, деловито сообщавших клиентам количество и стоимость выпитого ими.

«Два виски с содовой… потом еще два… два мартини и один… вы сами ничего не пили, мистер Куотерли… итого семьдесят пять франков, мистер Куотерли. Мистер Шеффер сказал, что он больше ничего не пил, последний раз заказывали вы… Мое дело только выполнять заказы… П-а-а-акорно благодарю».

В наступившей суете Эйб остался без места и теперь стоял, покачиваясь, в компании людей, с которыми только что познакомился, о чем-то с ними беседуя. Волочившийся поводок чьего-то терьера, бегавшего по залу, обмотался вокруг ног Эйба, однако ему удалось освободиться от него без разрушительных последствий и снисходительно принять извинения, в которых рассыпался хозяин собаки. Кто-то пригласил его пообедать, но он отказался, сославшись на срочные дела. Чуть позже с изысканной галантностью алкоголика, манеры которого, как манеры поведения узника или домашнего слуги, бывают доведены до автоматизма, он попрощался и, обернувшись, обнаружил, что час пик в баре схлынул так же неожиданно, как и начался.

В другом конце зала датчанин обедал с приятелями. Эйб тоже заказал обед, но не притронулся к нему. Просто сидел за столом, счастливо погрузившись в былое. В алкогольном дурмане приятные события прошлого представлялись настоящим, словно происходили прямо сейчас, и даже будущим – как будто им предстояло вот-вот случиться снова.

В четыре часа к нему подошел посыльный:

– Там вас спрашивает какой-то цветной по имени Жюль Петерсон.

– Господи! Как он меня нашел?

– Я ему не говорил, что вы здесь.

– А кто сказал? – Эйб чуть было не упал грудью на стоявшую перед ним посуду, но вовремя спохватился.

– Он говорит, что обошел все американские бары и отели.

– Скажите ему, что меня здесь нет. – Когда посыльный уже повернулся, чтобы уйти, Эйб спросил вдогонку: – А сюда его могут впустить?

– Сейчас узнаю, – ответил тот и направился к Полю.

Эйб видел, как Поль отрицательно покачал головой, потом, обернувшись и поняв, что вопрос исходит от него, подошел сам.

– Простите, мистер Норт, но я не могу этого разрешить.

С трудом приведя себя в вертикальное положение, Эйб вышел на улицу Камбон.

XXIV

Все с тем же маленьким кожаным портфелем в руке Ричард Дайвер вышел из комиссариата Седьмого округа, где оставил записку для Марии Уоллис, подписанную «Диколь» – слитным именем, которым они с Николь пользовались в первые дни любви, – и направился в ателье, где заказывал себе сорочки и где вокруг него всегда устраивали суету, не пропорциональную сумме, какую он там оставлял. Он испытывал смущение оттого, что подавал чрезмерные надежды этим бедным англичанам своими изысканными манерами, своим видом человека, владеющего секретом благоденствия, и ему даже было неловко просить закройщика на дюйм поднять плечо шелковой сорочки. Оттуда он заглянул в бар отеля «Крийон» и заказал кофе и на два пальца джина.

Его удивило неестественно яркое освещение внутри отеля. Лишь выйдя на улицу, он понял, в чем дело: оказалось, снаружи стало совсем темно, хоть было только четыре часа: на Елисейских Полях ветер, то завывавший, то стихавший, то легкий, то буйный, будоражил листву на деревьях. Дик свернул на улицу Риволи и, пройдя под аркадой два квартала, зашел в банк забрать корреспонденцию. Потом взял такси и под дробь первых дождевых капель поехал по Елисейским Полям наедине со своей любовью.

А двумя часами ранее в коридоре «Короля Георга» красота Николь демонстрировала свое превосходство над красотой Розмари – как красота модели Леонардо над красотой девушки с журнальной обложки.

Дик ехал под дождем, объятый страхом, одержимый, страсти множества мужчин бушевали у него внутри, и простого выхода не предвиделось.

Розмари открыла дверь, переполненная эмоциями, о которых никто не догадывался. Она пребывала, как говорится, в «растрепанных чувствах»; за прошедшие сутки ей не удалось еще собрать себя воедино, она была во власти царившего в душе хаоса, как картинку-головоломку, складывала из отдельных фрагментов собственную судьбу, подсчитывая ее милости и дарованные ею надежды, и мысленно, словно бусины на четках, перебирала Дика, Николь, мать, вчерашнего режиссера.

Когда Дик постучал, она как раз только что переоделась и, стоя у окна, смотрела на дождь, вспоминая какие-то стихи и представляя себе переполненные водостоки Беверли-Хиллз. В открытом дверном проеме вспыхнул стоп-кадр: запечатленный божественный образ. Так молодые люди представляют себе старших: неизменными, навсегда застывшими. Дик же при взгляде на нее испытал неминуемое чувство разочарования. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы откликнуться на беззащитную прелесть ее улыбки, ее тела, с точностью до миллиметра слепленного по подобию бутона, обещающего превратиться в прекрасный цветок. Через открытую дверь ванной он увидел влажный след ее ноги на банном коврике. Положив перчатки и портфель на туалетный столик и прислонив трость к стене, он сказал с непринужденностью, которой отнюдь не ощущал:

– Мисс Телевидение!

Его подбородок, словно бы повелевая горькими складками вокруг рта, гнал их вверх, к вискам, к уголкам глаз – гнал как страх, который нельзя обнаруживать перед посторонними.

– Идите сюда, сядьте ко мне на колени, – ласково позвал он, присаживаясь на кровать, – дайте мне полюбоваться вашими прелестными губами.

Она подошла, села и под замедляющееся кап-кап-кап за окном прижала губы к прекрасному холодному образу, созданному ее фантазией.

Потом она сама несколько раз поцеловала его в губы; приближаясь, ее лицо разрасталось у него перед глазами; он подумал, что никогда еще не видел такой сияющей кожи, как у нее, и, как это часто бывает, один прекрасный образ вызвал лучшие воспоминания о другом, его кольнуло чувство ответственности перед Николь, находившейся в двух шагах, в комнате наискосок.

– Дождь закончился, – сказал он. – Видите солнце на крыше?

Розмари встала, склонилась к нему и со всей искренностью сказала:

– О, какие же мы с вами актеры – вы и я.

Она подошла к туалетному столику, поднесла расческу к волосам, и в этот самый момент раздался решительный стук в дверь.

Оба застыли на месте; стук настойчиво повторился, и, вдруг осознав, что дверь не заперта, Розмари, одним движением пригладив растрепавшиеся волосы, кивнула Дику, успевшему уже расправить смятое постельное покрывало, на котором они только что сидели, и пошла к двери. Дик негромко заговорил спокойным естественным голосом:

– …ну, если вам не хочется никуда идти, я так и скажу Николь, и мы проведем наш прощальный вечер тихо, вдвоем.

Предосторожности оказались излишними, поскольку стоявшие за дверью были так возбуждены, что все равно не заметили бы ничего, не имевшего отношения к делу, тревожившему их в данный момент. На пороге стояли Эйб, постаревший на несколько месяцев за последние сутки, и смертельно напуганный темнокожий человек, которого Эйб представил как мистера Петерсона из Стокгольма.

– Он попал в жуткую ситуацию, а виноват в этом я, – сказал Эйб. – Нам нужен дельный совет.

– Давайте перейдем к нам, – предложил Дик.

Эйб настоял, чтобы Розмари тоже отправилась с ними, они пересекли коридор и вошли в номер Дайверов. Жюль Петерсон, невысокий респектабельный, подчеркнуто учтивый и смиренный негр – мечта республиканцев из пограничных штатов – последовал за ними.

Как выяснилось, он являлся официальным свидетелем утреннего происшествия, сопровождал Эйба в полицейский участок и засвидетельствовал там его утверждение, будто тысячефранковую банкноту выхватил у него из рук негр, личность которого и стала камнем преткновения в деле. В сопровождении полицейского Эйб и Петерсон вернулись в бистро, где разыгрались события, и слишком поспешно указали на негра, который, как было установлено час спустя, появился в заведении уже после того, как Эйб его покинул. Полиция еще больше усложнила ситуацию, арестовав известного чернокожего ресторатора Фримена, который видел лишь самое начало скандала, да и то сквозь царивший там алкогольный туман, после чего исчез. Истинный же преступник, взявший, впрочем, у Эйба, по словам его приятелей, только пятидесятифранковую купюру, чтобы расплатиться за выпивку, заказанную там на всех, вновь появился на сцене лишь недавно и притом в весьма зловещей роли.

Одним словом, в течение всего лишь часа Эйб умудрился впутаться в историю, которая затрагивала личную жизнь, нравственные принципы и чувства одного афро-европейца и трех афро-американцев – обитателей Латинского квартала. Как распутать этот клубок, было даже отдаленно не ясно, а между тем день проходил под знаком неизвестных негритянских лиц, возникавших в самых неожиданных местах, внезапно выныривавших из-за угла, и бесконечных негритянских голосов, донимавших его по телефону.

В конце концов Эйбу удалось улизнуть ото всех, кроме Жюля Петерсона. Петерсон же оказался в положении дружелюбного индейца, принявшего сторону бледнокожего, и негры, оскорбленные таким предательством, охотились теперь не столько за Эйбом, сколько за Петерсоном, который цеплялся за Эйба в надежде на защиту.

В Стокгольме Петерсон был кустарем – производителем гуталина, но прогорел, и теперь все его достояние составляли оригинальный рецепт гуталина и рабочие инструменты, помещавшиеся в маленьком ящичке; однако его новый защитник в первые же часы знакомства пообещал пристроить его к делу в Версале – бывший шофер Эйба работал там теперь сапожником, – и даже выдал ему в долг двести франков «подъемных».

Всю эту белиберду Розмари слушала с неприязнью; чтобы оценить подобный гротеск, требовалось более грубое чувство юмора, коим она не обладала. Маленький человечек со своей портативной мануфактуркой и лживыми глазками, которые время от времени панически закатывались, превращаясь в белые полушария; Эйб с лицом, расплывшимся настолько, насколько может расплыться худое лицо с тонкими чертами, – все это было ей чуждо, как какая-то неведомая болезнь.

– Я прошу об одном – дайте мне шанс в жизни, – говорил Петерсон с продуманной и в то же время нарочитой интонацией, свойственной жителям колониальных стран. – Мой метод прост, а рецепт хорош настолько, что меня выжили из Стокгольма и разорили из-за того, что я не пожелал им поделиться.

Дик вежливо, даже с некоторым интересом слушал его, потом интерес иссяк, и он повернулся к Эйбу:

– Вы должны поехать в какой-нибудь отель и проспаться. Когда вы снова будете в форме, мистер Петерсон приедет к вам поговорить на свежую голову.

– Нет, вы не понимаете, в какую передрягу попал этот Петерсон, – сопротивлялся Эйб.

– Я подожду в вестибюле, – проявил деликатность мистер Петерсон. – Вероятно, вам неловко обсуждать мои проблемы в моем присутствии.

Он удалился, исполнив короткую пародию на реверанс. Эйб поднялся на ноги с медлительностью разгоняющегося локомотива.

– Кажется, сегодня я не пользуюсь особой популярностью, – заметил он.

– Популярность популярности рознь, – резонно возразил Дик. – Мой вам совет: уезжайте-ка вы из этого отеля – можно пройти через бар, если угодно. Отправляйтесь в «Шамбор» или, если вам требуется более высокий уровень обслуживания, в «Мажестик».

– Не сочтите за назойливость, но у вас выпить не найдется? – спросил Эйб.

– Мы здесь спиртного не держим, – солгал Дик.

Эйб покорно протянул руку Розмари и долго не отпускал ее ладонь, пытаясь изобразить подобающее выражение на лице и мучительно придумывая какие-нибудь слова, которые упорно не приходили в голову.

– Вы самая… одна из самых…

Ей было жаль его, и, преодолев отвращение от прикосновения его липкой руки, она вежливо рассмеялась, будто ей было не впервой говорить с человеком, заторможенным как в глубоком сне. Люди зачастую проявляют к пьяным странное уважение сродни почтительному отношению непросвещенных народов к сумасшедшим, – именно уважение, а не страх. Есть нечто внушающее благоговейный трепет в человеке, сорвавшемся с тормозов и способном на все. Разумеется, впоследствии его заставляют заплатить за этот впечатляющий миг превосходства.

Повернувшись к Дику, Эйб предпринял последнюю попытку апеллировать к его великодушию:

– А если я поеду в отель, отпарюсь, отскребусь скребницей, высплюсь и избавлюсь от всех этих сенегальцев, можно мне приехать и провести вечер с вами у камина?

Дик кивнул – не столько в знак согласия, сколько в насмешку – и ответил:

– Боюсь, вы переоцениваете свои нынешние возможности.

– Вот если бы Николь была здесь, она бы просто сказала: «Конечно, приезжайте».

– Ладно. – Дик сходил к подставке для чемоданов, принес какую-то коробку и поставил ее на стол; коробка была набита картонными карточками с обозначенными на них буквами. – Приходите, если будете готовы играть в анаграммы.

Эйб заглянул в коробку с почти физическим отвращением, словно ему предложили съесть эти карточки вместо овсянки.

– Что такое анаграммы? Не довольно ли с меня сегодня странных…

– Это всего лишь тихая настольная игра. Из этих букв составляют слова – любые, кроме слова «алкоголь».

– Уверен, что и слово «алкоголь» можно составить. – Эйб запустил руку в коробку. – Можно мне будет прийти, если я сумею составить слово «алкоголь»?

– Вы можете прийти, если хотите просто поиграть в анаграммы.

Эйб обреченно покачал головой.

– Какой смысл? Если вы так настроены, я вам буду только мешать. – Он укоризненно наставил палец на Дика. – Только не забывайте, что сказал Георг Третий: жалко, что Грант, когда был пьян, не перекусал остальных генералов.

Бросив на Розмари последний отчаянный взгляд уголком своего золотистого глаза, Эйб удалился. Петерсона в коридоре он, к своему облегчению, не обнаружил и, чувствуя себя одиноким и неприкаянным, направился к Полю, чтобы тот напомнил ему, как называется пароход.

XXV

Как только его нетвердые шаги стихли в коридоре, Дик и Розмари порывисто обнялись. Оба были окутаны облаком парижской пыльцы, сквозь которую вдыхали запах друг друга: запах резинового колпачка авторучки Дика, едва уловимый аромат тепла, исходящего от шеи и плеч Розмари. С полминуты Дик стоял, обо всем позабыв; первой очнулась Розмари.

– Мне надо идти, юноша, – сказала она, пятясь.

Расстояние между ними медленно увеличивалось, а они не отрывали взгляда друг от друга, пока Розмари не исчезла за дверью в той манере, которой научилась в самом начале карьеры и которую ни один режиссер не счел нужным усовершенствовать.

Открыв дверь своего номера, она прямиком прошла к письменному столу, на котором, как ей помнилось, остались ее часы. Они лежали на месте. Застегивая браслет на запястье, она смотрела на очередное свое ежедневное послание матери, мысленно придумывая последнюю фразу, но постепенно, даже не оборачиваясь, начала ощущать, что не одна в комнате.

В любом человеческом жилье есть отражающие свет поверхности, которых обычно почти не замечаешь: полированное дерево, более-менее начищенные бронза, серебро и слоновая кость, а помимо них сотни других рассеивателей светотени, о которых мы никогда не задумываемся как о таковых: картинные рамы, грани карандашей и пепельниц, хрустальной посуды и фарфоровых безделушек; совокупность этих отражений, воздействуя на зрительные рефлексы и вызывая отрывочные подсознательные ассоциации, порой складывается воедино, как разной формы стеклянные фрагменты, заключенные в общую оправу. Вероятно, именно так и возникло у Розмари ощущение того, что в комнате кто-то есть, еще до того, как она это увидела, – во всяком случае, так она сама мистически описывала это позднее. Но как только ощущение переросло в уверенность, она молниеносно совершила почти балетный пируэт и увидела распростертого на ее постели мертвого негра.

В первый миг ей в голову даже пришла нелепая мысль, что это Эйб Норт. Истошный крик вырвался из ее груди, так и не застегнувшиеся часики с лязгом грохнулись на стол, и она, пулей вылетев за дверь, метнулась к номеру Дайверов.

Дик проводил ревизию своих вещей. Внимательно осмотрев перчатки, которые носил в тот день, он сунул их в угол чемодана, где уже лежало несколько других пар. Пиджак и жилет висели в шкафу, а рубашку он повесил на отдельные плечики и тщательно расправил – эту уловку он придумал сам: «Можно надеть не совсем свежую сорочку, но мятую – никогда». Вернувшаяся Николь вытряхивала в мусорную корзину окурки из чего-то, что Эйб приспособил под пепельницу, когда Розмари ворвалась в комнату:

– Дик! Дик! Скорее! Там!..

Дик бросился к ней в номер. Встав на колени, он приложил ухо к сердцу Петерсона, потом попытался нащупать пульс – тело еще было теплым, лицо, напуганное и неискреннее при жизни, в смерти стало грубым и ожесточенным; из-под мышки торчал ящичек с материалами для чистки обуви, но ботинок на ноге, свесившейся с кровати, был грязным, а подошва на нем стоптана. По французским законам Дик не имел права прикасаться к телу, но, заметив что-то под рукой покойного, он немного сдвинул ее – на зеленом покрывале обнаружилось маленькое пятно крови, которое наверняка протекло и на одеяло.

Быстро захлопнув дверь, Дик остановился в раздумье; в коридоре послышались осторожные шаги, потом Николь окликнула его по имени. Снова чуточку приоткрыв дверь, Дик сказал шепотом:

– Принеси покрывало и верхнее одеяло с одной из наших кроватей – только чтобы тебя никто не видел. – И, заметив напряженное выражение ее лица, добавил: – Послушай, ты не должна из-за этого расстраиваться – просто какие-то негры сцепились друг с другом.

– Я хочу, чтобы это поскорее закончилось.

Дик поднял истощенное недоеданием тело так, чтобы кровь, если просочится из раны, стекала бы в одежду убитого, положил его на пол рядом с кроватью, сорвал с постели покрывало и верхнее одеяло, подошел к двери и, чуть-чуть приоткрыв ее, прислушался – откуда-то из конца коридора донеслось звяканье посуды, потом громкое снисходительное: «Merci, madame», но официант двинулся в противоположном направлении, к служебной лестнице. Дик и Николь проворно, через коридор, обменялись свертками. В начавших спускаться теплых сумерках взмокший от усилий Дик, застелив кровать Розмари чистым покрывалом, остановился, задумавшись. Кое-что стало ясно ему при первом же беглом осмотре трупа. Во-первых, что индейский враг Эйба выследил его индейского друга в коридоре и, когда тот предпринял отчаянную попытку спрятаться в номере Розмари, настиг его там и прикончил. Во-вторых, что никакая сила на свете не спасет репутацию Розмари, если пустить дело на самотек, – скандал с Арбаклом еще у всех был свеж в памяти[34]. Контракт обязывал ее неукоснительно придерживаться и в жизни образа наивной «папиной дочки».

Дик машинально сделал движение, чтобы закатать рукава, хотя был в нижней рубашке без рукавов, и склонился над трупом. Ухватившись за ворот его пиджака, он ногой распахнул дверь позади себя и, быстро вытащив тело в коридор, придал ему правдоподобную позу. Потом вернулся в комнату Розмари и пригладил ворс на ковре в одну сторону, после чего направился к телефону в собственном номере и позвонил хозяину отеля.

– Макбет? Это доктор Дайвер. Тут случилось нечто весьма серьезное. Нас не могут подслушать?

Весьма кстати пришлось, что Дик, как только они поселились в отеле, позаботился установить добрые отношения с мистером Макбетом – хоть раз представилась возможность извлечь пользу из той щедрости, с какой он расточал свое обаяние, даруя его огромному количеству людей, никогда больше не попадавших в поле его зрения…

– Выходя из своего номера, мы обнаружили мертвого негра… в коридоре… нет-нет, он штатский. Погодите минутку. Понимая, что вам не захочется, чтобы кто-то из ваших постояльцев наткнулся на мертвое тело, я первым делом позвонил вам. Разумеется, я попросил бы вас не упоминать моего имени. Не хочу завязнуть во французской бюрократической волоките только потому, что нашел труп.

Какая трогательная забота о репутации отеля! Лишь потому, что двумя днями ранее мистер Макбет имел возможность лично убедиться в великодушии доктора Дайвера, он безоговорочно поверил рассказанной им теперь истории.

Мистер Макбет объявился уже через минуту, а еще минуту спустя прибыл жандарм, но еще до его прибытия хозяин отеля успел шепнуть Дику:

– Можете не волноваться: имя ни одного из гостей не будет упомянуто. Я бесконечно благодарен вам за хлопоты.

Мистер Макбет безотлагательно предпринял некие меры, о которых можно было лишь догадываться и которые явно произвели впечатление на жандарма: то ли от неловкости, то ли от алчности энергично подергав себя за усы, тот что-то быстро записал и отправил в участок телефонограмму. Между тем с расторопностью, которую Жюль Петерсон, будучи деловым человеком, непременно бы оценил, его останки были перенесены в пустующий номер одного из самых фешенебельных отелей мира.

Дик вернулся к себе в гостиную.

– Что происходит? – сквозь рыдания вопрошала Розмари. – Неужели все американцы в Париже только и делают, что стреляют друг в друга?

– Похоже, открылся сезон охоты, – ответил он. – Где Николь?

– Кажется, в ванной.

Розмари боготворила его в этот момент за то, что он спас ее, – в голове уже мелькали пророческие видения бедствий, которые должны были обрушиться на нее из-за этого происшествия, – и она с благоговейным трепетом слушала, как он улаживает дело своим сильным, уверенным и любезным голосом. Она уже готова была броситься ему на шею в порыве благодарности, но тут что-то отвлекло его внимание. Он прошел через спальню и направился к ванной. Теперь и Розмари услышала бессвязные нечеловеческие звуки, которые все громче и громче раздавались за дверью, проникали сквозь замочные скважины и щели, врывались в комнату и снова сливались в вопль ужаса.

Решив, что Николь упала в ванной и расшиблась, Розмари поспешила за Диком и, прежде чем тот грубо оттолкнул ее плечом и решительно загородил ей обзор, успела увидеть, что дело обстояло совсем иначе.

Стоя на коленях и склонившись над ванной, Николь раскачивалась из стороны в сторону.

– Опять ты! – кричала она. – Зачем ты врываешься в единственное место на свете, где я могу побыть одна, да еще приносишь мне окровавленное покрывало. Хочешь, я завернусь в него – мне не стыдно, только жалко. В День дураков у нас там, на Цюрихском озере, устраивали праздник, туда стекались все слабоумные, и я хотела пойти, завернувшись в простыню, но мне не позволили…

– Возьми себя в руки!

– …поэтому я спряталась в ванной, а они принесли мне маскарадное домино и велели надеть его. Я надела. Что мне оставалось делать?

– Николь, возьми себя в руки. Встань с пола…

Уже стоя посреди гостиной и дрожа всем телом, Розмари услышала, как в ванной грохнула дверь. Теперь она знала, что увидела Вайолет Маккиско в туалетной комнате на вилле «Диана». Зазвонил телефон, она сняла трубку и чуть не закричала от радости, услышав голос Коллиса Клея, который догадался поискать ее у Дайверов. Розмари попросила его подняться и вместе с ней зайти в ее номер – надо было надеть шляпу, а одна она входить туда боялась.

Книга вторая

I

Весной 1917 года, когда доктор Ричард Дайвер впервые приехал в Цюрих, ему было двадцать шесть лет – прекрасный возраст для мужчины, поистине пик холостяцкой вольницы. Даже война не смогла омрачить этот период его жизни, поскольку Дик уже тогда являл собой слишком большую ценность, слишком солидный капитал был вложен в него, чтобы позволить кому-то его подстрелить. По прошествии лет ему уже не казалось, что это убежище позволило ему уберечься от потерь, однако этот вопрос он до конца так и не решил для себя – а тогда, в 1917-м, лишь отшучивался, виновато объясняя, что война его никак не затронула. Предписание командования состояло в том, чтобы он завершил свое образование в Цюрихе и, как планировалось, получил ученую степень.

Швейцария представляла собой остров, омывавшийся с одной стороны раскатами грома, доносившимися от Горицы[35], с другой – порогами, бурлившими вдоль Соммы и Эны. Казалось, что в кои-то веки в кантонах стало больше вызывающих интерес иностранцев, нежели больных, но о том, кто они, оставалось лишь гадать: мужчины, перешептывавшиеся в маленьких кафе Берна и Женевы, могли быть как скупщиками бриллиантов, так и простыми коммивояжерами. А вот не заметить на пространстве между Невшательским и Боденским озерами тянувшихся навстречу друг другу длинных составов с ослепшими, с одноногими солдатами, с полуживыми обрубками человеческих тел было невозможно. Над стойками пивных баров и в магазинных витринах красовались яркие плакаты, изображавшие защитников швейцарских границ образца 1914 года: молодые мужчины и старики свирепо взирали с гор на призрачные контуры французов и немцев, копошившихся внизу. Задачей таких плакатов было вселить в сердца швейцарцев уверенность в том, что и их родина разделяет заразительную славу текущих дней. По мере того как продолжалась бойня, плакаты выцветали, и ни одна европейская страна не была удивлена больше, чем их маленькая сестрица, когда Соединенные Штаты тоже ввязались в войну.

К тому времени доктору Дайверу уже довелось краем глаза увидеть ее: 1914 год он провел в Оксфорде как родсовский стипендиат от штата Коннектикут, затем вернулся на родину, отучился последний год в университете Джона Хопкинса и в 1916-м отправился в Вену, опасаясь, что великий Фрейд может случайно погибнуть от бомбежки и он не успеет с ним встретиться. Жизнь едва теплилась в старушке Вене, но Дик ухитрился раздобыть достаточно угля и масла для лампы, чтобы, сидя в своей комнатенке на Даменштиффштрассе, писать статьи, которые впоследствии, правда, уничтожил, но которые, будучи им еще позже восстановлены, легли в основу книги, опубликованной в Цюрихе в 1920 году.

У большинства из нас есть любимый, героический, так сказать, период в жизни, для Дика Дайвера именно то время стало таким периодом. Тогда он еще понятия не имел о своем особом обаянии и считал, что способность располагать к себе людей вполне естественна для любого здорового человека. В последний год его пребывания в Нью-Хейвене кто-то однажды назвал его Счастливчиком Диком – и это прозвище он запомнил навсегда.

«Счастливчик Дик, ты в суть проник, – бормотал он, бывало, себе под нос, меряя шагами комнату в последних отблесках догорающего огня. – Ты попал в точку, мой мальчик. Никто этого не видел, а ты пришел – и углядел».

В начале 1917-го, когда было уже почти невозможно раздобыть уголь, Дик пустил на топливо почти сотню собравшихся у него учебников, но каждый из них он отправлял в огонь, только когда чувствовал внутри веселую уверенность, что сам являет собой квинтэссенцию всего в нем написанного и что даже через пять лет сумеет дать краткое резюме его содержания, если оно того будет стоить. Он проделывал это, сидя перед очагом и накинув на плечи от холода напольный коврик, с безмятежностью ученого, которая стоит ближе всего к божественному покою, но которой, как вскоре станет очевидно, суждено быстрее закончиться.

За этот отрезок жизни он был благодарен собственному организму, закаленному занятиями бегом в Нью-Хейвене и зимним плаванием в Дунае. Он делил квартиру со вторым секретарем посольства Элкинсом, иногда к ним захаживали две милые девушки – просто захаживали, дальше их отношения не простирались, равно как не простирались дальше соседства со вторым секретарем и его отношения с посольством. Общение с Эдом Элкинсом заронило в нем первое зерно сомнения в качестве своей мыслительной деятельности; он не чувствовал, что она так уж глубоко отличается от мыслительного процесса Элкинса, который мог с ходу назвать всех нью-хейвенских защитников за последние тридцать лет.

«Нет, Счастливчик Дик не может быть просто одним из этих расторопных малых; он должен быть не таким «целым», должны быть какие-то небольшие трещинки, оставленные самой жизнью. Болезнь, разбитое сердце или комплекс неполноценности не годятся, хотя было бы интересно воссоздавать разрушенную стену, пока она не станет лучше прежней».

Он иронизировал над собственными размышлениями, называя их притворством и «американщиной» – этим словом он обозначал любое словоблудие, не связанное с работой интеллекта. При этом он сознавал, что за свою цельность платит душевной неполнотой.

«Самое лучшее, чего я могу пожелать тебе, дитя мое, – говорит фея Черная Палочка в “Кольце и розе” Теккерея, – это чуточку несчастья».

А иногда, под настроение, он начинал оправдывать себя: «Я, что ли, виноват, что Пит Ливингстон в тот День хлопка́[36], когда все высунув языки искали его, спрятался в раздевалке, в результате чего выбрали меня, иначе не видать бы мне «Элайхью»[37] как своих ушей – я ведь почти никого тогда еще не знал в Нью-Хейвене. Да, на стороне Пита были все преимущества, и это мне следовало бы отсиживаться в раздевалке. Может, я так бы и поступил, если бы считал, что имею хоть какой-то шанс на выборах. Но Мерсер несколько недель ходил ко мне в общежитие и уговаривал. Ну ладно, ладно, догадывался я, какие-то шансы у меня есть. Но лучше бы уж я в ду́ше засунул свой значок в одно место, тогда бы и конфликта не было».

После лекций он, бывало, обсуждал эту проблему с неким юным интеллектуалом из Румынии, который успокаивал его: «Нет никаких свидетельств того, что у Гете или у человека вроде Юнга когда-либо были “конфликты” в современном смысле слова. Ты не философ-романтик, ты – ученый. Твоя сфера – память, упорство, сила характера и особенно здравый смысл. Склонность к самокопанию может навредить тебе в будущем. Я знавал человека, который два года исследовал мозг броненосца, чтобы знать о нем больше, чем кто бы то ни был на свете. Я без конца спорил с ним, доказывая, что на самом деле он нисколько не раздвигает границы человеческих знаний – слишком уж маргинальна тема. И как и следовало ожидать, когда он послал наконец свой труд в медицинский журнал, ему пришел отказ – редакция сообщила, что у них уже есть трактат на эту тему».

По приезде в Цюрих у Дика было меньше ахиллесовых пят, чем понадобилось бы, чтобы снабдить ими сороконожку, однако предостаточно – он разделял иллюзорные представления о вовек не иссякающих силе и здоровье, об изначальной доброте, лежащей в основе человеческой природы; то были иллюзии целого народа, их породила ложь многих поколений фронтирских матерей, убаюкивавших своих младенцев под фальшивую колыбельную, в которой утверждалось, будто за пологом повозки никаких волков нет. Получив ученую степень, Дик был направлен в неврологическую клинику, которая как раз создавалась в Бар-сюр-Об.

К его большому неудовольствию, работа во Франции была не столько практической, сколько канцелярской. Чтобы компенсировать недостаток врачебной практики, он – благо свободное время оставалось – закончил небольшой учебник и собрал материал для следующей книги. Весной 1919 года, демобилизовавшись, он вернулся в Цюрих.

Вышесказанное напоминает начало биографического очерка, лишенного, однако, интригующей уверенности, что герой уже слышит зов сложной и захватывающей судьбы, как слышал его Грант, еще когда протирал штаны в галенской лавке отца. Точно так же бывает странно, зная человека в пору спокойной и уравновешенной зрелости, вдруг наткнуться на его фотографию, с которой глядит на тебя незнакомый юноша – пламенный, целеустремленный, с орлиным взором. Впрочем, не будем темнить – час Дика Дайвера настал.

II

Был промозглый апрельский день, над Альбисхорном тянулись длинные косые облака, в низинах неподвижно стояла вода. Цюрих мало чем отличался от американского города. Два дня, с самого момента приезда, Дику чего-то не хватало, и наконец он понял чего – ощущения, которое он испытывал на французских улочках: будто ничего другого вокруг не существует. В Цюрихе было много такого, что стирало пределы собственно Цюриха – крыши уводили взгляд к пастбищам, над которыми разносилось позвякивание коровьих колокольчиков, и выше – к смягченным очертаниям горных вершин; вся здешняя жизнь была устремлена вверх, к открыточному небу. В предгорьях Альп, миниатюрном царстве фуникулеров, каруселей, тихого колокольного перезвона, не ощущаешь своего земного присутствия так, как во Франции с ее виноградниками, растущими прямо из-под ног.

В Зальцбурге, где ему однажды довелось провести несколько дней, Дика сразу накрыла стихия века музыки, купленной или заимствованной. В цюрихских университетских лабораториях, филигранно исследуя затылочный отдел мозга, он чувствовал себя скорее мастером-игрушечником, нежели тем ураганом, каким он еще за два года до того носился по старым краснокирпичным зданиям университета Хопкинса и который не мог укротить даже иронический взгляд гигантской фигуры Христа, установленной в вестибюле.

Тем не менее он решил остаться в Цюрихе еще на два года, потому что отлично понимал ценность филигранной работы, бесконечной точности и безграничного терпения.

Сейчас он ехал к Францу Грегоровиусу в клинику Домлера, располагавшуюся на берегу Цюрихского озера. Франц, штатный патолог клиники, уроженец кантона Во, несколькими годами старше Дика, встретил его на трамвайной остановке. В его смуглом величественном облике было что-то от Калиостро, и это что-то контрастировало со взглядом святого; он представлял третье поколение династии Грегоровиусов – его дед был учителем Крепелина тогда, когда психиатрия еще только проступала из тьмы времен. Франц был самолюбив, вспыльчив и упрям, мнил себя гипнотизером. Если бы наследственный природный талант немного выдохся с годами, он, без сомнения, мог бы стать превосходным клиницистом.

– Расскажите мне о своем военном опыте, – попросил он Дика по дороге в клинику. – Изменил ли он вас так же, как остальных? Если бы я не знал, что вы отнюдь не глупы, Дик, я бы сказал, что лицо у вас типично американское – глупое и нестареющее.

– Я не видел войны, Франц, вы должны были понять это по моим письмам.

– А это не важно – у нас тут лечатся от военных неврозов люди, которые лишь издали слышали грохот воздушных бомбежек. А несколько человек вообще всего лишь читали газеты.

– Чушь какая-то.

– Может и так, Дик. Но у нас – клиника для богатых, и мы слова «чушь» не употребляем. А теперь скажите откровенно: вы приехали повидаться со мной или с той девушкой?

Они искоса взглянули друг на друга, и Франц загадочно улыбнулся.

– Разумеется, сначала я читал все письма, – сказал он деловым басом. – Но когда дело начало принимать особый оборот, я из деликатности перестал их вскрывать: в сущности, она стала уже вашей пациенткой.

– Значит, она выздоровела? – поинтересовался Дик.

– Абсолютно. Я вел ее, как и большинство здешних английских и американских пациентов. Они называют меня доктор Грегори.

– Позвольте мне объясниться насчет этой девушки. Я видел ее лишь однажды, это факт. Когда приходил прощаться с вами перед отъездом во Францию. Тогда я впервые надел военную форму и чувствовал себя в ней нелепо и неловко – мог отдать честь рядовому или еще что-нибудь учудить.

– А почему вы сейчас не в форме?

Дик присвистнул.

– Я демобилизовался три недели назад. Так вот, именно тогда мне и повстречалась эта девушка. Распрощавшись с вами, я спускался к корпусу на берегу озера, где оставил свой велосипед.

– К «Кедрам».

– …вечер стоял чудесный, луна висела над вершиной вон той горы…

– Кренцегг.

– …я поравнялся с медсестрой и какой-то юной девушкой. Поначалу мне и в голову не пришло, что она – пациентка. Я справился у медсестры, до которого часа ходят трамваи, и мы пошли дальше вместе. Девушка оказалась самым прелестным созданием, какое я когда-либо встречал.

– Она и сейчас такая.

– До того дня она еще не видела американской военной формы, мы разговорились… – Он помолчал, вглядываясь в знакомый пейзаж, потом продолжил: – Я еще не так закален, как вы, Франц, и когда вижу столь прекрасную оболочку и знаю, что таится под ней, не могу не сокрушаться. Вот и все, больше ничего не было, а потом стали приходить письма.

– Ваша встреча – лучшее, что с ней когда-либо случалось, – взволнованно сказал Франц, – это перенос, причем самого что ни на есть счастливого свойства. Вот почему я приехал вас встретить, несмотря на то, что сегодня очень загруженный день. Прежде чем вы с ней увидитесь, я хочу, чтобы мы зашли ко мне в кабинет и обстоятельно все обсудили. Я даже нарочно послал ее в Цюрих по делам. – Его голос зазвенел от гордости. – Послал без сиделки, вдвоем с куда менее стабильной пациенткой. Я очень горжусь этим случаем – с вашей невольной помощью мне удалось с ним справиться.

Проехав часть пути вдоль берега Цюрихского озера, машина углубилась в плодородный край животноводческих хозяйств и шале, лепившихся по склонам невысоких гор. Солнце, выглянув из-за облаков, поплыло по синему океану неба, и швейцарская долина вмиг предстала во всей своей прелести: ласкающее слух тихое благозвучие и свежий дух здоровья и бодрости.

Заведение профессора Домлера состояло из трех старых и двух новых корпусов, расположившихся между грядой невысоких холмов и озером. Основанное десятью годами раньше, оно было первой современной клиникой для душевнобольных; посторонний никогда бы не догадался, что здесь – убежище людей надломленных, неполноценных, порой представляющих угрозу для окружающих, хотя два здания и были окружены довольно высокой стеной, замаскированной диким виноградом. Какие-то люди на солнцепеке ворошили сено; когда машина въехала на территорию, навстречу стали время от времени попадаться сиделки, взмахами белых флажков предупреждавшие, что на аллее пациент.

Проводив Дика в свой кабинет, Франц, извинившись, отлучился на полчаса. Оставшись один, Дик обошел комнату, пытаясь составить представление о Франце по разбросанным на столе предметам, по книгам – его собственным, а также книгам его отца и деда, написанным ими или им принадлежавшим, по огромному фотопортрету отца, с типично швейцарской почтительностью повешенному на стену. В кабинете было накурено; распахнув французское окно, Дик впустил внутрь конус солнечного света. Его мысли снова обратились к той девушке, пациентке.

За восемь месяцев он получил от нее около полусотни писем. В первом она, оправдываясь, объясняла: по доходящим до нее из Америки слухам, там девушки пишут письма незнакомым солдатам на фронт. Его имя и адрес она узнала от доктора Грегори и надеется, что он не будет возражать, если время от времени она тоже станет посылать ему несколько слов с добрыми пожеланиями и т. д., и т. д.

В тональности писем было нетрудно распознать влияние «Длинноногого папочки»[38] и «Фантазерки Молли»[39] – благостно-сентиментальных книг в эпистолярном жанре, пользовавшихся в Штатах огромным успехом. Но на этом сходство заканчивалось.

Письма делились на две группы: написанные до перемирия были отмечены явными симптомами патологии; написанные после, вплоть до самого недавнего времени, были письмами абсолютно нормального человека и свидетельствовали об интенсивном процессе вызревания личности. Этих последних в унылые заключительные месяцы пребывания в Бар-сюр-Об Дик ждал с нетерпением, хотя и в первых он сумел распознать гораздо больше, чем удалось Францу.

Мой капитан,

увидев Вас в военной форме, я подумала: какой красивый. Потом я подумала: je m’en fiche[40], по-французски и по-немецки. Я видела, что и я Вам понравилась, но к этому я привыкла и долгое время сносила спокойно. Но если Вы приедете сюда снова с таким низким и пошлым отношением, которое даже отдаленно не напоминает приличествующее джентльмену, как меня учили, – берегитесь. Впрочем, Вы кажетесь более скромным, чем другие, – таким мягким, как большой кот.

Мне вообще нравятся такие изнеженные молодые люди. А Вы изнеженный? Где-то я таких встречала. Простите меня за все, что я наговорила; это мое третье письмо Вам, и я должна немедленно его отправить, иначе не отправлю никогда. Еще я много думала о лунном свете и могла бы найти много свидетелей, если бы только выбралась отсюда.

Говорят, что Вы – врач, но поскольку Вы кот, это другое дело. У меня страшно болит голова, так что простите, что я гуляю тут вот так просто с белым котом, думаю, это все объясняет. Я говорю на трех языках, на четырех, если считать английский, и уверена, что могла бы оказаться полезной в качестве переводчицы, если бы вы смогли это устроить во Франции, уверена, что сумела бы со всем справиться, если бы всех связали ремнями, как в прошлую среду. А сегодня суббота, и Вы далеко, может, Вас убили.

Приезжайте ко мне снова когда-нибудь, я ведь всегда буду здесь, на этом зеленом холме. Если только мне не разрешат написать моему отцу, которого я очень люблю. Простите меня за все это. Я сегодня сама не своя. Напишу, когда мне станет лучше.

Будьте здоровы,

Николь Уоррен.

Простите меня за все это.

Капитан Дайвер,

я знаю, что в таком чрезмерно нервозном состоянии, как сейчас у меня, вредно предаваться самокопанию, но мне хочется, чтобы Вы знали, что со мной. В прошлом году, а может, и не в прошлом, в Чикаго, когда я впала в такое состояние, что не могла говорить со слугами и выходить на улицу, я все ждала, чтобы кто-нибудь объяснил мне, что со мной. Кто-то, кто это понимал, должен был объяснить. Слепой нуждается в поводыре. Но никто не говорил мне всей правды – только полуправду, а у меня в голове уже была такая мешанина, что сама я не могла сложить два и два. Был один симпатичный человек, французский офицер, он понимал. Он дал мне цветок и сказал, что он «plus petite et moins entendue»[41]. Мы подружились. А потом он его забрал. Мне становилось все хуже, и не было никого, кто бы мог мне что-то объяснить. Вместо этого они пели мне песню о Жанне д’Арк, но от нее становилось только хуже – я плакала, потому что тогда еще с моей головой все было в порядке. Еще мне советовали заняться спортом, но к тому времени я уже ничего не хотела. А потом настал тот день: я вышла на Мичиганский бульвар и просто пошла вперед, наверное, я прошла несколько миль, когда меня наконец хватились и поехали за мной на машине, но я не желала садиться в нее. Наконец меня туда затолкали, и появились сиделки. Только после этого я начала что-то понимать, потому что видела, что происходит с другими. Теперь Вы знаете, каково мое состояние. И какой толк может быть от моего здесь пребывания, со всеми этими докторами, которые постоянно будоражат во мне то, что я хочу забыть? Вот почему сегодня я написала отцу, чтобы он приехал и забрал меня отсюда. Я рада, что Вам так нравится изучать людей и решать, кто годится, а кто нет. Это, должно быть, очень интересно.

И снова, из другого письма:

Могли бы пропустить следующий экзамен и написать мне письмо. Мне недавно прислали какие-то грампластинки на случай, если я забуду свой урок, а я их перебила, и теперь сиделка не разговаривает со мной. Пластинки были на английском, так что сиделки все равно ничего бы не поняли. Один врач в Чикаго сказал, что я симулирую, но на самом деле он имел в виду, что я близняшка из шестерки, а он прежде никогда таких не видел. Но я тогда была настолько не в себе, что мне было все равно, что он там говорит; когда я не в себе, я обычно не обращаю внимания на то, что говорят вокруг, хоть бы меня называли даже миллионным близнецом.

Тем вечером Вы сказали, что могли бы научить меня развлекаться. Знаете, я думаю, что любовь – единственное, что есть, что должно быть у человека. Так или иначе, я рада, что Ваша любовь к работе не дает Вам скучать.

Tout а vous[42],

Николь Уоррен.

Были и другие письма, где сквозь беспомощные паузы проступали более мрачные ритмы.

Дорогой капитан Дайвер,

пишу Вам потому, что мне не к кому больше обратиться, мне кажется, что если уж абсурдность этой ситуации очевидна такому больному человеку, как я, то Вам она тем более будет понятна. Мое душевное расстройство осталось позади, но я совершенно сломлена и унижена, не знаю уж, этого ли здесь добивались. Родным я постыдно безразлична, так что ждать от них помощи и сострадания не приходится. С меня довольно, притворяться, будто моя душевная болезнь излечима, означает лишь зря терять время и дальше разрушать собственное здоровье.

Я безнадежно заперта в этом полусумасшедшем доме только потому, что никто не сподобился сказать мне всю правду. Если бы я только знала то, что знаю сейчас, думаю, я сумела бы выстоять, потому что сил у меня достаточно, однако те, кто должен был это сделать, не сочли нужным открыть мне глаза.

А теперь, когда я все знаю, причем это знание досталось мне такой дорогой ценой, они продолжают высокомерно заявлять мне, что я должна верить в то же самое, во что верила раньше. Особенно один человек старается, но теперь я все понимаю.

Я так одинока вдали от друзей и семьи, на другом берегу Атлантики, и брожу здесь дни напролет в полном оцепенении. Если бы Вы смогли найти мне место переводчицы (я в совершенстве владею французским и немецким, довольно хорошо итальянским и немного испанским) или работу в полевом госпитале Красного Креста или в качестве квалифицированной сиделки, хотя для этого мне нужно было бы пройти дополнительную подготовку, Вы бы сделали для меня великое благое дело.

И снова:

Если Вас не удовлетворяют мои объяснения того, что происходит, Вы могли бы по крайней мере предложить свое, у Вас ведь лицо доброго кота, а не дурацки-приторная физиономия, какую, видимо, модно строить здесь. Доктор Грегори дал мне Вашу фотографию, на ней Вы не такой красивый, как в военной форме, но выглядите моложе.

Мой капитан,

мне было очень приятно получить Вашу открытку. Я так рада, что Вам нравится заваливать медсестер на экзаменах, – о, я прекрасно поняла то, что написано у Вас между строк. Только с первого момента нашего знакомства я считала, что Вы не такой, как другие.

Дорогой капитан,

сегодня я думаю одно, завтра другое. В этом вся моя беда, если не считать психических отклонений и неумения соразмерять свои поступки. Я бы с удовольствием проконсультировалась у любого психиатра, которого Вы могли бы порекомендовать. Здесь все только мокнут в ваннах и распевают “Резвись в своем саду”, будто у меня есть свой сад, чтобы резвиться, или хоть какая-нибудь надежда, которую я могла бы обрести, глядя хоть вперед, хоть назад. Вчера они снова пристали ко мне с тем же самым, и снова в кондитерской лавке, и я чуть не ударила продавца гирей, меня едва удержали.

Больше не буду Вам писать. Я слишком взвинчена.

Потом писем не было целый месяц. И вдруг – решительная перемена.

Я медленно возвращаюсь к жизни…

Сегодня – цветы и облака…

Война окончена, а я едва отдавала себе отчет в том, что она была…

Как вы были добры! За этим лицом белого кота наверняка таится глубокая мудрость, хотя этого и не скажешь по той фотографии, которую дал мне доктор Грегори…

Сегодня я ездила в Цюрих, так странно было снова увидеть город…

Сегодня ездили в Берн, там повсюду часы – так мило…

Сегодня мы забрались настолько высоко в горы, что смогли увидеть златоцветник и эдельвейсы…

После этого письма стали приходить реже, но он на все отвечал. В одном она признавалась:

Как бы я хотела, чтобы кто-нибудь влюбился в меня так, как влюблялись мальчики до моей болезни. Впрочем, наверное, пройдут годы, прежде чем я смогу даже думать о чем-то подобном.

Когда Дик по какой-то причине задержался с ответом, она не на шутку разволновалась, как волнуются в таких случаях любовники:

Может быть, я Вам надоела?.. Нельзя, наверное, так навязываться… Я всю ночь не спала от страха, что Вы заболели.

Дик и впрямь подхватил грипп. Поправившись, все письма, кроме официальной корреспонденции, он отложил на потом, а вскоре память о Николь вытеснило живое присутствие девушки из Висконсина, служившей в Бар-сюр-Об штабной телефонисткой. У нее были ярко-алые губы, как на рекламном плакате, и в офицерской столовой она получила двусмысленное прозвище «Коммутатор».

Вернулся Франц с важным видом. Дик снова подумал, что он, вероятно, мог стать превосходным клиницистом, поскольку раскатисто-певучими или отрывистыми каденциями голоса, каким он муштровал медсестер и усмирял пациентов, управляла не его нервная система, а безмерное, хотя и безобидное тщеславие. Свои истинные чувства он умел сдерживать и никому не показывал.

– Итак, о девушке, Дик, – сказал он. – Разумеется, я хочу побольше узнать о вас и сам кое-что вам рассказать, но сначала – о ней, потому что я давно ждал возможности с вами об этом поговорить.

Порывшись в шкафу, он достал из него папку с бумагами, но, пролистав их, отложил в сторону, решив, что они ему не понадобятся, и приступил к рассказу.

III

Около полутора лет назад доктор Домлер получил весьма невнятное письмо из Лозанны от некоего американца, мистера Деврэ Уоррена, из чикагских Уорренов. Они договорились о встрече, и мистер Уоррен прибыл в клинику с дочерью Николь, девушкой лет шестнадцати. С ней явно что-то было не в порядке. Сопровождавшая ее медсестра повела Николь на прогулку в парк, а мистер Уоррен остался для беседы с доктором Домлером.

Уоррен оказался чрезвычайно красивым мужчиной, которому на вид нельзя было дать и сорока. По всем статьям он был великолепным образцом типичного американца: высокий, широкоплечий, отлично сложенный – «un homme très chic»[43], так охарактеризовал его впоследствии Францу доктор Домлер. От занятий греблей под ярким солнцем на Женевском озере белки его больших серых глаз покрылись красными прожилками, весь его облик свидетельствовал о принадлежности к породе людей, знающих толк в жизни и имеющих возможность пользоваться ее благами. Говорили они по-немецки – как оказалось, Уоррен получил образование в Геттингене. Он нервничал, дело, по которому он приехал, явно было для него мучительным.

– Доктор Домлер, моя дочь страдает душевным расстройством. Я показывал ее множеству специалистов, нанимал ей сиделок, дважды посылал в санатории, но все это не произвело никакого положительного эффекта, и мне настойчиво порекомендовали обратиться к вам.

– Отлично, – сказал доктор Домлер. – Тогда расскажите мне, пожалуйста, все с самого начала.

– Я не знаю, что считать началом; ни в моей семье, ни в семье жены, по крайней мере насколько мне известно, не было душевнобольных. Мать Николь умерла, когда девочке было одиннадцать лет, и я, возложив ее образование на гувернанток, стал для нее отцом и матерью в одном лице… да, и отцом, и матерью.

Он произнес это с душевной болью. Доктор Домлер заметил слезы, сверкнувшие в уголках его глаз, и впервые ощутил в его дыхании легкий запах виски.

– Она была очаровательным ребенком, ее все обожали, все, кто ее знал, – стремительная, как вихрь, и безмятежная, как птичка. Любила читать, рисовать, танцевать, играть на фортепьяно. Помню, жена говорила, что она, единственная из наших детей, никогда не плакала по ночам. У меня есть еще старшая дочь и был сын, он умер, но Николь была… она всегда была… ах, Николь…

Он замолчал, и доктор Домлер подсказал ему:

– Она была совершенно нормальным, жизнерадостным и счастливым ребенком?

– Абсолютно. – Он снова замолчал.

Доктор Домлер не торопил его. Мистер Уоррен тряхнул головой, испустил долгий выдох, бросил быстрый взгляд на доктора Домлера, потом уставился в пол.

– С полгода, а может, месяцев восемь или даже десять назад – не могу сказать точно, потому что не помню, где мы тогда были, – она начала вести себя необычно, очень странно. Первой на это обратила мое внимание старшая дочь. Потому что мне Николь казалась такой же, как всегда, – поспешно добавил он, словно кто-то обвинял в случившемся именно его, – все той же прелестной маленькой девочкой. Первым звонком была история с лакеем.

– Так-так, – вставил доктор Домлер, кивая своей почтенной головой, как будто подобно Шерлоку Холмсу ждал, что именно лакей, и никто иной, должен появиться в этом месте рассказа.

– У меня был лакей, много лет служивший в нашем доме, – кстати, швейцарец. – Он взглянул на доктора Домлера, как будто ждал от него патриотического одобрения. – И Николь вдруг пришла в голову безумная идея: ей стало казаться, что он к ней откровенно неровно дышит. Разумеется, тогда я ей поверил и уволил лакея, но теперь понимаю, что все это было чистейшим вздором.

– А в чем именно она его обвиняла?

– В том-то и дело – врачи не могли добиться от нее ничего определенного. Она лишь смотрела на них так, будто они сами должны это понять, но явно имела в виду какие-то непристойные посягательства с его стороны – в этом она не оставляла нам никаких сомнений.

– Понимаю.

– Конечно, я читал о женщинах, которые, оставшись одинокими, придумывают каких-то мужчин, которые якобы прячутся у них под кроватью, но откуда у Николь могла появиться такая навязчивая идея? Поклонников у нее было – пруд пруди. Мы жили тогда в Лейк-Форесте – это дачное место неподалеку от Чикаго, у нас там дом – и она днями напролет играла в гольф или в теннис с молодыми людьми. Многие из них были в нее влюблены.

Все то время, пока Уоррен вел свой рассказ, у сухонького старичка доктора Домлера где-то на периферии сознания время от времени возникали воспоминания о Чикаго. В молодости у него была возможность переехать туда, окончить аспирантуру и занять впоследствии должность доцента в тамошнем университете – глядишь, и разбогател бы, и стал бы владельцем собственной клиники, а не второстепенным акционером чужой. Но тогда, скромно оценив свои знания как скудные и сопоставив их с бескрайностью тамошних прерий и пшеничных полей, он решил отказаться. Однако он много прочел в те времена о Чикаго, о знаменитых землевладельческих родах Арморов, Палмеров, Филдов, Крейнов, Уорренов, Свифтов, Маккормиков, многих других, и с тех пор у него перебывало немало пациентов из чикагской и нью-йоркской знати.

– Ее состояние все ухудшалось, – продолжал между тем Уоррен. – У нее началось что-то вроде припадков, она заговаривалась, несла какой-то бред. Ее сестра кое-что записывала… – Он протянул врачу листок, сложенный в несколько раз. – Почти всегда это были фантазии о каких-то мужчинах, намеревавшихся напасть на нее, – знакомых или совсем незнакомых, с улицы – каких угодно…

Он поведал об ужасах, через которые пришлось пройти семье из-за свалившейся на нее беды, об их смятении и горе, об оказавшихся бесполезными усилиях вылечить Николь в Америке и, наконец, о том, как в надежде на целебный эффект перемены места он, невзирая на опасность атак с подводных лодок, привез дочь в Швейцарию.

– На американском крейсере, – не без высокомерия уточнил он. – Мне удалось это устроить благодаря счастливой случайности. Позвольте добавить к слову, – он виновато улыбнулся, – что, как говорится, деньги для меня не проблема.

– Разумеется, – сухо согласился Домлер.

Он пытался понять, зачем и в чем именно этот человек ему лжет. Или если не лжет, то почему фальшь так и витает в воздухе, исходя от импозантной фигуры в твидовом костюме, вальяжно, с непринужденностью спортсмена, расположившейся в кресле? Там, снаружи, в холодном февральском парке, была настоящая трагедия – юная птичка с перебитыми крыльями, а здесь, внутри, все было как-то мелко, мелко и неправильно.

– Я бы хотел теперь несколько минут поговорить с вашей дочерью, – сказал Домлер, переходя на английский, словно это могло их сблизить.

Позднее, когда Уоррен, оставив дочь в клинике, вернулся в Лозанну и прошло еще несколько дней, Домлер и Франц записали в истории болезни Николь: «Диагноз: шизофрения. Стадия обострения, идущая на спад. Боязнь мужчин не конституциональна, а является симптомом болезни… Прогноз неясен» – и стали с растущим интересом день за днем ждать обещанного повторного визита мистера Уоррена.

Однако тот не спешил. Прождав еще недели две, Домлер написал ему, а не получив ответа, решился на шаг, который по тем временам можно было бы счесть опрометчивым: он позвонил в «Гранд-отель» в Веве и узнал от лакея мистера Уоррена, что в настоящий момент его хозяин собирается отплывать в Америку и занят приготовлениями. Однако при мысли, что сорок швейцарских франков напрасно обременят бюджет клиники, видимо, кровь, пролитая швейцарскими гвардейцами при защите дворца Тюильри[44], взыграла в докторе Домлере, и мистеру Уоррену все же пришлось подойти к телефону.

– Ваш приезд совершенно необходим, – сказал ему доктор. – Здоровье вашей дочери… целиком зависит… Я не могу взять ответственность на себя.

– Но позвольте, доктор, для чего же я поместил ее тогда в вашу клинику? Мне позвонили из Штатов и сказали, что я должен срочно возвращаться домой!

Доктору Домлеру еще никогда не приходилось обсуждать профессиональные проблемы на таком большом расстоянии, однако он столь непреклонным голосом предъявил в трубку свой ультиматум, что отчаянно сопротивлявшийся американец на другом конце провода сдался. Через полчаса после вторичного прибытия на Цюрихское озеро Уоррен сознался, его великолепные плечи под ладно пригнанным пиджаком затряслись от безудержных рыданий, глаза стали красней заката над Женевским озером, и Домлер с Францем услышали его жуткую исповедь.

– Сам не знаю, как это случилось, – начал он охрипшим голосом. – Не знаю… Не понимаю… После смерти матери она, тогда еще маленькая девочка, каждое утро приходила ко мне в спальню, иногда ложилась рядом со мной и засыпала. Я так жалел малышку. С тех пор, куда бы мы ни ехали в машине или на поезде, мы всегда держались за руки. Она любила петь мне. Мы, бывало, решали: «Давай сегодня ни на кого не обращать внимания, как будто никого, кроме нас, не существует… этим утром ты принадлежишь только мне». – Горький сарказм послышался в его голосе. – Люди, бывало, диву давались: как трогательно, мол, отец и дочь привязаны друг к другу, кое-кто, глядя на нас, даже смахивал слезу. Мы были – как любовники и однажды действительно стали ими. Уже через десять минут после того, как это случилось, я готов был застрелиться, но, видимо, Богом проклятые выродки вроде меня даже на это не способны.

– Что было потом? – спросил доктор Домлер, снова возвращаясь мыслями к Чикаго и тому бледному тихому господину в пенсне, который проводил с ним собеседование тридцать лет назад. – Это имело продолжение?

– Нет, что вы! Она почти… она сразу же словно заледенела. Только все повторяла: «Не расстраивайся, папочка, не расстраивайся. Это ничего не значит. Не расстраивайся».

– Последствий не было?

– Нет. – Он судорожно всхлипнул и несколько раз высморкался. – Если не считать того, что теперь их куча.

Выслушав его историю до конца, Домлер откинулся на вогнутую спинку кресла, какие были тогда широко распространены в домах представителей среднего класса, и мысленно ругнулся: «Деревенщина!», впервые за двадцать последних лет позволив себе столь ненаучное суждение. Вслух же он произнес:

– Я бы хотел, чтобы вы отправились сейчас в Цюрих, переночевали в отеле, а утром снова явились ко мне.

– А что потом?

Доктор Домлер развел руки на ширину, позволившую бы положить на них небольшого поросенка, и ответил:

– Потом, полагаю, – Чикаго.

IV

– Теперь нам наконец стало ясно, с чем мы имеем дело, – продолжал Франц. – Домлер сказал Уоррену, что мы беремся за лечение его дочери при условии полного отсутствия контактов между ними в течение неопределенного – но никак не меньше пяти лет – срока. Но Уоррена после его вынужденных откровений, похоже, главным образом беспокоило одно: как бы вся эта история не просочилась в Америку.

Мы разработали стратегию лечения и стали наблюдать. Прогноз был отнюдь не утешительным. Как вам известно, процент исцеленных и даже так называемых социально адаптировавшихся в этом возрасте весьма невелик.

– Да, те первые письма производят тягостное впечатление, – согласился Дик.

– Очень тягостное – и очень типичное. Я долго сомневался, стоит ли вообще отправлять вам ее первое письмо. Но потом решил: Дику будет полезно узнать, что мы тут не в игрушки играем. То, что вы отвечали на ее письма, было весьма великодушно с вашей стороны.

Дик вздохнул.

– Она была так очаровательна – я получил от нее много фотографий. И в течение первого месяца мне ничего особо и делать-то не было нужно. Я лишь писал ей снова и снова: «Будьте умницей, слушайтесь врачей».

– Этого оказалось достаточно – за пределами клиники появился человек, о котором она могла думать. В течение долгого времени такого человека у нее не было – разве что сестра, но с ней они, судя по всему, не слишком близки. Кроме того, чтение ее писем было полезно и нам – по ним можно было судить о ее состоянии.

– Рад, что оказался полезен.

– Теперь вы понимаете, что произошло? Она испытывала чувство вины за соучастие… Само по себе это не имеет значения, разве что при оценке предельного уровня психической стабильности и силы характера. Сначала она пережила этот шок. Затем была отправлена в школу-пансион, где наслушалась девчачьих разговоров… таким образом, исключительно из чувства самосохранения она убедила себя, что никакого соучастия не было, а отсюда уже рукой подать до иллюзорного мира, в котором все мужчины есть олицетворение зла, причем самые коварные – те, кого больше всего любишь и кому больше всего доверяешь…

– Она когда-нибудь говорила о… об этом кошмаре напрямую?

– Нет, и надо сказать, когда к октябрю ее состояние как будто нормализовалось, мы оказались в затруднительном положении. Будь ей лет тридцать, мы бы предоставили ей самой окончательно адаптироваться, но она была слишком молода, и мы опасались, как бы этот ее болезненный внутренний разлад не закрепился навсегда. Поэтому доктор Домлер сказал ей начистоту: «Теперь все зависит только от вас. Это ни в коем случае не значит, что для вас все кончено, – ваша жизнь еще только начинается…» и т. д., и т. п. Интеллектуальные способности у нее превосходные, поэтому он дал ей почитать кое-что – немного – из Фрейда, и она живо заинтересовалась. Здесь, в клинике, надо сказать, она стала всеобщей любимицей. Однако характер у нее замкнутый… – Он запнулся, но после некоторых колебаний все же добавил: – Как вы понимаете, нам интересно узнать, не было ли в ее последних письмах, тех, что она отсылала сама из Цюриха, чего-нибудь, что могло бы пролить свет на ее нынешнее психическое состояние и планы на будущее.

Дик поразмыслил.

– И да и нет… Если хотите, я покажу вам эти письма. Мне представляется, что в ней возродилась естественная жажда жизни и она полна надежд – в том числе романтических. Иногда она говорит о «прошлом», но лишь так, как говорят о нем бывшие узники: никогда не поймешь, имеют они в виду совершенное преступление, пребывание в тюрьме или то и другое, вместе взятое. В конце концов, я в ее жизни играю лишь роль некоего чучела.

– Поверьте, я прекрасно понимаю вашу позицию и еще раз выражаю вам нашу глубокую признательность. Именно поэтому я и хотел поговорить с вами до того, как вы встретитесь с ней.

Дик рассмеялся.

– Вы полагаете, что она с ходу набросится на меня?

– Вовсе нет. Но я хочу попросить вас быть очень осмотрительным. Вы привлекательный мужчина, Дик, женщинам вы нравитесь.

– Ну, тогда помогай мне бог! Я буду не только осторожен, я постараюсь вызвать у нее отвращение – каждый раз перед встречей буду жевать чеснок и отращу щетину. Она не будет знать, куда от меня спрятаться…

– Никакого чеснока не надо! – испугался Франц, приняв его слова всерьез. – Не хотите же вы испортить себе карьеру. Впрочем, вы, наверное, шутите.

– …могу еще припадать на одну ногу, – добавил Дик. – И в любом случае там, где я сейчас живу, нет ванны.

– Ну конечно, вы шутите, – расслабился Франц – или по крайней мере сделал вид, что расслабился. – А теперь расскажите мне о себе и своих планах.

– План у меня всего один, Франц, и состоит он в том, чтобы стать хорошим психологом; если повезет – лучшим из когда-либо живших на свете.

Франц любезно улыбнулся, однако понял, что на сей раз Дик не шутит.

– Это очень хорошо и очень по-американски, – сказал он. – Для нас это гораздо труднее. – Он встал и подошел к окну. – Когда я стою здесь, мне виден весь Цюрих. Вон кафедральный собор Гроссмюнстер, там в усыпальнице похоронен мой дед. А на другой стороне, за мостом, покоится мой предок Лафатер, который не пожелал быть похороненным в церкви. Неподалеку – памятники еще двум моим предкам: Генриху Песталоцци и доктору Альфреду Эшеру. И на все это вечно взирает сверху Цвингли[45]. Пантеон героев всегда у меня перед глазами.

– Да, понимаю. – Дик встал. – Извините, расхвастался. На самом деле работы впереди – непочатый край. Большинство живущих во Франции американцев рвутся домой, я – нет: за мной до конца года сохранили военное жалованье с единственным условием – чтобы я посещал лекции в университете. Как вам такой щедрый жест со стороны правительства? Пожалуй, это свидетельствует о том, что оно умеет ценить людей, которым предстоит в будущем составить славу родины. Потом я поеду на месяц домой повидаться с отцом, а затем вернусь – мне предложили здесь работу.

– Где?

– У ваших конкурентов, в клинике Гислера в Интерлакене.

– И думать забудьте, – посоветовал ему Франц. – У них за год меняется не меньше дюжины молодых врачей. Сам Гислер страдает маниакально-депрессивным психозом, клиникой руководят его жена и ее любовник. Вы, конечно, понимаете, что это сугубо между нами?

– А как ваши давние американские планы? – к слову спросил Дик. – Помните, мы с вами собирались открыть в Нью-Йорке суперсовременное медицинское учреждение для миллиардеров?

– А, студенческие фантазии.

Дик ужинал у Франца, в коттедже на краю парка, в обществе его жены и маленькой собачки, от которой почему-то пахло паленой резиной. Он чувствовал себя немного подавленным – не скромной атмосферой бережливости и не обликом фрау Грегоровиус, которая выглядела именно так, как и следовало ожидать, а внезапно сузившимися горизонтами, с которыми Франц, похоже, смирился. Для Дика границы аскетизма лежали в иной плоскости – он мог бы принять его как самоцель, даже как источник гордости и самоудовлетворения, но понять, как можно сознательно сводить свою жизнь до уровня полученного в наследство костюма, был не в состоянии. В том, как Франц и его жена привычно двигались в тесном домашнем пространстве, не было ни изящества, ни жизненной искры. Проведенные во Франции первые послевоенные месяцы и безжалостное добивание немецкой экономики, с размахом проводившееся под эгидой американского величия, оказали влияние на умонастроение Дика. К тому же он был избалован вниманием как мужчин, так и женщин. Вероятно, лишь интуиция подсказала ему, что негоже серьезному человеку довольствоваться этим, и заставила начать новый, с нуля, отсчет времени по швейцарским часам.

Он умело давал Кэте Грегоровиус почувствовать себя обворожительной, между тем как его самого все больше раздражал всепроникающий запах цветной капусты. И в то же время он ненавидел себя за эту бог весть откуда взявшуюся мелочность.

«Господи, неужели я – такой же, как все? – не раз вопрошал себя Дик, проснувшись среди ночи. – Неужели такой же?»

Для социалиста подобные вопросы были бы малоинтересны, зато они давали обильную пищу для размышлений тому, кто избрал одну из самых редких профессий на земле. Суть в том, что вот уже несколько месяцев в нем шел процесс расщепления цельного мира юности, когда человек решает, стоит или не стоит умирать за то, во что он больше не верит. В Цюрихе, глухими ночами, когда сон не шел к нему, он поверх рассеянного света уличного фонаря смотрел, бывало, на чью-то подсобку на другой стороне улицы и думал о том, что ему хотелось бы быть добрым, быть сердечным, быть смелым и мудрым, но это отнюдь не легко. И еще он хотел быть любимым, если это не повредит его планам.

V

Свет из распахнутых французских окон лился на веранду центрального корпуса, темными оставались лишь простенки между окнами да причудливые тени кованых стульев, сползавшие к гладиолусным клумбам. Мисс Уоррен сначала лишь мимолетно промелькнула среди фигур, сновавших от комнаты к комнате, но, заметив Дика, четко обозначилась в дверном проеме. Когда она перешагивала порог, яркий свет изнутри дома последний раз упал на ее лицо, и она понесла его дальше, ступая словно в ритме танца. Всю предыдущую неделю у нее в ушах звучали мелодии песен знойного неба и густых загадочных теней, а с его приездом пение стало таким громким, что впору было ей самой присоединиться к нему вслух.

– Как поживаете, капитан? – приветствовала она его, с трудом разрывая сплетение их взглядов. – Давайте присядем где-нибудь. – Не двигаясь с места, она огляделась по сторонам. – Сегодня настоящее лето.

К ним подошла сопровождавшая Николь невысокая коренастая женщина в накинутой на плечи шали, и Николь представила ее Дику:

– Сеньора…

Франц удалился, сославшись на дела, а Дик сдвинул вместе три стула.

– Чудесный вечер, – сказала сеньора.

– Muy bella[46], – согласилась Николь и, повернувшись к Дику, спросила: – Вы здесь надолго?

– Если вы имеете в виду Цюрих, то да, надолго.

– Сегодня первый по-настоящему весенний вечер, – заметила сеньора.

– Собираетесь здесь остаться?

– Минимум до июля.

– А я уезжаю в июне.

– Июнь – прекрасный месяц в здешних краях, – вставила сеньора. – Вам бы лучше провести его здесь, а уехать в июле, когда становится действительно жарко.

– И куда же вы собираетесь? – спросил у Николь Дик.

– Куда сестра повезет – надеюсь, в какое-нибудь нескучное место, я ведь потеряла столько времени. Правда, вероятно, решат, что для начала мне лучше пожить в тихом уголке вроде Комо. Почему бы и вам не приехать на Комо?

– О, Комо… – начала сеньора. В этот момент в доме инструментальное трио заиграло увертюру к «Легкой кавалерии» Зуппе. Воспользовавшись этим как предлогом, Николь встала; при виде ее молодости и красоты Дика охватило восхищение, вызвавшее внутри острый пароксизм разнообразных эмоций. Она улыбнулась трогательно-детской улыбкой, в которой сосредоточилась вся утраченная юность мира.

– Музыка играет слишком громко – не поговоришь. Давайте погуляем по парку. Buenas noches, Seçora[47].

– Доброй, доброй, – по-немецки отозвалась сеньора.

Спустившись на две ступеньки, они пошли по тропе, вскоре нырнувшей в тень. Николь взяла Дика под руку.

– У меня есть несколько пластинок – сестра прислала из Америки, – сказала она. – Когда вы приедете в следующий раз, я их вам поставлю. Тут есть укромное местечко, где можно заводить патефон так, чтобы никто не услышал.

– Это будет чудесно.

– Вы слышали «Индостан»? – мечтательно спросила она. – Я раньше не слышала, но мне очень понравилось. И еще у меня есть «Зачем называть их детьми» и «Я рад, что исторг твои слезы». Наверняка вы танцевали под все эти мелодии в Париже.

– Я никогда не бывал в Париже.

Ее кремовое платье, попеременно, в зависимости от освещения, казавшееся то голубым, то серым, и удивительно светлые волосы завораживали Дика; когда бы он ни поворачивал к ней голову, она чуть-чуть улыбалась, а когда они входили в круг света, падавшего от фонаря, ее лицо светилось, словно ангельский лик. Она непринужденно поблагодарила его «за все», как благодарят за приятно проведенный вечер. Между тем как Дик все меньше понимал собственное отношение к ней, она, напротив, становилась все более уверенной, волнение, охватившее ее, казалось, вбирало в себя все радостное волнение мира.

– С меня теперь сняты все запреты, – сказала она. – Я дам вам послушать еще две мелодии – «Когда стада воротятся домой» и «До свидания, Александр».

В следующий свой приезд, неделю спустя, он запоздал, и Николь ждала его на тропинке, по которой он должен был пройти от Франца к главному корпусу. Ее волосы, зачесанные назад и заправленные за уши, касались плеч, казалось, что ее лицо только-только вынырнуло из них или что она сама лишь миг назад вышла из лесу на освещенную лунным светом поляну. Тревога неизвестности отпустила ее; Дику хотелось, чтобы у нее вообще не было прошлого, чтобы она была просто потерявшейся девочкой, явившейся из ниоткуда, – так же как сейчас она выступила из вечерней тьмы. Они отправились в ее потайной уголок, где уже был спрятан патефон; обогнули мастерскую, взобрались на скалу и уселись перед невысокой каменной оградой, созерцая раскинувшуюся на много миль кругом ночь.

Теперь они были в Америке, и даже Франц, считавший Дика неотразимым ловеласом, никогда бы не догадался, насколько далеко они улетели. О, как тосковали они друг по другу, как мчались в такси под любовную вьюгу; как жадно ловили родную улыбку и в Индостане встретились пылко, а вскоре поссорились, знать, не на шутку, кто знает, ведь стало им все безразлично… и наконец один из них уехал, оставив другого в тоске и слезах тосковать о минувших днях…

Нежные мелодии связывали ушедшие времена и надежды на будущее тонкими нитями, сплетавшимися над ночным Вале. Паузы между песнями заполнял монотонный, на одной ноте, стрекот сверчка. А вскоре Николь остановила патефон и запела сама:

Покати, дружочек,

Доллара кружочек,

Серебром он зазвенит —

И в кусты вмиг убежит.

Казалось, она выговаривает слова не дыша. Дик порывисто встал.

– В чем дело? Вам не нравится?

– Конечно, нравится.

– Этой песенке еще дома меня научила наша кухарка.

Оценит женщина,

Как муж хорош и мил,

Тогда лишь, когда след его простыл.

– А эта нравится?

Она улыбнулась, собрав в эту улыбку и стараясь донести до него все, что пело внутри ее, простодушно преподнося ему себя за такую малость, как мимолетный отклик, как всего один лишний удар взволнованного сердца. Минута за минутой в нее вливались сладость и свежесть плакучих ив и окружающего ночного мира.

Она тоже встала и, споткнувшись о патефон, уткнулась в грудь Дику, непроизвольно сомкнувшему вокруг нее кольцо своих рук.

– У меня есть еще одна пластинка, – сказала она. – Вы слышали когда-нибудь «До свидания, Летти»? Наверняка слышали.

– Вы не понимаете. Признаться честно, я вообще ничего такого не слышал.

«Не знал, не пробовал, не нюхал ничего, кроме разгоряченных девиц в духоте тайных уголков», – мог бы добавить он. Молоденькие служанки, которых он знавал в Нью-Хейвене в 1914-м, целовались, упершись руками в грудь мужчины, чтобы оттолкнуть его сразу после поцелуя. И вот теперь этот едва избежавший гибели обломок крушения дарит ему сокровенную суть целого неведомого континента…

VI

В следующий раз они встретились в мае. Обед в Цюрихе стал тестом на предосторожность. Разумеется, логика его жизни подсказывала держаться подальше от этой девушки, тем не менее, когда мужчина за соседним столиком уставился на нее вызывающе горящим взглядом, подобным неисследованному мощному излучению, Дик повернулся к нему с любезным видом, таившим такую угрозу, что тот немедленно отвел глаза.

– Это просто любитель попялиться, – бодро заверил он Николь. – Его заинтересовало ваше платье. Зачем вам столько разной одежды?

– Сестра говорит, что мы очень богаты, – смущенно объяснила она. – Бабушка оставила большое наследство.

– Ну, тогда я вас прощаю.

Будучи значительно старше Николь, Дик добродушно забавлялся ее юношескими восторгами и невинным тщеславием, тем, например, как, выходя из ресторана, она словно бы невзначай задержалась перед зеркалом в вестибюле, чтобы получить от неподкупной амальгамы подтверждение своей красоты. Он радовался тому, как теперь, когда она сознавала, что богата и хороша собой, ее пальцы захватывали все больше октав на клавиатуре жизни. Он честно старался отвадить ее от мысли, что это он собрал и склеил ее из осколков, и искренне хотел видеть ее счастливой и уверенной вне всякой связи с ним, однако трудность состояла в том, что рано или поздно Николь все равно приносила и складывала все к его ногам – как жертвенную амброзию, как ритуальный мирт.

Лето Дик встретил, уже прочно обосновавшись в Цюрихе. Он собрал статьи и прочие материалы, наработанные во время службы в армии, и выстроил из них композицию книги, которую собирался опубликовать – «Психология для психиатров». Издатель, он полагал, у него уже был, а для того, чтобы выправить ошибки в немецком языке, он подрядил бедного студента. Франц считал, что он слишком торопится, но Дик оправдывал поспешность издания скромностью темы.

– Это материал, которым я никогда больше не буду владеть так хорошо, как сейчас, – продолжал он убеждать Франца. – А интуиция подсказывает мне, что эта проблема не легла в основу фундаментальных исследований лишь из-за отсутствия практического признания. Слабость нашей профессии состоит в том, что она привлекает людей немного ущербных и надломленных. Вот они и компенсируют свои изъяны в рамках профессии, тяготея к клиническим, «практическим» исследованиям и побеждая, таким образом, без борьбы.

Вы же, Франц, совсем другой случай, вы безупречно цельный человек, и вам эта профессия была назначена судьбой еще до рождения. Благодарите Бога за то, что у вас нет никаких «отклонений», я, например, решил стать психиатром только потому, что некая девица в оксфордском колледже Святой Хильды посещала лекции по психиатрии. Может, это прозвучит банально, но я не хочу, чтобы те идеи, которые у меня есть сейчас, были смыты несколькими десятками выпитых кружек пива.

– Вам виднее, – отвечал Франц. – Вы американец и можете себе это позволить без ущерба для профессиональной репутации. Я подобных обобщений не одобряю. Так вы скоро дойдете до того, что будете строчить брошюрки под названием «Глубокие мысли для широкого читателя», настолько облегченные, что они уж наверняка никого не заставят задуматься. Будь жив мой отец, Дик, уж он бы на вас поворчал. Так и вижу, как он берет свою салфетку, складывает ее, потом начинает вертеть кольцо. – Для наглядности Франц взял в руку кольцо для салфетки, темного дерева, с вырезанной на нем кабаньей головой. – Потом он сказал бы: «Кхе-кхе, на мой взгляд…», а потом посмотрел бы на вас, подумал: «Какой толк?» – и замолчал, только недовольно бормотал бы что-то себе под нос до конца обеда.

– Это сегодня я в одиночестве, – вспылил Дик, – но завтра у меня могут найтись единомышленники. И тогда уж настанет мой черед теребить салфетку и ворчать, как ваш отец.

Франц помолчал немного, потом сменил тему:

– Как там наша пациентка?

– Не знаю.

– Пора бы уж вам это знать.

– Она красивая и нравится мне. Но чего вы от меня хотите – чтобы я уединился с ней в альпийских лугах среди эдельвейсов?..

– Нет, – перебил его Франц, – но поскольку вы увлеклись теперь научными книгами, может быть, у вас возникли какие-нибудь идеи?

– …и посвятил ей остаток своей жизни? – все же закончил фразу Дик.

Франц крикнул жене на кухню:

– Du lieber Gott! Bitte, bringe Dick noch ein Glas-Bier![48]

– Нет, спасибо, я больше не буду пить перед встречей с Домлером.

– Мы полагаем, что разумно было бы составить программу. Прошло четыре недели, девушка явно в вас влюблена. В обычных обстоятельствах это было бы не наше дело, но здесь, в клинике, это касается и нас.

– Я поступлю так, как скажет доктор Домлер, – согласился Дик.

Однако он не особо надеялся, что Домлер прольет так уж много света на сложившуюся ситуацию; сам же он был неучтенным членом в этом уравнении. Исход дела оказался у него в руках без малейшего осознанного желания с его стороны. Это напомнило ему эпизод из детства: весь дом, сбиваясь с ног, искал ключ от шкафа, где хранилось столовое серебро, а Дик, спрятавший его под стопкой носовых платков в верхнем ящике материнского комода, спокойно наблюдал за поисками с философской отрешенностью. Сейчас, направляясь с Францем к профессору Домлеру, он испытывал нечто подобное.

Красивое лицо профессора в обрамлении прямых бакенбард – что-то вроде веранды прекрасного старинного дома в обрамлении увитой диким виноградом балюстрады – сразу же обезоружило Дика. Дик знавал людей, обладавших и бо́льшими талантами, но никогда не видел человека, который выглядел бы столь значительным.

Он снова подумал об этом полгода спустя, на похоронах Домлера: свет на веранде потух, виноградные лозы бакенбард опали на жестко накрахмаленный белый воротничок, сполохи прежних баталий угасли в щелочках глаз, перед тем как их взгляд навсегда застыл под нежными тонкими веками…

– Добрый день, сэр. – Дик стоял навытяжку, по форме, словно снова вернулся в армию.

Профессор Домлер сплел пальцы своих спокойных рук. Франц начал докладывать в манере то ли офицера связи, то ли секретаря, пока начальник не перебил его на полуслове.

– Определенную часть пути мы прошли, – мягко сказал он. – А теперь, доктор Дайвер, нам нужна ваша помощь.

Застигнутый врасплох, Дик ответил:

– Признаться, я еще не во всем разобрался.

– Меня отнюдь не касаются ваши личные выводы, – сказал Домлер. – Но меня в высшей степени касается тот факт, что опыт с так называемым переносом, – он метнул иронический взгляд на Франца, который ответил ему примерно таким же, – пора заканчивать. Мисс Николь чувствует себя сейчас вполне удовлетворительно, однако состояние ее еще не таково, чтобы она могла безболезненно пережить то, что может показаться ей трагедией.

Франц хотел что-то добавить, но Домлер жестом попросил его помолчать.

– Я отдаю себе отчет в том, что положение у вас трудное.

– Да уж.

Профессор откинулся на спинку кресла, расхохотался и сквозь смех, просвечивая Дика своими острыми серыми глазками, поинтересовался:

– Уж не попали ли и вы сами во власть чувств?

Понимая, что так просто ему не отделаться, Дик ответил:

– Она – красивая девушка, трудно остаться совсем уж равнодушным. Но у меня нет намерения…

Франц опять попытался что-то вставить, но Домлер снова остановил его и напрямик спросил у Дика:

– Вы не думали о том, чтобы уехать?

– Я не могу уехать.

Доктор Домлер повернулся к Францу:

– Тогда мы можем устроить так, чтобы уехала мисс Уоррен.

– Вам лучше знать, как следует поступить, профессор Домлер, – сдался Дик. – Ситуация и впрямь непростая.

Профессор Домлер поднялся – тяжело, как безногий калека на костылях, – и тихо, но властно воскликнул:

– Но решать ее нужно профессионально!

Вздохнув, он снова опустился в кресло и подождал, пока замрет раскатистое эхо его слов. Дик видел, что Домлер на пределе, и не был уверен, что сам сумеет сохранить самообладание. Когда гром утих, Францу удалось все же вставить слово.

– Доктор Дайвер человек тонкой душевной организации, – сказал он. – Думаю, ему нужно время, чтобы оценить ситуацию и принять правильное решение. По моему мнению, Дик сумеет найти способ быть полезным здесь, на месте, и никому не придется уезжать.

– Что вы на это скажете? – обратился к Дику профессор Домлер.

Ситуация была Дику крайне неприятна; вместе с тем в тишине, наступившей после вспышки Домлера, он осознал, что неопределенность не может длиться до бесконечности, и неожиданно выпалил:

– Я почти влюблен, мне даже приходила в голову мысль жениться на ней.

– Что?! – в изумлении воскликнул Франц.

– Подождите, – предупредил его Домлер, но Франц ждать не желал.

– Что?! Жениться и полжизни положить на то, чтобы быть при ней врачом, нянькой и бог знает кем еще? Ни в коем случае! Насмотрелся я на таких больных. На двадцать случаев лишь один обходится без рецидивов. Лучше просто выкиньте ее из головы!

– А вы что думаете? – обратился к Дику Домлер.

– Что Франц, разумеется, прав, – ответил тот.

VII

День уже подходил к концу, когда они завершили дискуссию о том, как следует действовать Дику: оставаясь исключительно добрым и предупредительным, он должен был постепенно устраняться из ее жизни. Когда доктора наконец поднялись, Дик взглянул в окно, за ним моросил дождь, где-то там, под этим дождем, томилась в ожидании Николь. Он вышел на улицу, на ходу застегивая непромокаемый плащ и опуская поля шляпы, и под козырьком главного входа сразу же натолкнулся на нее.

– Я знаю еще одно местечко, куда мы можем пойти, – сказала она. – Когда болела, я ничего не имела против того, чтобы по вечерам сидеть в доме вместе с остальными, – все, что они говорили, все равно проходило мимо моих ушей. Теперь я, конечно, вижу, что это больные люди, и это… это…

– Скоро вы отсюда уедете, – сказал Дик.

– О да, скоро. Моя сестра Бет (для домашних она – Бейби) приедет за мной через несколько недель и повезет куда-нибудь отдохнуть; потом я вернусь сюда еще на месяц.

– Сестра старше вас?

– Да, намного. Ей двадцать четыре года, и она – англичанка до мозга костей. Живет в Лондоне с сестрой нашего отца. Она была помолвлена с англичанином, но его убили, я его так никогда и не видела.

Ее лицо цвета позолоченной слоновой кости на фоне расплывавшегося за пеленой дождя заката светилось обещанием чего-то, что Дику было еще неведомо; высокие скулы, легкий румянец – не болезненный, а скорее источавший ощущение прохлады, – весь ее облик навевал ассоциацию с жеребенком, в котором угадывалась порода и который обещал не просто превратиться в проекцию юности на сером экране жизни, но расцвести во всем своем великолепии. Ее лицо наверняка будет красивым и в зрелые годы, и в старости: залогом тому было совершенство его строения и лаконичность черт.

– Что вы меня так рассматриваете?

– Просто задумался о том, что вам суждено быть очень счастливой.

Николь нахмурилась:

– Мне?! А впрочем, хуже, чем было, уже не будет.

Она повела его в дровяной сарай, где уселась на чурбак, скрестив ноги в туфлях для гольфа и закутавшись в дождевик «барберри», ее лицо порозовело от прохладного сырого воздуха. Дик стоял напротив, прислонившись к деревянному столбу, но даже в этой позе не утратив своей исполненной достоинства осанки. Она серьезным взглядом смотрела ему прямо в лицо, на которое всегда возвращалось выражение вдумчивого вежливого внимания, даже после того как оно ненадолго озарялось весельем или насмешкой, что, кстати, очень шло этому медно-смуглому ирландскому лицу. Но с этой стороны Николь знала Дика хуже всего и боялась узнать, хотя в то же время жаждала исследовать это наиболее мужское свойство его характера. Другого Дика, сдержанного, любезного, внимательного и предупредительного, она присвоила себе без труда, как делали большинство женщин.

– По крайней мере для практики в иностранных языках это заведение оказалось очень полезным, – сказала Николь. – С двумя врачами я разговаривала по-французски, с медсестрами и сиделками по-немецки, на итальянском или некоем его подобии – с парочкой уборщиц и одной пациенткой, а благодаря другой пациентке я весьма продвинулась в испанском.

– Это прекрасно.

Он пытался найти подходящий тон разговора, но логика, похоже, отказывала ему.

– И еще музыка, – продолжала между тем Николь. – Надеюсь, вы не думаете, что меня интересует только рэгтайм? Я каждый день занимаюсь, а за последние несколько месяцев даже прослушала в Цюрихе курс истории музыки. В сущности, только это порой и держало меня на плаву – музыка и рисование. – Она вдруг наклонилась, чтобы оторвать от подошвы болтавшийся ошметок кожи, и посмотрела на него снизу. – Я бы хотела нарисовать вас вот так, как вы сейчас стоите.

Ему было грустно слушать ее наивную похвальбу своими достижениями и видеть, как она ждет его одобрения.

– Завидую вам. Меня в настоящий момент, похоже, не интересует ничто, кроме моей работы.

– Ой, так это же, наверное, прекрасно для мужчины, – поспешила утешить его Николь. – А девушке, думаю, нужно развивать в себе множество разных мелких умений, чтобы передать их потом своим детям.

– Наверное, вы правы, – отозвался Дик с нарочитым безразличием.

Николь затихла. Дик предпочел бы, чтобы она продолжала болтать – тогда он мог бы и дальше играть нехитрую роль глухой стенки, но она молчала, и ему все же пришлось вступить в разговор:

– Вы теперь совершенно здоровы. Постарайтесь забыть прошлое и не переутомляйтесь хотя бы в течение ближайшего года. Возвращайтесь в Америку, начните выходить в свет, влюбитесь и почувствуйте себя счастливой.

– Я не могу влюбиться. – Она сосредоточенно соскребала мыском поврежденной туфли комок грязи с бревна.

– Обязательно сможете. Вероятно, не сразу, но рано или поздно влюбитесь, – возразил Дик и добавил безжалостно: – И заживете нормальной семейной жизнью, с кучей прелестных детишек. Уже то, что вы в вашем юном возрасте сумели полностью восстановиться, свидетельствует о недюжинных возможностях вашего организма. Милая девушка, вы будете бодро шагать вперед, когда ваши сверстники уже будут едва волочить ноги.

…Боль отразилась у нее во взгляде, когда он отмерял ей эту дозу горького лекарства.

– Я знаю, что мне еще долго нельзя будет выйти замуж, – смиренно сказала она.

Дик был расстроен и не мог найти слов утешения. Он перевел взгляд на расстилавшееся перед сараем пшеничное поле, пытаясь вновь обрести свою хваленую стальную твердость.

– У вас все будет хорошо, здесь все в это верят. Доктор Грегори так гордится вами, что, вероятно…

– Ненавижу доктора Грегори, – перебила она.

– Ну, это вы напрасно.

Мир Николь, слишком хрупкий и неокрепший, разлетался на куски, и под его обломками отчаянно барахтались ее чувства и инстинкты. Неужели всего час назад она ждала его под навесом у входа и надежда украшала ее, как букетик цветов, приколотый к поясу?

…Шелк платья, шелести для него; пуговицы, держитесь крепче; цветите, нарциссы; воздух, будь тихим и свежим – для него…

– Приятно будет снова пожить вольно и весело, – пробормотала она.

На миг в нее вселился ее дед, Сид Уоррен, удачливый торговец лошадьми, и в голову пришла отчаянная мысль сказать Дику, как она богата, какими великолепными домами владеет ее семья, дать ему понять, что она представляет собой весьма солидный капитал. Но она преодолела искушение смешать все ценности в кучу и снова разложила их по боковым ящичкам своего викторианского туалета, хотя знала, что они ей больше не понадобятся: ничего у нее больше не осталось – лишь пустота и боль.

– Мне пора возвращаться в клинику. Дождь прошел.

Идя с ней рядом, Дик всеми фибрами чувствовал ее тоску, и ему хотелось губами осушить дождевые капли, упавшие ей на щеки.

– У меня есть несколько новых пластинок, – сказала она. – Жду не дождусь, когда смогу их вам проиграть. Вы когда-нибудь слышали…

В тот вечер после ужина Дик подумал: сегодня же положу конец этой неопределенности. Ему очень хотелось дать хорошего пинка Францу за то, что отчасти именно он втравил его в эту сомнительную историю. Он довольно долго ждал в вестибюле. Показалась фигура в берете, берет не был мокрым от дождя, как у Николь, он предназначался для того, чтобы закрывать шрам от недавней операции на голове. Глаза, глядевшие из-под берета, засекли Дика и приблизились к нему.

– Bonjour, Docteur.

– Bonjour, Monsieur.

– Il fait beau temps.

– Oui, merveilleux.

– Vous êtes ici maintenant?

– Non, pour la journée seulement.

– Ah, bon. Alors – au revoir, Monsieur[49].

Довольный тем, что сумел выдержать контакт с незнакомцем, чудак в берете двинулся дальше. Дик продолжал ждать. Наконец по лестнице спустилась медсестра и, подойдя к нему, сказала:

– Мисс Уоррен просит извинить ее, доктор. Она хочет полежать. И ужинать она будет сегодня у себя в комнате.

Медсестра ждала ответа, почти уверенная в том, что врач сочтет поведение мисс Уоррен проявлением душевного нездоровья.

– Вот как? Понимаю. Что ж… – Он сглотнул вдруг обильно подступившую слюну и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить сердцебиение. – Надеюсь, ей скоро станет лучше. Благодарю вас.

Дик был озадачен и раздосадован. Но по крайней мере теперь он мог считать себя свободным.

Оставив для Франца записку с извинениями, что не сможет остаться к ужину, он отправился пешком к трамвайной остановке. Однако выйдя на перрон и увидев, как закатные лучи весеннего солнца золотят рельсы и отражаются от стекол торговых автоматов, он вдруг почувствовал, что все вокруг – станция, клиника – стало пульсировать под действием неких центробежных и центростремительных сил. Ему стало не по себе, и он очень обрадовался, снова ощутив под ногами надежно твердую брусчатку цюрихской мостовой.

На следующий день он ждал вестей от Николь, но от нее не было ни слова. Забеспокоившись, не захворала ли она, он позвонил в клинику и поговорил с Францем.

– Да нет, она спускалась в столовую и вчера, и сегодня, – успокоил его Франц. – Правда, казалась немного отрешенной, витающей в облаках. Как вы расстались?

Дик попытался перепрыгнуть разверзшуюся перед ним альпийскую пропасть, разделяющую мужчину и женщину.

– Да можно сказать, до этого не дошло. По крайней мере я так думаю. Я старался держаться отстраненно, но, боюсь, ничего такого, что изменило бы ее отношение ко мне, если оно действительно было сколько-нибудь глубоким, не случилось.

Похоже, тот факт, что «удар милосердия» наносить не потребовалось, немного уязвил его.

– Судя по ее разговору с сиделкой, я склонен предположить, что она все поняла, – сказал Франц.

– Тем лучше.

– Да, вероятно, это наименее болезненный выход. Она не показалась мне излишне возбужденной – лишь немного более обычного рассеянной.

– Ну что ж, тогда все хорошо.

– Дик, вы приезжайте ко мне, и если можно, поскорее.

VIII

На протяжении последовавших нескольких недель Дик испытывал крайнее недовольство всем на свете. Начало, связанное с патологией, и принудительная развязка истории оставили отвратительный металлический привкус. Это была нечестная игра на чувствах Николь, а что, если она ударит и по его собственным чувствам? Ему необходимо было избавиться от наваждения постоянно видеть во сне, как она идет по больничному парку, помахивая соломенной шляпой с широкими полями…

Один раз он увидел ее наяву, когда проходил мимо отеля «Палас»: как раз в этот момент к вогнутому полумесяцу фасада подкатил шикарный «Роллс-Ройс». Миниатюрная по сравнению с гигантскими пропорциями автомобиля, управляемого силой воображаемой сотни лошадей, Николь сидела рядом с молодой женщиной – своей сестрой, как догадался Дик. Николь увидела его, и ее губы инстинктивно слегка разомкнулись, словно она беззвучно вскрикнула от испуга. Дик поглубже надвинул шляпу и прошел мимо, но на миг в воздухе вокруг него заверещали, беснуясь, все гоблины Гроссмюнстера. Он попытался освободиться от морока, подробнейшим образом, сугубо профессионально изложив на бумаге историю ее болезни и прогноз вероятности рецидива под воздействием стрессов, которые жизнь поставляет в изобилии. Получился солидный трактат, вполне убедительный для любого специалиста, но только не для автора.

Единственным результатом затраченных усилий явилось то, что он лишний раз убедился, насколько глубоко задеты его чувства, а убедившись, решительно принялся искать противоядия. Одним из них оказалась телефонистка из Бар-сюр-Об, совершавшая тур по Европе, от Ниццы до Кобленца, в отчаянной попытке вернуть хоть часть поклонников, недостатка в которых не знала в памятный неповторимо-веселый период жизни. Другим – поиск возможности в августе вернуться домой на каком-нибудь правительственном американском транспорте. Третьим – уход с головой в работу над корректурой книги, которая осенью должна была быть представлена немецкоязычному сообществу психиатров.

Впрочем, Дик уже перерос собственную книгу, ему хотелось с головой окунуться в новую кропотливую работу. Ее можно было осуществить, получив в рамках научного обмена какую-нибудь стипендию – это позволило бы ему свободно располагать временем.

А пока он планировал новую книгу – «Попытка систематизации и практической классификации неврозов и психозов, основанная на изучении полутора тысяч случаев из психиатрической практики как до, так и после Крепелина, диагностированных в терминологии различных современных школ» – с не менее выспренним подзаголовком: «С приложением хронологического обзора теорий, выдвинутых этими школами независимо друг от друга».

По-немецки такое название звучало бы грандиозно[50].

Направляясь в Монтрё, Дик неспешно крутил педали, любуясь Югенхорном, когда тот появлялся в поле его зрения, и щурясь от солнечных бликов, отражавшихся от озерной глади и просверкивавших сквозь кроны деревьев, которые окружали вытянувшиеся вдоль берега отели. Он без труда узнавал державшихся кучками англичан, которые появились здесь снова после четырехлетнего перерыва; подозрительными, настороженными взглядами людей, в любой момент ожидающих нападения обученных немцами диверсантов, которыми, конечно же, кишит столь сомнительная страна, они напоминали персонажей детективного романа. Повсюду на необозримой груде обломков, оставленных горной лавиной, шел процесс возрождения: расчищались площадки, ширилось строительство. В Берне и Лозанне Дика озабоченно спрашивали, приедут ли в этом году американцы. «Может, если не в июне, то хотя бы к августу?»

На нем были кожаные шорты, армейская рубашка и горные ботинки. В рюкзаке лежали хлопчатобумажный костюм и смена белья. На станции глионского фуникулера он сдал в багаж велосипед и, усевшись на открытой террасе станционного буфета с маленькой кружкой пива, стал наблюдать, как крохотный жучок-вагончик сползает с горы, имеющей наклон в восемьдесят градусов. В ухе у него запеклась кровь – следствие бурного спринта, которым он, вдруг возомнив себя недооцененным атлетом, рванул в Ла-Тур-де-Пельц. Попросив у буфетчика чего-нибудь крепкого, он промыл ушную раковину, пока вагон вплывал на нижнюю площадку фуникулера. Дик увидел, как грузят его велосипед, засунул рюкзак в багажное отделение и зашел в вагон.

Вагоны фуникулера имеют скошенную конструкцию, угол наклона можно сравнить с опущенными полями шляпы, которыми ее обладатель прикрывает лицо, когда не желает быть узнанным. Прислушиваясь к шуму воды, выливающейся из камеры под вагоном, Дик поражался остроумию инженерной идеи: в это же самое время камера вагона, находящегося на верхней площадке, заполняется водой, и, как только отпустят тормоза, вагон, спускающийся под действием силы тяжести, начнет, как противовес, поднимать нижний, теперь более легкий вагон. Гениальная выдумка. Чета англичан, сидевших напротив Дика, обсуждала качество троса.

– Те, что изготовлены в Англии, служат пять-шесть лет. Два года назад немцы перехватили у нас заказ, и как ты думаешь, сколько прослужил их трос?

– Ну и сколько?

– Год и десять месяцев. После этого швейцарцы продали его итальянцам. У тех нет строгого контроля за качеством.

– Думаю, швейцарцам не поздоровилось бы, если бы трос лопнул.

Кондуктор закрыл дверь и по телефону доложил своему коллеге наверху о готовности; вагон дернулся и пополз к верхней станции, выглядевшей снизу как булавочная головка на вершине изумрудного холма. Когда крыши окрестных домов остались позади, перед пассажирами открылась круговая панорама лежащих под бескрайним небом Во, Вале́, Швейцарской Савойи и Женевы. Посередине озера, остужаемого стекающим в него потоком Роны, находился истинный центр западного мира. Лебеди скользили по нему, словно парусники, парусники – словно лебеди, те и другие парили в надмирной бесстрастности этой красоты. День был ясный, солнечные блики играли на зелени прибрежной травы и ослепительной белизне теннисных кортов курзала. Фигурки теннисистов не отбрасывали тени.

Когда в поле зрения показались Шильон и остров с Саланьонским замком, Дик перевел взгляд вниз. Уже остались позади последние, расположенные выше всех по склону городские дома; по обеим сторонам в просветах между зарослями кустарников то и дело возникало буйное разноцветье клумб. Это был сад, принадлежавший управлению фуникулера, в вагоне висела табличка: «Défance de cueillir les fleurs»[51].

Хотя рвать цветы запрещалось, они сами лезли внутрь – плетистые розы «Дороти Перкинс» настойчиво протягивали в каждое окно свои ветки, которые медленно покачивались в такт движению вагона и наконец нехотя отставали, снова примыкая к кусту, а в окна уже заглядывали следующие.

В верхнем отсеке группа англичан, стоя, шумно восхищалась бездонностью неба, но вдруг среди них возникло какое-то замешательство: расступившись, они пропустили молодую пару, которая, беспрестанно извиняясь, пробиралась в нижнее отделение вагона, где сидел Дик. Молодой человек с глазами, как у оленьего чучела, был явно романского происхождения; девушка была – Николь.

Весело отдуваясь после затраченных усилий, они плюхнулись на скамью, потеснив уже сидевших там англичан.

– Привет! – сказала Николь.

Она выглядела прелестно, но Дик сразу заметил, что что-то в ней изменилось, секунду спустя он понял, что именно: ее тонкие пышные волосы были подстрижены, завиты и взбиты на манер Айрин Касл[52]. При виде этого создания, одетого в зеленовато-голубой свитер и белую теннисную юбку, само собой напрашивалось сравнение с первым майским утром, никаких следов пребывания в клинике не осталось и в помине.

– Уфф! – выдохнула она. – Ну и наделали мы шуму. Нас арестуют, как только мы доедем до конца. Доктор Дайвер – граф де Мармора, – представила она друг другу своих знакомых. – Ну и ну! – Ее рука коснулась новой прически. – Сестра взяла билеты в первый класс, для нее это вопрос принципа. – Она переглянулась с Марморой и воскликнула: – А оказалось, что первый класс – это отсек сразу за кабиной вожатого, там окна занавешены на случай дождя, и ничего не видно. Но для сестры престиж важнее… – Николь и Мармора снова переглянулись и рассмеялись, словно подростки, отлично понимающие друг друга с полуслова.

– Куда вы направляетесь? – спросил Дик.

– В Ко. Вы тоже? – Николь окинула взглядом его костюм. – Это ваш велосипед торчит там, впереди?

– Да. Хочу в понедельник спуститься на нем.

– А меня поса́дите на раму. Хорошо? Нет, правда – возьмете? Ничего лучше невозможно себе вообразить.

– Но я могу снести вас вниз на руках, – энергично запротестовал Мармора. – Или съехать вместе с вами на роликах. А еще лучше – брошу вас с вершины, и вы будете медленно парить, как перышко.

На лице Николь было написано, как ей это нравится – быть перышком, а не свинцовой гирей, парить, а не тяжело волочить ноги по земле. Она одна была как целый карнавал – то изображала чопорную скромницу, то принимала игривые позы, то гримасничала и дурачилась. Но порой откуда-то все же набегала тень, и величавая горечь былого страдания пронизывала ее до кончиков пальцев. Дику хотелось исчезнуть, чтобы не служить ей напоминанием о том мире, который она оставила позади, и он решил, что остановится в другом отеле.

Когда фуникулер неожиданно замер на полпути, те, кто совершал этот подъем впервые, испытали удивительное ощущение – будто они зависли между синью двух небес. Остановка потребовалась для того, чтобы вожатые встречных вагонов могли обменяться некими загадочными знаками. Потом вагон снова двинулся в путь, все выше и выше, над лесной тропой и узким ущельем, затем вдоль склона, который весь, от места, где находились пассажиры, до самого неба, густо зарос нарциссами. Теннисисты на кортах у озера в Монтрё казались отсюда маленькими крупинками. В воздухе повеяло чем-то новым, его изумительная свежесть претворялась в музыку, по мере того как вагон вплывал под свод верхней площадки, – это в саду отеля играл оркестр.

Когда они пересаживались в поезд горной железной дороги, музыку заглушил громкий плеск воды, спускаемой из гидравлической камеры. Ко находился теперь прямо над их головами, на переднем плане в лучах заходящего солнца тысячей окон пламенел огромный отель.

Теперь подъем был другим: обтекаемый встречным потоком воздуха, надсадно отдувающийся ослик-паровичок, выбрасывая косые снопы искр из трубы, тащил пассажиров кругами, по спирали, все выше и выше, и с каждым витком отель вырастал в размерах; вот они нырнули в низкие облака, и Дик на время потерял Николь из виду, а потом вдруг, как по волшебству, они вырвались на ослепительный солнечный свет и оказались на самой вершине.

В вокзальной суете, когда Дик, вскинув на плечо рюкзак, пробирался вперед, чтобы забрать из багажного отделения велосипед, Николь оказалась рядом.

– Вы остановитесь не в нашем отеле? – спросила она.

– Я стараюсь экономить.

– Тогда, может быть, как-нибудь пообедаете с нами? – Разговор на время прервала возникшая неразбериха с багажом. Потом Николь продолжила: – Познакомьтесь: моя сестра – доктор Дайвер из Цюриха.

Дик учтиво поклонился высокой даме лет двадцати пяти. Она показалась ему одновременно и самоуверенной, и ранимой, напомнив знакомых женщин с нежными губами-бутонами, под которыми скрывались острые зубы, всегда готовые закусить удила.

– Я загляну после обеда, – пообещал Дик. – Нужно немного акклиматизироваться.

Он пошел прочь, катя велосипед, спиной чувствуя, как Николь в беспомощности своей первой любви смотрит ему вслед, и внутри у него все сжалось. Пройдя ярдов триста вверх по склону, он добрался до другого отеля, снял комнату и вскоре уже стоял под душем, забыв о тех десяти минутах на вокзале, – лишь где-то в подсознании слышался неясный, как с похмелья, гул, сквозь который прорывались чужие, ненужные голоса, не ведавшие того, как он любим.

IX

Его ждали и ощущали его отсутствие. Здесь он тоже представлял собой некий неучтенный элемент; мисс Уоррен и молодой итальянец проявляли не меньшее нетерпение, чем Николь. Салон отеля, славившийся своей удивительной акустикой, был освобожден для танцев, занятыми оставались лишь две «галерки»: одну занимали англичанки определенного возраста, с бархотками на шеях, крашеными волосами и напудренными розовато-серыми лицами; другую – американки определенного возраста в черных платьях, с белоснежными прическами и вишневыми губами. Мисс Уоррен и Мармора сидели за угловым столиком, Николь – наискосок от них, ярдах в сорока. Войдя, Дик отчетливо различил ее слова:

– Вы меня слышите? Я не напрягаю голос, говорю совершенно естественно.

– Прекрасно слышу.

– Здравствуйте, доктор Дайвер.

– Что это значит?

– Представляете, люди, которые находятся в центре танцплощадки, не слышат, что я говорю. А вы слышите.

– Официант открыл нам секрет, – пояснила мисс Уоррен. – В этом салоне звук распространяется от угла к углу как по радио.

Здесь, на вершине горы, жизнь текла по-особому, как на корабле в открытом море. Вскоре к ним присоединились родители Марморы. По некоторым репликам и по тому, с какой почтительностью они относились к сестрам Уоррен, Дик догадался, что их финансы каким-то образом связаны с неким миланским банком, который, в свою очередь, как-то связан с состоянием Уорренов. Но Бейби Уоррен интересовал Дик, она хотела говорить именно с ним, побуждаемая тем же импульсом, который толкал ее навстречу каждому новому мужчине, заставляя до отказа натягивать привязь в надежде сорваться с нее как можно скорее. Как это свойственно неугомонным старым девам высокого роста, она сидела, закинув ногу на ногу, и часто меняла их положение.

– Николь говорила мне, что вы принимали участие в ее лечении и немало сделали для ее выздоровления. Чего я не могу понять, так это того, что нам теперь делать, врачи в санатории ничего внятного мне не порекомендовали, сказали лишь, что ей следует вести нормальный образ жизни и развлекаться. Я узнала, что семейство Мармора сейчас здесь, и попросила Тино встретить нас у фуникулера. И вы видели, что случилось: первое, что Николь заставила его сделать, – это лезть вместе с ней через перегородки вагона, словно они оба сумасшедшие…

– Да нет, все было нормально, – засмеялся Дик. – Я бы сказал, что это хороший знак. Просто они красовались друг перед другом.

– Но мне-то что делать? В Цюрихе не успела я глазом моргнуть, как она едва ли не у меня на глазах отрезала волосы только потому, что увидела картинку в «Ярмарке тщеславия».

– И это нормально. У нее шизоидный тип личности, а такие люди предрасположены к эксцентричности. Тут уж ничего не изменишь.

– И что это значит?

– Ничего особенного, только то, что я сказал: она всегда будет эксцентричной.

– А как отличить эксцентричность от болезни?

– Никакой болезни больше не будет, Николь беззаботна и счастлива, вам не о чем беспокоиться.

Бейби снова переменила ногу – сейчас она олицетворяла всех мятущихся женщин, столетие назад такие дамы боготворили Байрона, и все же, несмотря на трагический роман с гвардейским офицером, было в ней нечто деревянное и бесполое.

– Ответственности я не боюсь, – заявила она, – но не хочу «висеть в воздухе». В нашей семье никогда прежде ничего подобного не было. Мы знаем, что Николь пережила какое-то страшное потрясение, я считаю, что это было связано с неким молодым человеком, но точно мы ничего не знаем. Папа говорит, что убил бы его, если бы нашел.

Оркестр исполнял «Бедную бабочку»; молодой Мармора танцевал с матерью. Это была новая для всех мелодия. Слушая, Дик смотрел на плечи Николь, беседовавшей со старшим Марморой, чья черная шевелюра была расчерчена седыми прядями, напоминая клавиатуру рояля, и думал о том, что изгиб ее плеч похож на изящный контур скрипки, а потом он вспомнил о постыдной тайне. О, бабочка, в часы слагаются минуты…

– Вообще-то у меня есть план, – притворно-смущенно, но при этом решительно сказала Бейби. – Вероятно, он покажется вам прожектерским, но, как я поняла, еще несколько лет Николь будет нуждаться в постоянном присмотре. Не знаю, бывали ли вы в Чикаго…

– Никогда.

– Так вот, он делится на северную и южную части, совершенно обособленные друг от друга. Северная – район шикарный во всех отношениях, мы всегда, во всяком случае много лет, жили именно там. Но есть много старинных семейств – почтенных чикагских родов, надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, – которые по-прежнему живут на Южной стороне. Там находится университет. Кое-кому тамошняя обстановка кажется чересчур академичной, но в любом случае она отличается от образа жизни северного Чикаго. Не знаю, понятно ли вам это.

Дик кивнул. Заставив себя сосредоточиться, он стал улавливать смысл ее слов.

– У нас, конечно, много связей в той части города – отец имеет влияние в университете, учредил несколько стипендий и тому подобное. Так вот я думаю: если мы заберем Николь с собой и окунем ее в эту среду – вы же знаете, она хорошо играет на рояле и знает несколько языков, – то она, вполне вероятно, влюбится в какого-нибудь милого доктора – что может быть лучше в ее положении?..

Дик чуть не расхохотался, так развеселил его этот план: значит, Уоррены собирались купить Николь персонального врача… Нет ли, мол, у вас на примете подходящей кандидатуры? Зачем самим заботиться о Николь, если состояние семьи позволяет купить ей симпатичного молодого доктора, новенького, на котором краска еще не просохла?..

– И что, есть такой доктор? – непроизвольно спросил он.

– Да я уверена, что желающих урвать свой шанс будет пруд пруди.

Танец окончился, пары возвращались на свои места, но Бейби успела еще быстро шепнуть:

– Вот что я имела в виду. – И уже громко добавила: – Но где же Николь? Опять пропала куда-то. Может, ушла к себе наверх? Ну вот что мне с ней делать? Я никогда не знаю, пустяк это или нужно пугаться и срочно бежать ее искать.

– Может, ей просто захотелось побыть одной – людям, долго жившим в одиночестве, иногда его не хватает. – Заметив, что мисс Уоррен не слушает его, Дик оборвал объяснения и сказал: – Пойду поищу ее.

Туман огораживал освещенное пространство, непосредственно примыкавшее к отелю, словно опущенные шторы – комнату. Жизнь сосредоточивалась только здесь. Проходя мимо подвальных окон, Дик увидел посыльных, которые, собравшись за литровой бутылкой испанского вина, играли в карты. А приблизившись к променаду, заметил, как над высокими белыми гребнями дальних Альп зажглись первые звезды. На подковообразной аллее, тянувшейся по краю выступа над озером, между двумя фонарями вырисовывалась неподвижная фигура, это была Николь. Дик, бесшумно ступая по траве, приблизился к ней. Она обернулась, выражение ее утомленного лица будто бы говорило: «А, это вы…», и на миг он даже пожалел, что подошел к ней.

– Ваша сестра тревожится.

– Ну конечно! – Она привыкла к тому, что за ней присматривают. С усилием, запинаясь, она попробовала объяснить: – Иногда я становлюсь немного… я немного устаю от людей. Ведь последнее время я жила очень уединенно. А сегодня… громкая музыка… для меня это было слишком. Даже плакать захотелось…

– Понимаю.

– Вообще сегодня был ужасно суматошный день.

– Я знаю.

– Поверьте, я не хотела показаться невежливой – довольно уж я и так всем доставила хлопот. Но мне просто стало невмоготу.

Как умирающему может прийти в голову, что он забыл сказать, где лежит его завещание, так Дику вдруг подумалось, что Домлер, имеющий за спиной не одно поколение духовных предшественников, «пересоздал» Николь и что теперь ее многому придется учить заново. Но, оставив эту мудрость при себе и подчиняясь моменту, вслух он произнес:

– Вы милый и добрый человек – просто доверьтесь себе и не обращайте внимания на то, что подумают о вас другие.

– Я вам нравлюсь?

– Конечно.

– А вы бы… – Они медленно шли к утопавшему во мраке дальнему концу «подковы», до которого оставалось ярдов двести. – Если бы я была здорова, вы могли бы… то есть могла бы такая девушка, как я… о господи, вы ведь понимаете, что я имею в виду.

Охваченный безрассудным порывом, он был готов броситься в эту пропасть. От ее близости у него перехватило дыхание, но и на этот раз самодисциплина пришла на помощь: он по-мальчишески рассмеялся и отделался банальной фразой:

– Вы сами себя накручиваете, моя дорогая. Когда-то я знал человека, который влюбился в ухаживавшую за ним медсестру… – Под ритмичный шорох их шагов посыпались заученные фразы анекдота. И вдруг Николь по-чикагски грубо перебила его:

– Чушь собачья!

– Фи, барышня, это вульгарно.

– Ну и что? – рассердилась она. – Вы, наверное, думаете, что у меня совсем нет мозгов? До болезни не было, а теперь есть. Если бы я не понимала, что вы – самый привлекательный мужчина из всех, кого я встречала, вот тогда меня можно было бы счесть сумасшедшей. Это мое несчастье, да, но не надо притворяться, будто я не знаю… Я все знаю о вас, о себе и о нас с вами.

Дик еще больше растерялся, но вспомнил о планах мисс Уоррен купить молодого врача на скотопригонной ярмарке интеллектуалов южного Чикаго и моментально взял себя в руки.

– Вы очаровательная девушка, но я вообще не могу влюбиться.

– Вы просто не хотите дать мне шанс.

– Что?!

Дик был ошеломлен подобной бесцеремонностью, отсутствием каких бы то ни было сомнений в собственном праве вторгаться в чужую жизнь. Дать шанс Николь Уоррен было почти равносильно тому, чтобы ввергнуть свою жизнь в хаос.

– Ну, пожалуйста, дайте мне шанс.

Голос ее стал совсем тихим и низким, он провалился глубоко внутрь и, казалось, распирал туго обтягивающий корсет прямо над сердцем. Она подошла и прижалась к нему. Он ощутил юную свежесть ее дыхания, почувствовал, как словно бы выдохнуло с облегчением ее тело, когда его руки легли ей на плечи, и его объятие невольно начало становиться крепче. Ни о каких обдуманных планах речи больше не было – как будто у Дика случайно получилось некое нерастворимое вещество, в котором атомы сцепились намертво: можно было выбросить это вещество, но снова разложить его на атомы – никогда. Он обнимал ее, вкушал ее, а она, умиротворенная и в то же время торжествующая, все тесней и тесней прижималась к нему, наслаждаясь новым для губ ощущением погружения в глубину, омовения в любви, и Дик благодарно воспринимал собственное существование как всего лишь отражение в ее увлажнившихся глазах.

– Бог мой, – задыхаясь, прошептал он, – а вас приятно целовать.

Это была попытка отшутиться, но Николь уже почувствовала свою власть и не собиралась от нее отказываться; она кокетливо отвернулась и отступила назад, оставив его висеть в пустоте, как днем в фуникулере. Так ему и надо, это ему за самонадеянность, за то, что мучил меня, – звенело у нее в голове. Но как же это было чудесно! Я получила его, теперь он мой! Дальше по правилам игры ей полагалось убежать, но все это было так сладко и ново для нее, что она мешкала, желая испить эту радость до дна.

И вдруг ее охватила дрожь. В двух тысячах футов внизу мерцали ожерелье и браслет из огней – Монтрё и Веве, а за ними тусклой подвеской светилась Лозанна. Иногда оттуда, снизу, доносились слабые отголоски танцевальной музыки. Николь немного поостыла, обрела способность мыслить здраво и рационально пыталась сличить свои нынешние и детские чувства – так солдат намеренно напивается после жестокого боя, чтобы снять напряжение. Но она все еще боялась Дика, который стоял перед ней в характерной позе, прислонившись к чугунной ограде, окружавшей «копыто», поэтому поспешно сказала:

– Я помню, как ждала вас в саду, держа себя, как корзинку с цветами в протянутых руках, чтобы отдать ее вам. Для меня это было именно так: я казалась себе такой свежей и душистой.

Он подошел, вдохнул запах пышных волос и властно повернул ее к себе; она обняла его и поцеловала, потом еще и еще, и каждый раз, приближаясь, ее лицо становилось огромным.

– Сейчас пойдет дождь.

От поросших виноградниками склонов на другом берегу озера вдруг грянул пушечный выстрел; стреляли по сгустившимся тучам, чтобы предотвратить град. Фонари вдоль променада погасли, потом зажглись снова. И сразу вслед за этим стремительно разразилась гроза: сначала дождь хлынул с неба, потом стремительными потоками помчался с гор, шумно бурля в мощеных канавах вдоль дорог; небо грозно потемнело, молнии свирепо чертили на нем замысловатые зигзаги, оно раскалывалось от оглушительных раскатов грома, рваные лохматые тучи неслись по нему с бешеной скоростью. Горы и озеро скрылись во мгле, и только отель горбился, припадая к земле, среди этого грохота, хаоса и тьмы.

Но к тому моменту Дик и Николь уже вбежали в вестибюль, где их в тревоге ждали Бейби Уоррен и семейство Мармора. Так весело было, дрожа, ворваться в помещение, вынырнув из мокрой мглы, хлопнуть дверью, хохотать от бьющих через край чувств и все еще слышать свист ветра в ушах и ощущать прикосновение прилипшей к телу мокрой одежды. Оркестр в бальном зале играл вальс Штрауса, и даже он звучал для них по-особенному – проникновенно и взволнованно.

…Чтобы доктор Дайвер женился на пациентке психиатрической клиники?! Как это могло случиться? С чего все началось?..

– Вы еще вернетесь к нам, после того как переоденетесь? – спросила Бейби Уоррен, пристально оглядев Дика.

– Да мне и переодеться-то не во что, разве что в шорты.

В одолженном плаще устало взбираясь в гору, к своему отелю, он мысленно издевался над собой: «Редкая удача, ничего не скажешь. О господи! Решили купить ручного врача? Ну уж нет, поищите кого-нибудь у себя в Чикаго». Но, устыдившись собственной черствости, он попытался мысленно оправдаться перед Николь, вспомнив неповторимую свежесть ее юных губ, капельки дождя на ее фарфоровых, матово светящихся щеках – как слезы, пролитые о нем… Около трех часов утра его разбудила тишина, наступившая после грозы, он подошел к окну. Красота Николь клубами тумана плыла по склону горы, шелестящим призраком втекала в комнату сквозь занавески…

На следующее утро он взошел на двухтысячник Роше-де-Ней и был немало удивлен, встретив на тропе вчерашнего кондуктора с фуникулера, который использовал свой выходной для восхождения.

Затем Дик спустился до самого Монтрё, искупался в озере и успел вернуться в отель к обеду. Его ждали две записки.

«Мне не стыдно за вчерашний день, это было лучшее, что со мной когда-либо случалось, и даже если я больше никогда Вас не увижу, мой капитан, я буду счастлива тем, что у меня это было».

Обезоруживающая декларация. Мрачная тень Домлера отступила, когда он вскрыл второй конверт:

Дорогой доктор Дайвер,

я звонила, но не застала Вас. Могу ли я попросить Вас о великом одолжении? Непредвиденные обстоятельства требуют моего возвращения в Париж, и я сэкономлю много времени, если поеду через Лозанну. Поскольку Вы в понедельник возвращаетесь в Цюрих, не согласитесь ли взять с собой Николь и довезти ее до санатория?

Надеюсь, моя просьба Вас не слишком обременит.

Бет Эван Уоррен, сердечно.

Дик пришел в ярость. Мисс Уоррен прекрасно знала, что он приехал сюда на велосипеде, но она составила свое послание в таких выражениях, что отказать было невозможно. Нарочно сводит нас! Родственная забота плюс уорреновские деньги!

Но Дик ошибался, у Бейби Уоррен не было подобных намерений. Она уже оценила его своим практичным взглядом, измерила в соответствии со своими специфическими англофильскими стандартами и признала негодным, даже несмотря на то, что находила весьма соблазнительным. Тем не менее, на ее взгляд, он был чересчур «интеллектуален», и она отвела ему ячейку на полке «бедных снобов», с компанией которых некогда водилась в Лондоне, – слишком уж он «выпячивался», чтобы счесть его правильным кандидатом. В ее представления об аристократизме он явно не вписывался.

А кроме того, он был неподатлив – она не раз замечала, как во время разговора с ней его взгляд вдруг становился отсутствующим и он уходил в себя, – знавала она таких странных людей. Ей и в детстве не нравилась слишком уж свободная и непринужденная манера поведения Николь, а в последнее время она, понятное дело, и вовсе привыкла считать сестру «пропащей», и доктор Дайвер был отнюдь не тем семейным врачом, которого она для нее подыскивала.

Она действительно хотела лишь невинно использовать его как оказию. Но Дик истолковал ее просьбу иначе.

Поездка на поезде может быть тяжелой, угнетающей или комичной; она может напоминать испытательный полет; может быть прообразом другого, будущего путешествия, может так же, как любой день, проведенный вдвоем, показаться долгой – от утренней предотъездной спешки до момента, когда оба сознают, что голодны, и вместе принимаются за еду. Затем наступает середина дня, когда время замедляется и почти замирает, но к концу снова набирает обороты. Дику грустно было видеть жалкую радость Николь; тем не менее она испытывала облегчение, возвращаясь в единственный дом, какой знала. Ничего романтического между ними в тот день не происходило, однако, попрощавшись с ней у скорбных ворот на Цюрихштрассе и увидев, как она, обернувшись, посмотрела на него, он понял, что ее проблема отныне навсегда стала их общей судьбой.

X

В сентябре в Цюрихе доктор Дайвер за чашкой чая беседовал с Бейби Уоррен на террасе отеля.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказала она. – И не вполне понимаю ваши истинные мотивы.

– Давайте не будем продолжать в таком тоне.

– В конце концов, Николь – моя сестра.

– Все равно это не дает вам права так со мной разговаривать. – Дика раздражало, что он не может сказать ей того, что знает. – Николь богата, но это вовсе не значит, что я – авантюрист.

– В том-то все и дело, – с сожалением, но продолжая гнуть свою линию, сказала Бейби. – Николь богата.

– И сколько же у нее денег? – спросил Дик.

Бейби так и вскинулась, а Дик, смеясь про себя, продолжил:

– Видите, как глупо получается? Я бы предпочел иметь дело с кем-нибудь из мужчин вашей семьи…

– За все, что касается Николь, отвечаю я, – не сдавалась Бейби. – Мы вовсе не считаем вас авантюристом. Мы вообще не знаем, кто вы.

– Я врач, – ответил Дик. – Мой отец – священник, теперь уже отошедший от дел. Мы жили в Буффало, и мое прошлое ни для кого не секрет. Я учился в Нью-Хейвене, потом получил стипендию Родса. Мой прадед был губернатором Северной Каролины, и я прямой потомок Безумного Энтони Уэйна[53].

– Кто такой этот Безумный Энтони Уэйн? – подозрительно поинтересовалась Бейби.

– Безумный Энтони Уэйн?

– Безумия, полагаю, в этой истории и так достаточно.

Он лишь безнадежно покачал головой, потому что в этот момент Николь вышла на террасу и стала искать их глазами.

– Он был слишком безумен, чтобы оставить нам большое состояние, в отличие от маршала Филда, – сказал Дик.

– Все это прекрасно, но…

Бейби была уверена, что она права. Никакой священник не выдерживал сравнения с ее отцом. Их семья в американской иерархии была не ниже герцогской, разве что без титула. Сама их фамилия – занесенная в книгу регистраций отеля, поставленная под рекомендательным письмом или просто упомянутая в сложной ситуации, – производила магическое воздействие на людей, и эта физиологическая метаморфоза, в свою очередь, вселяла в Бейби сознание собственного высокого положения. Как это бывает, она видела по англичанам, имевшим в этом смысле более чем двухсотлетний опыт. Однако она не догадывалась, что дважды за время разговора Дик был близок к тому, чтобы швырнуть ей в лицо отказ от своего брачного предложения. На этот раз спасла ситуацию Николь, которая подошла к их столу сияющая свежестью и белизной, вся словно бы обновленная в этот сентябрьский день.

…Здравствуйте, адвокат. Завтра мы на неделю уезжаем на Комо, а потом обратно в Цюрих. Вот почему я хотела, чтобы вы с моей сестрой уладили все дела сегодня, – мне совершенно все равно, сколько я получу. В течение ближайших двух лет мы собираемся вести очень тихую жизнь в Цюрихе, и у Дика достаточно средств, чтобы обеспечить наше существование. Нет, Бейби, я гораздо практичней, чем ты думаешь, просто мне не понадобится ничего, кроме одежды и кое-каких мелочей… О, этого более чем достаточно… Наше состояние действительно позволяет выделить мне так много? Уверена, что никогда не смогу всего этого истратить. А у тебя столько же? А почему у тебя больше? Потому что я считаюсь неспособной распоряжаться деньгами? Ну и ладно, пусть моя доля лежит и накапливается… Нет, Дик отказывается иметь к ней какое-либо отношение. Придется уж мне отдуваться за двоих… Бейби, ты знаешь о Дике не больше, чем о… о… Где я должна расписаться? Ох, извините.

…Как забавно, Дик, правда? Мы теперь вместе и совершенно одни. И идти нам некуда, только навстречу друг другу, еще и еще ближе. Неужели мы будем только любить и любить, все больше и больше? Но больше, чем я уже люблю тебя, любить невозможно, я сразу чувствую, когда ты отдаляешься от меня, даже на самую малость. Если бы ты знал, как прекрасно быть такой же, как все, протягивать руку и ощущать тепло твоего тела рядом в постели.

…Будьте добры, позвоните моему мужу в больницу. Да, его книжка хорошо продается, ее хотят издать еще на шести языках. Я собиралась сама перевести ее на французский, но сейчас я так быстро утомляюсь и все время боюсь упасть – такая стала тяжелая и неуклюжая, как сломанная неваляшка, которая не может стоять прямо. Холодный стетоскоп прикасается к груди там, где сердце, и мое самое сильное ощущение – Je m’en fiche de tout[54]… О, это та самая бедная женщина, у которой родился синий ребенок? Лучше бы уж мертвый. Разве это не восхитительно: нас теперь трое!

…Дик, это неразумно, у нас есть все основания переехать в более просторную квартиру. Почему мы должны ютиться в каком-то пенале только потому, что дайверовских денег меньше, чем уорреновских? О, благодарю вас, официант, но мы передумали. Один английский священник сказал нам, что у вас здесь, в Орвьето, великолепное вино. Его нельзя перевозить? Вот, видимо, почему мы никогда о нем не слыхали, хотя очень любим вино.

Озера утопают в коричневой глине, а склоны холмов по берегам – все в складках, как толстый живот. Фотограф запечатлел меня на корабле по дороге на Капри: волосы у меня свешиваются через перила. «До свидания, Голубой грот, – пел наш лодочник, – мы ско-о-оро вернемся». А потом, когда мы пересекали знойное голенище Итальянского сапога, ветер зловеще вздыхал в деревьях вокруг этих странных за́мков, и казалось, что сверху на горы взирают мертвецы.

…Этот корабль очень мил, особенно когда наши каблуки цокают по палубе вместе. Вот здесь, на повороте, всегда дует сильный ветер, и я каждый раз наклоняюсь вперед и плотнее запахиваю пальто, но продолжаю идти в ногу с Диком. И мы в такт шагам скандируем нараспев какой-то дурацкий стишок:

Не мы, о-го-го,

Другие фламин-го!

Не мы, о-го-го,

Другие фламин-го!

С Диком так интересно! Пассажиры в шезлонгах на палубе глазеют на нас, какая-то женщина пытается разобрать, что мы такое выпеваем. Но Дику вдруг надоедает петь, ну что ж, Дик, шагай дальше один. Увидишь, это будет совсем другое дело, дорогой: атмосфера станет гуще, пробиваться сквозь тени от шезлонгов и сырой дым пароходной трубы будет трудней. Ты почувствуешь, как твое отражение скользит по глазам тех, кто на тебя смотрит. Ты больше не будешь защищен, но я думаю, это правильно: чтобы оттолкнуться от жизни, надо сначала к ней прикоснуться.

Я сижу на носу, прислонившись к спасательной шлюпке, и смотрю на море, мне нравится, как мои волосы, сияя, развеваются на ветру. Моя фигура неподвижно вырисовывается на фоне неба, этот корабль предназначен для того, чтобы нести ее в синюю мглу будущего, я – Афина Паллада, благоговейно украшающая нос галеры. В туалетных кабинках журчит спускаемая вода, а за кормой, вскипая и жалуясь, бурлит агатово-зеленая кильватерная струя в радужной оболочке водяной пыли.

…В тот год мы много путешествовали – от залива Вуллумулу до Бискры. На краю Сахары мы въехали в тучу саранчи, и шофер простодушно поведал нам, что это такие шмели. По ночам небо почти опускалось на землю и было пронизано присутствием непознаваемого, но всевидящего Бога. О, бедный маленький нагой улед-наиль, я запомнила его в ту ночь, полную непривычных звуков: глухого уханья сенегальских барабанов, заунывного подвывания флейты, гортанного рева верблюдов и шаркающих шагов туземцев в некоем подобии обуви, сделанной из старых автомобильных покрышек.

Впрочем, к тому времени я снова была не в себе, поезда и пляжи – все смешалось у меня в голове. Именно поэтому он и повез меня путешествовать, но после рождения второго ребенка, моей девочки, Топси, меня снова накрыла темнота.

…Мне нужно поговорить с мужем, как он мог бросить меня здесь одну в руках этих неучей? Вы говорите, что у меня родился черный младенец? Но это же смехотворно, какая-то дурная шутка. Мы ездили в Африку только для того, чтобы увидеть Тимгад, поскольку археология – мое главное увлечение в жизни. Мне надоело, что я ничего не знаю и что мне постоянно об этом напоминают.

…Когда поправлюсь, хочу стать таким же образованным человеком, как ты, Дик… Если еще не слишком поздно, я бы стала изучать медицину. Давай воспользуемся все же моими деньгами и купим дом – я устала от съемных квартир и от того, что все время приходится ждать тебя. А ты устал от Цюриха, у тебя здесь совсем нет времени, чтобы писать, а ведь ты сам говорил, что отсутствие трудов для ученого равносильно признанию собственной несостоятельности. Я тоже выберу для себя что-нибудь из обширного поля познаний и досконально изучу, чтобы было чем спасаться, если я снова пойду вразнос. Ты мне поможешь, Дик, и я не буду чувствовать себя такой виноватой. Мы будем жить на берегу теплого моря, загорелые, молодые и все вместе.

…Здесь будет рабочий флигелек Дика. О, эта идея пришла в голову нам обоим одновременно. Мы много раз проезжали мимо Тарма, а однажды заехали сюда и обнаружили брошенные дома, только две конюшни не пустовали. Покупку мы оформили через подставное лицо, француза, но как только морское ведомство узнало, что часть горной деревни купили американцы, они тут же наслали сюда своих ищеек, те перевернули все стройматериалы в поисках пушек, и в конце концов Бейби вынуждена была подергать за ниточки в Париже, в министерстве иностранных дел.

Летом никто на Ривьеру не приезжает, так что гостей мы особо не ждем, будем работать. Правда, иногда заглядывает кто-нибудь из французов – на прошлой неделе заезжала Мистенгетт[55], очень удивилась, что отель работает, еще Пикассо и тот человек, который написал «Pas sur la Bouche»[56].

…Дик, почему ты записался в отеле как «мистер и миссис Дайвер», а не как «доктор и миссис Дайвер»? Просто мне пришло в голову. Ты сам учил меня, что работа – самое главное, и я это усвоила. Ты всегда говорил, что у мужчины должно быть дело, когда у него нет дела, он становится просто одним из многих, а главное – это утвердиться в жизни, прежде чем ты перестанешь заниматься делом. Если тебе хочется все перевернуть с ног на голову, пожалуйста, но что в этом случае делать твоей Николь, дорогой? Начать ходить на руках?

…Томми говорит, что я молчалива. После того как первый раз выздоровела, я по ночам без умолку болтала с Диком; бывало, сидим мы в постели, курим, а когда за окном чуть начнет синеть, ныряем головами под подушки, чтобы спрятаться от света. Иногда я пою или играю с животными, и у меня есть несколько друзей – например, Мэри. Когда мы с Мэри разговариваем, ни одна не слушает другую. Разговоры – дело мужское. Я, например, когда разговариваю, представляю себя Диком. Однажды даже вообразила себя собственным сыном, памятуя, какой он разумный и обстоятельный. Иногда я – доктор Домлер, а когда-нибудь, возможно, отчасти представлю себя даже вами, Томми Барбан. Думаю, Томми в меня влюблен, но деликатно, неназойливо. Однако достаточно, чтобы они с Диком стали относиться друг к другу неприязненно. В общем, все сейчас идет как нельзя лучше. Я окружена друзьями, которые любят меня. Живу на этом тихом берегу с мужем и двумя детьми. Все хорошо – только бы мне перевести наконец на французский этот проклятый рецепт цыпленка по-мэрилендски. Как приятно зарыться ступнями в теплый песок.

«Да, я вижу. Еще новые люди… Эта девушка? Ах да. На кого, вы говорите, она похожа?.. Нет, не видела, сюда нечасто попадают новые американские фильмы. Розмари… кто? Что ж, мы, кажется, становимся модным курортом. И это в июле – кто бы мог подумать! Да, она хорошенькая, но, боюсь, сюда понаедет слишком много народу».

XI

Доктор Ричард Дайвер и миссис Элси Спирс сидели в «Кафе дез Алье» в прохладной тени пыльных августовских деревьев. Сверкание слюдяных чешуек в скалах приглушало марево, нависшее над запекшейся землей, иногда мистраль прорывался через Эстерель, и тогда рыбацкие лодки в бухте начинали раскачиваться, беспорядочно тыча мачтами в равнодушное бледное небо.

– Я сегодня утром получила письмо от Розмари, – говорила миссис Спирс. – Представляю, что вам пришлось пережить из-за этой истории с неграми! Но Розмари пишет, что вы ее просто спасли.

– Розмари заслужила лычки за участие в боевых действиях. История и впрямь была ужасной. Единственным, кого она никак не затронула, оказался Эйб Норт – он просто уехал в Гавр и, вероятно, до сих пор ничего не знает.

– Мне очень жаль, что это происшествие так расстроило миссис Дайвер, – осторожно сказала миссис Спирс.

Розмари написала ей: «Такое впечатление, что Николь сошла с ума. Я решила не ехать с ними на юг – Дику и так забот хватит».

– С ней уже все в порядке, – не без раздражения ответил Дик. – Значит, вы уезжаете завтра. А когда в Америку?

– Сразу как я приеду.

– Жаль, что вы нас покидаете.

– Мы рады, что побывали здесь. Благодаря вам мы прекрасно провели время. Вы – первый мужчина, который по-настоящему задел чувства Розмари.

Новый порыв ветра прилетел с порфирных гор Ла-Напуль. В атмосфере появилось нечто, предвещавшее скорую перемену погоды; роскошный апогей лета, когда время словно бы замирает, остался позади.

– У Розмари бывали бурные увлечения, но рано или поздно она всегда отдавала предмет своих нежных чувств мне… – миссис Спирс рассмеялась: – …для вивисекции.

– А меня, стало быть, пощадили.

– В вашем случае я ничего не могла сделать. Она влюбилась в вас прежде, чем познакомила меня с вами. Но я дала добро.

Что ни его интересы, ни интересы Николь в плане миссис Спирс не учитывались, было очевидно, как очевидно было и то, что подобную аморальность миссис Спирс рассматривала как компенсацию за собственные лишения, как свое законное право, как пенсию, заслуженную ее эмоциональными жертвами. В борьбе за выживание женщины вынужденно бывают способны почти на все, но их едва ли можно обвинить в таком сугубо мужском грехе, как жестокость. Пока любовные радости и печали дочери чередовались в допустимых пределах, миссис Спирс взирала на них с отрешенностью и ироничной снисходительностью евнуха. Она даже не задумывалась о том, что они могут причинить вред самой Розмари. Или была уверена, что это невозможно?

– Если все так, как вы говорите, значит, это не принесло ей особых страданий. – Он держался до последнего, притворяясь, будто все еще в состоянии думать о Розмари совершенно объективно. – В любом случае все это для нее уже позади. Хотя зачастую важный период в жизни начинается с чистой, казалось бы, случайности.

– Это не было случайностью, – упорствовала миссис Спирс. – Вы были ее первой настоящей любовью, вы для нее – идеал. Она пишет об этом в каждом письме.

– Просто она очень любезна.

– Вы с Розмари – самые любезные люди, каких я знаю, но в данном случае она говорит это не из вежливости.

– Моя любезность – просто ухищрение души.

Отчасти это было правдой. От отца Дик перенял немного нарочитую предупредительность манер тех южан, которые после Гражданской войны переселились на север. Он часто пользовался этими манерами, но и презирал их, поскольку они свидетельствовали не об отсутствии эгоизма, а лишь о желании не показаться эгоистом.

– Я влюблен в Розмари, – неожиданно признался он. – То, что я говорю вам это, – своего рода потворство себе с моей стороны.

Признание прозвучало неестественно и как-то официально, будто было предназначено для того, чтобы сами столы и стулья «Кафе дез Алье» запомнили его навсегда. Он уже чувствовал ее отсутствие под этими небесами: сидя на пляже, вспоминал ее облупившееся от солнца плечо; в Тарме, идя через сад, затаптывал ее следы, а когда оркестр заиграл «Карнавал в Ницце» – эхо былого веселья уже минувшего сезона, – ему показалось, что все вокруг начало пританцовывать, как бывало при ней. За какие-то часы она овладела всеми известными миру снадобьями черной магии: туманящей взор белладонной, кофеином, преобразующим физическую энергию в нервную, мандрагорой, дарующей мир и покой.

Душевным усилием он еще раз заставил себя поверить в выдумку, будто может думать о Розмари отстраненно, как миссис Спирс.

– Вы с Розмари очень похожи, – сказал он. – Здравый смысл, который она от вас унаследовала, сформировал ее личность и вылепил ту маску, которой она обращена к миру. Она не рассуждает, душа ее в истинной своей глубине романтична и алогична, как у ирландки.

Миссис Спирс и сама знала, что Розмари, несмотря на свою хрупкую внешность, – настоящий молодой мустанг. Капитан медицинской службы США доктор Хойт как профессионал методом перцепции диагностировал бы у нее непомерно увеличенные сердце, печень и душу, втиснутые под одну прелестную оболочку.

Прощаясь с Элси Спирс, Дик вполне отдавал себе отчет в ее неоспоримом обаянии и в том, что она значит для него больше, нежели просто последняя частица Розмари, с которой не хочется расставаться. Вполне вероятно, что Розмари придумал он сам – ее мать он никогда не мог бы придумать. Если плащ, шпоры и бриллианты, в которых Розмари ушла со сцены, были пожалованы ей им самим, то видеть достоинства ее матери было приятно, напротив, потому, что их-то он уж точно не нафантазировал. Она, похоже, была из породы женщин, которые готовы безропотно ждать, когда мужчина занят важным мужским делом – участвует в сражении или оперирует, – и твердо знают, что в этот момент нельзя ни торопить его, ни мешать ему. А покончив с делами, мужчина найдет ее сидящей у окна с газетой в руках и ждущей – без суеты и нетерпения.

– До свидания, и всегда помните, пожалуйста, что мы с Николь вас очень полюбили.

Вернувшись на виллу «Диана», он прошел к себе в кабинет и растворил ставни, закрытые на время дневной жары. На двух длинных столах в обманчивом беспорядке были разложены материалы его книги. Первый том, посвященный вопросам классификации, уже выходил небольшим тиражом за счет автора и имел некоторый успех. Велись переговоры о его переиздании. Второй должен был стать значительно расширенной версией его маленькой книжки «Психология для психиатров». Как и многие другие, он обнаружил, что в наличии у него – всего одна-две оригинальные идеи и что небольшой сборник его статей, уже в пятидесятый раз вышедший на немецком языке, по существу, содержит в зародыше все то, что он знает и думает.

Но в настоящий момент он испытывал какой-то общий душевный дискомфорт. Было обидно за годы, напрасно потраченные в Нью-Хейвене, а сильнее всего тревожило расхождение между растущей роскошью, в которой жили Дайверы, и его достижениями, которые, казалось бы, должны были ей соответствовать. Вспоминая рассказ своего румынского друга о человеке, много лет изучавшем мозг броненосца, он представлял себе дотошных немцев, корпящих в берлинских и венских библиотеках и методично опережающих его на научном поприще. Он даже подумывал о том, чтобы оставить работу в прежнем виде и опубликовать ее небольшой книжкой, без научного аппарата, в качестве введения к последующим, более основательным ученым трудам.

Вышагивая по кабинету в лучах предвечернего света, он утвердился в этом решении. В таком варианте работу можно будет завершить к весне. Ему казалось, что, если человека с его энергией уже год одолевают все бо́льшие сомнения, это свидетельствует об ущербности самого замысла. Прижав бумаги позолоченными металлическими брусками, которые использовал в качестве пресс-папье, он прибрал в комнате – слуги сюда не допускались, – наскоро почистил ванну моющим средством «Бон ами», починил ширму и отправил распоряжение в цюрихский издательский дом, после чего позволил себе чуточку джина, разбавив его двойным количеством воды.

В саду появилась Николь. При мысли о том, что сейчас им придется встретиться, Дик ощутил свинцовую тяжесть внутри. Перед ней он был обязан всегда – и сегодня, и завтра, и через неделю, и через год – сохранять невозмутимый вид. Тогда, в Париже, под действием люминала она безмятежно проспала всю ночь в его объятиях; на рассвете, прежде чем симптомы нового припадка дали о себе знать, он снял напряжение заботливыми ласковыми словами, и она снова заснула, а он долго лежал рядом, уткнувшись лицом в ее душистые волосы. Еще до того, как она проснулась окончательно, он все устроил по телефону из соседней комнаты. Розмари, даже не попрощавшись с ними, должна была переехать в другой отель: «папина дочка» обязана была оставаться «папиной дочкой», что бы ни случилось. Мистеру Макбету, хозяину отеля, предстояло изображать из себя трех китайских обезьянок в одном лице: ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу. Дик и Николь, упаковав многочисленные коробки и свертки с парижскими покупками, в полдень сели в поезд, отбывавший на Ривьеру.

И тут наступила разрядка. Пока они располагались в своем спальном вагоне, Дик видел, что Николь ждет ее, и она наступила стремительно и отчаянно, прежде чем поезд выехал за пределы парижских предместий: ему захотелось спрыгнуть на землю, пока состав еще не набрал скорость, броситься назад, увидеть, как там Розмари, что она делает. Надев пенсне, он прилег, открыл книгу и уставился в нее, чувствуя, что Николь, откинувшись на подушку, неотступно наблюдает за ним с противоположной полки. Не в состоянии читать, он притворился усталым и закрыл глаза, но она продолжала наблюдать за ним и, хотя пребывала еще в полусонном дурмане от принятого накануне снотворного, казалась спокойной и почти счастливой оттого, что он снова принадлежал ей.

С закрытыми глазами стало еще хуже, потому что в стуке колес отчетливей слышалось: нашел-потерял, нашел-потерял. Но чтобы не показывать Николь своей душевной сумятицы, он так и пролежал до самого ленча. Ленч всегда оказывал благотворное влияние на настроение: тысячи их совместных с Николь трапез – в гостиницах и ресторанах, в поездах, станционных буфетах и в самолетах – всегда невольно сближали их. Суетливая беготня официантов вагона-ресторана, маленькие бутылочки вина и минеральной воды, превосходная кухня, которой славился поезд Париж – Лион – Средиземноморье, создавали иллюзию, будто ничего не изменилось, все как всегда, но на этот раз, пожалуй, впервые путешествие с Николь стало для него дорогой не куда-то, а откуда-то. Почти все вино он выпил сам, Николь едва прикоснулась к своему бокалу; они разговаривали о доме, о детях. Но сразу по возвращении в купе их снова накрыло тягостное молчание, как тогда, в ресторане напротив Люксембургского сада. Чтобы отойти от печали, порой кажется необходимым вернуться по собственным следам туда, откуда начинался путь к ней. Диком овладело не свойственное ему нетерпение, и вдруг Николь сказала:

– Нехорошо все же, что мы оставили Розмари одну в такой момент. Как ты думаешь, с ней все будет в порядке?

– Разумеется. Она вполне способна о себе позаботиться. – Спохватившись, чтобы это вырвавшееся замечание не было истолковано Николь как упрек в ее адрес, он добавил: – В конце концов, она же актриса и даже при постоянной материнской опеке обязана уметь постоять за себя сама.

– Она очень привлекательна.

– Она еще ребенок.

– Однако привлекательный ребенок.

Они бесцельно обменивались репликами, только чтобы поддержать разговор.

– Она не так умна, как я думал, – заметил Дик.

– Но вполне сообразительна.

– Не слишком – вокруг нее постоянно витает дух детской.

– Тем не менее она очень-очень мила, – с нарочитой беспристрастностью сказала Николь. – И в фильме она мне очень понравилась.

– У нее был хороший режиссер. Особой индивидуальности в ее игре не просматривается.

– Мне так не кажется. Я могу понять, почему она нравится мужчинам.

У Дика сжалось сердце. Каким мужчинам? Скольким мужчинам?

«– Вы не против, если я опущу штору?

– Да, пожалуйста. Здесь и впрямь слишком светло».

Где она теперь? И с кем?

– Через несколько лет она будет выглядеть на десять лет старше тебя.

– Напротив. Однажды я набросала ее портрет на обороте театральной программки. Думаю, она не скоро состарится.

Ночь оба провели беспокойно. Через день-другой Дик постарается изгнать из памяти образ Розмари, чтобы он не оказался навечно замурованным в их доме, но пока ему не хватало сил сделать это. Порой бывает труднее лишить себя му́ки, чем удовольствия, а воспоминание еще владело им так властно, что оставалось лишь притворяться. Это было нелегко, потому что в настоящий момент Николь, за долгие годы так и не научившаяся распознавать и справляться с симптомами приближающегося приступа, его раздражала. В последние две недели она сорвалась дважды. Первый раз – во время званого ужина в Тарме, когда он нашел ее в спальне: безумно хохоча, она уверяла миссис Маккиско, что та не может войти в туалетную комнату, поскольку ключ от нее бросили в колодец. Миссис Маккиско была озадачена, ошеломлена, даже возмущена, но, похоже, все же о чем-то догадалась. Тогда Дик не слишком встревожился, поскольку Николь быстро пришла в себя и очень сожалела о случившемся. Она даже позвонила в отель Госса, но Маккиско к тому времени уже уехали.

Парижский срыв – другое дело, он заставил более серьезно отнестись и к первому. Не исключено, что это было предвестие нового цикла болезни. Пройдя – отнюдь не как врач – через мучительные переживания во время долгого рецидива, последовавшего за рождением Топси, Дик волей-неволей стал относиться к ней жестче, делая четкое различие между больной Николь и Николь здоровой. Поэтому сейчас ему было трудно отличить реакцию самозащиты в виде профессиональной отстраненности от недавно возникшей определенной сердечной холодности. Если пестовать свое безразличие или надеяться, что оно пройдет само собой, образуется пустота, и в этом смысле Дик научился теперь освобождаться от Николь, продолжая исполнять свой долг против воли, с равнодушием и эмоциональной небрежностью. Расхожее суждение, будто душевные раны рубцуются со временем, есть лишь некорректная аналогия с заживлением телесных повреждений, в жизни так не бывает. Существуют незаживающие раны, иногда они сжимаются до размера булавочной головки, но никогда не затягиваются полностью. Последствия душевных страданий скорее можно сравнить с потерей пальца или слепотой в одном глазу. С таким увечьем сживаешься, быть может, и сознаешь-то его раз в году, но когда сознаешь, пронизывает безысходность оттого, что ничего уже с этим поделать нельзя.

XII

Он нашел Николь в саду. Обхватив себя руками за плечи, она устремила на него по-детски любопытный, прямой взгляд своих серых глаз.

– Я ездил в Канн, – сказал он. – Случайно встретил там миссис Спирс. Она завтра уезжает и хотела приехать попрощаться с тобой, но я ее отговорил.

– Жаль. Я была бы рада повидаться с ней. Она мне нравится.

– Угадай, кого еще я там встретил. Бартоломью Тейлора.

– Шутишь.

– Я бы никогда не пропустил эту физиономию старого опытного хорька. Видно, он присматривал место для своего мафиозного зверинца – на будущий год все сюда слетятся. Полагаю, миссис Эбрамс была у них своего рода лазутчицей.

– А Бейби еще сердилась, когда мы жили здесь первое лето.

– На самом деле им ведь совершенно все равно, где пребывать. Не понимаю, почему бы им и дальше не мерзнуть в своем Довиле?

– Может, пустить слух, что здесь эпидемия холеры или еще чего-нибудь?

– Я уж и так сказал Бартоломью, что некоторые люди в здешних местах мрут как мухи и что жизнь иных младенцев тут коротка, как жизнь пулеметчика на передовой.

– Да ладно, сочиняешь.

– Сочиняю, конечно, – признался Дик. – Он был очень любезен. Представь себе эту умилительную картинку: мы с ним на бульваре обмениваемся рукопожатием. Прямо встреча Зигмунда Фрейда с Уордом Макалистером[57].

Дику не хотелось разговаривать, ему хотелось побыть одному и подумать, чтобы мысли о работе и будущем заглушили мысли о любви и о настоящем. Николь чувствовала это каким-то темным, трагическим инстинктом, словно зверек, испытывая слегка враждебную настороженность и в то же время желание потереться о его плечо.

– Радость моя, – небрежно произнес Дик и пошел к дому, по дороге успев позабыть, что ему там было нужно. Но потом вспомнил – рояль – и, сев за инструмент, стал, насвистывая, подбирать по слуху:

Чай вдвоем,

Мы вдвоем,

Только я и ты,

Только ты и я

Од-и-и-ин…

Сквозь мелодию в сознание вдруг просочилась мысль, что Николь легко расслышит в ней его ностальгию по двум минувшим неделям. Он небрежно оборвал песенку диссонирующим аккордом и встал из-за рояля.

Не зная, куда себя девать, оглядел дом, устроенный Николь и оплаченный деньгами ее деда. Дику принадлежал лишь рабочий флигелек и клочок земли, на котором тот стоял. Из трех тысяч своего годового дохода да тех крох, что перепадали за публикации, он оплачивал лишь одежду, карманные расходы, содержимое винного погреба и воспитание Ланье, пока сводившееся к жалованью бонне. Никакие траты в доме не производились без того, чтобы было оговорено участие в них Дика. Ведя весьма аскетический образ жизни, путешествуя только третьим классом, когда был без Николь, покупая только самое дешевое вино, стараясь беречь одежду и наказывая себя за любое проявление расточительности, он умудрялся сохранять определенную финансовую независимость. Но это было возможно только до некоего предела; все чаще приходилось вместе обсуждать ситуации, требовавшие вложения денег Николь. Естественно, желая присвоить его, навсегда привязать к себе, она приветствовала любые уступки такого рода с его стороны и постоянно изливала на него поток вещей и денег. Воплощение мечты о вилле над обрывом, возникшей у них когда-то в порядке чистой фантазии, стало типичным примером того, что все дальше уводило их от первоначальных договоренностей, достигнутых в Цюрихе.

От «как было бы здорово, если бы…» они переходили к «как будет здорово, когда…».

Однако все шло не так уж здорово. Его работа осложнялась медицинскими проблемами Николь, а ее доход в последнее время рос так стремительно, что это обесценивало его работу. Кроме того, ради забот о ее здоровье он много лет притворялся убежденным домоседом, лишь изредка и ненадолго позволяя себе отлучки, но это притворство становилось все более тягостным: из-за бездеятельности и вынужденной прикованности к дому он превращался в объект пристального – как под микроскопом – наблюдения. Раз уж он даже не мог играть на рояле то, что хочет, значит, жизнь его дошла до точки. Он долго сидел в большой комнате, прислушиваясь к жужжанию электрических часов – к ходу времени.

В ноябре море потемнело, и волны, перехлестывая через парапет, заливали набережную. Стихли последние отголоски летней жизни, и пляжи стояли под дождем и мистралем печальные и покинутые. Отель Госса закрылся на ремонт и перестройку с расширением, а строительные леса вокруг будущего казино в Жуан-ле-Пене стали еще выше и внушительней. Выезжая в Канн или Ниццу, Дик и Николь знакомились с новыми людьми – оркестрантами, рестораторами, садоводами-энтузиастами, кораблестроителями (Дик купил старенький ялик) и членами Syndicat d’Initiative[58]. Они хорошо изучили своих слуг, много размышляли над образованием детей. К декабрю Николь совершенно пришла в норму; понаблюдав за ней в течение месяца и ни разу не заметив характерного напряженного взгляда, плотно сжатых губ, беспричинной блуждающей улыбки, не услышав ни одной бессмысленной реплики, Дик успокоился, и они отправились на Рождество в Швейцарские Альпы.

XIII

Перед входом Дик шапочкой стряхнул снег с темно-синего лыжного костюма. Просторный холл с полом, за двадцать лет, словно оспинами, изрытым шипами горных ботинок, после чаепития был освобожден для танцев, и человек восемьдесят юных американцев – обитателей школ-интернатов в окрестностях Гштада – уже резвились на нем под веселую мелодию «Не приводи Лулу» или начинали дергаться и скакать при первых звуках чарльстона. Это была колония непритязательной молодежи – Sturmtruppen[59] богатой публики сосредоточивались в Санкт-Морице. Свое согласие провести здесь Рождество с Дайверами Бейби Уоррен считала жестом самоотречения.

Дик без труда различил сестер в противоположном от входа конце ритмично колышущегося зала по их модным, как с картинки, броским спортивным костюмам: небесно-голубому у Николь и кирпично-красному у Бейби. Компанию им составлял молодой англичанин, он что-то им говорил, но они не обращали на него никакого внимания, целиком отдавшись наблюдению за танцующей молодежью.

Раскрасневшееся на морозе лицо Николь зарделось еще больше при приближении Дика.

– Ну и где же он?

– Опоздал на поезд, приедет следующим. – Дик сел, закинув ногу на ногу, и стал покачивать тяжелым ботинком. – Вы очень эффектно смотритесь вместе. Зачастую я забываю, что сам принадлежу к вашей компании, и при виде вас испытываю потрясение.

Бейби была высокой элегантной женщиной, старательно удерживавшейся на подступах к тридцати. Характерно, что она привезла с собой из Лондона двух мужчин: только-только окончившего Кембридж юнца и старика с типичными манерами викторианского сластолюбца. У Бейби уже начали появляться кое-какие признаки старой девы: она чуралась прикосновений и пугалась, если кто-то неожиданно притрагивался к ней, а такие затяжные контакты, как поцелуи и объятия, воздействовали непосредственно на ее сознание, минуя физическую реакцию. Она всегда держала туловище прямо, сохраняя достоинство позы, и в то же время печатала шаг и почти старомодно откидывала назад голову, смаковала предвкушение смерти, воображая несчастья друзей, и была одержима мыслью о трагической судьбе Николь. Младший из ее англичан сопровождал дам на доступных для них спусках и катал на скоростных санях по бобслейной трассе. Дик, подвернувший ногу на слишком рискованном повороте, с удовольствием прохлаждался на «детской горке» вместе с ребятишками или пил квас с русским доктором в отеле.

– Дик, пожалуйста, не скучай, – убеждала его Николь. – Почему бы тебе не познакомиться с кем-нибудь из этих молоденьких дурочек? Мог бы танцевать с ними днем, после чая.

– И о чем я буду с ними говорить?

– Ну, о чем говорят в таких случаях? Например… – Повысив на несколько тонов свой сипловато-низкий голос, она пропищала с притворным кокетством: – «Ах-ах, юность, что может быть краше».

– Я не люблю молоденьких дурочек. От них пахнет кастильским мылом и мятными леденцами. Танцевать с ними – все равно что катать детскую коляску.

Это была опасная тема, и Дик тщательно соблюдал осторожность: чтобы не выдать смущения, он старался даже не смотреть на девиц, скользя взглядом поверх их голов.

– Можно заняться делами, их куча, – вступила Бейби. – Например, я получила известие из дому насчет той земли, которую мы когда-то называли привокзальным участком. Железная дорога поначалу выкупила лишь его срединную часть. Теперь они откупили и остальное. Земля принадлежала нашей матери, так что доход от нее – это наше с Николь наследство, и нам следует подумать о размещении полученных денег.

Притворившись, что столь решительный поворот темы ему неприятен, англичанин направился приглашать какую-то девицу на танец. А Бейби, бросив вслед ему затуманенный взгляд американки, с детства обожающей все английское, вызывающе продолжила:

– Это крупные деньги. Каждой из нас достанется по триста тысяч. Я-то сумею выгодно их вложить, а вот Николь ничего не смыслит в ценных бумагах. Впрочем, не думаю, чтобы и вы смыслили в них больше.

– Мне нужно ехать встречать поезд, – уклонился от ответа Дик.

Выйдя за дверь, он вместе со свежим воздухом вдохнул влажные снежинки, которых уже не было видно на фоне потемневшего неба. Трое ребятишек промчались мимо на санках, выкрикивая предостережение на каком-то непонятном языке, вскоре он услышал их голоса уже из-за другого, нижнего поворота, а вслед за этим чуть дальше звякнули бубенцы поднимавшихся в гору конных саней.

Вокзал сверкал праздничным убранством, юноши и девушки весело ожидали прибытия других юношей и девушек. К моменту остановки поезда Дик подстроился под общий ритм и успешно притворялся перед Францем Григоровиусом, будто лишь на полчаса оторвался от бесконечной череды развлечений. Однако Франц в данный момент был настолько целеустремлен, что никакие уловки Дика не могли сбить его с толку. Чуть раньше Дик написал ему: «Я мог бы на денек вырваться в Цюрих, а может, вы сумеете приехать в Лозанну?» Франц не поленился проделать путь до самого Гштада.

Ему было теперь сорок лет. На здоровую зрелость его личности накладывалась профессиональная мягкость манер, но надежней всего он чувствовал себя под прикрытием своего рода пуританской ограниченности, позволявшей с презрением относиться к богатым пациентам, которых ему приходилось возвращать к нормальной жизни. Научное наследие предков открывало перед ним более широкие жизненные горизонты, но он сознательно выбрал скромную позицию в обществе, что подтверждалось и выбором жены. По их прибытии в отель Бейби Уоррен произвела беглую визуальную оценку Франца и, не найдя на нем почитаемого ею пробирного клейма – то есть никаких признаков душевной утонченности и изысканности манер, по которым представители привилегированных классов опознают друг друга, – бесповоротно отнесла его к категории, заслуживающей обращения по второму разряду. Николь всегда немного побаивалась его. Дик же любил так, как любил всех своих друзей, – безо всяких оговорок.

Вечером они спустились в деревню на маленьких санях, которые здесь выполняли ту же функцию, что гондолы в Венеции. Пунктом назначения была старомодная швейцарская пивная при отеле, с деревянными стенами, гулко отражавшими звук, настенными часами, бочонками, витражными окнами и оленьими рогами. Несколько компаний, сидя впритык за длинными общими столами и сливаясь воедино, угощались фондю – неудобоваримым национальным блюдом, напоминавшим валлийские сырные гренки, – и запивали его обжигающим глинтвейном.

В зале царило веселье – дым коромыслом, как выразился молодой англичанин, и Дик вынужден был признать, что лучше не скажешь. Отведав пьянящего пряного напитка, он расслабился и сделал вид, будто мир снова обрел цельность благодаря седовласым мужчинам золотых девяностых, горланившим старые мужские песни вокруг рояля, вторившим их молодым голосам и многоцветью одежды, расплывавшемуся за пеленой табачного дыма. На миг ему показалось, что они – на корабле, который мчит их к долгожданной земле. На лицах всех девушек читалось одно и то же невинное ожидание чего-то, что таили в себе это веселье и этот вечер. Он огляделся: не здесь ли та девушка, которую он заприметил днем? Ему показалось, что она сидит за столом позади них, но, тут же забыв о ней, он стал нести какой-то забавный вздор, чтобы развлечь своих спутников.

– Мне нужно поговорить с вами, – тихо сказал Франц по-английски. – Я могу пробыть здесь не более суток.

– Я так и подумал, что у вас на уме что-то есть.

– Да, есть план, и по-моему, превосходный. – Его рука легла на колено Дика. – План, который принесет успех нам обоим.

– Вот как?

– Дик, есть клиника, которую мы с вами могли бы приобрести на двоих. Это старая больница Брауна на Цугском озере. Если не считать некоторых мелочей, оборудовано заведение в соответствии с современными требованиями. Браун болен, хочет перебраться в Австрию – возможно, чтобы там умереть. Такой шанс выпадает раз в жизни, а мы с вами могли бы составить замечательную команду! Нет, пожалуйста, не говорите ничего, пока я не закончу.

По желтой искорке, сверкнувшей в глазах Бейби, Дик понял, что она прислушивается к их разговору.

– Мы должны использовать этот шанс вместе. Это не так уж вас и стеснит – вы получите базу для экспериментов, лабораторию, собственный научный центр. Проводить там нужно будет не более, скажем, полугода, притом в самый благоприятный с точки зрения погоды период. Зимой вы сможете уезжать во Францию или Америку и писать книги на основе только что проведенных клинических исследований. – Он понизил голос. – И для вашей семьи тамошняя атмосфера и упорядоченность режима будут весьма полезны. – По выражению лица Дика можно было понять, что эта тема ему неприятна, поэтому Франц, быстро облизнув губы, оставил ее. – Мы могли бы стать партнерами. Я взял бы на себя все организационно-административные обязанности, а вы – функции теоретика, блестящего консультанта и все такое прочее. Я трезво оцениваю свои возможности и знаю, что у меня нет тех талантов, которыми наделены вы. Тем не менее и у меня есть кое-какие способности – я отлично владею самыми современными клиническими методами. В своей старой клинике я порой месяцами исполнял обязанности руководителя по лечебной части. Профессор считает этот план великолепным и советует приложить все усилия к его осуществлению. Он говорит, что сам намерен жить вечно и работать до последней минуты.

Прежде чем хотя бы попытаться поразмыслить над этим предложением, Дик представил себе перспективу «в картинках».

– А каковы финансовые условия? – спросил он.

Франц вскинул подбородок, и все в нем словно бы взлетело вверх: брови, морщины на лбу, руки, плечи; мышцы ног напряглись так, что натянулась ткань на брюках, сердце подпрыгнуло к горлу, а голос – под купол нёба.

– Вот! В этом-то и загвоздка! Деньги! – Он принял скорбный вид. – У меня их мало. Сама клиника стоит двести тысяч американских долларов. Мо-дер-ни-за-ци-я, – новое слово он произнес по слогам, неуверенно, – а она, вы же не станете спорить, необходима, обойдется еще в двадцать тысяч. Но эта клиника – золотое дно. Говорю безо всяких сомнений, хотя и не знакомился еще с бухгалтерией. Вложив двести двадцать тысяч долларов, мы будем иметь гарантированный доход в…

Бейби уже так явно демонстрировала свой интерес, что Дик решил привлечь ее к обсуждению.

– Бейби, вы, как человек опытный в таких делах, не дадите соврать: когда европеец очень настойчиво ищет встречи с американцем, это наверняка связано с деньгами, правда?

– А в чем дело? – невинно поинтересовалась та.

– Этот молодой приват-доцент считает, что мы с ним должны пуститься в крупную коммерческую авантюру в расчете на нервные срывы американских пациентов.

Обеспокоенный Франц уставился на Бейби, а Дик между тем продолжал:

– Но кто мы с вами такие, Франц? Вы – носитель прославленной фамилии, а я – автор двух учебников. Достаточно ли этого для привлечения клиентуры? К тому же у меня нет даже десятой доли требуемой суммы. – Он заметил, как Франц цинично усмехнулся. – Даю честное слово, что у меня ее нет. Николь и Бейби богаты как Крезы, но я еще не успел наложить лапу на их богатство.

Теперь уже все прислушивались к их разговору – интересно, слышит ли его девушка за спиной, подумал Дик. Мысль показалась ему забавной, и он решил предоставить Бейби говорить за него, как нередко делают мужчины, позволяя женщинам подать голос при обсуждении дел, им неподвластных. Бейби вмиг преобразилась в своего рассудительного и практичного деда.

– Думаю, вам следует обдумать это предложение, Дик. Я не знаю, что именно сказал доктор Грегори, но мне кажется…

Девушка за его спиной, выпустив струю дыма, наклонилась, словно бы для того, чтобы поднять что-то с полу. Лицо Николь, сидевшей напротив Дика, выражало полную растворенность в нем, ее красота, трогательно-доверчивая и ищущая, питала его любовь, всегда готовую защищать ее.

– Подумайте, Дик, – взволнованно настаивал Франц. – Человеку, пишущему книги по психиатрии, необходим клинический опыт. Юнг, Блейлер, Фрейд, Форель, Адлер – все они пишут, но все имеют и постоянную клиническую практику.

– У Дика для этого есть я, – улыбнулась Николь. – Думаю, со мной одному человеку практики вполне достаточно.

– Это – совсем другое дело, – осторожно возразил Франц.

А Бейби уже проворачивала в голове мысль о том, что ей не придется беспокоиться за Николь, если та будет постоянно жить при клинике.

– Мы должны тщательно все обдумать, – сказала она.

Ее безапелляционность лишь позабавила Дика, но он все же решил ее немного окоротить.

– Решение остается за мной, Бейби, – мягко напомнил он, – хотя я признателен вам за то, что вы готовы купить мне клинику.

Сообразив, что переборщила, Бейби поспешила загладить бестактность:

– Разумеется, это исключительно ваше дело, Дик.

– Такое важное решение потребует времени на обдумывание, – сказал он. – К тому же я не уверен, что нам с Николь понравится подолгу стоять на приколе в Цюрихе. – И предвосхищая возражения Франца, добавил, глядя на него: – Знаю-знаю: в Цюрихе есть и газ, и водопровод, и электричество, я ведь прожил там три года.

– Не буду торопить вас с ответом, – сказал Франц. – Но уверен, что…

Сто пар пятифунтовых ботинок затопали к выходу, и компания Дика последовала за ними. Снаружи, в бодрящем морозном воздухе, под лунным светом, Дик увидел ту самую девушку – она привязывала свои салазки к одной из конных упряжек. Они уселись в собственные сани и под трескучее щелканье кнутов лошади, натянув поводья, грудью рассекли темноту. Мимо них пробегали люди, кто-то пытался вскочить в сани на ходу, молодые, дурачась, стаскивали друг друга с салазок в пушистый снег, те снова вскакивали, бежали вдогонку, крича: «Не бросайте нас!», и, отдуваясь, опять плашмя падали на салазки. По обе стороны от дороги расстилались благодатно мирные просторы; дорога, по которой следовала кавалькада, поднималась вверх и казалась бесконечной. После выезда из деревни все притихли и, повинуясь атавистическому инстинкту, словно бы стали прислушиваться, не раздастся ли в широкой снежной пустыне волчий вой.

В Саанене они решили поучаствовать в городском гулянье, ввалившись в ратушу и смешавшись с толпой пастухов, гостиничной прислуги, лавочников, лыжных инструкторов, гидов, туристов и крестьян. После испытанного в пути пантеистического животного ощущения беспредельности оказаться снова в теплом закрытом помещении было все равно что вернуть себе пышный, но нелепый титул, громкий, как звон шпор на войне или топот шипованных футбольных бутс по цементному полу раздевалки. Звуки традиционного йодля и знакомый ритм тирольского танца лишили атмосферу возникшего у Дика в первый момент романтического ощущения. Сначала подумалось: это оттого, что он выкинул из головы ту девушку; потом на ум пришла другая причина, сосредоточившаяся во фразе Бейби: «Мы должны тщательно все обдумать», явно имевшей подтекст: «Вы – наша собственность, и рано или поздно вам придется с этим смириться. Глупо стараться делать при этом независимый вид».

Уже много лет – с тех пор как еще первокурсником в Нью-Хейвене наткнулся на популярный очерк о «психической гигиене» – Дик не испытывал злости по отношению к человеческому существу, но барское высокомерие Бейби привело его в ярость, хотя он и старался этого не показывать. Видимо, понадобятся сотни лет, чтобы такие новоиспеченные амазонки поняли, что мужчина уязвим только тогда, когда затронута его гордость, но уж коли она затронута, как бы лицемерно ни уверяли его в наилучших намерениях, он становится чувствительным и хрупким, как Шалтай-Болтай. Профессия доктора Дайвера, состоявшая в том, чтобы собирать и склеивать осколки разбитых оболочек другого рода яиц, привила ему страх перед любой резкостью и умение бережно относиться к людям. Тем не менее, когда сани, плавно скользя, несли их обратно в Гштад, он сказал:

– Слишком много хороших манер.

– Я думаю, это не так уж плохо, – ответила Бейби.

– Нет, плохо, – возразил он, обращаясь к бесформенному вороху меха. – Хорошие манеры подразумевают, что все люди по-своему чувствительны и ранимы и прикасаться к ним следует только в перчатках. И нельзя забывать о человеческом достоинстве – не следует с легкостью бросаться такими словами, как «трус» или «лжец», но если вы всю жизнь щадите чувства других и потакаете их тщеславию, вы в конце концов перестаете видеть в них то, что действительно заслуживает уважения.

– Мне кажется, что американцы очень серьезно относятся к манерам, – заметил старший англичанин.

– Думаю, да, – ответил Дик. – Мой отец свои унаследовал от тех времен, когда люди сначала стреляли, а потом приносили извинения. Вооруженный человек… впрочем, вы, европейцы, с начала восемнадцатого века перестали носить оружие в мирной жизни…

– Ну, в буквальном смысле, конечно…

– Не только в буквальном – во всех.

– Дик, у вас-то всегда были прекрасные манеры, – примирительно сказала Бейби.

Женщины, укутанные в меха, смотрели на него с некоторой тревогой. Молодой англичанин ничего не понял – он был из той породы юношей, которые обожают скакать по карнизам и балконам, видимо представляя себя матросами на корабельных мачтах, – и принялся рассказывать какую-то нелепую историю о том, как они с лучшим другом целый час любовно мутузили друг друга в боксерском поединке, проявляя предусмотренную правилами сдержанность. Эту историю он излагал до самого отеля. Дик развеселился:

– Значит, с каждым новым его ударом вы все больше любили его как друга?

– Я все больше его уважал.

– Такая логика мне недоступна. Выходит, вы с другом повздорили из-за какого-то пустяка…

– Если вы не понимаете сами, едва ли я смогу вам это объяснить, – холодно отрезал молодой англичанин.

«Вот что получается, когда я начинаю говорить то, что думаю», – мысленно отметил Дик.

Ему стало неловко: зачем было подначивать парня, зная, что абсурдность его рассказа проистекает оттого, что он сам плохо понимает, что говорит, и поэтому прикрывается выспренними словесами?

Дух карнавала все еще не иссяк в них, и они вместе с толпой ввалились в ресторан, где бармен-тунисец манипулировал освещением, создавая световые контрасты на фоне мелодичного лунного сияния, отражавшегося от катка за окном. В этом освещении та самая девушка показалась безжизненной и неинтересной, он отвернулся от нее и стал с удовольствием наблюдать, как в полумраке зала огоньки сигарет мерцали серебристо-зелеными вспышками, когда на них попадал красный луч, и как танцующую публику разреза́ла белая полоса, падавшая из открывавшейся время от времени входной двери.

– А теперь скажите мне, Франц, неужели вы думаете, что, просидев весь вечер в пивной, можно наутро явиться к пациентам и убедить их в том, что у вас надежная репутация? Не боитесь, что они сочтут вас просто пьянчугой?

– Я иду спать, – заявила Николь.

Дик проводил ее до двери лифта.

– Я бы пошел с тобой, но должен доказать Францу, что в клиницисты не гожусь.

Николь вошла в кабину.

– Бейби мыслит очень здраво, – сказала она задумчиво.

– Бейби…

Дверь резко захлопнулась, и под механический гул поползшего вверх лифта Дик мысленно закончил фразу: «Бейби обыкновенная расчетливая эгоистка».

Однако два дня спустя, провожая Франца в санях на вокзал, Дик признался, что склоняется к положительному решению.

– Мы начинаем ходить по кругу, – сказал он. – Жизнь, которую мы ведем, полна неизбежных стрессов, Николь с ними не справляется. И нашей летней пасторали на Ривьере, видимо, тоже приходит конец – на будущий год там уже будет модный курорт.

Они ехали мимо звонких зеленоватых катков, над которыми гремели венские вальсы, а на фоне бледно-голубого неба трепетали флаги множества расположенных в горах школ.

– Что ж, Франц, надеюсь, у нас все получится, – сказал Дик. – Ни с кем, кроме вас, я бы на это не решился.

Прощай, Гштад! Прощайте, разрумяненные лица, свежие холодные цветы, снежинки, кружащиеся в темноте. Прощай, Гштад, прощай!

XIV

Дику снился долгий сон о войне. Он проснулся в пять часов, подошел к окну и стал смотреть на Цугское озеро. Начало сна было торжественно мрачным: синие мундиры узкой колонной проходили через темную площадь, в глубине которой стоял оркестр, исполнявший марш из второго действия оперы Прокофьева «Любовь к трем апельсинам». Потом появились пожарные машины – символы бедствия, а за ними последовала кошмарная сцена бунта изувеченных солдат на перевязочном пункте. Дик включил лампу на тумбочке возле кровати и подробно записал свой сон, закончив полуироническим диагнозом: «Небоевая контузия».

Он сидел на краю кровати и ощущал пустоту вокруг, простиравшуюся за пределы комнаты и дома – во тьму за окном. В соседней спальне Николь что-то горестно пробормотала во сне, и Дику стало ее жалко: что бы ей ни снилось, было оно печальным. Для него время порой совсем замирало, а в иные годы мчалось, как на снятой рапидом кинопленке, для Николь же оно уплывало в прошлое по часам, неделям, месяцам, мерно отсчитывая дни рождения, каждый из которых добавлял горечи в осознание недолговечности ее красоты.

Полтора года, которые они прожили на Цугском озере, тоже стали для нее потерянным временем, даже о смене сезонов она судила лишь по тому, как менялся цвет лиц у дорожных рабочих: в мае они розовели, в июле становились коричневыми, к сентябрю загорали до черноты, а к весне снова белели. Из первого приступа болезни она вышла живой и полной новых надежд, она так многого ждала, но опереться оказалось не на что, кроме Дика; родив детей, она лишь со всей возможной нежностью притворялась, что любит их, а на самом деле воспринимала как взятых на воспитание сирот. Люди, которые ей нравились, в основном бунтари, будоражили ее, однако общение с ними было ей вредно – она искала в них жизненную силу, делавшую их независимыми, стойкими, способными к творчеству, но искала напрасно, ибо секрет их силы таился в детских борениях, о которых они и сами уже забыли. Их же привлекали в Николь прежде всего видимость гармонии и прелесть, являвшиеся оборотной стороной ее болезни. В сущности, она была одинока и держалась лишь за принадлежавшего ей Дика, который не хотел никому принадлежать.

Он много раз пытался освободить ее от своей власти, но безуспешно. Им бывало очень хорошо вместе, они провели много страстных ночей, перемежая любовь нежными разговорами, но, уходя от нее, погружаясь в себя, он неизменно оставлял ее ни с чем, и она лелеяла это Ничто, называя его разными именами, но зная, что оно – всего лишь надежда на его скорое возвращение.

Туго свернув подушку валиком, Дик подсунул ее под шею, как делают японцы, чтобы замедлить циркуляцию крови в голове, лег и на какое-то время снова заснул. Николь встала, когда он уже брился, и, расхаживая по дому, отдавала резкие отрывистые распоряжения детям и слугам. Ланье зашел в ванную посмотреть, как бреется отец. Живя рядом с психиатрической клиникой, он развил в себе чрезвычайное доверие к отцу и восхищение им, притом что к большинству других взрослых относился с преувеличенным безразличием; пациенты представлялись ему либо чудаками со множеством странностей, либо лишенными всякой жизненной искры сверхвоспитанными существами безо всякой индивидуальности. Он был красивым, подающим надежды мальчиком, и Дик уделял ему много времени; их отношения походили на отношения между благожелательным, но требовательным офицером и почтительным рядовым.

– Почему у тебя, когда ты бреешься, всегда остается немного мыльной пены на волосах? – спросил Ланье.

Осторожно разомкнув слипшиеся от мыла губы, Дик ответил:

– Сам никогда не мог этого понять, меня это тоже удивляет. Наверное, пена попадает на указательный палец, когда я подравниваю бачки, а вот как она потом оказывается у меня на макушке, понятия не имею.

– Завтра я прослежу все с начала до конца.

– Еще вопросы до завтрака имеются?

– Ну, это вряд ли можно назвать вопросом.

– Тем не менее я его тебе засчитываю.

Спустя полчаса Дик уже направлялся к административному корпусу. Теперь ему было тридцать восемь; он по-прежнему не носил бороды, однако в его облике появилось нечто более «докторское» по сравнению с тем, как он выглядел на Ривьере. Вот уже полтора года он жил и работал в клинике, которая по праву считалась одной из самых современно оснащенных в Европе. Так же как клиника Домлера, она представляла собой лечебное учреждение нового типа: никаких темных зловещих зданий, в которых сосредоточиваются все службы, – только небольшие, разбросанные по территории коттеджи, ненавязчиво объединенные в поселение, которое своей живописной красотой было в немалой степени обязано вкусу Дика и Николь. Ни один психиатр, оказавшись проездом в Цюрихе, не упускал возможности посетить его. Имейся здесь павильон для хранения гольфных клюшек, был бы ни дать ни взять загородный клуб. «Шиповник» и «Буки» – дома́ для тех больных, чье сознание померкло навечно, – были отгорожены от основных зданий маленькой рощицей, как закамуфлированные военные бастионы. За территорией клиники располагалось большое овощеводческое хозяйство, в котором трудились и некоторые пациенты. Под одной крышей были объединены три мастерские, предназначенные для трудотерапии. Оттуда доктор Дайвер и начал свой ежеутренний обход. Столярная мастерская, наполненная солнечным светом, благоухала запахом свежих опилок, напоминавшим об ушедшей эпохе дерева; здесь всегда работало пять-шесть мужчин, которые что-то сколачивали, строгали или пилили. Когда Дик вошел в мастерскую, они подняли головы и молча угрюмо посмотрели на него. Будучи и сам неплохим столяром, он спокойно и со знанием дела поговорил с каждым из них в отдельности о преимуществах того или иного инструмента. К столярной примыкала переплетная мастерская, отданная наиболее живым и подвижным пациентам, у которых, впрочем, далеко не всегда были лучшие шансы на выздоровление. В последнем помещении низали украшения из бисера, плели корзины и занимались чеканкой по меди. Выражение лиц здешних пациентов напоминало выражение лица человека, только что со вздохом облегчения отказавшегося от попыток решить неразрешимую проблему, но для них это означало лишь начало новой нескончаемой цепи умозаключений, не последовательных, как у нормального человека, а бегущих по замкнутому кругу: круг, еще круг, снова круг… И так без конца. Однако яркая пестрота материалов, с которыми они работали, в первый момент вызывала у стороннего наблюдателя иллюзию, будто здесь все хорошо и мирно, как в детском саду. Эти пациенты при появлении доктора Дайвера оживились. Большинству из них, особенно тем, кто успел пожить в открытом, внешнем мире, он нравился больше, чем доктор Грегоровиус. Было, правда, несколько и таких, кто считал, что он пренебрегает ими, или не так прост, как кажется, или что он позер. В сущности, их отношение к Дику не так уж отличалось от тех чувств, которые он вызывал вне профессии, только здесь они были какими-то перекошенными, искаженными.

Одна англичанка всегда заговаривала с ним на тему, которую считала исключительно своей прерогативой:

– У нас сегодня будет музыка?

– Не знаю, – ответил Дик. – Я не видел доктора Ладислау. А как вам понравилось вчерашнее выступление миссис Закс и мистера Лонгстрита?

– Так себе.

– А мне показалось, что они играли превосходно. Особенно Шопена.

– А по-моему, они играли весьма посредственно.

– Когда же и вы наконец осчастливите нас своим исполнением?

Она пожала плечами, польщенная вопросом, как всегда на протяжении уже нескольких лет:

– Как-нибудь непременно. Но играю я не ахти как.

Все знали, что она вообще не умеет играть; две ее сестры были блестящими музыкантшами, сама же она в юности, когда все они еще жили вместе, не осилила даже ноты.

Из мастерских Дик направился в «Шиповник» и «Буки». Внешне эти коттеджи выглядели так же приветливо, как остальные. Николь придумала декорации, призванные замаскировать необходимые решетки на окнах, запоры и неподъемную тяжесть мебели. Сам смысл задачи настолько пробудил в ней изобретательность и игру воображения, которых она в обычной жизни была лишена, что ни один несведущий посетитель никогда бы не догадался, что легкие изящные филигранные сетки на окнах в самом деле представляют собой несокрушимые оковы, что блестящая модная мебель из гнутых металлических трубок прочнее массивных произведений эдвардианской эпохи, что даже цветочные вазы надежно закреплены железными болтами и любое, казалось бы, случайное украшение и приспособление так же необходимо, как несущие балки в небоскребе. Под ее неутомимым присмотром каждое помещение приобрело максимальную и притом незаметную целесообразность. В ответ на похвалы она, отшучиваясь, называла себя слесарных дел мастером.

Тем, на чьих компасах полюса не поменялись местами, многое в этих домах казалось странным. В «Шиповнике», мужском отделении клиники, доктор Дайвер зачастую не без интереса беседовал со странным коротышкой-эксгибиционистом, который убедил себя в том, что, если ему удастся обнаженным пройти от площади Звезды до площади Согласия, он сможет решить многие проблемы, и Дик полагал, что, быть может, он не так уж и не прав.

Самая интересная его больная помещалась в главном корпусе. Эта тридцатилетняя женщина – американская художница, давно жившая в Париже, – находилась в клинике уже полгода. Предпосылки ее болезни были не вполне ясны. Ее кузен, приехав в Париж, неожиданно для себя обнаружил, что она явно не в себе, и после безуспешной попытки вылечить ее в одной из загородных наркологических больниц, где в основном имели дело с туристами, пристрастившимися к алкоголю и наркотикам, сумел доставить ее в Швейцарию. Тогда, по приезде, это была на редкость миловидная женщина, теперь она превратилась в сплошную ходячую болячку. Многочисленные анализы крови не помогли выявить причину заболевания, и ей был поставлен условный диагноз – нервная экзема. В последние два месяца все ее тело покрылось сплошным панцирем из струпьев, в который она была закована, как в «Железную деву»[60]. В пределах мира своих галлюцинаций мыслила она логично и даже с блеском.

Она числилась личной пациенткой Дика. Во время приступов перевозбуждения никто, кроме него, «не мог с ней справиться». Несколько недель назад, в одну из ее мучительных бессонных ночей, Францу удалось на несколько часов усыпить ее с помощью гипноза, чтобы дать хоть небольшую передышку, но это случилось только один раз. Дик не верил в лечение гипнозом и редко прибегал к этому методу, зная, что не всегда может вызвать в себе нужный настрой. Однажды он попытался загипнотизировать Николь, но она лишь пренебрежительно высмеяла его.

Больная из двадцатой палаты не могла видеть Дика, когда он вошел, – веки ее так распухли, что уже не поднимались. Но она ощутила его присутствие и заговорила сильным, отчетливым волнующим голосом:

– Когда же это наконец закончится? Неужели никогда?

– Потерпите еще немного. Доктор Ладислау говорит, что некоторые участки кожи уже очистились.

– Если бы я знала, за что мне такое наказание, я бы приняла его безропотно.

– Неразумно искать мистические объяснения, мы считаем это неврологическим феноменом. Вероятно, он связан с той функцией организма, которая заставляет человека краснеть. Вы легко краснели в детстве?

Ее лицо было обращено к потолку.

– Мне не за что было краснеть с тех самых пор, как у меня прорезались зубы мудрости.

– Неужели вы никогда не совершали никаких ошибок и за вами не водилось мелких грешков?

– Мне не в чем себя упрекнуть.

– Вы счастливый человек.

Женщина задумалась на минуту, потом сказала голосом, который из-под повязок на лице прозвучал будто из-под земли:

– Я разделила участь тех женщин моего времени, которые решились бросить вызов мужчинам и вступить с ними в битву.

– И к вашему великому удивлению оказалось, что эта битва ничем не отличается от других, – продолжил ее мысль Дик.

– Ничем. – Она помолчала. – Вы принимаете правила и либо одерживаете пиррову победу, либо оказываетесь изувеченной и уничтоженной – становитесь лишь призрачным эхом, которое отражается от давно разрушенной стены.

– Вы не изувечены и не уничтожены, – возразил Дик. – Уверены ли вы, что эта битва вообще была?

– Посмотрите на меня! – гневно воскликнула она.

– Вы много страдали, но иные женщины страдают, и не пытаясь вообразить себя мужчинами. – Беседа превращалась в спор, и Дик отступил. – В любом случае не следует единичную неудачу принимать за окончательное поражение.

Она усмехнулась:

– Красивые слова! – Фраза, прорвавшаяся сквозь коросту боли, устыдила Дика.

– Нам бы хотелось понять истинную причину того, что привело вас сюда, – начал было он, но она его перебила:

– Мое пребывание здесь – символ. Я думала, может, вы докопаетесь, символ – чего.

– Вы больны, – машинально ответил он.

– Тогда чем же было то, что я почти нашла?

– Еще более тяжелой болезнью.

– И все?

– И все. – Его передернуло от отвращения к собственной лжи, но в данный момент, здесь, необъятность темы можно было спрессовать только в ложь. – За этими пределами – лишь сумятица и хаос. Не стану докучать вам лекциями, мы слишком хорошо понимаем, как мучительны ваши физические страдания. Но только через преодоление повседневных проблем, какими бы мелкими и скучными они ни казались, вы сумеете снова поставить все на свои места. А уж после этого… возможно, вы снова будете в состоянии исследовать…

Он замолчал, не желая произнести вслух неотвратимое окончание фразы: «…границы сознания». Эти границы, которые всегда стремится исследовать художник, отныне и навсегда для нее запретны. Слишком тонка и неустойчива ее душевная организация, такая бывает у особей, рожденных в результате инцеста… Быть может, в конце концов ей удастся найти прибежище в какой-нибудь спокойной разновидности мистицизма. Исследование, освоение границ – это для тех, в ком течет хоть толика крестьянской крови, для людей с мощными бедрами и крепкими лодыжками, способных и наказание плоти и духа сжевать и проглотить, как они глотают хлеб и соль. Он едва удержался, чтобы не сказать: «…Нет, это не для вас. Для вас такая игра слишком жестока».

Но даже благоговея перед величием ее страданий, он испытывал неудержимое, почти сексуальное влечение к ней. Ему хотелось обнять и утешить ее так же, как он столько раз обнимал и утешал Николь, даже ее болезненные заблуждения вызывали в нем нежность, поскольку были от нее неотделимы – как этот оранжевый свет, пробивающийся сквозь опущенные жалюзи, очертания ее фигуры на кровати, напоминающие саркофаг, белое пятно на месте лица, голос, обшаривающий пустоту ее болезни и натыкающийся лишь на холодные абстракции.

Когда он встал, у нее лавиной хлынули слезы, вмиг промочившие бинты.

– Это мне за что-то, – прошептала она. – И к чему-то это должно привести.

Он задержался и, поцеловав ее в лоб, сказал:

– Все мы должны стараться быть благоразумными.

Выйдя из палаты, Дик послал туда вместо себя сиделку. Нужно было навестить других больных, в частности пятнадцатилетнюю девочку, воспитанную в убеждении, что детство дано человеку только для того, чтобы веселиться и развлекаться. Этот визит был вызван тем, что она накануне обкромсала себе волосы маникюрными ножницами. Случай был, в сущности, безнадежным: наследственный невроз, усугубленный отсутствием прочных семейных устоев. Ее отец, человек нормальный и сознательный, старался защитить свое невротическое потомство от всех жизненных невзгод, но добился лишь того, что дети его оказались совершенно беззащитны перед лицом неожиданностей, коими изобилует жизнь. Что он мог сказать девочке, кроме: «Хелен, когда ты не знаешь, как поступить, поговори с медсестрой, ты должна научиться прислушиваться к советам. Пообещай, что так и будешь делать»?

Но чего стоят обещания, если голова не в порядке?

Заглянул он и к щуплому беженцу с Кавказа, плотно упакованному в нечто вроде гамака, который периодически погружали в теплую лечебную ванну, и к трем дочерям португальского генерала, которые почти незаметно, но верно соскальзывали в полупаралич. В следующей палате он заверил пережившего нервный срыв психиатра, что его состояние постепенно улучшается и уже значительно улучшилось; тот отчаянно вглядывался в лицо Дика, стараясь найти в нем подтверждение правдивости этих слов, потому что в реальном мире держался только благодаря подобным ободряющим заверениям, подкреплявшимся или не подкреплявшимся интонациями доктора Дайвера.

После этого Дик уволил нерадивого санитара, а там подошло и время ленча.

XV

Часть работы, состоявшая в трапезах с пациентами, всегда была Дику в тягость. Собиравшееся за столом сообщество, куда, разумеется, не входили обитатели «Шиповника» и «Буков», на первый взгляд могло показаться вполне обычным, но над ним постоянно нависал невидимый гнет уныния. Врачи старались поддерживать общий разговор, но большинство пациентов, то ли изнуренные утренними трудами, то ли подавленные необходимостью пребывать на людях, ели молча, уставившись в свои тарелки.

После ленча Дик вернулся к себе на виллу. Николь сидела в гостиной, выражение лица у нее было странным.

– Прочти это, – сказала она, протянув Дику какое-то письмо.

Он развернул листок. Письмо было от женщины, которая незадолго до того выписалась из клиники, несмотря на возражения консилиума. Она недвусмысленно обвиняла Дика в совращении ее дочери, которая ухаживала за матерью в острый период ее болезни, и выражала уверенность, что миссис Дайвер должна знать, «что представляет собой на самом деле» ее муж.

Дик еще раз перечитал письмо, написанное по-английски. Несмотря на логику и четкость изложения, в нем несомненно угадывалось маниакальное состояние автора. Дочь этой женщины, маленькую кокетливую брюнетку, он действительно, по ее просьбе, однажды взял с собой, когда ехал в Цюрих по делам, а вечером снова доставил в клинику. На прощание он бездумно, просто из любезности поцеловал ее. Позднее она пыталась завязать с ним отношения, однако его она ничуть не интересовала, и вскоре после этого – а скорее всего вследствие этого – девушка, возненавидев его, забрала мать из клиники.

– Это письмо больного человека, – сказал Дик. – У меня с этой девушкой решительно ничего не было. Она мне даже не нравилась.

– Да, я старалась себя в этом убедить, – ответила Николь.

– Надеюсь, ты не веришь в то, что здесь написано?

– Я безвылазно сижу тут одна…

Он опустился на диван рядом с ней и укоризненно сказал:

– Но это же абсурд. Это письмо психически нездорового человека.

– Я тоже была психически нездорова.

Он встал и уже более решительным и твердым голосом произнес:

– Николь, давай не будем обсуждать этот бред. Иди собирай детей, нам пора ехать.

Дик вел машину вдоль берега озера по дороге, огибавшей невысокие утесы и обсаженной вечнозелеными деревьями, которые, смыкаясь кронами, образовывали сплошной тоннель над головой; солнечные блики и брызги воды, пробиваясь сквозь ветви, обстреливали ветровое стекло. Машина принадлежала Дику, это был «Рено»-карлик с открытым верхом, в котором все пассажиры казались великанами, не считая, разумеется, детей, сидевших на заднем сиденье по обе стороны от мадемуазель, возвышавшейся между ними, словно корабельная мачта. Каждый километр дороги они знали как свои пять пальцев: вот сейчас повеет запахом сосновой хвои, а сейчас – черным дымом из печной трубы. Стоявшее высоко над головой солнце с забавной мордочкой, вырисовывавшейся на его диске, нещадно палило покрытые соломенными шляпками детские головы.

Николь молчала; Дику было весьма неуютно под ее прямым тяжелым взглядом. Рядом с ней он нередко чувствовал себя так, словно он один, а порой она утомляла его глубоко личными откровениями, которые приберегала исключительно для него: «Я ощущаю себя точно я это, я ощущаю себя точно я то…» Но сегодня он предпочел бы, чтобы она тараторила без умолку и дала ему заглянуть в ее мысли. Опасней всего было, когда она уходила в себя и захлопывала за собой дверь.

В Цуге мадемуазель вышла из машины и покинула их, а Дайверы направились дальше. Неподалеку от Агирской ярмарки они уткнулись в целое стадо мамонтоподобных паровых катков, которым пришлось уступить им дорогу. Дик припарковал машину и, поскольку Николь продолжала, не двигаясь с места, смотреть на него, сказал:

– Выходи, дорогая.

Ее губы вдруг искривились в жутковатой улыбке, и у него в животе образовался ледяной комок, но, сделав вид, что ничего не заметил, он повторил:

– Выходи, дорогая, а то дети не могут вылезти с заднего сиденья.

– О, я выйду, – ответила она, видимо, вырвав эти слова из какого-то сюжета, который прокручивала внутри так стремительно, что он не мог за ним уследить. – Об этом можешь не беспокоиться. Я выйду!..

– Ну вот и хорошо, выходи.

Она шла рядом, но отвернувшись от него, и та же отстраненно-ироническая улыбка по-прежнему блуждала на ее лице. Только после того, как Ланье несколько раз обратился к ней, она зацепилась взглядом за кукольное представление Панча и Джуди и, остановившись, попыталась сосредоточиться.

Дик старался сообразить, что делать. Двойственность его отношения к ней – как мужа и как психиатра – все больше парализовывала его волю. Несколько раз за минувшие шесть лет она заставляла его отступить от избранной тактики, вызывая обезоруживающее чувство жалости или сбивая с толку лавиной рассуждений, хитроумных, фантастических и бессвязных, так что лишь после того, как все оказывалось позади и напряжение отпускало его, он сознавал, что ей удалось взять над ним верх и увести от решения, которое было бы наиболее правильным.

Когда затеянная Топси дискуссия о том, был ли сегодняшний Панч тем же Панчем, которого они видели в прошлом году в Канне, благополучно разрешилась, семейство продолжило прогулку между ярмарочными павильонами под открытым небом. Женские капоры, покачивавшиеся над бархатными безрукавками, яркие пышные юбки по моде разных кантонов, казалось, меркли на фоне пронзительно синих и оранжевых повозок и торговых киосков. Откуда-то доносились звон колокольчика и выкрики зазывал, собиравших публику на какое-то фривольное представление.

Николь бросилась бежать неожиданно, настолько неожиданно, что Дик на миг потерял ее из виду. Но в следующий момент увидел далеко впереди ее желтое платье, словно бы ввинчивавшееся в толпу, – охряная нить, стежками прошивавшая грань между реальностью и запредельностью. Он помчался за ней. Она убегала тайком; тайком, не окликая, он ее и преследовал. В наполненном резкими звуками полуденном зное, охваченный ужасом при виде этого безумного бегства, Дик даже забыл о детях, но, опомнившись, развернулся, подбежал к ним и, схватив за руки, заметался, перескакивая взглядом от одного киоска к другому.

– Madame, – крикнул он наконец молодой женщине у лотерейного барабана. – Est-que je peux laisser ces petits avec vous deux minutes? C’est très urgent… Je vous donnerai dix francs![61]

– Mais oui[62].

Он втолкнул детей в лотерейную палатку.

– Alors restez avec cette gentile dame! – крикнул он им.

– Oui, Dick[63].

Он снова ринулся в погоню, однако Николь уже нигде не было; хотел обогнуть карусель, но понял, что бежит по кругу, заметив, что одна и та же лошадка все время остается рядом; начал было расталкивать плечом толпу, чтобы пробиться в буфет, но, краем глаза увидев палатку прорицательницы, вспомнил о пристрастии Николь к предсказаниям, метнулся туда, рванул край полога, заглянул внутрь и услышал низкий грудной голос, произносивший нараспев:

– La septième fille d’une septième fille nèe sur les rives du Nil… Entrez, monsieur…[64]

Развернувшись, Дик бросился к озеру, туда, где заканчивались аттракционы и лишь чертово колесо медленно вращалось на фоне неба. Там он ее и нашел.

Она сидела одна в кабинке, находившейся в тот момент в высшей точке; по мере того как кабинка спускалась ниже, до него стал доноситься ее истерический смех. Он отпрянул назад, в толпу, которая уже обратила внимание на истерику Николь, колесо пошло на очередной круг.

– Regardez-moi ça!

– Regardex donc cette Anglaise![65]

Колесо снова поползло вниз. На этот раз движение и сопровождавшая его музыка стали замедляться, кабинку, в которой сидела Николь, окружили с десяток людей, на ее бессмысленный смех они невольно отвечали такими же бессмысленными улыбками. Но, увидев Дика, Николь сразу же перестала смеяться и, выбравшись из кабинки, попыталась улизнуть от него. Он поймал ее за руку и, не отпуская, потащил за собой.

– Почему ты позволила себе так распуститься?

– Ты прекрасно знаешь почему.

– Нет, не знаю.

– Не притворяйся… отпусти меня… это оскорбительно. Думаешь, я не видела, как эта девица смотрела на тебя… та, черненькая? Господи, это же смехотворно… она ребенок, ей не больше пятнадцати. Думаешь, я ничего не видела?

– Давай-ка присядем на минуту, тебе надо успокоиться.

Они сели за столик; ее взгляд был преисполнен подозрительности, руками она все время словно бы отгоняла что-то, что мешало ей смотреть.

– Я хочу выпить. Закажи мне коньяку.

– Коньяку тебе нельзя. Можешь выпить кружку пива.

– Почему это мне нельзя коньяку?

– Это мы обсуждать не будем. Послушай меня: вся эта история с девушкой – следствие маниакального бреда. Тебе понятен смысл этого медицинского термина?

– Ты всегда говоришь, что это маниакальный бред, когда я вижу то, что ты хочешь от меня утаить.

Он испытывал смутное чувство вины, так бывает в кошмарном сне, где тебя обвиняют в преступлении, которое ты, судя по всему, действительно совершил; пробудившись, ты понимаешь, что никакого преступления не было, но остается неприятный осадок. Он отвел глаза.

– Я оставил детей с цыганкой в лотерейной палатке. Их нужно забрать.

– Кем ты себя возомнил? – надменно спросила она. – Свенгали?[66]

Еще четверть часа назад они были семьей. Теперь, вынужденно подталкивая Николь к выходу, Дик представлял их всех – детей и взрослых – жертвами пагубной случайности.

– Мы возвращаемся домой.

– Домой?! – взревела она таким диким голосом, что, завибрировав на верхней ноте, он сорвался на фальцет. – Чтобы сидеть там взаперти и думать о том, что все мы – гниющие останки, и в каждом ящике находить прах собственных детей? Какая мерзость!

Почти с облегчением он увидел, что этот взрыв принес ей освобождение; она тоже каким-то подкожным чутьем уловила спад его напряжения, ее лицо сделалось мягче, и она взмолилась:

– Помоги мне! Помоги же мне, Дик!

Его пронзило мучительной болью. Как горько, что столь прекрасную башню так и не удалось установить, ее можно лишь поддерживать в вертикальном состоянии, и главной опорой служит он сам. В какой-то мере это было правильно: мужчина для того и создан, чтобы быть опорой и господствующей идеей, несущей балкой и логарифмом, но Дик и Николь каким-то образом стали едины и равны, они не были противоположны и не дополняли друг друга; Николь словно бы тоже стала Диком, она пронизала его до мозга костей. Он не мог наблюдать за приступами, демонстрировавшими распад ее личности, не участвуя в них. Его профессиональная интуиция принимала форму нежности и сострадания, и противопоставить этому он мог лишь общепринятые современные методы лечения. Чтобы позаботиться о Николь нынче ночью, предстояло вызвать специально обученную сиделку из Цюриха.

– Ты ведь можешь мне помочь.

От ее по-детски трогательных заклинаний у него защемило сердце.

– Ты ведь помогал мне прежде, сможешь и теперь.

– Я могу сделать только то, что делал всегда.

– Но кто-то должен мне помочь.

– Наверное. Но лучше всего ты можешь помочь себе сама. Пойдем за детьми.

Киосков с белыми лотерейными барабанами оказалось множество. Дик даже забеспокоился поначалу, когда, заглянув в два-три из них, встретил полное непонимание. Николь держалась поодаль, ревниво глядя на его метания, сейчас дети ей были не нужны, она отвергала их как часть того прозрачно-ясного мира, который был чужд хаотическому состоянию ее души. Наконец Дик нашел Ланье и Топси в окружении женщин, с восхищением разглядывавших их, словно диковинные товары в витрине, и крестьянских ребятишек, глазевших на них с откровенным любопытством.

– Merci, monsieur, ah, monsicur est trop généreux. C’éatait un plaisir. M’sieur, madame. Au revoir, mes petits[67].

Они тронулись в обратный путь, ошпаренные бедой; машину как будто придавливало к земле грузом их взаимных опасений и душевных страданий; на детских лицах застыла недовольная гримаска. Все вокруг окрасилось в непривычный ужасающе мрачный цвет горя. Где-то на подъезде к Цугу Николь, сделав судорожное усилие над собой, повторила когда-то уже высказанное наблюдение, что матово-желтый домик в глубине от дороги выглядит как картина, на которой еще не высохла краска, но это было не более чем попыткой ухватиться за слишком быстро разматывавшуюся веревку.

Дик попытался расслабиться – дома предстояла борьба, и скорее всего ему придется долго сидеть подле жены, восстанавливая целостность ее внутреннего мира. Недаром слово «шизофрения» означает раздвоение личности – Николь попеременно была то человеком, которому ничего не нужно объяснять, то человеком, которому ничего объяснить невозможно. С ней следовало быть наступательно и непоколебимо настойчивым и всегда держать свободной дорогу к реальности, блокируя все ответвления в сторону. Но больной мозг изобретателен и хитер, он словно вода, которая всегда ищет возможность просочиться, а нет – так перельется через край. Чтобы справиться с ним, требуются объединенные усилия многих людей. Однако Дик чувствовал: на этот раз Николь должна сама победить свой недуг; он хотел дождаться, чтобы она вспомнила свои предыдущие срывы и ужаснулась тем методам, коими их врачевали. А пока он устало думал о том, что придется вернуться к режиму, который он ослабил годом раньше.

Желая сократить путь до клиники, он свернул на дорогу, идущую вверх по склону, и нажал на акселератор, чтобы на скорости преодолеть ровный крутой подъем, и тут Николь, закричав ему прямо в ухо, в порыве безумия схватилась за руль, машину резко бросило влево, потом вправо, потом она опасно накренилась, продолжая ехать на двух колесах; Дик успел крепко прижать руку Николь и выровнял машину, но, вильнув еще раз, та вылетела с дороги, врезаясь в кусты, съехала по склону и, ткнувшись в дерево, остановилась под углом в девяносто градусов.

Дети визжали, Николь – тоже визгливым голосом – ругалась и норовила дотянуться ногтями до лица Дика. Его беспокоило одно – насколько устойчиво положение машины. Он отвел руку Николь, быстро выбрался наружу, вытащил детей и только после этого, оценив ситуацию, убедился, что машина стоит прочно. Прежде чем предпринять дальнейшие шаги, он постоял с минуту, стараясь унять дрожь и восстановить дыхание.

– Ах ты!.. – вырвалось у него.

А она хохотала – хохотала истерично, бесстыдно, не испытывая ни малейшего раскаяния и страха. Стороннему наблюдателю и в голову бы не пришло, что это она спровоцировала инцидент; она смеялась, как ребенок, удачно избежавший наказания за незначительную провинность.

– А, испугался! – подначивала она его. – Жить-то хочешь!

Николь говорила с такой торжествующей напористостью, что еще не оправившийся от шока Дик даже усомнился: не за себя ли он и впрямь испугался, но, увидев, как дети в страхе переводят взгляд с отца на мать, испытал отчаянное желание размозжить эту ухмыляющуюся маску, превратить ее в бесформенную массу.

Прямо над ними, в полукилометре, если ехать по извилистой дороге, и всего ярдах в ста, если карабкаться напрямую, находилась гостиница, сквозь деревья просвечивало ее правое крыло.

– Возьми Топси за руку, – сказал Дик сыну, – вот так, очень крепко, и взбирайтесь вверх – вон по той тропинке, видишь? Когда дойдете до гостиницы, скажи: «La voiture Divare est cassèe»[68]. Пусть кто-нибудь прямо сейчас спустится сюда.

Ланье, не совсем понимая, что произошло, но догадываясь, что случилось нечто страшное и необычное, спросил:

– А ты что будешь делать, Дик?

– Мы останемся здесь, возле машины.

Не взглянув на мать, дети начали карабкаться по склону.

– Будьте осторожны, переходя дорогу! Сначала посмотрите в обе стороны! – крикнул им вслед Дик.

Оставшись одни, они с Николь посмотрели друг на друга в упор, их взгляды сверкнули, как будто свет одновременно вспыхнул в расположенных друг против друга окнах. Затем Николь вынула из сумочки пудреницу, открыла ее, посмотрела в зеркальце и пригладила волосы на висках. Дик неотрывно следил за детьми, пока они не исчезли за соснами на полпути к гостинице, после чего обошел машину, оценивая ущерб и соображая, как вытащить ее обратно на дорогу. По оставленным на грунте следам покрышек можно было проследить, как мотало автомобиль на протяжении сотни футов. Не гнев, а острое чувство отвращения владело Диком.

Через несколько минут прибежал хозяин гостиницы.

– Господи! – воскликнул он. – Как это случилось? Вы ехали слишком быстро? Считайте, что вам повезло! Если бы не это дерево, вы бы свалились вниз!

Присутствие Эмиля, в широком черном фартуке, с бисеринками пота в складках лица, вернуло Дику самообладание, он сухо протянул руку Николь, чтобы помочь ей выйти из машины, но она уже выбиралась сама; ступив на землю, потеряла равновесие, упала на колени, но тут же встала и дерзко уставилась на мужчин, пытавшихся сдвинуть машину с места.

Даже такой взгляд Дик счел благоприятным знаком и сказал:

– Николь, иди к детям и жди меня вместе с ними.

Только после ее ухода он вспомнил, что она просила у него коньяку и что в гостинице ей не составит труда добыть желаемое, поэтому сказал Эмилю, что о машине не стоит беспокоиться – какой-нибудь водитель на большом автомобиле позднее отбуксирует ее наверх, и они поспешили в гостиницу.

XVI

– Я хочу уехать, – сказал он Францу. – На сколько можно – хотя бы на месяц.

– Почему бы и нет, Дик? Мы ведь с самого начала так и договаривались – вы сами настояли на том, чтобы остаться. Если вы с Николь…

– Нет, я не хочу ехать с Николь. Мне нужно побыть одному. Это последнее происшествие совершенно выбило меня из колеи. Если мне удается поспать хоть два часа в сутки, я считаю это одним из чудес Цвингли.

– Вы хотите взять передышку.

– Правильнее было бы сказать – «устраниться». Послушайте, если я уеду в Берлин на конгресс психиатров, вы справитесь здесь без меня? Вот уже три месяца, как с ней все в порядке, и она прекрасно ладит с приставленной к ней медсестрой. Господи, Франц, вы – единственный человек в мире, к которому я могу обратиться с подобной просьбой.

Франц что-то пробормотал себе под нос, размышляя, может ли он поклясться, что всегда будет думать об интересах своего партнера.

Неделю спустя Дик приехал в цюрихский аэропорт и сел в большой пассажирский самолет, вылетавший в Мюнхен. Только когда лайнер взмыл в небесную синь и, гудя моторами, лег на курс, он по-настоящему осознал, насколько велика его усталость. Здесь, посреди необъятной безмятежности неба, он отрешился от всего, предоставив болезни больным, звуки – двигателям, а направление движения – пилоту. Он намеревался посетить в лучшем случае одно заседание конгресса – все, что там будет, он прекрасно представлял заранее: Блейлер и престарелый Форель представят доклады, которые он с гораздо большей пользой проштудирует потом дома, затем выступит американец, который лечит dementia praecox удалением зубов и прижиганием миндалин, его выслушают с полуироничной почтительностью лишь потому, что Америка – страна исключительно богатая и могущественная. Будут там и другие американцы: рыжий Шварц с лицом святого и безграничным терпением, позволяющим ему планомерно завоевывать оба Света, Старый и Новый, а также десятки платных экспертов-психиатров с подленькими физиономиями, которые приезжают на подобные мероприятия отчасти для повышения собственного престижа, что помогает им отхватывать лакомые кусочки криминальной судебной практики, отчасти – чтобы совершенствоваться в новациях изощренной терминологии, которую они охотно вплетают в свой профессиональный лексикон для пущего смешения всех ценностей. Приедут, конечно, циничные латиняне и кто-нибудь из сподвижников Фрейда из Вены. Особняком будет стоять среди них великий Юнг, деликатный, но сверхэнергичный, одинаково свободно чувствующий себя и в дебрях антропологии, и в лечении подростковых неврозов. Сначала свой вклад в работу конгресса – церемонно, как в Ротари-клубе, – представят американцы, затем дорогу себе пробьет более сплоченный и темпераментный отряд европейцев, а в заключение американцы разыграют свою козырную карту – объявят о гигантских пожертвованиях и стипендиях, об открытии крупных новых клиник и институтов, и перед лицом таких цифр европейцы стушуются и смиренно отступят. Но он этого не увидит, поскольку присутствовать там не собирается.

Они облетали Форарльбергские Альпы, и Дик залюбовался пасторальным пейзажем внизу. В поле зрения постоянно находилось четыре-пять деревень: дома, сгрудившиеся вокруг церкви. Когда глядишь на землю с высоты, кажется, что там все просто, как в игре с куклами или оловянными солдатиками, пусть эти игры иногда бывают и жестокими. Так смотрят на мир государственные деятели, полководцы и все, кто уже отошел от дел. Но в любом случае для Дика это был хороший способ отвлечься.

Англичанин, сидевший через проход от него, попытался завязать разговор, но в последнее время Дик питал антипатию к англичанам. Англия представлялась ему похожей на богача, который после буйной оргии ищет отдельный подход к каждому из домочадцев, стараясь помириться с ними, хотя для всех очевидно: это всего лишь попытка вернуть себе самоуважение, чтобы восстановить прежнюю власть над ними.

Перед взлетом, в аэропорту, Дик скупил все имевшиеся в киосках журналы – «Сенчури», «Моушен пикчерз», французский «Иллюстрасьон», немецкий «Флигенде блёттер», – но было куда интересней мысленно спускаться в эти деревни и здороваться за руку с сельскими персонажами. Он воображал себя сидящим в здешней деревенской церкви, как когда-то сиживал в отцовской церкви в Буффало среди накрахмаленных воскресных нарядов, попахивавших плесенью. Он внимал ближневосточной мудрости, был распят на кресте и погребен на погосте той неунывающей церкви и снова, как когда-то, под взглядом девочки с задней скамьи испытывал мучительные колебания: положить пять или десять центов на тарелку для пожертвований.

Англичанин, вдруг сменив тему, попросил у него журналы почитать, и Дик, довольный, что спутник отстанет от него на время, предался размышлениям о предстоящем путешествии. В своей куртке из длинноволокнистой австралийской шерсти, словно волк в овечьей шкуре, он принялся воображать мир удовольствий: непорочную синеву Средиземного моря, спекшуюся от зноя, благоухающую древнюю землю под оливковыми деревьями, крестьяночку из-под Савоны с ярким румянцем, контрастирующим на ее лице с зеленоватой тенью от листвы, как контрастируют краски на картинках в католическом молитвеннике. Он возьмет ее на руки и умыкнет через границу…

…но тут он бросал ее – нужно было спешить дальше, к Греческим островам, к мутным водам неведомых гаваней, к девушке, затерявшейся на берегу, к луне из популярных песенок. В дальнем уголке памяти у Дика хранилось множество безвкусных мальчишеских сувениров. Но и посреди захламленного магазина дешевых безделушек он умудрялся поддерживать ровное жгучее пламя интеллекта.

XVII

Томми Барбан был предводителем, Томми был героем… Дик столкнулся с ним на Мариенплац в Мюнхене, в одном из тех кафе, где мелкие игроки мечут кости на гобеленовых ковриках, а в воздухе стоит гул и треск от политических споров и шлепанья игральных карт.

За одним из столиков Томми хохотал своим воинственным смехом: «Ум-ба-ха-ха! Ум-ба-ха-ха!» Как правило, пил он мало; его коньком была отчаянная храбрость, и приятели его немного побаивались. Незадолго до того некий варшавский хирург удалил ему восьмую часть черепа, под только начавшими отрастать волосами еще виднелись швы, и любой слабак из посетителей этого кафе мог при желании убить его одним хлопком свернутой в жгут салфетки.

– …это князь Челищев, – представил Томми потрепанного седовласого русского лет пятидесяти, – а это мистер Маккиббен… и мистер Хэннан…

Последний был кругленьким толстеньким живчиком с черными волосами и такими же черными глазами, он немедленно вступил в беседу с Диком – судя по всему, ему доставляло удовольствие исполнять роль затейника-балагура:

– Прежде чем мы пожмем друг другу руки, должен вас спросить: что за шуры-муры у вас с моей тетушкой?

– Простите, я…

– Э нет, вы меня слышали. И что вы вообще делаете здесь, в Мюнхене?

– Ум-ба-ха-ха! – расхохотался Томми.

– У вас что, нет собственных тетушек? Почему бы вам не дурачить их?

Дик улыбнулся, а Хэннан сменил направление атаки:

– Все, хватит о тетушках. Откуда мне знать, что вы не придумали всю эту историю? Вы тут человек совершенно новый, и получаса не прошло, как мы познакомились, а вы уже сочинили бог весть какую небылицу про своих теток. А вдруг у вас что-то тайное на уме?

Томми снова расхохотался, а затем сказал добродушно, но твердо:

– Ну, хватит, Карли. Садитесь, Дик, расскажите – как вы? Как Николь?

Никому из этих людей он особо не симпатизировал и ни на кого из них особо не обращал внимания – он просто отдыхал перед грядущими битвами, как первоклассный спортсмен, играющий во второй линии обороны, в сущности, отдыхает большую часть времени, между тем как спортсмен калибром помельче лишь притворяется отдыхающим, а на самом деле пребывает в постоянном саморазрушительном напряжении.

Хэннан, окончательно так и не угомонившийся, сел за стоявшее рядом пианино и, время от времени обиженно оглядываясь на Дика, под аккомпанемент отрывочных аккордов стал бормотать: «Ваши тетки… ваши тетки», а потом пропел по нисходящей гамме: «И не тетки я сказал, а плетки».

– Ну, так как вы? – повторил свой вопрос Томми. – Выглядите вы не таким… – он запнулся, подыскивая слово, – не таким беспечным, как прежде, не таким… щеголеватым, я бы сказал.

Замечание, как показалось Дику, таило намек на то, что его жизненные силы иссякают, это вызвало раздражение, и он чуть было не ответил язвительным комментарием по поводу экстравагантных костюмов Томми и князя Челищева, претенциозный крой и расцветка которых были достойны воскресных фланёров с Бил-стрит, но объяснение неожиданно последовало само собой.

– Вижу, вас заинтересовали наши одеяния, – сказал князь. – Дело в том, что мы только что из России…

– А костюмы нам сшил в Польше придворный портной, – подхватил Томми. – Нет, правда – личный портной самого Пилсудского.

– Вы что же, совершали турне? – поинтересовался Дик.

Его собеседники рассмеялись, и князь довольно чувствительно хлопнул Томми по спине.

– О да, мы совершали турне. Именно так – турне. Большое турне по всем Россиям. Со всеми подобающими почестями.

Дик ждал объяснения. Оно последовало от мистера Маккиббена и состояло из двух слов:

– Они бежали.

– Вы сидели в русской тюрьме?

– В тюрьме был я, – глядя на Дика пустыми желтыми глазами, ответил князь Челищев. – Но я в ней не сидел, а скрывался.

– Побег был связан с трудностями?

– Да, с определенными. Пришлось оставить на границе трех мертвых красногвардейцев. Томми застрелил двоих… – Он показал два пальца на французский манер. – Я – одного.

– Вот этого я все же так и не понял, – вмешался мистер Маккиббен. – Почему они не хотели выпускать вас из страны?

Хэннан, крутанувшись на рояльном стуле и подмигнув всем троим, сказал:

– Мак думает, что марксист – это тот, кто окончил школу Святого Марка.

Это была история побега в лучших традициях приключенческого жанра: аристократ, в течение девяти лет прячущийся у бывшего верного слуги и работающий в государственной пекарне; его восемнадцатилетняя дочь, живущая в Париже, ее знакомство с Томми Барбаном… Слушая, Дик подумал, что этот ссохшийся реликт прошлого, словно бы сделанный из папье-маше, едва ли стоил трех молодых жизней. Кто-то спросил, не было ли Томми и Челищеву страшно.

– Только когда бывало холодно, – ответил Томми. – Мне всегда страшно, когда я мерзну. Во время войны в холодную погоду было страшно.

Маккиббен встал.

– Я должен идти. Завтра утром мы с женой и детьми едем на машине в Инсбрук… И с гувернанткой, – добавил он.

– Я тоже завтра туда еду, – сказал Дик.

– В самом деле? – воскликнул Маккиббен. – Почему бы вам не поехать вместе с нами? У нас большой «Паккард», и в нем будут только моя жена, дети и я сам… и гувернантка.

– К сожалению, я не…

– Конечно, она не совсем гувернантка, – жалобно глядя на Дика и не обращая внимания на его слова, сказал Маккиббен. – Кстати, моя жена знакома с вашей свояченицей Бейби Уоррен.

Но Дик не собирался бросаться в омут головой.

– Я договорился с двумя знакомыми ехать вместе.

– О! – Маккиббен сник. – Что ж, тогда позвольте откланяться. – Он отвязал двух чистокровных жесткошерстных терьеров от соседнего столика и собрался уходить; Дик представил себе битком набитый «Паккард», который, пыхтя, движется к Инсбруку: Маккиббены, их чада, багаж, два тявкающих терьера… и гувернантка.

– В газетах пишут, что имя его убийцы уже установлено, – услышал он голос Томми. – Но родственники не хотят разглашать его, поскольку это случилось в подпольном кабаке. Что вы об этом думаете?

– Семье это чести не сделает.

Хэннан громко ударил по клавишам, чтобы привлечь к себе внимание.

– Я и ранние его опусы не считал выдающимися, – сказал он. – Даже если оставить в стороне европейцев, найдется не меньше дюжины американцев, которые ничем не уступят Норту.

Только тут Дик понял, что речь идет об Эйбе Норте.

– Однако ж разница состоит в том, что Эйб был первым, – возразил Томми.

– Не согласен, – упорствовал Хэннан. – Своей репутацией превосходного музыканта он обязан друзьям: надо же им было чем-то оправдывать его беспробудное пьянство…

– О чем это вы? Что случилось с Эйбом Нортом? У него неприятности?

– А вы не читали сегодня утром «Геральд»?

– Нет.

– Эйб мертв. Его забили до полусмерти в каком-то нелегальном нью-йоркском кабаке. Он еле дополз до своего Рэкет-клуба и там скончался…

– Эйб Норт?!

– Ну да, там пишут, что он…

– Эйб Норт?! – Дик встал. – Вы уверены, что он умер?

Хэннан повернулся к Маккиббену:

– Он дополз вовсе не до Рэкет-клуба, а до Гарвардского. Я точно знаю, что в Рэкет-клубе он не состоял.

– Так в газете написано, – не сдавался Маккиббен.

– Значит, в газете ошибка. Я-то точно знаю.

«Забили до полусмерти в каком-то кабаке».

– Я знаком почти со всеми членами Рэкет-клуба, – не унимался Хэннан. – Это должен быть Гарвардский клуб.

Дик вышел из-за стола, Томми тоже. Князь Челищев, очнувшись от каких-то смутных раздумий ни о чем – быть может, он взвешивал свои шансы выбраться из России, эти размышления одолевали его так долго, что, вероятно, он и по сию пору не мог от них избавиться, – последовал за ними.

«Эйба Норта забили до смерти».

Дик почти не помнил, как они дошли до отеля. По дороге Томми говорил:

– Мы ждем лишь, когда портной закончит наши костюмы, чтобы можно было отправиться в Париж. Я собираюсь заняться маклерством, а в таком виде меня на биржу не пустят. В вашей стране теперь все делают миллионы. А вы в самом деле завтра уезжаете? Нам даже не удастся поужинать с вами. У князя здесь, в Мюнхене, была старая подружка. Он ей позвонил, но оказалось, что она умерла пять лет назад, так что мы ужинаем с двумя ее дочерьми.

Князь согласно кивнул.

– Вероятно, я смогу организовать приглашение и для доктора Дайвера.

– Нет-нет, – поспешно отказался Дик.

Спал он крепко, его разбудили звуки похоронного марша под окном. Выглянув, он увидел длинную процессию мужчин в военной форме, с касками образца 1914 года на головах, толстых мужчин во фраках и шелковых цилиндрах, бюргеров, аристократов и простолюдинов. Это было местное общество ветеранов, направлявшихся возложить венки на могилы павших товарищей. Колонна двигалась медленно и торжественно, отдавая дань утраченному величию, былым заслугам и почти забытому горю. Скорбь на лицах была лишь предписанной приличиями формальностью, но у Дика невольно вырвался тяжкий вздох сожаления об Эйбе и о собственной молодости, минувшей десять лет назад.

XVIII

В Инсбрук он прибыл к концу дня, отправил багаж в отель, а сам пешком отправился в город. В лучах закатного солнца император Максимилиан, преклонив колени, молился, возвышаясь над своими бронзовыми подданными, скорбевшими о нем; в университетском саду четверо новичков-иезуитов расхаживали по дорожкам, уткнувшись в книги. Как только солнце зашло за горизонт, мраморные свидетельства былых осад, бракосочетаний и юбилеев померкли, и Дик благополучно насладился erbsensuppe[69] с нарезанными wurstchen[70], выпил четыре бокала пильзнера и отказался от гигантского знаменитого десерта под названием «kaiser-schmarren»[71].

Несмотря на то что горы, казалось, нависали над городом, Швейцария была далеко. И Николь была далеко. Позднее, уже в темноте, гуляя по парку, он думал о ней отстраненно, с любовью к ее лучшему «я». Он вспомнил, как однажды, когда роса уже пала на траву, она выбежала к нему в тапочках на тонкой подошве, которые моментально промокли, и стояла на его ступнях, тесно прижавшись к его груди и подняв лицо, на котором все ее чувства читались, как в открытой книге.

– Запомни, как ты меня любишь сейчас, – прошептала она. – Я не прошу тебя всегда так меня любить, но прошу помнить этот миг. Где-то в глубине меня всегда будет жить та девушка, которая стоит сейчас перед тобой.

Но во спасение собственной души Дик ушел от нее и сейчас задумался об этом. Он потерял себя, не зная точно, когда это произошло: в какой час, день, неделю, месяц или год. Было время – он умел проникать в суть вещей, самые трудные жизненные уравнения решать как простейшие проблемы своих самых несложных пациентов. В промежутке между тем моментом, когда он впервые увидел на берегу Цюрихского озера Николь – словно цветок, пробивавшийся из-под камня, – и тем, когда он встретился с Розмари, эта способность в нем притупилась.

Вечная борьба отца за выживание в бедных приходах привила его изначально бескорыстной натуре желание иметь деньги. И дело было не в здоровом стремлении обеспечить себе надежное положение в жизни – он никогда не чувствовал себя более уверенным и независимым, чем в ту пору, когда женился на Николь. И все-таки его поймали на удочку, как какого-нибудь жиголо, и он незаметно позволил Уорренам запереть его арсенал в своих банковских сейфах.

«Нужно было, как принято на континенте, составить брачный договор, но еще не все потеряно. Восемь лет я потратил впустую, обучая богачей азам человеческой порядочности, но это не конец. У меня еще много неразыгранных козырей».

Он бродил среди неряшливо разросшихся розовых кустов и влажных душистых папоротников, сливавшихся в темноте. Октябрь выдался теплым, но Дику не было жарко в толстой твидовой куртке. От дерева отделилась темная женская фигура, он узнал в ней даму, которую, выходя, обогнал в вестибюле отеля. Сейчас он влюблялся во всех встречных хорошеньких женщин, в их силуэты, видневшиеся вдали, в их тени на стенах.

Она стояла спиной к нему, лицом – к городским огням. Он чиркнул спичкой, она наверняка услышала звук, но не обернулась.

Следовало ли считать это приглашением? Или свидетельством отрешенности? Он так долго пребывал вне мира простых желаний и их исполнения, что стал неумелым и неуверенным. Должно быть, у одиноких странников темных курортных аллей есть особая система сигналов, по которой они быстро находят друг друга. Вероятно, следующий ход – за ним. Так незнакомые друг с другом дети улыбаются при встрече и говорят: «Давай поиграем».

Он шагнул ближе, тень качнулась. Что, если его сейчас отбреют, как тех повес-коммивояжеров, о которых он слышал в молодости? Сердце громко стучало от близости чего-то не исследованного, не препарированного, не подвергнутого анализу, не объясненного. Вдруг, неожиданно для самого себя, он отвернулся, и в тот же миг девушка, разрушив картину, которую составляла вместе с окружающей листвой, обогнула скамейку и неторопливым, но решительным шагом направилась к отелю.

На следующее утро Дик с проводником и еще двумя постояльцами предприняли восхождение на Бирккаршпитце. Когда последние высокогорные пастбища, оглашаемые звяканьем коровьих колокольчиков, остались внизу, Дика охватил восторг: он предвкушал ночлег в горной хижине, восхищался сноровистостью проводника, наслаждался собственной усталостью и полной анонимностью. Но к середине дня погода испортилась: небо потемнело, повалил мокрый снег, загремел гром. Дик и один из его спутников хотели продолжить восхождение, но проводник не желал рисковать. Пришлось с сожалением тащиться назад в Инсбрук в надежде повторить попытку на следующий день.

После обеда с бутылкой терпкого местного вина в пустом гостиничном ресторане он испытал подъем, которого сам себе не мог объяснить, пока не вспомнил о вчерашней прогулке в саду. Перед ужином он снова увидел ту девушку в вестибюле; на этот раз она посмотрела на него весьма благосклонно, но его продолжали одолевать сомнения: зачем? В свое время стоило лишь намекнуть – и я мог иметь сколько угодно хорошеньких женщин, думал он. Но зачем затевать что-то теперь, когда от моих желаний осталась лишь развеявшаяся призрачная дымка? Зачем?

Воображение продолжало рисовать всевозможные картины, но былой аскетизм и нынешняя апатия одержали верх: господи, с тем же успехом я мог бы вернуться на Ривьеру и переспать с Жанис Карикаменто или малышкой Уилбурхейзи. Так стоит ли принижать все эти годы чем-то столь легкодоступным и дешевым?

Волнение, однако, не отпускало его, и, покинув веранду, он поднялся к себе поразмыслить. Когда нет никого рядом ни физически, ни душевно, рождается чувство одиночества, а оно еще больше усугубляет реальное одиночество.

Задумчиво расхаживая по номеру и попутно раскладывая для просушки свой альпинистский костюм на чуть теплых обогревателях, он снова наткнулся на телеграмму от Николь – та ежедневно бомбардировала его своими посланиями. Ему не захотелось открывать ее перед ужином – быть может, из-за происшествия в саду. В конверте оказалась телеграмма из Буффало, пересланная через Цюрих.

Ваш отец мирно скончался сегодня вечером. Холмс.

Дик содрогнулся, как от удара, и напряг все силы, чтобы не разрыдаться; к горлу откуда-то снизу живота подкатил ком.

Он перечитал сообщение и сел на кровать, тяжело дыша и уставившись в одну точку; первой в голову пришла извечная эгоистичная мысль, которая посещает ребенка, потерявшего кого-то из родителей: что будет означать для меня утрата этой самой давней и самой надежной защиты?

Когда это атавистическое чувство прошло, он снова принялся расхаживать по комнате, время от времени задерживаясь, чтобы еще раз взглянуть на телеграмму. Холмс формально значился отцовским викарием, но на самом деле вот уже лет десять исполнял обязанности настоятеля церкви. От чего умер отец? От старости? Ему было семьдесят пять. Он прожил долгую жизнь.

Дику стало грустно, что отец умер в одиночестве, пережив жену, братьев и сестер; в Виргинии жили еще какие-то его кузины и кузены, но они были бедны и не могли приехать к нему на север, поэтому телеграмму пришлось подписать Холмсу. Дик любил отца – очень часто в разных ситуациях он задавался вопросом: что бы тот сказал и как поступил бы на его месте. Дик появился на свет через несколько месяцев после того, как одна за другой скончались две его старших сестры, и отец, опасаясь, как бы жена не избаловала мальчика, взял на себя заботу о его нравственном воспитании. Он и тогда уже устал от жизни, однако сумел мобилизовать все силы, чтобы выполнить эту задачу.

Летом отец с сыном – Дик в накрахмаленном, как у морячка-новобранца, матросском костюме, отец всегда в отлично скроенном духовном облачении – вместе ходили в город чистить ботинки, и отец очень гордился своим красивым мальчиком. Он передавал Дику все то, быть может, не столь уж многое, что знал о жизни сам, но это были основополагающие заповеди морали и достойного поведения из его священнического уклада. «Однажды, вскоре после того, как был рукоположен, я оказался в чужом городе в незнакомом доме и, войдя в переполненную комнату, смешался, не зная, кто из присутствующих хозяйка дома. Ко мне сразу подошло несколько человек, которых я знал раньше, но я не стал разговаривать с ними, потому что заметил сидевшую у дальнего окна седовласую даму. Я подошел к ней и представился. После этого у меня появилось много друзей в этом городе».

Подобные нравоучительные истории отец рассказывал ему от чистого сердца, он знал себе цену, переняв чувство собственного достоинства от двух благородных вдов, которые воспитали его в убеждении, что нет ничего выше «врожденной доброты», чести, учтивости и мужества.

Отец всегда считал, что небольшое наследство его жены принадлежит сыну, и на протяжении всех лет учебы Дика в колледже, а потом в высшей медицинской школе исправно, четыре раза в год, присылал ему чек. Он был одним из тех, о ком в позолоченный век[72] с чопорной категоричностью говорили: «Джентльмен до мозга костей, но без огонька».

…Дик попросил принести ему газету и, продолжая ходить взад-вперед мимо бюро, на котором лежала телеграмма, выбрал подходящий океанский рейс на Америку. Потом заказал разговор с Николь через Цюрих. В ожидании звонка он успел многое вспомнить и пожалеть о том, что не всегда поступал соответственно собственным прекрасным намерениям.

XIX

В течение часа, пока корабль входил в нью-йоркскую гавань, приближавшийся великолепный фасад родины казался глубоко переживавшему горе утраты Дику величаво-печальным. Однако как только он ступил на землю, это чувство исчезло и больше не возвращалось ни на улицах, ни в отелях, ни в поездах, которые везли его сначала в Буффало, потом на юг, в Виргинию, куда он сопровождал отцовский гроб. Еще один лишь раз, когда местный паровичок вполз в мелколесье уэстморлендского округа, он ощутил родство с этой глинистой землей: выйдя на перрон, увидел знакомую звезду в небе и памятно-холодный лунный свет над Чесапикским заливом, услышал скрип колодезного ворота, милый сердцу беспечный говор, ленивый плеск медленно текущих первобытных рек с нежными индейскими названиями.

На следующий день его отец был погребен на церковном погосте между сотней других Дайверов, Хантеров и Дорси. То, что он будет покоиться в кругу родни, служило утешением. Коричневый, еще не осевший могильный холм покрыли цветами. Больше ничто не связывало Дика с этой землей, и он не думал, что когда-нибудь вернется сюда. Он опустился на колени. Все эти усопшие были ему своими, он хорошо представлял их обветренные лица с голубыми горящими глазами, их жилистую крепкую стать, их души, вылепленные из новой земли в лесном сумраке семнадцатого века.

«Прощай, отец… прощайте все, мои предки».

Ступая на длинный крытый пирс, к которому швартуются океанские пароходы, чувствуешь себя уже не тут, но еще не там. Под мутным желтым сводом мечется гулкое эхо многочисленных голосов, грохочут тележки, шлепаются чемоданы и баулы, пронзительно скрипят грузоподъемные краны, и уже веет соленым запахом моря. Даже не опаздывая, здесь невольно начинаешь спешить; прошлое, земная твердь – позади; будущее – это разинутая пасть в борту корабля; весьма смутное настоящее – тускло освещенный суматошный проход к трапу.

Ты поднимаешься по сходням, и картина мира, сужаясь, упорядочивается. Пассажир становится гражданином государства, уступающего площадью даже Андорре, и отныне ни в чем не может быть уверен. У помощников старшего стюарда странный абрис фигур – так же причудлива и конфигурация кают; путешественники и провожающие посматривают вокруг немного высокомерно. Раздается несколько пронзительных душераздирающих свистков, корпус судна сотрясает зловещая дрожь, и океанский лайнер, детище человеческого разума, приходит в движение. Пирс, лица стоящих на нем людей проплывают мимо, и на миг пароход становится будто бы отколовшейся от земного причала щепкой; постепенно лица удаляются, смолкают голоса, и пирс превращается в один из множества продолговатых мазков на поверхности воды. Гавань стремительно вытекает в море.

В открытое море нес пароход и Альберта Маккиско, которого газеты окрестили его самым ценным грузом. Маккиско вошел в моду. Его романы представляли собой компиляцию творчества лучших авторов современности, выполненную, однако, с мастерством, которое не следовало недооценивать, к тому же он обладал даром упрощать и разбавлять остроту позаимствованного, что, к радости многих, облегчало чтение. Успех пошел ему на пользу: придал уверенности и сбил лишний гонор. Будучи человеком неглупым, он трезво оценивал свои способности, но сознавал, что обладает куда большим запасом жизненных сил, нежели многие из тех, кто превосходил его талантом, и был решительно настроен извлечь из своего успеха максимум возможного. «Пока я еще ничего не сделал, – говаривал он, – и не думаю, что обладаю выдающимся талантом. Но если не буду ослаблять усилий, то, вероятно, смогу написать по-настоящему сто́ящую книгу». Отличные прыжки в воду совершались и с менее устойчивых трамплинов. Многочисленные былые обиды забылись. Психологически его восшествие к успеху началось после дуэли с Томми Барбаном, на основе которой – после того как из памяти выветрились некоторые ее неприглядные подробности – он заново выстроил здание собственного самоуважения.

Заметив Дика Дайвера на второй день плавания и какое-то время незаметно за ним понаблюдав, он подошел, дружелюбно представился и сел рядом. Дик отложил книгу. Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы оценить произошедшую в Маккиско перемену; теперь, когда тот избавился от раздражающей спеси, прежде вызывавшейся чувством собственной неполноценности, Дику было даже приятно поговорить с ним. Маккиско демонстрировал «осведомленность» в разного рода предметах, диапазон которой казался пошире, чем у самого Гете. Занятно было слышать из его уст простенькие комбинации расхожих сентенций, которые он выдавал за собственные мысли. Они возобновили знакомство и даже несколько раз обедали вместе. Чете Маккиско отвели почетное место за капитанским столом, но они с уже зарождающимся снобизмом сообщили Дику, что «с трудом выносят всю эту компанию».

Вайолет теперь изображала гранд-даму, одевалась только у знаменитых кутюрье и с энтузиазмом осваивала тонкости поведения, которые у девочек из хороших семей в крови с подросткового возраста. Вообще-то она могла бы и сама еще в Бойсе перенять их у матери, но ее душа уныло взрастала в захолустных айдахских кинотеатриках, и на общение с матерью времени не оставалось. Теперь Вайолет «принадлежала к избранным» – наряду с несколькими миллионами других людей – и наслаждалась этим, хотя муж по-прежнему одергивал ее, когда она проявляла уж слишком вопиющую наивность.

Маккиско сошли в Гибралтаре. Следующим вечером, в Неаполе, по дороге из отеля на вокзал, Дик познакомился в автобусе с растерянным и жалким семейством, состоявшим из матери и двух дочерей. Он заметил их раньше, еще на пароходе. На него снизошло неодолимое желание то ли помочь, то ли покрасоваться, и он принялся в лучших своих былых традициях развлекать их, рискнул угостить вином и с удовольствием наблюдал, как они вновь обретают подобающее самомнение. Он льстил им, не скупясь на комплименты, и так вошел в роль, что сам начал верить в то, что говорил, а чтобы поддерживать иллюзию, пил больше, чем следовало, но дамы принимали все за чистую монету и полагали, что счастливый случай просто послал им достойного спутника. Он расстался с ними едва ли не на рассвете, когда поезд, пыхтя и раскачиваясь, преодолевал отрезок пути от Кассино до Фрозиноне. После по-американски бурного прощания на римском вокзале Дик, немного утомленный, отправился в отель «Квиринале».

Подходя к стойке регистрации, он вдруг застыл на месте, уставившись в одну точку. Ощущение было такое, словно только что выпитое крепкое вино обожгло внутренности и ударило в голову: он увидел ту, которую искал, ради которой пересек все Средиземноморье.

В этот же миг и Розмари заметила его и узнала еще до того, как на нее нахлынули воспоминания; растерянно взглянув на спутницу, с которой разговаривала, она поспешила к нему. Дик ждал, вытянувшись в струну и затаив дыхание. Когда она приблизилась, пройдя через вестибюль, его поразил ее новый облик: ухоженная красота молодой лошадки с лоснящимися от тминного масла боками и до блеска начищенной сбруей. Но все произошло так стремительно, что в ответ на ее сияющий доверчивый взгляд он лишь успел, скрыв, насколько было возможно, усталость, неубедительно изобразить некую пантомиму, подразумевавшую: «Вот уж кого я меньше всего ожидал здесь встретить».

Ее затянутые в перчатки ладони накрыли его руку, лежавшую на стойке.

– Дик!.. Мы тут снимаем «Былое величие Рима»… по крайней мере считается, что снимаем; это может закончиться в любой день, и мы уедем.

Он посмотрел на нее строго, пытаясь немного сбить с толку, чтобы она не так внимательно разглядывала его небритое лицо и измявшийся за ночь несвежий ворот рубашки. К счастью, она спешила.

– Мы начинаем рано, потому что к одиннадцати уже опускается туман. Позвоните мне в два.

Наверху, у себя в номере, Дик немного опомнился. Попросив портье разбудить его по телефону в двенадцать, он разделся и буквально провалился в глубокий сон.

Телефонный звонок он проспал, но очнулся сам ровно в два, отдохнувший и свежий. Распаковав чемодан, отправил белье в стирку, костюмы в глажку, побрился, с полчаса полежал в горячей ванне и позавтракал. Солнечный свет уже заливал виа Нацьонале, и он впустил его в комнату, раздвинув портьеры, звякнувшие старинными медными кольцами. Ожидая, когда принесут отутюженный костюм, он развернул «Коррьере делла сера» и узнал о выходе «нового романа Синклера Льюиса “Уолл-стрит”, в котором автор анализирует общественную жизнь маленького американского городка». Потом отложил газету и стал думать о Розмари.

Поначалу ничего конкретного не приходило в голову. Она была молода и привлекательна, но то же самое можно сказать и о Топси. Он догадывался, что за последние четыре года у нее были любовники, которых она по-своему любила. Никогда ведь точно не скажешь, какое место ты занимаешь в жизни других людей. Однако постепенно из тумана стали проступать его собственные чувства. Ничто так не связывает людей, как осознание стоящих между ними преград, несмотря на которые хочется сохранять отношения и дальше. Мысленно наплывало прошлое, и Дику захотелось, чтобы ее откровенная готовность отдаться оставалась внутри своей бесценной раковины, пока он не захлопнет ее, навсегда сохранив только для себя. Он попытался собрать все, что могло привлечь ее в нем. Теперь этого оказалось куда меньше, чем четыре года назад. Ее восемнадцать смотрели на его тридцать четыре сквозь дымку юности; двадцать два увидят его тридцать восемь с беспощадной ясностью. Более того, тогда, четыре года назад, Дик находился на эмоциональном пике после предшествовавших чувственных переживаний; с тех пор накал его чувств значительно поутих.

Когда принесли костюм, он надел белую сорочку, повязал черный галстук и заколол его жемчужной булавкой; шнурок от пенсне был пропущен через другую такую же крупную жемчужину, которая словно бы невзначай красовалась дюймом ниже первой. После освежающего сна его лицо восстановило красновато-коричневый цвет многолетнего загара, приобретенного на Ривьере. Чтобы размяться, он постоял на руках, опершись на сиденье стула и выронив при этом из кармана авторучку и мелочь. В три часа он позвонил Розмари и был приглашен подняться к ней в номер. Чтобы унять головокружение от акробатических упражнений, он зашел в бар и выпил джина с тоником.

– Доктор Дайвер, привет!

Только связав его присутствие с пребыванием в отеле Розмари, Дик вспомнил, что это Коллис Клей. У парня был тот же самодовольный вид благополучного человека и та же массивная подвижная челюсть.

– Вы знаете, что Розмари здесь? – спросил Коллис.

– Да, я случайно встретил ее утром.

– А я был во Флоренции, на прошлой неделе прочел, что она здесь, и вот тоже приехал. Нашу паиньку теперь не узнать! – Почувствовав излишнюю развязность в собственном тоне, он более сдержанно пояснил: – Я имею в виду, что она была маменькиной дочкой, а теперь стала женщиной в полном смысле слова, если вы меня правильно понимаете. Поверьте, уж она вьет веревки из этих римских парней! Да еще как!

– Вы учитесь во Флоренции? – поинтересовался Дик, чтобы сменить тему.

– Я? Ну да, конечно, я там изучаю архитектуру. В воскресенье еду обратно – задержался здесь из-за скачек.

Дику с трудом удалось отбиться от настойчивых попыток Коллиса Клея записать выпитый им джин на свой счет, который был у него открыт в баре.

XX

Выйдя из лифта, Дик пошел по извилистому коридору и в конце свернул на знакомый голос, доносившийся из приоткрытой двери. Розмари была в черной пижаме; сервировочный столик еще не увезли, она пила кофе.

– Вы по-прежнему красивы, – сказал Дик. – Даже немного красивей, чем прежде.

– Хотите кофе, юноша? – спросила она.

– Прошу прощения за свой непрезентабельный утренний вид.

– Да, выглядели вы неважно. Теперь отдохнули, все в порядке? Хотите кофе?

– Нет, благодарю.

– Сейчас вы прекрасно выглядите, как всегда. А утром я даже немного испугалась. На следующей неделе приезжает мама, если, конечно, съемочная группа будет еще здесь. Она все спрашивает меня, не виделась ли я с вами, будто здесь все живут по соседству. Маме вы всегда нравились, и она считала, что мне следует поддерживать знакомство с вами.

– Приятно, что она меня помнит.

– Разумеется, помнит, – заверила его Розмари. – Еще как помнит.

– Я несколько раз видел вас на экране, – сказал Дик. – Однажды даже устроил себе персональный просмотр «Папиной дочки»!

– В нынешнем фильме у меня хорошая роль, если, конечно, не порежут.

Она прошла к телефону за спиной Дика, коснувшись рукой его плеча, позвонила, попросила, чтобы убрали столик, и устроилась в большом кресле.

– Я была совсем еще девочкой, когда мы познакомились, Дик. Теперь я взрослая женщина.

– Я хочу знать о вас все.

– Как поживает Николь? И Ланье с Топси?

– Прекрасно. Они часто вас вспоминают… – Зазвонил телефон. Пока она разговаривала, Дик листал лежавшие на тумбочке возле кровати романы Эдны Фербер и Альберта Маккиско. Пришел официант и увез столик; в опустевшем посередине комнатном пространстве Розмари в своей черной пижаме выглядела сиротливо.

– …У меня гость… Нет, не очень. Потом мне нужно ехать на примерку костюма, и это надолго… Нет, не сейчас…

Словно почувствовав себя свободней после того, как увезли столик, Розмари улыбнулась Дику так, будто им удалось наконец избавиться от всех мирских забот и спокойно уединиться в их персональном раю…

– Ну вот, все в порядке, – сказала она. – Вы понимаете, что весь последний час я готовилась к встрече с вами?

Телефон снова прервал ее. Дик встал, чтобы переложить шляпу с кровати на подставку для чемоданов, и Розмари, прикрыв трубку ладонью, испуганно прошептала:

– Вы ведь еще не уходите?

– Нет.

Когда она повесила трубку, он попытался стянуть расползавшееся время, сказав:

– Я теперь стараюсь избегать общения со случайными людьми.

– Я тоже, – откликнулась Розмари. – Человек, который только что звонил, когда-то был знаком с моей троюродной сестрой. Вам бы пришло в голову счесть это поводом для звонка?

Теперь она явно старалась притушить свет в ожидании любви. Иначе зачем было заслоняться от него всякой ерундой? Он же посылал ей слова, как письма, оставляя себе время, пока они дойдут до нее.

– Очень трудно быть здесь, так близко к вам, и не поцеловать.

Стоя посреди комнаты, они поцеловались страстным поцелуем. Она тесно прижалась к нему на миг и вернулась в кресло.

Поддерживать милую непринужденность атмосферы и дальше было невозможно. Либо вперед, либо – назад. Когда телефон зазвонил в третий раз, Дик направился в альков, лег на кровать и открыл роман Альберта Маккиско. Закончив разговор, Розмари подошла и села рядом.

– Таких длинных ресниц, как у вас, я никогда не видела, – сказала она.

– А теперь мы снова на школьном балу. Среди присутствующих – мисс Розмари Хойт, любительница длинных ресниц…

Она прервала его интермедию поцелуем. Он притянул ее к себе; лежа рядом, они целовались, пока не стало трудно дышать. Ее дыхание было юным, волнующим и нетерпеливым, губы – чуть обветренными, но мягкими в уголках.

Когда их ноги сплелись, путаясь в покрывале, и его сильные руки заскользили по ее спине, шее, груди, она прошептала:

– Нет, не сейчас. Сегодня я не могу.

Он послушно загнал свою страсть в глубину сознания, обхватив хрупкую фигурку, приподнял ее так, что она словно бы воспарила над ним, и почти небрежно произнес:

– Дорогая, это не так уж важно.

В этом ракурсе, при взгляде снизу, ее лицо виделось по-другому, оно словно излучало вечный лунный свет.

– Была бы некая поэтическая справедливость, если бы это были именно вы, – сказала она и, вывернувшись из его рук, прошла к зеркалу, чтобы пригладить растрепавшиеся волосы. Потом, придвинув стул к кровати, села и погладила его по щеке.

– Расскажите мне правду о себе, – почти потребовал он.

– Я всегда говорила вам правду.

– В каком-то смысле да, но ничто не стоит на месте.

Они рассмеялись, однако он продолжал настаивать:

– Вы в самом деле еще невинны?

– О не-е-ет, – с иронией пропела она. – Я переспала с шестьюстами сорока мужчинами. Вы такого ответа от меня ждете?

– Это вообще не мое дело.

– Вы решили сделать меня объектом своих психологических исследований?

– Глядя на такую абсолютно нормальную двадцатидвухлетнюю девушку, как вы, живущую в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, нетрудно предположить, что у нее уже было несколько любовных опытов.

– Было… Но ни один из них не был доведен до конца.

Дик не мог поверить и гадал: то ли она намеренно возводит между ними преграду, то ли хочет придать бо́льшую значительность окончательной капитуляции.

– Хотите погулять по садам Пинчо? – предложил он, поднимаясь, отряхивая костюм и приглаживая волосы.

Момент настал и… прошел. В течение трех лет Дик был для Розмари идеалом, эталоном, по которому она сверяла свою оценку других мужчин, и неудивительно, что его образ принял в ее воображении героические масштабы. Она не желала, чтобы он был как все, и вот – тот же напор, та же требовательность, будто он хотел урвать от нее свой кусочек и унести с собой, положив в карман.

Когда они шли по зеленому дерну между херувимами и философами, фавнами и фонтанами-водопадами, она взяла его под руку и долго прилаживалась поудобней к его локтевому сгибу, словно устраивалась там навсегда. Сломав сорванную ветку, она не нашла в ней весенних соков, но, подняв голову и посмотрев на Дика, вдруг увидела в его лице то, что так хотела увидеть, схватила его обтянутую перчаткой руку и поцеловала, а потом запрыгала вокруг него по-ребячьи, пока он не улыбнулся, рассмеялась, и все стало хорошо.

– Сегодня я не смогу провести вечер с вами, мой милый, потому что давным-давно пообещала встретиться кое с какими людьми. Но завтра, если вы встанете пораньше, я возьму вас с собой на съемку.

Он пообедал один в гостиничном ресторане, рано лег и на следующее утро в половине седьмого уже ждал Розмари в вестибюле. Сидя рядом с ним в машине, она, обновленная, сияла свежестью в утренних лучах солнца. Они выехали через ворота Сан-Себастьяно на Аппиеву дорогу и покатили по ней, пока не показалась гигантская – больше, чем в натуральную величину, – декорация Форума. Розмари передала Дика на попечение некоего служителя, который повел его смотреть огромные бутафорские арки, скамьи амфитеатра и посыпанную песком арену Колизея. Сама она работала тем временем на площадке, представлявшей собой темницу для христиан, к ней они и подошли в конце экскурсии, когда Никотера, один из множества претендентов на звание нынешнего Рудольфо Валентино, с самодовольным видом расхаживал и принимал картинные позы перед дюжиной «христианских мучениц», которые с тревогой глядели на него из-под густо накрашенных ресниц.

Появилась Розмари в тунике до колен.

– Смотрите внимательно, – шепнула она Дику. – Я хочу знать ваше мнение. Все, кто видел текущий съемочный материал…

– Что такое текущий съемочный материал?

– Ну, это когда просматривают подряд все, что сняли накануне. Так вот, все говорят, что у меня впервые пробудилась сексуальность…

– Что-то я не заметил.

– Конечно, куда вам! А я заметила.

Никотера в своей леопардовой шкуре внимательно беседовал о чем-то с Розмари, пока осветитель что-то обсуждал с режиссером, держа его за локоть. В конце концов режиссер грубо смахнул его руку и стал вытирать пот со лба, а сопровождавший объяснил Дику:

– Опять набрался. Да еще как!

– Кто? – не понял Дик, но, прежде чем провожатый успел ответить, режиссер резко метнулся к ним:

– Это кто набрался?! Сам ты набрался! – Он вперил горящий взор в Дика, как бы ища у него поддержки. – Когда он напивается, ему кажется, что и все вокруг в стельку пьяны. – Он окатил провожатого долгим гневным взглядом, потом, хлопнув в ладоши, гаркнул: – Так! Все на площадку! Живо!

Все это напоминало большую безалаберную семью. Какая-то актриса, приняв Дика за актера, только что приехавшего из Лондона, подошла к нему и в течение пяти минут донимала разговорами. Обнаружив ошибку, в панике бежала. Большинство участников этой компании испытывали либо высокомерное превосходство, либо острую неполноценность по отношению к миру за пределами съемочной площадки, при этом первые явно превалировали. Но все это были храбрые и трудолюбивые люди, неожиданно выдвинувшиеся на позицию знаменитостей в стране, которая вот уже более десяти лет только и хотела, чтобы ее развлекали.

Съемка закончилась, когда свет стал заволакиваться туманом – прекрасное освещение для живописи, но не для камеры, не сравнить с прозрачным воздухом Калифорнии. Никотера, проводив Розмари до машины, что-то шепнул ей на ухо; она даже не улыбнулась в ответ, лишь сухо попрощалась.

Дик и Розмари позавтракали в «Кастелли дей Чезари» – великолепном ресторане, расположенном на высоком холме, откуда открывался вид на развалины Форума, относящегося к неизвестному периоду упадка империи. Розмари выпила коктейль и немного вина, Дик – достаточно, чтобы чувство недовольства собой исчезло без следа. После этого они вернулись в отель, оживленные и счастливые, исполненные какого-то торжествующего спокойствия. Она захотела, чтобы он взял ее, и он ее взял. То, что началось на пляже как беззаветная детская влюбленность, наконец получило свое завершение.

XXI

Вечером Розмари была занята – кто-то из членов съемочной группы праздновал день рождения. В вестибюле Дика снова окликнул Коллис Клей, но ему хотелось пообедать одному, и он придумал, будто должен встретиться с кем-то в отеле «Эксельсиор». Тем не менее они выпили вместе в баре, после чего его смутное недовольство выкристаллизовалось в решимость: прогулу больше нет оправданий, пора возвращаться в клинику. Его приезд сюда был продиктован не столько безрассудной страстью, сколько романтическим воспоминанием. Любовь его жизни – это Николь, да, она часто приносила ему душевные страдания, но она была его судьбой. Время, проведенное с Розмари, можно было назвать потворством самому себе, время, проведенное с Коллисом Клеем, – ничем, помноженным на ничто.

Входя в «Эксельсиор», он лицом к лицу столкнулся с Бейби Уоррен. Ее прекрасные большие глаза, похожие на детские мраморные шарики, уставились на него с удивлением и любопытством.

– Дик! А я думала, вы в Америке. Николь с вами?

– Я вернулся в Европу через Неаполь.

Ее взгляд упал на траурную повязку у него на рукаве, и она спохватилась:

– Примите мои соболезнования.

Деваться было некуда – обедать пришлось вместе.

– Ну, рассказывайте. Все по порядку, – потребовала она.

Дик изложил ей свое видение фактов, и Бейби нахмурилась. Ей было необходимо найти виновного в катастрофе, постигшей сестру.

– Как вы думаете, правильную ли стратегию лечения выбрал доктор Домлер с самого начала?

– Да тут и выбор невелик, хотя, разумеется, личный контакт между врачом и пациентом имеет большое значение.

– Дик, я, конечно, не смею давать вам советы и притворяться, будто я вообще что-то в этом смыслю, но не кажется ли вам, что перемена обстановки благотворно сказалась бы на Николь? Не полезней ли ей было бы вырваться из больничной атмосферы и пожить «в миру», как живут все нормальные люди?

– Но ведь вы сами настаивали на клинике, – напомнил он. – Говорили, что не будете уверены в ее безопасности, пока…

– Это было тогда, когда вы вели отшельническую жизнь на Ривьере, в том доме на скале, вдали от всех. Я не имею в виду возвращение к той жизни. Я имею в виду, к примеру, Лондон. Англичане – самые уравновешенные люди на свете.

– Отнюдь, – не согласился он.

– Уж поверьте мне. Я хорошо их знаю. Было бы чудесно, если бы вы сняли дом в Лондоне на весенний сезон – у меня на примете есть один такой дивный домишко на Тэлбот-сквер, полностью меблированный. Пожить среди здравомыслящих уравновешенных англичан – это как раз то, что ей нужно.

Она бы еще долго потчевала его расхожими пропагандистскими мифами образца 1914 года, если бы он, рассмеявшись, не сказал:

– Я читал книгу Майкла Арлена[73], и если это то, что вы…

Майкла Арлена она отмела решительным взмахом салатной ложки:

– Он пишет о дегенератах. А я имею в виду истинных англичан.

Когда она с такой легкостью отвергла своих друзей, их место в воображении Дика заняли непроницаемые лица иностранцев, наводняющих маленькие европейские отели.

– Конечно, это не мое дело, – сказала Бейби, предваряя дальнейшее наступление, – но оставить ее одну в подобной обстановке…

– Я уехал в Америку хоронить отца, – напомнил Дик.

– Это я понимаю и уже выразила вам соболезнование. – Она теребила хрустальные подвески своего ожерелья. – Но у нас теперь столько денег. Хватит на все, и прежде всего на то, чтобы позаботиться о здоровье Николь.

– Ну, прежде всего я плохо представляю себе, что мог бы делать в Лондоне.

– Почему? Думаю, вы могли бы работать там так же, как в любом другом месте.

Он откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на Бейби. Если ей когда-нибудь и закрадывались в голову подозрения относительно истинной мерзкой причины болезни Николь, она, разумеется, решительно отмела их, сослала в пыльный чулан, как купленную по ошибке картину.

Они продолжили разговор в «Ульпии», погребке, заставленном винными бочками, где к ним за столик подсел вездесущий Коллис Клей и где талантливый гитарист с чувством исполнял «Suona fanfara mia»[74].

– Вероятно, я не тот человек, который был нужен Николь, – сказал Дик. – Но она в любом случае вышла бы замуж за кого-нибудь вроде меня – за человека, на которого, как ей кажется, она могла бы безоговорочно положиться.

– Вы полагаете, с кем-нибудь другим она была бы более счастлива? – вдруг вслух подумала Бейби. – Конечно, это можно было бы организовать.

То, что допустила бестактность, она поняла, лишь увидев, как Дик, наклонившись вперед, обезоруживающе захохотал.

– Ох, ну вы же понимаете, что я имела в виду, – поспешила она загладить неловкость. – Вы не должны и мысли допускать, что мы не благодарны вам за все, что вы сделали. И мы отдаем себе отчет в том, как вам было трудно…

– Ради бога, Бейби, – запротестовал он. – Если бы я не любил Николь, тогда другое дело.

– Но вы же ее любите? – испуганно спросила она.

Дику показалось, что Коллис готов вступить в разговор, и быстро сменил тему:

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом. А почему вы не выходите замуж? Ходили слухи, будто вы помолвлены с лордом Пейли, кузеном…

– Ах, нет-нет, – неожиданно застенчиво и уклончиво перебила его Бейби. – Это было давно, в прошлом году.

– Но почему вы не выходите замуж? – не давал ей спуску Дик.

– Не знаю. Один человек, которого я любила, был убит на войне, а другой от меня отказался.

– Расскажите подробней, Бейби. Расскажите о своей личной жизни, о своих взглядах. Вы никогда не говорите о себе – мы всегда беседуем только о Николь.

– Ну, оба они были англичанами. Мне кажется, нет на свете людей, более достойных, чем истинные англичане. А если есть, то мне таковые не встречались. Этот человек… о, это длинная история. Ненавижу длинные истории, а вы?

– Да уж, скукотища! – вставил Коллис Клей.

– Ну почему же? Если история интересная, мне нравится.

– Нет, Дик, это по вашей части. Это вы умеете управлять любой компанией буквально с помощью одной фразы, брошенного там-сям замечания. Редкий талант, скажу я вам.

– Всего лишь прием, – мягко возразил он. В третий раз за вечер он не соглашался с ее мнением.

– Конечно, я придаю большое значение условностям, люблю, чтобы все было как положено и на высоком уровне, и знаю, что вы придерживаетесь других принципов, но согласитесь, это говорит о моей основательности.

Дик даже не счел нужным возразить.

– Да, я знаю, люди говорят: Бейби Уоррен колесит по Европе, гоняется за новинками и при этом, мол, упускает в жизни главное, а я считаю, что наоборот – я одна из немногих, кто преследует как раз главные цели в жизни. Например, я была знакома с самыми интересными людьми своего времени. – Ее голос заглушили резкие аккорды вступления к новому музыкальному номеру, но она повысила голос: – И крупных ошибок я на своем веку совершила мало…

– Ну да – только очень крупные.

Уловив в его взгляде иронию, она сменила тему. Видимо, они по определению были не способны сойтись во мнениях. Но было в ней нечто, что его восхищало, и, провожая ее обратно в «Эксельсиор», он наговорил ей кучу комплиментов, от которых она сияла всю дорогу.

На следующий день Розмари настояла, чтобы угостить Дика завтраком. Они отправились в маленькую тратторию, которую держал постоянно живший в Америке итальянец, и полакомились там яичницей с ветчиной и вафлями. Потом вернулись в отель. Сделанное Диком открытие, что ни он ее, ни она его не любит, скорее разожгло, нежели охладило его страсть. Теперь, когда он точно знал, что не углубится дальше в ее жизнь, она стала для него манящей незнакомкой. Он полагал, что многие мужчины, утверждая, что влюблены, имеют в виду только это, а не всепоглощающий душевный потоп, не растворение всех красок мира в смутной нежной дымке – не то, чем была когда-то его любовь к Николь. Мысль о том, что Николь может умереть, что ее разум может навсегда кануть во тьму, что она может полюбить другого, причиняла ему почти физические страдания.

В гостиной Розмари ожидал Никотера, они поговорили о своих профессиональных делах. Когда она дала ему понять, что пора заканчивать визит, он удалился, комически изобразив возмущение и весьма нахально подмигнув Дику на прощание. Как всегда, затрещал телефон, и, к нараставшему недовольству Дика, Розмари проговорила минут десять.

– Давай поднимемся лучше ко мне, – предложил он. Она согласилась.

Она лежала на широком диване, положив голову ему на колени, он перебирал пальцами ее прелестные локоны.

– Можно еще один нескромный вопрос? – спросил он.

– О чем?

– О мужчинах. Мне интересно, если не сказать, что меня снедает любопытство.

– Ты хочешь знать, как долго я держалась после встречи с тобой?

– Или до.

– О нет! – Она была шокирована. – «До» ничего не было. Ты был моей первой любовью. Ты и теперь – единственный мужчина, который мне по-настоящему дорог. – Она помолчала, задумавшись. – Около года, полагаю.

– И кто же это был?

– Ну, один человек…

Он ухватился за уклончивость ее ответа.

– Хочешь, я сам тебе все расскажу? Первый роман оказался неудачным, и последовала долгая пауза. Второй был получше, но ты не была влюблена в этого человека. В третий раз все сложилось хорошо…

Он терзал себя сам, но не мог остановиться.

– Потом была подлинная любовная связь, но она постепенно сошла на нет, и тебя начали мучить сомнения: сможешь ли ты что-нибудь предложить человеку, которого полюбишь всерьез. – С каждым словом он все больше чувствовал себя викторианским нравоучителем. – За этим последовало с полдюжины эпизодических связей, и так продолжается до сих пор. Ну как, похоже?

Она рассмеялась, и это было нечто среднее между весельем и слезами.

– Даже отдаленно не похоже, – сказала она к его облегчению. – Но я надеюсь, что когда-нибудь встречу того, единственного, полюблю его по-настоящему и никогда не отпущу от себя.

Теперь зазвонил уже его телефон. Дик узнал голос Никотеры, ему была нужна Розмари. Он прикрыл ладонью микрофон и тихо спросил:

– Будешь с ним разговаривать?

Она взяла трубку и затараторила по-итальянски так быстро, что Дик ничего не мог разобрать.

– Эти телефонные разговоры отнимают у тебя много времени, – сказал он. – Уже пятый час, а в пять у меня встреча. Что ж, иди развлекайся с сеньором Никотерой.

– Не говори глупостей.

– Тогда, мне кажется, можно было бы и вычеркнуть его из списка, пока я здесь.

– Это трудно. – Она вдруг заплакала. – Дик, я люблю тебя, только тебя и никого больше. Но что ты можешь мне дать?

– А что может дать кому бы то ни было Никотера?

– Это другое дело.

…Потому что юность тянется к юности.

– Жалкий итальяшка! – вырвалось у Дика. Он бесился от ревности и не желал, чтобы ему снова причинили боль.

– Да он просто ребенок, – сказала она, всхлипывая. – Ты же знаешь, что я принадлежу тебе.

В порыве раскаяния он обнял ее, но она устало отклонилась назад; так, словно в финале балетного адажио, они постояли с минуту – она с закрытыми глазами и свесившимися, как у утопленницы, волосами.

– Дик, отпусти меня. Еще никогда в жизни у меня в голове не было такой путаницы.

Он напоминал в этот момент грозную рыжую птицу, и она инстинктивно отстранилась от него, видя, как порыв несправедливой ревности словно снегом заметает его чуткость и понимание, к которым она так привыкла.

– Я хочу знать правду, – сказал он.

– Ну хорошо. Мы проводим много времени вместе, он хочет жениться на мне, но я этого не хочу. И что? Чего ты-то от меня хочешь? Ты ведь никогда не делал мне предложения. Неужели ты желаешь, чтобы я всю свою жизнь разменяла на случайные связи с такими придурками, как Коллис Клей?

– Вчера ты была с Никотерой?

– Это не твое дело, – всхлипнула она. – Прости меня, Дик. Конечно же, это твое дело. Вы с мамой – единственные два человека во всем мире, которые важны для меня.

– А Никотера?

– Если бы я знала…

Это уже была та степень уклончивости, которая придает значение даже самому незначительному замечанию.

– Ты испытываешь к нему то же, что испытывала ко мне в Париже?

– Когда я с тобой, мне спокойно и хорошо. В Париже было по-другому. Никто не может точно сказать, что он чувствовал когда-то. Ты разве можешь?

Дик встал и начал предмет за предметом доставать из шкафа свой вечерний костюм – если ему суждено носить в сердце всю горечь и ненависть этого мира, с любовью к Розмари надо было кончать.

– Мне безразличен Никотера! – воскликнула она. – Но завтра я отправляюсь в Ливорно вместе со съемочной группой. Ну почему, почему все должно было случиться именно так? – У нее снова хлынули слезы. – Как жаль! И зачем только ты сюда приехал? Лучше бы все оставалось лишь воспоминанием. Я чувствую себя так, будто поссорилась с мамой.

Увидев, что он начал переодеваться, она встала и направилась к двери.

– Я не пойду на сегодняшнюю вечеринку. – Это была последняя отчаянная попытка. – Останусь с тобой. Да мне и не хочется туда идти.

Дик ощутил, как нарастает новый прилив чувств, но сдержался, чтобы не дать захлестнуть себя снова.

– Я буду у себя в номере, – сказала она. – До свидания, Дик.

– До свидания.

– Ах как жаль, как жаль! Как же все-таки жаль. Что же это такое было?

– Я давно ищу ответ на этот вопрос.

– Но зачем было приходить с ним ко мне?

– Наверное, я стал Черной смертью, – медленно произнес он. – Кажется, я больше не способен приносить людям радость.

XXII

В баре отеля «Квиринале» после обеда посетителей было четверо: шикарно разодетая бойкая итальянка, сидевшая на высоком табурете перед стойкой и донимавшая разговорами бармена, который монотонно отвечал ей усталым: «Si… Si… Si…», светлокожий снобистского вида египтянин, явно скучавший, но остерегавшийся соседки, и двое американцев – Дик и Коллис Клей.

Дик всегда живо реагировал на окружение, в то время как Коллис Клей жил расслабленно, даже самые острые впечатления размывались в его рано обленившемся восприятии, поэтому Дик говорил, а Коллис только невозмутимо слушал.

Измученный переживаниями дня, Дик изливал свое раздражение на итальянцев. Он то и дело поглядывал по сторонам, словно хотел, чтобы кто-нибудь из них услышал его и возмутился.

– Сегодня я пил чай в «Эксельсиоре» со свояченицей. Мы с ней заняли последний свободный столик. Вошли двое мужчин и стали высматривать, куда бы сесть. Мест не было, и тогда один из них подходит к нам и спрашивает: «Не этот ли стол зарезервирован для княгини Орсини?» – «Нет, – говорю, – никакой таблички на нем не было». Он опять за свое: «Но я думаю, что он все же зарезервирован для княгини Орсини». Я даже отвечать ему не стал.

– И что он сделал?

– Ушел. – Дик развернулся и снова окинул взглядом бар. – Не нравятся мне эти люди. Как-то на днях я всего на минуту оставил Розмари у входа в магазин, и тут же какой-то тип начал расхаживать перед ней взад-вперед, то и дело приподнимая шляпу в знак приветствия.

– Ну, не знаю, – помолчав, произнес Коллис. – Мне здесь нравится больше, чем в Париже, где вам каждую минуту норовят обчистить карманы.

Он наслаждался жизнью и отражал любые попытки нарушить свой ленивый покой.

– Не знаю, – повторил он. – Я ничего не имею против здешней жизни.

В памяти Дика всплыла запечатлевшаяся за последние несколько дней картина: он идет в отделение «Америкен экспресс» мимо благоухающих кондитерских на виа Нацьонале через грязный узкий проход, выводящий к Испанской лестнице, цветочным лоткам на площади Испании и к дому, в котором умер Китс. Здесь дух Дика воспаряет. В сущности, интересовали его только люди; места он запоминал плохо – разве что в связи с погодой, и они проявлялись в памяти лишь тогда, когда окрашивались в цвета случившихся там событий. Рим запечатлеется у него как город, в котором умерла его мечта о Розмари.

Явился посыльный и вручил ему записку.

«Я не поехала на вечеринку, – говорилось в ней. – Сижу у себя. Завтра рано утром мы уезжаем в Ливорно».

Дик вернул записку посыльному, приложив чаевые.

– Скажите мисс Хойт, что не смогли меня найти. – И, повернувшись к Коллису, предложил ему продолжить в «Бонбоньери».

Уходя, они бросили взгляд на проститутку у стойки, уделив ей тот минимум внимания, коего заслуживает ее профессия, она ответила им дерзким призывным взглядом; потом они прошли через пустой вестибюль, унылый вид которому придавали драпировки, хранившие в складках вековую викторианскую пыль, кивнули ночному портье, получили в ответ саркастически подобострастный поклон, характерный для всех ночных служащих, и в такси поехали по безрадостным вечерним ноябрьским улицам. Нигде не было видно ни одной женщины, только бледные мужчины в застегнутых до самой шеи темных куртках, сбившись кучками, подпирали холодные каменные стены.

– Господи! – тяжело вздохнул Дик.

– Что такое?

– Да я вспомнил того типа в «Эксельсиоре». «Этот стол зарезервирован для княгини Орсини». А знаете, что собой представляет пресловутая старая римская аристократия? Бандитов. Это они захватили храмы и дворцы после распада Рима и ограбили народ.

– А мне нравится Рим, – упрямо повторил Коллис. – Почему бы вам не побывать на скачках?

– Я не люблю скачки.

– Вы бы видели, как женщины болеют…

– Я знаю, что мне здесь ничто не может понравиться. Я люблю Францию. Там каждый мнит себя Наполеоном… А здесь каждый воображает себя Христом.

В «Бонбоньери» они спустились в кабаре с деревянными панелями на стенах, казавшимися безнадежно преходящими на фоне вечности холодного камня. Равнодушный ансамбль играл танго, и на просторной танцевальной площадке с десяток пар выписывали замысловатые изысканные па, столь противные американскому вкусу. Избыток официантов исключал суету, которую могут создать даже несколько человек, если они перегружены работой. В воздухе висело ожидание, которое вот-вот должно было чем-то разрешиться: танцами, наступлением ночи, нарушением равновесия тех сил, которые поддерживали устойчивость здешней атмосферы. Чуткому наблюдателю, однако, было ясно: чего бы он ни искал, здесь этого не найти.

Дику это, во всяком случае, казалось очевидным. Он огляделся в поисках чего-нибудь, что хотя бы на час пробудит его дух, если не воображение. Но ничего не нашел, и через минуту снова повернулся к Коллису. Он уже пытался поделиться с ним своими взглядами, но был раздосадован беспамятством и отсутствием отклика у собеседника. Получаса, проведенного в компании Коллиса, было достаточно, чтобы почувствовать, что тупеешь сам.

После выпитой на двоих бутылки итальянского игристого Дик побледнел и расшумелся. Он пригласил к их столику руководителя ансамбля – самодовольного и неприятного негра с Багамских островов, и уже через несколько минут между ними вспыхнула ссора.

– Вы сами меня пригласили!

– Да, пригласил. И дал вам пятьдесят лир, так или не так?

– Ну так. И что из того? Ну что?!

– Так вот, я вам дал пятьдесят лир. А вы подходите и требуете, чтобы я положил еще в вашу трубу!

– Так, еще раз: вы меня позвали за свой стол. Да?

– Да, позвал, но при этом дал вам пятьдесят лир, правильно?

– Ну ладно, ладно.

Негр встал и ушел, крайне недовольный, разозлив Дика еще больше. Но тут Дик заметил девушку, которая улыбалась ему с другого конца зала, и бледные римские фигуры вокруг моментально слились в общий неразличимый антураж, покорно расступившийся и создавший перспективу. Это была молодая англичанка со светлыми волосами, здоровым видом и хорошеньким типично английским личиком, и она призывно улыбалась ему, Дику была хорошо известна эта улыбка, отрицавшая плотское начало даже в акте обладания.

– Или я ничего не смыслю в подобных делах, или она явно заигрывает с вами, – сказал Коллис.

Дик встал и направился к девушке через весь зал.

– Могу я пригласить вас на танец?

Англичанин средних лет, сидевший с ней, почти извиняющимся тоном произнес:

– Я скоро ухожу.

Возбуждение отрезвило Дика, когда он вел ее в танце. Эта девушка излучала обещание всех радостей, которые могла предложить Англия; ее чистый безмятежный голос напоминал о мирных садах, обрамленных морской гладью, и, отклоняясь назад, чтобы лучше видеть партнершу, Дик настолько верил собственным обращенным к ней словам, что у него даже дрожал голос. Она пообещала пересесть за их столик, как только уйдет ее нынешний спутник. Когда Дик подвел девушку обратно к столику англичанина, тот, беспрестанно улыбаясь, рассыпался в бесконечных извинениях.

Вернувшись за свой стол, Дик заказал еще бутылку игристого.

– Она похожа на какую-то киноактрису. Только не могу вспомнить, на какую именно. – Он бросил нетерпеливый взгляд через плечо. – Что же она не идет?

– Я бы хотел сняться в кино, – задумчиво произнес Коллис. – Мне предстоит войти в отцовский бизнес, но это меня не слишком-то привлекает. Двадцать лет просидеть в бирмингемской конторе…

В его голосе слышался протест против засилья материалистической цивилизации.

– А вы, стало быть, выше этого, – предположил Дик.

– Да нет, я не это имел в виду.

– Как раз это!

– Откуда вам знать, что я имел в виду? Почему вы сами не практикуете как врач, если вам так уж нравится работать?

К этому моменту Дик своим поведением почти довел их обоих до грани, за которой неминуемо должна была вспыхнуть ссора, но их уже так развезло от выпитого, что они тут же все забыли; Коллис собрался уходить, и они тепло пожали руки друг другу.

– Подумайте об этом, – наставительно сказал Дик на прощание.

– Подумать? О чем?

– Вы сами знаете. – Ему казалось, что он дал Коллису какой-то добрый, разумный совет насчет работы в отцовской фирме.

Клей растворился в пространстве. Прикончив бутылку, Дик снова танцевал с англичанкой, заставляя свое непослушное тело выделывать на паркете смелые пируэты и решительные переходы. Неожиданно произошло нечто необъяснимое: прямо посреди танца музыка смолкла, и девушка исчезла.

– Вы не видели ее?

– Кого?

– Девушку, с которой я танцевал. Она вдруг исс…зла… Наверное, где-нибудь тут…

– О нет! Нет! Вам сюда нельзя! Это дамская комната!

Он подошел к бару. У стойки сидели двое мужчин, но Дик не мог придумать, как начать разговор. Он мог бы, конечно, высказать им все, что думал о Риме и о преступном прошлом родов Колонна и Гаэтани, но догадывался, что такая резкость их огорошит. Куколки Йенси, рядком стоявшие на сигарном прилавке, вдруг посыпались на пол, поднялся переполох, и у Дика возникло смутное подозрение, что он был тому причиной, поэтому он вернулся в кабаре и выпил чашку черного кофе. Коллис ушел, англичанка ушла, и ему, видимо, не оставалось ничего иного, кроме как вернуться в отель и с тяжелым сердцем лечь спать. Он расплатился и взял пальто и шляпу.

В канавах и щелях между булыжниками мостовой стояла грязная вода; утренний воздух был пропитан болотистыми испарениями, наплывавшими от Кампаньи, и ферментами выдохшихся былых культур. Четверка таксистов с бегающими глазками под набрякшими темными веками обступила его. Одного, который настырно лез прямо в лицо, Дик грубо оттолкнул.

– Сколько до отеля «Квиринале»? – спросил он по-итальянски.

– Сто лир.

То есть шесть долларов. Он мотнул головой и предложил тридцать лир – вдвое против дневного тарифа, но все четверо, презрительно пожав плечами, отошли.

– Тридцать пять лир плюс чаевые, – твердо сказал Дик.

– Сто.

От злости Дик перешел на английский:

– За каких-то полмили?! Сорок – это мое последнее слово!

– Ну нет.

Он валился с ног от усталости, поэтому рывком открыл дверцу и рухнул на сиденье.

– Отель «Квиринале», – приказал он шоферу, невозмутимо продолжавшему стоять возле машины. – Хватит ухмыляться, везите меня в «Квиринале».

– Не повезу.

Дик вылез. Какой-то человек, поговорив о чем-то с таксистами у входа в «Бонбоньери», теперь пытался навести мосты между спорщиками; один из водителей снова надвинулся на Дика, бурно жестикулируя, и Дик снова оттолкнул его.

– Мне нужно в отель «Квиринале».

– Он говорить хотеть сто лир, – объяснил «переводчик».

– Это я понял. Даю пятьдесят. Да отстаньте вы! – Последние слова относились к назойливому шоферу, который опять наступал на Дика. Сплюнув, таксист окатил его презрительным взглядом.

Накопившаяся за неделю злость взыграла в Дике и потребовала выхода в решительном действии – согласно благородным традициям его родины: он сделал шаг вперед и ударил таксиста по лицу.

Вмиг вся четверка бросилась к нему, размахивая руками и пытаясь окружить, – безуспешно: Дик стоял, прижавшись спиной к стене, и бил наудачу, посмеиваясь; эта комическая драка, с фехтовальными выпадами и скользящими притворными ударами, продолжалась несколько минут с переменным успехом. Потом Дик споткнулся и упал; чей-то кулак достал его, но ему удалось подняться на ноги, барахтаясь в кольце враждебных рук, которое вдруг разомкнулось. Послышался какой-то новый голос, завязался новый спор, но Дик не вникал в него, он снова стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша и бесясь от унизительности положения, в котором оказался. Он видел, что никто ему не сочувствует, но не мог и мысли допустить, что не прав.

Чтобы разобраться, решили отправиться в полицию. Кто-то поднял с земли и вручил ему шляпу, кто-то осторожно поддержал под руку, и так, в окружении таксистов, он зашагал вперед. Завернув за угол, все вошли в неуютную пустую казарму, где в тусклом свете единственной лампочки скучали карабинеры.

За столом сидел капитан; услужливый тип, остановивший драку, долго объяснял ему что-то по-итальянски, временами указывая на Дика и не возражая, когда таксисты перебивали его страстно-обличительными и скорее всего оскорбительными возгласами. Капитан нетерпеливо кивал, потом поднял руку, и многоголовая гидра, тявкнув напоследок еще разок-другой, смолкла. Капитан обратился к Дику:

– Вы говорить итальянский?

– Нет.

– Говорить французский?

– Oui, – обрадовался Дик.

– Хорошо. – Капитан перешел на французский. – Послушай меня: езжайте в свой «Квиринале», выспитесь. Послушай: вы пьяны. Заплатите столько, сколько требует шофер. Вы меня поняли?

Дик замотал головой.

– И не подумаю.

– Как это?

– Я заплачу сорок лир. Этого вполне достаточно.

Капитан встал из-за стола.

– Послушай! – угрожающе воскликнул он. – Вы пьяны. Вы побили шофера. Вот так и вот так. – Он нанес воображаемый удар справа, потом слева. – Скажите спасибо, что я вас отпускать. Заплатите столько, сколько он говорит, – сто лир. И езжайте в «Квиринале».

В ярости от унижения, Дик уставился на него негодующим взглядом.

– Ну ладно же! – Он развернулся, ничего не видя вокруг от злости. Перед ним, хитро ухмыляясь, стоял человек, который привел его в участок. – Я поеду, – крикнул Дик, – но сначала разберусь с этим малым!

Он рванулся мимо опешивших карабинеров прямо к ухмыляющейся физиономии и нанес сокрушительный хук слева. Мужчина рухнул на пол.

На мгновение Дик застыл над ним в злобном триумфе, но прежде чем первый проблеск сомнения сверкнул у него в мозгу, весь мир закружился перед глазами; его прикладами сбили с ног, и свирепый град кулаков и ботинок обрушился на него. Он почувствовал, как, словно гравий под ногами, хрустнул нос, и глаза, как камешки из рогатки, выскочили из орбит и вернулись на место. Под впечатавшимся в бок каблуком треснуло ребро. На миг он потерял сознание, но тут же пришел в себя, когда его рывком подняли на ноги, усадили и защелкнули на запястьях наручники. Он машинально отбивался. Лейтенант в штатском, которого он отправил в нокдаун, встал, приложил носовой платок к челюсти, посмотрел на оставшиеся на нем следы крови, подошел к Дику, размахнулся и мощным ударом свалил его со стула.

Неподвижно лежавший на полу доктор Дайвер очнулся, когда на него выплеснули ведро холодной воды. Пока его, схватив за запястья, куда-то волокли, он приоткрыл тот глаз, который заплыл не полностью, и сквозь кровавую пелену различил мертвенно-бледное лицо одного из таксистов.

– Пошлите кого-нибудь в отель «Эксельсиор», – просипел Дик. – Найдите мисс Уоррен. Даю двести лир! Мисс Уоррен. Due centi lire![75] Ах вы сволочи… сво…

Глаза застилала кровавая пелена, он задыхался и всхлипывал, но его продолжали волочить по каким-то неровным поверхностям, пока не дотащили до каморки, где швырнули на каменный пол. Потом все вышли, дверь лязгнула, и он остался один.

XXIII

До часу ночи, лежа в постели, Бейби Уоррен читала на редкость вялый рассказ Мэриона Кроуфорда из римской жизни, потом встала, подошла к окну и стала смотреть на улицу. По противоположной стороне расхаживали два карабинера; гротескный вид им придавали арлекинские шляпы и пелерины, ниспадающие фалдами, которые заносило то в одну, то в другую сторону, как задний косой парус яхты при смене галса. Глядя на них, она вспомнила гвардейского офицера, не сводившего с нее глаз во время завтрака. У него был высокомерный вид, свойственный рослым мужчинам, принадлежащим низкорослой нации, рост заменяет им все прочие достоинства. Наберись он дерзости подойти к ней и сказать: «Идем со мной», еще неизвестно, не ответила ли бы она: «А что, пошли» – по крайней мере сейчас ей так казалось, поскольку в незнакомой обстановке она все еще чувствовала себя как в невесомости.

С гвардейца ее мысли снова неторопливо переключились на карабинеров, потом – на Дика. Она вернулась в постель и выключила свет.

Незадолго до четырех утра ее разбудил резкий стук в дверь.

– Да? В чем дело?

– Мадам, это портье.

Она накинула кимоно и, сонная, открыла дверь.

– Ваш друг… фамилия Ди-ивер… у него неприятности. С полицией. Его посадили в тюрьму. Он прислал такси, чтобы вам сообщить. Водитель говорит, он обещал, что ему заплатят двести лир. – Портье сделал паузу, чтобы дать ей время осознать сказанное. – Водитель говорит, у мистера Ди-ивера большие неприятности. Он побил полицейского и сам ужасно избит.

– Сейчас спущусь.

Бейби поспешно оделась под аккомпанемент бешено бьющегося сердца и минут через десять уже выходила из лифта в тускло освещенный вестибюль. Шофер, который привез сообщение, уже уехал; швейцар подозвал другое такси и назвал адрес участка. Пока они ехали, тьма за окном стала редеть и рассеиваться, и от этой неопределенности между ночью и днем нервы Бейби, еще не пришедшие в нормальное состояние после сна, были немного натянуты. Ей хотелось, чтобы поскорей настал день; на широких проспектах казалось, что рассвет уже близок, но когда движение ненадолго замедлялось, нетерпеливые порывы ветра налетали со всех сторон, и свет словно бы снова переставал прибывать. Миновав фонтан, громко плескавшийся где-то сбоку в густой тени, машина свернула в такую извилистую улицу, что казалось, будто домам приходится ежиться и отступать, чтобы не выскочить на проезжую часть; тарахтя и подпрыгивая на булыжной мостовой, автомобиль подъехал к дому с заплесневевшими стенами, на зеленом фоне которых резко выделялись две сторожевые будки, и, дернувшись, остановился. Неожиданно из фиолетовой темноты подворотни донеслись истошные вопли Дика.

– Есть тут хоть какие-нибудь англичане?! Или американцы?! Англичане здесь, спрашиваю, есть?! О господи! Итальяшки проклятые!..

Крики стихли, раздался яростный стук в дверь. Потом воздух снова огласился воплями:

– Эй, есть тут американцы? Англичане тут какие-нибудь есть?

Бейби побежала на голос через арку во двор, замерла на мгновение, не зная, куда двигаться дальше, потом различила в полумраке небольшое караульное помещение, откуда, судя по всему, и неслись вопли, и бросилась туда. Двое карабинеров вскочили при ее появлении, но она метнулась мимо них к двери, за которой находилась камера.

– Дик! – закричала она. – Что случилось?

– Они мне глаз выбили, – заорал он в ответ. – Надели наручники и избили! Чертовы мерзавцы…

Круто развернувшись, Бейби шагнула к карабинерам.

– Что вы с ним сделали? – прошипела она с такой яростью, что они отшатнулись, не зная, чего от нее можно ожидать.

– Non capisco inglese[76].

Она осыпа́ла их проклятиями по-французски; ее безудержный самоуверенный гнев заполнил собой всю комнату, он обволок карабинеров так плотно, что они съежились, беспомощно пытаясь высвободиться из пелен вины, которыми она их душила.

– Делайте же что-нибудь! Делайте что-нибудь!!!

– Мы ничего не можем сделать без приказа.

– Bene. Bay-nay! Bene![77]

С бешеной страстью она выплескивала на них огненные потоки ярости, пока они, выдавив извинения за свое бессилие, не стали переглядываться, явно заподозрив, что произошла какая-то чудовищная ошибка. Бейби подошла к двери, ведущей в камеру, прильнула к ней, почти лаская, словно сквозь эту дверь Дик мог почувствовать ее присутствие и ее силу, и крикнула:

– Я еду в посольство, но скоро вернусь! – Метнув на карабинеров последний, исполненный злобной угрозы взгляд, выбежала.

Подъехав к посольству, она расплатилась с таксистом, который не пожелал ждать. Было еще темно, когда она, взбежав на крыльцо, нажала кнопку звонка. Сонный швейцар открыл лишь с третьего раза.

– Мне нужен кто-нибудь из посольства, – сказала она. – Кто угодно, но немедленно.

– Все еще спят, мадам. Мы открываемся только в девять.

Его замечание о времени она отвергла решительным взмахом руки.

– Это важно. Одного человека… американца… страшно избили. Он находится в итальянской тюрьме.

– Но сейчас все спят. В девять часов…

– Я не могу ждать, – перебила она. – Ему выбили глаз… Это мой зять, его не выпускают из тюрьмы. Мне необходимо с кем-нибудь поговорить. Понимаете?! Вы что, с ума сошли? Стоите здесь и смотрите на меня, как идиот!

– Мадам, я ничего не могу сделать.

– Вы должны кого-нибудь разбудить! – Она схватила его за плечи и свирепо тряхнула. – Это вопрос жизни и смерти. Если вы кого-нибудь не разбудите сейчас же, не знаю, что я с вами сделаю…

– Мадам, будьте любезны, уберите руки.

Откуда-то сверху, из-за спины швейцара, донесся недовольный голос с типичным массачусетским выговором.

– Что там такое?

– Тут дама, сэр, – с облегчением отозвался швейцар, – она меня трясет.

Он отступил внутрь, чтобы объяснить подробней, что происходит, и Бейби, воспользовавшись случаем, тут же ворвалась в холл. На верхней лестничной площадке, кутаясь в расшитый белый персидский халат, стоял заспанный молодой человек весьма странного вида. У него было неестественно красное лицо какого-то монстра, казавшееся мертвым, несмотря на яркий цвет кожи, а над верхней губой – нечто напоминающее затычку. Увидев Бейби, он отшатнулся, чтобы спрятать голову в тени.

– В чем дело? – повторил он.

Бейби начала излагать, в волнении подходя все ближе к лестнице, и только теперь разглядела, что «затычка» на самом деле – это ночная повязка для усов, а необычный цвет лицу молодого человека придавал густой слой красного кольдкрема, но все это вполне вписывалось в творившийся кошмар.

– Вы должны немедленно поехать со мной в тюрьму и освободить Дика! – неистово выкрикнула она в заключение.

– Скверная история, – сказал он.

– Да уж, – примирительно согласилась она. – Ну так что?

– Учинить драку в полиции… – В его тоне послышалась нотка личной оскорбленности. – Боюсь, до девяти часов ничего сделать не удастся.

– До девяти часов?! – в ужасе воскликнула Бейби. – Да нет же, уверена, что вы сами можете кое-что предпринять. Ну хотя бы поехать со мной в тюрьму и проследить, чтобы ему не причинили еще какого-нибудь вреда.

– У нас нет на это полномочий. Подобными делами занимается консульство, а оно начинает работать в девять.

Его лицо, из-за повязки и крема лишенное всякого выражения, взбесило Бейби.

– Я не могу ждать до девяти. Зять сказал мне, что ему выбили глаз – он серьезно ранен! Я должна его увидеть. Он нуждается в медицинской помощи. – Она перестала сдерживаться и разразилась сердитыми слезами, надеясь, что ее отчаяние подействует на него сильнее, чем слова. – Вы должны что-то сделать. Это ваша обязанность – защищать американских граждан, попавших в беду.

Но этот человек был родом с Восточного побережья, его трудно было пробить. Демонстрируя нечеловеческое терпение, с каким приходится сносить отсутствие понимания с ее стороны, он плотнее запахнул свой персидский халат и, укоризненно покачивая головой, спустился на несколько ступенек.

– Напишите этой даме адрес консульства, – велел он швейцару. – А также найдите для нее адрес и телефон доктора Колаццо. – Он повернулся к Бейби с видом Христа, которого удалось-таки вывести из себя. – Дорогая сударыня, посольский корпус представляет правительство Соединенных Штатов в дипломатических отношениях с правительством Италии. Он не имеет никакого отношения к защите граждан – за исключением тех случаев, когда существует особое распоряжение Государственного департамента. Ваш зять нарушил законы этой страны и был взят под стражу, так же как итальянец мог быть заключен в тюрьму в Нью-Йорке. Освободить его может только итальянский суд, и если вашему зятю будет предъявлено обвинение, вы можете получить помощь и совет от сотрудников консульства, в чьи обязанности входит защита интересов американских граждан. А консульство открывается в девять часов утра. Даже если бы речь шла о моем собственном брате, я бы ничего не смог сделать…

– Можете вы хотя бы позвонить в консульство? – перебила его Бейби.

– Мы не имеем права вмешиваться в дела консульства. Когда в девять часов консул появится на своем рабочем месте…

– Ну хотя бы его домашний адрес можете мне дать?

После короткой заминки мужчина отрицательно покачал головой. Взяв у швейцара листок с адресами, он передал его Бейби.

– А теперь прошу меня извинить.

Ловким маневром он подвел ее к двери; на миг фиолетовый отсвет зари упал на его красную маску, придав ей ядовитый оттенок, и осветил чехольчик для защиты усов во время сна. В следующее мгновение Бейби уже стояла одна на крыльце. Она провела в посольстве всего десять минут.

Площадь, на которую выходило здание, была пустынна, если не считать старика, подбиравшего окурки с помощью заостренной на конце палки. Бейби довольно быстро поймала такси и отправилась в консульство, но там тоже не было никого, кроме жалкой троицы уборщиц, которые драили лестницу, но им она так и не сумела объяснить, что ей нужен домашний адрес консула. В новом порыве тревоги она бросилась к машине и велела таксисту отвезти ее в участок. Таксист не знал, где находится нужный ей участок, но с помощью направляющих слов sempre dritte, dextra и sinestra[78] она вывела его в приблизительно нужный район, после чего вышла из машины и пешком углубилась в лабиринт, казалось, знакомых улиц. Но все дома и улицы выглядели одинаково. Внезапно очутившись на площади Испании, она увидела вывеску компании «Американ экспресс» и при виде слова «Американ» воодушевилась. В одном из окон горел свет. Перебежав площадь, она подергала дверь, увы, та оказалась заперта. Часы, видневшиеся в вестибюле, показывали семь. И тогда она подумала о Коллисе Клее.

Бейби помнила название отеля, где он жил, – это была сплошь увитая красным плющом тесная вилла, находившаяся приблизительно напротив «Эксельсиора». Дежурная в регистратуре не выказала желания ей помогать: мол, она не имеет права беспокоить мистера Клея; пропустить к нему мисс Уоррен она тоже отказалась, но когда Бейби удалось убедить ее, дело не в страстном увлечении, все же проводила ее до его номера.

Коллис лежал на кровати совершенно голый. Он вернулся накануне подшофе и теперь, внезапно разбуженный, не сразу сообразил, как выглядит. Осознав же свою наготу, постарался загладить неловкость избыточной скромностью: схватив одежду, он метнулся в ванную и поспешно оделся, бормоча себе под нос: «Черт! Наверняка она успела хорошо меня рассмотреть». Сделав несколько звонков, они узнали адрес участка, где держали Дика, и прямиком отправились туда.

На сей раз дверь камеры была открыта, а Дик, грузно обмякнув, сидел на стуле в караульном помещении. Карабинеры кое-как смыли кровь с его лица, отряхнули одежду и поглубже напялили на него шляпу, чтобы скрыть следы побоев.

Бейби, дрожа, застыла на пороге.

– Мистер Клей останется с вами, – сказала она. – А я привезу консула и врача.

– Хорошо.

– Просто сидите тут спокойно.

– Хорошо.

– Я скоро вернусь.

Она помчалась в консульство; было уже начало девятого, и ей позволили подождать в приемной. Ближе к девяти появился консул; Бейби, близкая к истерике от бессилия и усталости, повторила ему все с начала до конца. Консул встревожился. Он произнес нравоучительную речь об опасности всякого рода скандалов в чужой стране, но главным образом его заботило, чтобы она никуда больше не совалась, а ждала в приемной; в его стариковских глазах она с отчаянием прочла явное нежелание ввязываться в эту дурную историю. В ожидании действий с его стороны она стала звонить врачу, чтобы отправить его к Дику. Народу в приемной прибавилось, кое-кого пропускали в кабинет консула. Прождав с полчаса, Бейби улучила момент, когда кто-то выходил оттуда, и проскользнула внутрь, минуя секретаря.

– Это неслыханно! – закричала она. – Американского гражданина избили до полусмерти и бросили в тюрьму, а вы ничего не предпринимаете, чтобы ему помочь.

– Одну минуту, миссис…

– Я достаточно долго ждала. Вы немедленно отправитесь со мной в тюрьму и вытащите его оттуда!

– Миссис…

– Мы занимаем видное положение в Америке… – Вокруг ее рта обозначились жесткие складки. – Если бы не желание избежать огласки… Но я в любом случае прослежу, чтобы ваша бездеятельность в отношении нас стала известна там, где следует. Будь мой зять британским подданным, он бы уже несколько часов назад находился на свободе, но вас, видимо, больше, чем исполнение ваших прямых обязанностей, заботит, что подумают в местной полиции.

– Миссис…

– Надевайте шляпу и немедленно отправляйтесь со мной!

Упоминание о шляпе почему-то напугало консула, он принялся суетливо протирать очки и рыться в бумагах. Но у него не было выхода: над ним стояла разгневанная Американская Женщина, он не мог тягаться с ее сметающим все на своем пути своевольным нравом, который переломил моральный хребет нации и целый континент превратил в детскую. Он вызвал к себе вице-консула – Бейби победила.

Солнечный свет, лившийся в окно караулки, падал на Дика. Коллис и двое карабинеров находились тут же, и все ждали дальнейшего развития событий. Своим единственным полузрячим глазом Дик разглядывал карабинеров; у них были типичные для тосканских крестьян лица с короткой верхней губой, которые никак не вязались в его представлении со вчерашней жестокостью по отношению к нему. Он послал одного из них за пивом.

От пива чуть закружилась голова, и все случившееся мгновенно предстало в мрачновато-юмористическом свете. У Коллиса почему-то создалось впечатление, что к скандалу неким образом причастна молодая англичанка из «Бонбоньери», но Дик был уверен, что она исчезла задолго до драки. Впрочем, Коллис больше был ошарашен тем, что мисс Уоррен застала его в неподобающем виде.

Гнев Дика отчасти поутих и ушел внутрь, он испытал миг беспредельной преступной безответственности. То, что с ним случилось, было настолько ужасно, что все остальное становилось абсолютно не важным, пока он полностью не вытравит из памяти прискорбный эпизод, а это ему вряд ли удастся, поэтому его постепенно одолевало чувство глубокой безнадежности. Отныне он будет другим человеком, но в нынешнем состоянии он с трудом мог себе представить, каким именно. В случившемся угадывалось нечто безличное – Божья воля. Ни один зрелый ариец не может извлечь пользу для себя из унижения; простить унижение – значит сделать его навсегда частью своей жизни, отождествить себя с тем, что тебя унизило, – такая развязка была для него немыслима.

Когда Коллис заговорил о возмездии, Дик только молча покачал головой.

С энергией, которой хватило бы на троих, в комнату ворвался лейтенант карабинеров, отутюженный, начищенный, деятельный, и охранники, вскочив, вытянулись в струнку. Заметив пустую пивную бутылку, он устроил разнос своим подчиненным и велел немедленно убрать ее из помещения. Дик посмотрел на Коллиса и рассмеялся.

Прибыл вице-консул, замотанный молодой человек по фамилии Свонсон, и все отправились в суд: Коллис и Свонсон шли по бокам от Дика, карабинеры – сзади. Солнце окрашивало утренний туман в желтоватый цвет; на площадях и под сводчатыми галереями толпился народ; Дик, глубоко надвинув шляпу, шел быстро, задавая общий темп, пока один из коротконогих стражей не забежал вперед и не попросил идти помедленней. Свонсон уладил разногласие.

– Ну что, я вас опозорил? – весело сказал ему Дик.

– Вы рисковали жизнью, затеяв драку с итальянцами, – смущенно ответил Свонсон. – На этот раз вас скорее всего отпустят, но, будь вы итальянцем, месяца два в тюрьме были бы вам обеспечены. Тут и гадать нечего.

– А вы когда-нибудь сидели в тюрьме?

Свонсон улыбнулся.

– Он мне нравится, – заявил Клею Дик. – Очень славный молодой человек и советы дает дельные, но бьюсь об заклад, в тюрьме он когда-то посидел. Недель эдак несколько.

Свонсон улыбнулся.

– Я только хотел предупредить, чтобы вы были осторожны. Вы не знаете, что это за люди.

– О, я прекрасно знаю, что это за люди, – не сдержал раздражения Дик. – Чертовы подонки. – Он оглянулся на карабинеров: – Вы поняли?

– Ну, здесь я вас покину, – поспешно произнес Свонсон. – Вашу свояченицу я предупредил. В зале суда вас ждет наш юрист. И прошу вас: будьте поосмотрительней.

– До свидания. – Дик вежливо пожал ему руку. – Большое вам спасибо. Не сомневаюсь, вас ждет блестящее будущее…

Свонсон в третий раз улыбнулся, но тут же снова надел маску официального неодобрения и заспешил прочь.

Остальные вошли во двор. С каждой из четырех сторон здание имело наружные лестницы, которые вели в залы судебных заседаний. Когда они пересекали мощеную внутреннюю площадь, со стороны толпившихся во дворе зевак им вслед неслись рокот возмущения, свист, улюлюканье и гневные крики. Дик озирался в недоумении.

– Чего это они? – ошеломленно спросил он.

Один из карабинеров что-то сказал тем, кто стоял ближе, и шум постепенно стих.

Они вошли в зал. Пока затрапезного вида итальянец, консульский адвокат, долго беседовал с судьей, Дик и Коллис ждали в сторонке. Тем временем смотревший в окно человек, владевший, как оказалось, английским, повернулся и объяснил им, чем было вызвано негодование толпы. Некий уроженец Фраскати изнасиловал и убил пятилетнего ребенка, сегодня утром его должны были привезти в суд, и толпа приняла Дика за него.

Спустя еще несколько минут адвокат подошел и сообщил Дику, что тот свободен – суд счел его уже достаточно наказанным.

– Достаточно?! – возмутился Дик. – Наказанным – за что?

– Пойдемте отсюда, – сказал Коллис. – Вы все равно больше ничего не добьетесь.

– Но что такого я совершил? Всего лишь подрался с какими-то таксистами.

– Вам вменяют в вину то, что вы подошли к детективу, якобы собираясь пожать ему руку, а сами ударили его…

– Но это же ложь! Я предупредил его, что сейчас врежу… И вообще я не знал, что он детектив.

– Лучше бы вам поскорей убраться отсюда, – посоветовал адвокат.

– Пойдемте. – Коллис взял Дика под руку и повел вниз по лестнице.

– Я желаю произнести речь! – закричал Дик. – Хочу рассказать этим людям, как я изнасиловал пятилетнюю девочку. Может, я и впрямь…

– Да пойдемте же.

Бейби с врачом ждала их в такси на улице. Дику не хотелось встречаться с ней взглядом, и ему не понравился врач: судя по суровости манер, он принадлежал к самому загадочному для американца типу европейцев – типу католика-моралиста. Дик изложил свою версию случившегося с ним несчастья, но понимания не встретил. В его номере в «Квиринале» врач очистил ему лицо от остатков крови и грязи, вправил нос и вывихнутые пальцы, зафиксировал треснутые ребра, продезинфицировал мелкие раны и наложил успокаивающую повязку на глаз. Дик попросил четверть таблетки морфия, чтобы снять нервное напряжение и поспать. Морфий подействовал, Дик действительно уснул, врач и Коллис удалились, а Бейби осталась ждать сиделку, которую вызвали из английской частной лечебницы. Ночь выдалась тяжелой, но Бейби испытывала удовлетворение: каковы бы ни были заслуги Дика в прошлом, теперь семья обрела над ним моральное превосходство, которым может пользоваться, покуда он будет им нужен.

Книга третья

I

Фрау Кэте Грегоровиус догнала мужа на дорожке, которая вела к их вилле.

– Как Николь? – словно бы невзначай спросила она; однако по тому, как она задыхалась, было понятно, что бежала она, чтобы задать именно этот вопрос.

Франц удивленно взглянул на нее.

– Николь здорова. Почему ты спрашиваешь, милая?

– Ты так часто навещаешь ее, я думала, что она заболела.

– Поговорим об этом дома.

Кэте безропотно повиновалась. Поскольку дома кабинета у Франца не было, а в гостиной дети занимались с учителем, они поднялись в спальню.

– Франц, дорогой, ты меня извини, – выпалила Кэте, не дав мужу и слова сказать, – возможно, я не вправе это говорить – я знаю свой долг и горжусь им, – но между мной и Николь существует определенная антипатия.

– Птички в одном гнездышке должны жить мирно! – рявкнул Франц, но, почувствовав, что тон его высказывания не соответствует содержанию, повторил изречение более тактично, в размеренном ритме – так, как делал его старый учитель доктор Домлер, когда хотел придать значительность самому что ни на есть тривиальному суждению: – Птички – в одном – гнездышке – должны – жить – мирно!

– Это я знаю. Ты ведь не можешь упрекнуть меня в недостатке любезности по отношению к Николь.

– Я могу упрекнуть тебя в недостатке здравого смысла. В определенном смысле Николь – пациентка, вероятно, она останется таковой до конца своей жизни. Поэтому в отсутствие Дика я несу за нее ответственность. – Он помолчал; иногда, чтобы поддразнить жену, он делал загадочную паузу, прежде чем сообщить ей новость. – Сегодня утром пришла телеграмма из Рима. У Дика был грипп, но завтра он выезжает домой.

Почувствовав облегчение, Кэте тем не менее продолжила гнуть свою линию, хотя теперь уже не так взволнованно:

– Мне кажется, Николь не так больна, как можно подумать, она просто использует свою болезнь как инструмент власти. Ей бы в кино сниматься, как твоей любимой Норме Тэлмадж, – об этом же мечтают все американки.

– Уж не ревнуешь ли ты меня к Норме Тэлмадж? К киноактрисе?!

– Просто я не люблю американцев. Они все себялюбцы, себялюбцы!

– А Дик тебе нравится?

– Да, его я люблю, – призналась она. – Но он не такой, как все они, он думает о других.

…Так же, как Норма Тэлмадж, заметил про себя Франц. Помимо того, что она красива, она наверняка еще и прекрасная, благородная женщина. Жаль, что ее вынуждают играть дурацкие роли. Не сомневаюсь, что Норма Тэлмадж – женщина, знакомство с которой может сделать честь любому.

Но Кэте уже забыла про Норму Тэлмадж, хотя как-то раз, когда они возвращались из Цюриха, где смотрели фильм с ее участием, она всю дорогу злилась из-за незримого присутствия этой женщины между ними.

– Дик женился на Николь из-за денег, – сказала она. – Дал слабину. Ты сам однажды на это намекнул.

– Не злобствуй.

– Ты прав, этого говорить не следовало. – Кэте пошла на попятную. – Как ты справедливо заметил, мы должны жить в мире, как птички в одном гнезде. Но я ничего не могу с собой поделать, когда Николь… когда Николь эдак отстраняется, даже дыхание как будто задерживает – словно от меня дурно пахнет!

В словах Кэте была доля правды. Почти всю работу по дому она делала сама и, будучи бережлива, одежды имела немного. Любая американская продавщица, каждый вечер стирающая одну из двух своих смен белья, уловила бы исходивший от Кэте едва заметный запах вчерашнего пота, вернее, даже не запах, а аммиачную память о вечности труда и тлена. Францу этот запах казался таким же естественным, как густой тяжелый дух волос Кэте, не будь его, ему бы его даже не хватало, но для Николь, с рождения ненавидевшей запах рук одевавшей ее няни, он был оскорбителен, и она с трудом его выносила.

– А дети! – продолжала Кэте. – Ей не нравится, когда их дети играют с нашими…

Но Францу это уже надоело.

– Придержи язык, – велел он. – Такие разговоры могут плохо сказаться на моей карьере. Ты забываешь, что, если бы не деньги Николь, не было бы у нас этой клиники. Пошли лучше завтракать.

Кэте поняла, что своей вспышкой перешла границу благоразумия, однако последнее замечание Франца напомнило ей о том, что у других американцев тоже водятся деньги, и неделю спустя она облекла свою неприязнь к Николь в иную, косвенную форму.

Поводом послужил обед, устроенный ими для Дайверов по случаю возвращения Дика. Едва за гостями закрылась дверь и шаги их смолкли на дорожке, как она сказала Францу:

– Ты видел синяки у него под глазами? Наверняка это следы какого-то дебоша!

– Не придумывай, – сказал Франц. – Дик мне все рассказал. Возвращаясь из Америки, он на корабле участвовал в боксерском поединке. На этих трансатлантических рейсах пассажиры-американцы часто от скуки устраивают боксерские матчи.

– И я должна в это поверить? – саркастически усмехнулась она. – Да он с трудом двигает одной рукой, а на виске у него еще не заживший шрам и видно, где были недавно сбриты волосы.

Франц таких деталей не заметил.

– Ну и как ты думаешь, – требовательно спросила Кэте, – подобные вещи способствуют хорошей репутации клиники? А вчера от него пахло перегаром, да и не только вчера, я уже несколько раз с тех пор, как он вернулся, замечала этот запах. – И понизив голос, чтобы подчеркнуть важность того, что собиралась сказать, она добавила: – Дик перестал быть серьезным человеком.

Франц передернул плечами, словно стряхивая эти настырные претензии, и одновременно кивком призвал ее подняться наверх. Когда они оказались в спальне, он повернулся к ней и твердо сказал:

– Дик, безусловно, очень серьезный человек и блестящий врач. Из всех тех, кто за последнее время получал ученую степень по невропатологии в Цюрихе, он – самый талантливый, мне до него ой как далеко.

– Постыдись, Франц!

– Но это правда – стыдно было бы этого не признать. В самых сложных случаях я всегда советуюсь с Диком. Его публикации по-прежнему являются эталонными в своей области – спроси в любой медицинской библиотеке. Большинство студентов уверены, что он англичанин, они даже представить себе не могут, что подобной доскональностью знания может обладать американец. – Он благодушно зевнул, доставая пижаму из-под подушки. – Кэте, я не понимаю, почему ты так на него взъелась – он ведь тебе нравился.

– Постыдись, Франц! – упрямо повторила Кэте. – Это ты – серьезный ученый, и работу всю делаешь тоже ты. Помнишь басню про зайца и черепаху? Так вот, по-моему, заяц почти выдохся.

– Ш-ш-ш!

– Нечего мне рот затыкать. То, что я говорю, – правда.

Открытой ладонью Франц решительно рубанул воздух.

– Все, хватит!

Разговор закончился в лучших традициях миролюбивых дискуссий: они обменялись мнениями. Кэте мысленно признала, что была не совсем справедлива в отношении Дика, которым всегда восхищалась и даже благоговела перед ним и который так ценил и понимал ее. Что же касается Франца, то не сразу, но со временем он проникся высказанной Кэте идеей и тоже перестал считать Дика серьезным человеком и ученым. Более того, он убедил себя в том, что никогда так и не думал.

II

Для Николь у Дика была заготовлена адаптированная версия его римских злоключений, согласно которой он самоотверженно бросился на защиту пьяного приятеля. В молчании Бейби Уоррен он мог не сомневаться, поскольку красочно описал ей катастрофические последствия, которые могут грозить Николь, узнай она правду. Однако все это было сущими пустяками по сравнению с тем отложенным воздействием, которое римский эпизод оказал на него самого.

Во искупление своей вины он так энергично набросился на работу, что Франц, мысленно уже решивший расстаться с ним, не мог найти ни малейшего повода для придирок. Никакая дружба, заслуживающая этого названия, не может быть в одночасье разрушена без болезненного разреза по живому, поэтому Франц мало-помалу убедил себя, что темп интеллектуальной и эмоциональной жизни Дика слишком высок, чтобы гармонировать с его собственным, при этом он с легкостью отмел тот факт, что прежде считал подобный контраст благотворным для их отношений и общего дела. На дешевый заказ сапожник без зазрения совести пускает низкопробные остатки прошлогодней кожи.

Только в мае Франц нашел-таки повод вбить первый клин. Однажды днем Дик вошел к нему в кабинет бледный, измученный и сказал:

– Все, ее больше нет.

– Умерла?

– Сердце не выдержало.

Дик обессиленно опустился в ближайшее кресло. Три ночи подряд он провел у постели страдавшей нервной экземой безвестной художницы, к которой очень привязался, формально – чтобы регулярно вводить ей адреналин, а на самом деле – чтобы в меру своих сил хоть слабым огоньком осветить ту непроглядную вечную тьму, в которую она погружалась.

Весьма прохладно посочувствовав ему, Франц поспешил высказать свое мнение:

– Это был нейросифилис. Никакие взятые нами пробы на реакцию Вассермана меня не переубедят. Спинномозговая жидкость…

– Да какая разница, – перебил его Дик. – Господи, не все ли теперь равно! Если она так тщательно оберегала свою тайну, что решила унести ее с собой в могилу, пусть так и будет.

– Вам нужно денек отдохнуть.

– Не беспокойтесь, отдохну.

Но Франц продолжал вбивать клин глубже; подняв голову от телеграммы, которую писал брату умершей, он поинтересовался:

– А может, вы предпочитаете небольшое путешествие?

– Не сейчас.

– Я не имею в виду отдых. Есть одно дело в Лозанне. Сегодня я все утро провисел на телефоне, разговаривал с одним чилийцем…

– Она была очень мужественной, – словно не слыша его, сказал Дик. – Ведь ее мучения длились так долго. – Франц сочувственно кивнул, и Дик очнулся от своих мыслей. – Простите, что прервал вас.

– Я подумал, что вам пошла бы на пользу смена обстановки. Дело в том, что этот чилиец никак не может уговорить сына приехать сюда и хочет, чтобы врач встретился с ним в Лозанне.

– А что за проблема? Алкоголизм? Гомосексуализм? Когда вы говорите Лозанна…

– Там всего понемногу.

– Хорошо, я съезжу. Пациент денежный?

– О да, думаю, весьма денежный. Побудьте там дня два-три и привезите парня сюда, если он нуждается в постоянном наблюдении. В любом случае не спешите, воспользуйтесь случаем и, чтобы отвлечься, сочетайте приятное с полезным.

Поспав часа два в поезде, Дик почувствовал себя бодрее и на встречу с сеньором Пардо-и-Сьюдад-Реаль отправился в хорошем настроении.

Подобные собеседования могли протекать по-разному. Зачастую бурная истерика кого-то из родственников была не менее интересна с клинической точки зрения, чем состояние самого больного. Именно так случилось и на этот раз: сеньор Пардо-и-Сьюдад-Реаль, красивый седой испанец с благородной осанкой и всеми атрибутами богатства и влиятельности, метался по своему номеру люкс в отеле «Труа монд» и, рассказывая о сыне, владел собой не лучше, чем пьяная женщина.

– Я испробовал все, что мог. Мой сын – порочный человек. Его совратили еще в Харроу, потом продолжили совращать в кембриджском Королевском колледже. Он неисправимо порочен. А теперь, когда он стал еще и пить, скрывать это все труднее и труднее, наша жизнь превратилась в непрекращающийся скандал. Чего я только не делал! С моим другом-врачом мы придумали план, и я отправил их вместе в путешествие по Испании. Каждый вечер мой друг делал Франсиско укол кантаридина, и они отправлялись в какой-нибудь приличный bordello. С неделю казалось, что это помогает, но потом все вернулось на круги своя. И в конце концов на прошлой неделе вот в этой самой комнате, вернее, в ванной, – он указал рукой в сторону двери, – я заставил Франсиско раздеться до пояса и исхлестал его плеткой…

В полном изнеможении он рухнул на стул, и тогда заговорил Дик:

– Это было неразумно с вашей стороны. Да и поездка в Испанию тоже была бесполезна… – Он едва сдерживал разбиравший его смех: подобные любительские эксперименты не могли вызвать у уважающего себя врача ничего, кроме иронии! – Сеньор, должен вас предупредить, что в подобных случаях мы ничего не можем обещать заранее. Хотя с пьянством нам зачастую удается справиться – разумеется, только при содействии самого пациента. Но прежде всего я должен познакомиться с вашим сыном и, постаравшись завоевать его доверие, понять, как он сам относится к сложившейся ситуации.

…Красивый юноша лет двадцати, с которым он сидел на террасе, был насторожен.

– Мне важно знать, что вы сами думаете о сложившейся ситуации, – сказал Дик. – Не чувствуете ли вы, что она усугубляется? И не хотите ли что-нибудь предпринять для ее выправления?

– Пожалуй, – ответил Франсиско. – Никакой радости все это мне не доставляет.

– Как по-вашему, от чего вы больше страдаете – от пьянства или от анормальных склонностей?

– Думаю, пьянство – следствие этих склонностей. – Какое-то время он был серьезен, но потом на него внезапно накатил приступ безудержного веселья, и он расхохотался. – Да все это безнадежно, – сказал он сквозь смех. – Еще в Королевском колледже меня называли «Чилийской королевой». И эта поездка в Испанию… Единственным ее результатом стало то, что меня тошнит теперь от одного вида женщины.

Дик резко перебил его:

– Если вы с удовольствием барахтаетесь в этой грязи, я ничем не смогу вам помочь, это будет лишь пустой тратой времени.

– Нет-нет, давайте поговорим еще! С большинством других людей мне так противно разговаривать…

Определенная мужественность в этом парне, безусловно, была, но непримиримое сопротивление отцу придало ей извращенную форму. В его взгляде, очевидно, просвечивало то лукавое выражение, какое характерно для всех гомосексуалов, когда они говорят о своих пристрастиях.

– В лучшем случае вы обрекаете себя на унылое существование, чреватое тяжелыми последствиями и необходимостью скрывать свои склонности, – сказал Дик. – На это уйдет вся ваша жизнь, а на что бы то ни было достойное и полезное не останется ни времени, ни сил. Если вы хотите прямо смотреть миру в лицо, вам следует начать с того, чтобы научиться контролировать свои чувственные порывы и прежде всего бросить пить, потому что пьянство провоцирует их…

Все это он говорил исключительно для проформы, поскольку уже десять минут назад осознал, что пациент неизлечим. Они мило побеседовали еще около часа о родном доме молодого человека в Чили и о его жизненных устремлениях. Никогда еще Дик так близко не подходил к пониманию подобного характера не с профессиональной, а с житейской точки зрения. Ему стало ясно, что именно неотразимое обаяние Франсиско сделало для него возможным грубое нарушение общественной морали, а ведь Дик всегда считал обаяние самодостаточной ценностью – будь то безрассудное мужество несчастной, которая скончалась утром в клинике, или не лишенная изящества бравада, с которой этот пропащий юноша излагал старую как мир историю своего порока. Дик пытался раскладывать жизнь на части, достаточно мелкие, чтобы можно было хранить их в разных уголках памяти, потому что понимал: целое не всегда качественно равно сумме составляющих, и жизнь после тридцати можно охватить взглядом только по сегментам. Его любовь к Николь и к Розмари, его дружба с Эйбом Нортом, с Томми Барбаном в расколотой войной вселенной… Эти жизненные связи подводили людей так близко к нему, что формировали и его собственную личность – казалось, возникал лишь выбор: взять от них все или не брать ничего; как будто он был обречен до конца жизни нести в себе эго людей, с которыми когда-то встречался, которых когда-то любил, и полнота его собственного существования зависела только от полноты их существований. Было в этом что-то неизъяснимо печальное: так легко быть любимым – так трудно любить.

Пока он беседовал на террасе с юным Франсиско, в поле его зрения вплыл призрак из прошлого. Высокая зыбкая мужская фигура, отделившись от кустарника, нерешительно приблизилась к ним. Поначалу мужчина являл собой столь неприметно-скромную часть колеблющегося пейзажа, что Дик едва различал его. Но уже в следующий момент он встал и, рассеянно тряся руку пришельцу, мучительно пытался вспомнить его имя, думая про себя: «Господи, да я разворошил гнездо!»

– Доктор Дайвер, если не ошибаюсь?

– А вы, если не ошибаюсь, мистер… э-э-э… Дамфри?

– Да, Роял Дамфри. Однажды я имел удовольствие обедать в вашем очаровательном саду.

– Ну как же, как же, конечно. – Стараясь умерить восторг мистера Дамфри, Дик прибег к сухой хронологии: – Это было в тысяча девятьсот… двадцать четвертом или двадцать пятом…

Он намеренно не садился, однако Роял Дамфри, выглядевший поначалу таким робким, на поверку оказался не таким уж тюфяком; он весьма развязно и игриво заговорил с Франсиско, но тот, стыдясь собеседника, попробовал, так же как и Дик, отшить его.

– Доктор Дайвер, прежде чем вы уйдете, хочу вам сказать, что никогда не забуду вечер, проведенный в вашем саду, и то, какой любезный прием вы и ваша супруга нам тогда оказали. Для меня это осталось одним из лучших, счастливейших воспоминаний в жизни. Мне редко доводилось быть участником такого изысканного собрания.

Дик продолжал по-крабьи пятиться к ближайшей двери.

– Очень рад, что у вас остались такие приятные воспоминания. А теперь мне нужно повидаться с…

– Понимаю, – сочувственно подхватил Роял Дамфри. – Я слышал, он умирает.

– Кто умирает? – опешил Дик.

– Наверное, мне не следовало это говорить, но у нас с ним общий врач.

Дик воззрился на него в изумлении:

– О ком вы?

– О вашем тесте, разумеется… Вероятно, не стоило…

– О моем – о ком?

– Неужели я первый, кто…

– Вы хотите сказать, что отец моей жены здесь, в Лозанне?

– Ну да, я думал, вы знаете… и предположил, что именно поэтому вы здесь.

– Кто его лечит?

Дик нацарапал фамилию врача в блокноте, извинился и заспешил к телефону.

Доктор Данже согласился встретиться с доктором Дайвером безотлагательно.

В первый момент этот молодой врач из Женевы испугался, что может потерять выгодного пациента, но когда Дик заверил его в обратном, признался, что мистер Уоррен действительно при смерти.

– Ему всего пятьдесят, но его печень полностью утратила способность к регенерации; причина – алкоголизм.

– Он не поддается лечению?

– Организм уже не принимает ничего, кроме жидкостей. С моей точки зрения, ему осталось дня три – от силы неделя.

– Его старшая дочь мисс Уоррен знает о его состоянии?

– Он изъявил желание, чтобы об этом не знал никто, кроме его слуги. Впрочем, я только сегодня утром счел необходимым поставить в известность его самого. Он страшно разволновался, хотя с самого начала болезни был настроен в духе религиозного смирения.

– Ну что ж, – задумчиво произнес Дик, – в любом случае семейные проблемы мне придется взять на себя. Но полагаю, родственники потребуют консилиума.

– Ваша воля.

– Не сомневаюсь, что выражу их общее мнение, если попрошу вас связаться с самым известным в здешних краях медицинским авторитетом – доктором Гербрюгге из Женевы.

– Я и сам о нем думал.

– Минимум день я еще пробуду здесь и непременно свяжусь с вами.

Вечером Дик посетил сеньора Пардо-и-Сьюдад-Реаль, чтобы изложить ему свои выводы.

– В Чили мы владеем крупными поместьями, – сказал старик. – Я мог бы доверить Франсиско управление ими или пристроить его к любому из дюжины своих парижских предприятий… – Он горестно покачал головой и стал расхаживать от окна к окну; снаружи моросил такой приятный весенний дождик, что даже лебеди не прятались от него. – Мой единственный сын! Неужели вы не можете положить его в клинику?

Испанец вдруг рухнул перед Диком на колени.

– Неужели вы не можете вылечить моего единственного сына? Я верю в вас, увезите его с собой, спасите его!

– Нельзя принудить человека лечиться по тем соображениям, которые вы упомянули. Я не стал бы этого делать, даже если бы мог.

Испанец встал.

– Простите, я не подумал… просто не знаю, что мне делать…

Спускаясь в вестибюль, Дик в лифте столкнулся с доктором Данже.

– А я уж собирался звонить вам в номер, – сказал тот. – Можем мы поговорить в каком-нибудь тихом месте, на террасе, например?

– Мистер Уоррен скончался? – спросил Дик.

– Нет, его состояние не изменилось. Консилиум состоится утром. А пока он хочет повидаться с дочерью – с вашей женой – и требует этого весьма настоятельно. Похоже, между ними случилась какая-то ссора…

– Да, все это мне известно.

Врачи задумчиво переглянулись.

– Может, вам поговорить с ним, прежде чем принять решение? – предложил Данже. – Его кончина будет милосердной – он просто тихо угаснет.

Сделав над собой усилие, Дик согласился:

– Хорошо, идемте.

Люкс, в котором тихо угасал Девре Уоррен, размерами не уступал номеру сеньора Пардо-и-Сьюдад-Реаль. В этом отеле было много апартаментов, где развалины-богачи, беглецы от правосудия, претенденты на троны аннексированных княжеств жили, поддерживая себя производными опия или барбитала, под неотвязно, как бубнящее радио, звучащие в голове непристойные мелодии былых грехов. Не то чтобы этот уголок Европы был как-то особо притягателен, но тут не задавали неудобных вопросов. Здесь пересекались пути тех, кто был привязан к частным лечебницам и туберкулезным санаториям в горах, и тех, кто перестал быть persona grata во Франции и Италии.

Спальня была затемнена. Монахиня с лицом святой сидела у постели мужчины, истончившимися бледными пальцами перебиравшего четки поверх белой простыни. Мужчина все еще был красив, и когда после ухода доктора Данже он заговорил с Диком, в его густом баритоне послышались отголоски былой личности.

– К концу жизни начинаешь многое понимать, доктор Дайвер. Только сейчас я по-настоящему осознал смысл случившегося.

Дик не перебивал его.

– Я был дурным человеком. Вам ли не знать, как мало у меня прав на то, чтобы последний раз увидеть Николь, но ведь Тот, кто выше всех нас, велит прощать и жалеть. – Четки выпали из ослабевшей руки и по глади постельного шелка соскользнули на пол. Дик поднял их и подал Уоррену. – Если бы я мог провести с Николь всего десять минут, я бы ушел из этого мира счастливым.

– Такое решение я не могу принять самостоятельно, – ответил Дик. – Николь слаба здоровьем. – На самом деле он уже все решил, но притворялся, будто колеблется. – Я могу спросить совета у своего коллеги и партнера.

– Хорошо, доктор, пусть будет так, как сочтет нужным ваш коллега. Позвольте сказать, что мой долг перед вами настолько велик, что…

Дик стремительно встал.

– Я поставлю вас в известность через доктора Данже.

Вернувшись к себе, он позвонил в клинику. Телефон долго молчал, потом на вызов ответила из дому Кэте.

– Мне нужно поговорить с Францем.

– Франц в горах. Я как раз собираюсь ехать к нему. Что-нибудь передать, Дик?

– Это насчет Николь… Ее отец умирает в Лозанне. Передайте Францу, что дело срочное, пусть найдет способ связаться со мной.

– Конечно.

– Скажите ему, что я буду у себя в номере с трех до пяти, а потом с семи до восьми, а после этого меня можно будет найти в ресторане.

За всеми этими расчетами времени он забыл предупредить, что Николь ничего говорить не следует, а когда спохватился, Кэте уже повесила трубку. Впрочем, он не сомневался, что она и сама сообразит.

…Пока Кэте поднималась в поезде по безлюдному склону, покрытому дикими цветами и продуваемому неведомо откуда берущимися местными ветрами, к горной базе, куда больных возили зимой на лыжные, а весной на пешие прогулки, осознанного намерения сообщать Николь о звонке Дика у нее не было. Но сойдя с поезда, она увидела Николь, игравшую с детьми и присматривавшую за тем, чтобы затеянная ими возня не переходила опасных границ. Приблизившись, она мягко положила руку ей на плечо.

– Как хорошо, что вы возите детей подышать горным воздухом, а летом надо бы еще поучить их плавать, – сказала она.

Разгоряченная игрой, Николь инстинктивно отдернула плечо, и это невольно получилось почти грубо. Рука Кэте неуклюже повисла в воздухе, и достойная сожаления реакция на обиду воспоследовала немедленно:

– Вы что, подумали, будто я собираюсь обнять вас? – сухо сказала Кэте. – Ничего подобного, просто я говорила с Диком по телефону, и мне стало жалко…

– С Диком что-то случилось? – всполошилась Николь.

Кэте уже поняла, что совершила ошибку, но исправить бестактность возможности не оставалось, и на взволнованные расспросы Николь «…почему вы сказали, что вам жалко? Чего вам жалко?» она только и нашла что ответить:

– С Диком ничего не случилось. Мне нужно поговорить с Францем.

– О Дике?!

На лице Николь читался ужас, повторившийся и в выражении лиц детей, стоявших рядом. Выбора у Кэте не оставалось.

– Ваш отец болен. Он в Лозанне, и Дик хочет посоветоваться об этом с Францем.

– Что-то серьезное? – тревожно спросила Николь как раз в тот момент, когда со свойственным большинству врачей выражением вежливого участия на лице к ним подошел Франц. Кэте с облегчением перевалила на него остальную тяжесть разговора, но сделанного было не исправить.

– Я еду в Лозанну, – решительно заявила Николь.

– Не торопитесь, – попробовал отговорить ее Франц. – Не думаю, что это разумно. Позвольте мне сначала переговорить с Диком по телефону.

– Тогда я пропущу поезд, идущий вниз, – возразила она, – а соответственно, и трехчасовой цюрихский поезд! Если мой отец умирает, я должна… – Она запнулась, боясь высказать вслух то, о чем подумала. – Я должна ехать, и мне надо спешить, чтобы не опоздать на поезд. – Все это она произнесла уже на бегу, направляясь к цепочке одинаковых вагонов во главе с пыхтящим паровозом, венчавшим голую вершину клубами пара. – Если будете говорить с Диком, скажите ему, что я еду, Франц! – бросила она через плечо.

…Дик сидел и читал «Нью-Йорк геральд», когда в комнату ласточкой впорхнула монахиня и одновременно раздался телефонный звонок.

– Он умер? – с надеждой спросил у монахини Дик.

– Monsieur, il est parti, он исчез.

– Что-что?!

– Il est partie. И слуга его исчез, и вещи тоже!

Это было невероятно. Чтобы человек в его состоянии встал и уехал?..

Дик снял трубку – это был Франц.

– Но зачем же было говорить Николь?! – возмутился он.

– Это Кэте. Не нарочно, так получилось.

– Я сам виноват. Никогда нельзя ничего рассказывать женщине раньше срока. Конечно, я встречу Николь… Послушайте, Франц, тем временем здесь случилось такое, во что невозможно поверить: старик встал с одра и пропал…

– Упал? Кто упал? Я не понял.

– Я сказал: про-пал. Старик Уоррен… он уехал!

– Ну и что?

– Да ведь он же умирал от общего истощения организма… и вдруг встал и уехал… к себе в Чикаго, полагаю… Не знаю, вот здесь его сиделка… Да не знаю я, Франц, сам только что услышал… Перезвоните мне попозже.

Не менее двух часов он потратил на то, чтобы отследить передвижения Уоррена. Оказалось, что больной улучил момент, когда дневная сиделка передавала смену ночной, улизнул в бар, где хватил четыре порции виски, потом расплатился по счету тысячедолларовой банкнотой, велев портье прислать сдачу по почте, и отбыл – предположительно в Америку. Предпринятая Диком и Данже в последнюю минуту попытка перехватить его на вокзале привела лишь к тому, что Дик разминулся с Николь. Когда они встретились в вестибюле отеля, она показалась ему неожиданно утомленной, а при виде ее плотно сжатых губ у него упало сердце.

– Как отец? – спросила она.

– Гораздо лучше. Похоже, у него остался еще большой запас сил. – Он замялся, раздумывая, как бы поделикатней сообщить ей о случившемся. – Настолько большой, что он встал и уехал.

Дику нужно было выпить, поскольку из-за погони он пропустил обеденный час, поэтому, вконец озадаченный, он повел ее в бар. Когда они устроились в кожаных креслах, Дик заказал виски с содовой и пиво и продолжил:

– Врач, лечивший его, то ли поставил неверный диагноз, то ли ошибся в прогнозах… У меня даже не было еще времени подумать об этом.

– Значит, он уехал?

– Да, сел на вечерний поезд до Парижа.

Они замолчали. От Николь веяло безысходно трагическим равнодушием.

– Видно, сработал инстинкт, – сказал наконец Дик. – Он в самом деле умирал, но волевым усилием напряг все ресурсы организма. Он не первый, кому удалось отойти от смертного одра. Это, знаешь, как старые часы: встряхнешь их – и они по привычке снова начинают идти. Вот и твой отец…

– Не надо, – перебила она.

– Страх послужил ему горючим, – продолжил тем не менее Дик. – Испугался – и это придало ему сил. Увидишь, он еще доживет до девяноста лет…

– Пожалуйста, больше ничего не говори, – сказала она. – Прошу тебя – я этого не вынесу.

– Как хочешь. Кстати, дьяволенок, из-за которого я сюда приехал, безнадежен, так что мы можем завтра же вернуться домой.

– Не понимаю, зачем ты… зачем тебе все это было нужно?! – взорвалась она.

– Не понимаешь? Иногда я и сам не понимаю.

Она накрыла руками его ладони.

– О, Дик, прости – у меня просто вырвалось.

Кто-то принес в бар патефон, и они еще некоторое время просто сидели молча и слушали «Свадьбу раскрашенной куклы».

III

Неделю спустя, остановившись у регистратуры, чтобы забрать почту, Дик услышал какой-то шум снаружи: это покидал клинику пациент Фон Кон Моррис. Его родители, австралийцы, сердито запихивали вещи в огромный лимузин; рядом стоял доктор Ладислау и безуспешно пытался что-то возражать воинственно жестикулировавшему Моррису-старшему. Сам молодой человек с циничной ухмылкой со стороны наблюдал за подготовкой к своей эвакуации.

– Не слишком ли вы торопитесь, мистер Моррис? – спросил Дик, подходя к машине.

Увидев Дика, мистер Моррис вскипел, его испещренное красными прожилками лицо вспыхнуло в тон таким же красным клеткам пиджака, потом побледнело и вспыхнуло вновь, словно кто-то включал и выключал в нем электричество. Он надвинулся на Дика, как будто собирался его ударить.

– Нам давно пора было уехать отсюда, нам и всем остальным! – воскликнул он, остановился, чтобы перевести дух, и продолжил: – Давно пора, доктор Дайвер. Давно!

– Может быть, поговорим у меня в кабинете? – предложил Дик.

– Ну уж нет! Поговорить-то мы еще поговорим, но ни с вами, ни с вашим заведением я больше не желаю иметь никаких дел. – Он потряс пальцем перед лицом Дика. – Я только что сказал вон тому доктору, что мы тут лишь зря потратили время и деньги.

Доктор Ладислау по-славянски уклончиво изобразил вялое несогласие неопределенным движением плеч. Дику Ладислау никогда не нравился. Умудрившись все же увлечь возбужденного австралийца на дорожку, ведущую к административному корпусу, он попытался уговорить его войти, но тот решительно тряхнул головой.

– Именно вы-то мне и были нужны, доктор Дайвер, да – вы. Я обратился к доктору Ладислау лишь потому, что вас нигде не могли найти, и доктор Грегоровиус вернется не раньше вечера, а ждать я не собираюсь. Нет, сэр! Ни минуты здесь не останусь после того, как сын рассказал мне правду.

Он грозно надвинулся на Дика, который свободно опустил руки, чтобы быть готовым оттолкнуть его, если понадобится.

– Я поместил сюда своего сына, чтобы его вылечили от алкоголизма, а он рассказал нам, что от вас самого пахло алкоголем. Вот так, сэр! – Он быстро втянул носом воздух, но явно ничего не учуял. – И не один, а два раза. Ни я, ни моя супруга никогда в жизни не брали в рот спиртного, и мы отдали Фон Кона на ваше попечение, чтобы излечить его, а он дважды за один месяц почувствовал, как от вас пахнет вином! И это вы называете лечением?!

Дик колебался: Моррис вполне был способен учинить скандал прямо здесь, на дорожке.

– В конце концов, мистер Моррис, – все же сказал он, – никто вокруг не обязан отказываться от своих привычек только потому, что ваш сын…

– Но вы же врач, черт возьми! – гневно воскликнул Моррис. – Когда какой-нибудь работяга лакает свое пиво, это плохо, но это его дело, но вы-то призваны лечить от…

– Ну, это, пожалуй, уж слишком, – перебил его Дик. – Ваш сын поступил к нам с диагнозом клептомания.

– Да, но откуда она взялась? – Теперь Моррис почти кричал. – Из-за пьянства, потому что пил по-черному. Вы знаете, что значит пить по-черному? Это когда кругом наступает чернота! Мой собственный дядя из-за этого угодил на виселицу, да будет вам известно. И вот я помещаю сына в лечебницу, а там от доктора разит спиртным!

– Я вынужден просить вас покинуть клинику.

– Просить? Меня? Да мы уже сами уезжаем!

– Будь вы чуть более воздержанны, мы бы могли сообщить вам результаты, которые дало к настоящему времени лечение. Но разумеется, при том отношении, которое вы продемонстрировали, дальнейшее пребывание вашего сына в клинике исключено.

– И вы смеете говорить мне о воздержанности?

Дик окликнул доктора Ладислау и, когда тот подошел, сказал ему:

– Не сочтите за труд, доктор, от нашего имени проводить пациента и его родственников.

Едва кивнув Моррису, он прошел к себе в кабинет, закрыл дверь и неподвижно замер, ожидая, когда они уедут – грубияны-родители и их хилый отпрыск-дегенерат. Нетрудно было предсказать, что семейка исколесит всю Европу, устрашая приличных людей своим беспробудным невежеством и бездонным кошельком. Когда караван исчез из виду, Дика гораздо больше занимал вопрос, насколько он действительно спровоцировал этот скандал. Он пил красное сухое вино за обедом и ужином, ублажал себя бокалом – чаще всего горячего рома – перед сном и иногда пропускал стаканчик джина среди дня – джин почти не оставляет запаха. В среднем получалось полпинты спиртного за день – многовато для его организма.

Преодолев соблазн самооправдания, он сел за стол и в качестве рецепта самому себе составил режим, согласно которому сокращал дневную дозу спиртного вдвое. От врачей, шоферов и протестантских священников – в отличие от художников, маклеров и кавалерийских офицеров – никогда не должно пахнуть алкоголем, но винил себя Дик только в неосторожности. Однако оказалось, что инцидент еще далеко не исчерпан, и это выяснилось уже полчаса спустя, когда Франц, взбодренный после двухнедельного отдыха в Альпах, вернулся в клинику, так соскучившись по работе, что погрузился в нее прежде, чем дошел до своего кабинета. Дик ждал его перед входом.

– Ну, как там Эверест?

– Напрасно шутите, при том, какие восхождения мы совершали, могли бы покорить и Эверест. Это уже приходило нам в голову. А как тут дела? Как поживают моя Кэте и ваша Николь?

– Дома и у вас, и у меня все в порядке. Но вот в клинике, Франц, сегодня утром произошла мерзейшая сцена.

– Как? Что случилось?

Пока Франц звонил домой по телефону, Дик бродил по его кабинету, а когда тот положил трубку, сказал:

– Родители Морриса забрали его из клиники – причем со скандалом.

Жизнерадостное выражение сползло с лица Франца.

– Я уже знаю, что он уехал – встретил по дороге Ладислау.

– И что он вам сообщил?

– Только то, что Моррис уехал и что подробнее все расскажете вы. Так что же случилось?

– Как обычно, несуразные претензии.

– Мальчишка-то был гнусный.

– Да уж, без анестезии лучше не приближаться, – согласился Дик. – Так или иначе, до того как я к ним вышел, его отец уже заставил Ладислау трепетать перед ним, как туземца перед колонизатором. Кстати, насчет Ладислау, Франц. Нужен ли он нам? Я бы сказал – нет, какой-то он недотепистый, ни с чем не может справиться.

Дик балансировал на грани правды, и это отступление ему было нужно, чтобы расчистить пространство для заключительного маневра. Франц, так и не сняв дорожного плаща и перчаток, сидел на краю стола.

– Одна из жалоб мальчишки, изложенных отцу, состояла в том, что ваш уважаемый соратник – пьяница. Старик – фанатичный поборник трезвости, а сынок вроде бы обнаружил на мне следы vin-du-pays[79].

Франц задумчиво выпятил нижнюю губу.

– Давайте вы подробно все мне расскажете позднее, – сказал он наконец.

– Зачем же откладывать? – возразил Дик. – Вы знаете, что я – последний человек, которого можно обвинить в злоупотреблении алкоголем. – Они сверкнули взглядами друг на друга, глаза в глаза. – Ладислау до моего появления позволил этому типу так разойтись, что мне оставалось лишь защищаться. Можете себе представить, как трудно было это делать в ситуации, когда в любой момент поблизости могли оказаться пациенты!

Франц снял перчатки и плащ, подошел к двери, открыл ее и сказал секретарю:

– Проследите, чтобы нас не беспокоили.

После этого он вернулся к своему длинному столу и стал машинально перебирать почту, используя это занятие как предлог, чтобы дать себе время натянуть на лицо маску, соответствующую тому, что он собирался сказать.

– Дик, я отлично знаю, что вы человек сдержанный и уравновешенный, хотя в отношении употребления алкоголя наши мнения совпадают и не полностью. Но пришло время сказать откровенно: уже несколько раз я замечал, что вы позволяете себе выпивать в весьма неурочное время. Так что в претензиях Морриса какая-то доля правды есть. Почему бы вам не взять отпуск еще раз и не попробовать устроить себе пост?

– Лучше уж постриг – временные меры проблему не решат, – саркастически отозвался Дик.

Оба были раздражены, Франц – тем, что его благостное возвращение оказалось смазанным и испорченным.

– Дик, вам иногда изменяет здравый смысл.

– Никогда не мог понять, что означает здравый смысл в применении к сложным проблемам, – это все равно что сказать, будто врач широкого профиля может сделать операцию лучше, чем хирург-специалист.

Дику стала нестерпимо отвратительна вся эта ситуация. Объяснять, ставить заплаты на прорехи – не в том они уже возрасте, чтобы этим заниматься, лучше уж продолжать жить под надтреснутый звук эха старой истины, звучащий в ушах.

– Дальше у нас с вами дело не пойдет, – вдруг сказал он.

– Ну что ж, мне и самому это приходило в голову, – признался Франц. – Душой вы уже не с нами, Дик.

– Знаю. И хочу выйти из дела. Мы могли бы выработать соглашение о поэтапном изъятии из него денег Николь.

– Об этом я тоже думал, Дик, потому что предвидел такой оборот событий. У меня есть на примете другой компаньон, так что к концу года я скорее всего смогу вернуть вам все деньги.

Дик сам не ожидал, что так внезапно примет решение, и не был готов к тому, что Франц с такой готовностью согласится на разрыв, однако испытал облегчение. С каким-то даже губительным куражом он давно ощущал, как этические устои его профессии, расплываясь, превращаются в некую безжизненную массу.

IV

Дайверам предстояло вернуться на Ривьеру, которая считалась их домом. Вилла «Диана» снова была сдана на лето, поэтому время, остающееся до возвращения, они делили между немецкими водными курортами и французскими соборными городками, где в течение нескольких первых дней всегда бывали счастливы. Дик кое-что пописывал, впрочем, без какой бы то ни было системы. То был один из периодов жизни, которые можно назвать периодами ожидания, – не связанного ни со здоровьем Николь, которое благодаря путешествию, похоже, укрепилось, ни с новой работой – просто ожидания. Единственным, что придавало ему смысл, были дети.

По мере того как они подрастали – теперь Ланье было одиннадцать, Топси девять, – Дику они становились все более интересны. Он сумел установить тесную связь с ними в обход домашних воспитателей и в общении исповедовал тот принцип, что ни чрезмерная строгость, ни боязнь проявить чрезмерную строгость не заменят долгого внимательного наблюдения, контроля, взвешенности в отношениях и тщательного осмысления итогов – все это ради достижения конечной цели: до определенной степени воспитать у ребенка чувство долга. Он узнал своих детей гораздо лучше, чем знала их Николь, и в приподнятом настроении, взбодренный винами разных стран, подолгу разговаривал и играл с ними. Они обладали тем мечтательным, чуть печальным обаянием, которое свойственно детям, сызмальства научившимся не плакать и не смеяться слишком невоздержанно; у них явно не было склонности к крайним проявлениям чувств, и поэтому они с легкостью воспринимали несложные требования регламентации поведения и умели радоваться простым дозволенным удовольствиям. Они жили в той ровной теноровой тональности, которая принята в почтенных старых семьях западного мира, и учились скорее на том, что можно, чем на том, чего нельзя. Дик, например, считал, что обязательное умение молчать как ничто иное способствует развитию наблюдательности.

Ланье был мальчиком сверхъестественной любознательности, объект которой никогда нельзя было предугадать. «Папа, а сколько шпицев потребовалось бы, чтобы победить льва?» – подобными вопросами он постоянно огорошивал Дика. С Топси было проще. В свои девять лет она была беленькая, легкая, изящно сложенная, как Николь, и Дика это до недавнего времени даже немного беспокоило, но очень скоро она стала такой же крепышкой, как любой американский ребенок. Дик был доволен обоими, но открыто не хвалил – лишь молча давал им это понять. Нарушать правила хорошего поведения им не разрешалось никогда. «Либо ты усваиваешь правила приличий дома, – говаривал Дик, – либо жизнь вбивает их в тебя кнутом, и это может быть очень больно. Какая разница, будет меня Топси обожать или нет? Я ведь ее не в жены себе готовлю».

Еще одной особенностью, коей оказались отмечены то лето и та осень, было изобилие денег. Благодаря продаже доли в клинике и успешному ходу дел в Америке денег было столько, что трата их и распоряжение сделанными покупками превратились в отдельное занятие. Роскошь, с какой путешествовали Дайверы, была поистине феерической.

Вот, например, поезд медленно останавливается у вокзального перрона в Байонне, где они собираются провести в гостях две недели. Сборы в спальном вагоне начались еще на итальянской границе. Горничная гувернантки и горничная мадам Дайвер пришли из своего второго класса, чтобы помочь с вещами и с собаками. На мадемуазель Беллуа возложена ответственность за ручную кладь, силихем-терьеры поручены заботам одной горничной, пара пекинесов – другой. Отнюдь не обязательно, что женщина столь плотно окружает себя атрибутами повседневной жизни из духовной скудости, иногда это является свидетельством переизбытка интересов, и Николь, если не считать периодов обострения болезни, прекрасно со всем этим справлялась. Взять хотя бы невероятное количество вещей: на этот раз из багажного вагона выгружают четыре дорожных шкафа с одеждой, сундук с обувью, три кофра со шляпами и еще две отдельные шляпные коробки, штабель чемоданов прислуги, портативный картотечный шкаф, дорожную аптечку, спиртовую лампу в футляре, баул с принадлежностями для пикника, четыре теннисные ракетки в чехлах с приспособлениями для натягивания струн, патефон и пишущую машинку. Кроме того, на площадку, зарезервированную под багаж семьи и ее свиты, выставляют десятка два саквояжей, сумок и пакетов; каждое место вплоть до чехла для тростей пронумеровано и помечено биркой. Таким образом, при разгрузке на любой станции все можно проверить за несколько минут по двум всегда лежащим у Николь в сумке реестрам, написанным на дощечках в металлической окантовке, «на крупный багаж» и «на мелкий багаж»: это – в камеру хранения, это – с собой. Такую систему Николь выработала еще девочкой, когда путешествовала с болезненной матерью. Эта система напоминала систему учета, которая принята у полковых интендантов, обязанных заботиться о пропитании и экипировке трех тысяч солдат.

Сами Дайверы и их сопровождение стайкой вышли из вагона, окунувшись в ранние сумерки, сгущавшиеся над долиной. Жители окрестных деревень взирали на их высадку с таким же изумлением, с каким за сто лет до того их предки, должно быть, наблюдали за странствиями лорда Байрона по Италии. Дайверов принимала графиня ди Мингетти, бывшая Мэри Норт. Ее странствия, начавшиеся в каморке над обойной мастерской в Ньюарке, закончились фантастическим браком.

Титул графа ди Мингетти был пожалован ее мужу папой римским, а его богатство проистекало из марганцевых рудников Юго-Западной Азии, владельцем и управляющим которых он являлся. Кожа у него была недостаточно светлой даже для того, чтобы претендовать на место в пульмановском вагоне южнее линии Мэйсон – Диксон; он вел свое происхождение от какого-то из племен кабило-берберо-сабейско-индийского пояса, который тянется вдоль Северной Африки и Азии, их европейцы предпочитают полукровкам, коими кишат портовые города.

Когда эти два царственных семейства, одно – представлявшее Восток, другое – Запад, сошлись лицом к лицу на вокзальном перроне, дайверовский размах показался суровой простотой первых покорителей Дикого Запада по сравнению с восточным великолепием ди Мингетти. Хозяев сопровождали мажордом-итальянец с жезлом в руке, четверо вассалов-мотоциклистов в тюрбанах и две дамы с лицами, наполовину скрытыми под вуалью, которые почтительно держались чуть позади Мэри и приветствовали Николь замысловатым восточным поклоном, совершенно ее ошеломившим.

Самой Мэри, так же как Дайверам, подобная церемония казалась чуточку комичной, о чем свидетельствовала виновато-снисходительная усмешка графини, но голос, когда она представляла гостям своего мужа со всеми его азиатскими регалиями, звучал гордо и почтительно.

Переодеваясь к обеду в отведенных им апартаментах, Дик и Николь обменивались притворно-благоговейными гримасами: богатство, претендующее на то, чтобы казаться демократичным, вдали от людских глаз делало вид, будто ему претит богатство, столь вульгарно выставляющее себя напоказ.

– Малышка Мэри Норт точно знает, чего хочет, – бреясь, пробормотал Дик сквозь мыльную пену. – Эйб научил ее всему, и теперь она замужем за Буддой. Если Европа когда-нибудь станет большевистской, она выйдет за Сталина.

Николь, подняв голову от несессера, строго отозвалась:

– Следи за своим языком, Дик. – И, не выдержав, рассмеялась: – Но вообще-то они великолепны. Так и видишь, как при их появлении военный флот салютует им из всех орудий, а Мэри при посещении Лондона подают королевский экипаж.

– Ладно, послежу, – согласился Дик и крикнул, услышав, что Николь, открыв дверь, просит кого-то принести ей булавки: – А мне – стаканчик виски, если можно, а то что-то у меня от горного воздуха голова кружится!

– Сейчас принесет, – сказала ему Николь через закрытую дверь ванной. – Это была одна из тех див, что встречали нас на станции. Теперь без вуали.

– Мэри что-нибудь рассказала тебе о своей жизни? – спросил он.

– Почти ничего. Ее больше интересовала великосветская жизнь. Она забросала меня вопросами о моей генеалогии и тому подобном, будто я в этом что-то смыслю. Но похоже, у ее супруга есть двое весьма смуглых детишек от другого брака, причем один из них страдает какой-то азиатской болезнью, которую здесь не могут диагностировать. Нужно предупредить наших, чтобы остерегались. Конечно, будет неудобно – Мэри непременно заметит. – Она тревожно нахмурилась.

– Заметит, но поймет, – успокоил ее Дик. – А может, больного ребенка и не спускают с постели.

За обедом Дик поддерживал беседу с Оссейном, который, как оказалось, учился в частной английской школе. Тот интересовался деятельностью биржи и Голливудом, и Дик, подстегивая воображение шампанским, рассказывал ему нелепые сказки.

– Миллиарды? – изумлялся Оссейн.

– Триллионы, – заверял его Дик.

– Я даже не представлял себе…

– Ну, может быть, миллионы, – уступал Дик. – И каждому гостю в отеле предоставляется гарем… во всяком случае нечто, сопоставимое с гаремом.

– Даже если он не актер и не режиссер?

– Да будь он кто угодно – хоть простой коммивояжер. Мне самому тоже прислали с дюжину кандидаток, но Николь этого не потерпела.

Когда они снова оказались в своих апартаментах, Николь упрекнула его:

– К чему было столько пить? И зачем при нем употреблять слово «дикий»?

– Прости, я хотел сказать «тихий», просто с языка сорвалось.

– Дик, это совсем на тебя не похоже.

– Еще раз – извини. Я действительно теперь не очень похож на себя.

Той ночью, когда Дик открыл окно в ванной, выходившее на узкий, как труба, и серый, словно крысиная шкура, двор замка ди Мингетти, его оглашала непривычная заунывная мелодия, печальная, как звуки флейты. Два мужских голоса пели на каком-то восточном наречии, изобиловавшем гортанными звуками. Дик свесился через подоконник, однако никого не увидел; в напеве явно был некий религиозный смысл, и ему, усталому и опустошенному, захотелось, чтобы эти двое помолились и за него, но чего именно просить у Бога, он не знал – разве только того, чтобы не сгинуть во все более грозно накатывавшей на него безысходной тоске.

На следующий день в редком лесу, покрывавшем склон горы, для них устроили охоту на каких-то костлявых птиц – бедных родственниц куропатки. Процедура неубедительно имитировала церемониал английской охоты с кучей неумелых загонщиков – чтобы никого из них не подстрелить ненароком, Дик бил только влет.

По возвращении они застали Ланье в их гостиной.

– Папа, ты велел сразу же сказать тебе, если мы окажемся где-нибудь вблизи больного мальчика…

Николь насторожилась.

– …так вот, мама, – продолжил Ланье, обернувшись уже к матери, – этот мальчик каждый вечер принимает ванну, сегодня он принимал ее как раз до меня, и мне пришлось мыться в той же воде, она была грязная.

– Что-что?!

– Я видел, как Тони вынули из нее, и сразу позвали меня, и вода была грязной.

– И ты… ты сел в нее?

– Да, мама.

– О господи! – воскликнула Николь, повернувшись к Дику.

– А почему Люсьена не приготовила тебе свежую ванну?

– Она не умеет. Тут какая-то дурацкая горелка – вспыхивает сама собой, вчера Люсьена обожгла руку и теперь боится ее трогать, поэтому одна из тех двух женщин…

– Немедленно ступай в нашу ванную и вымойся как следует.

– Только не говорите, что это я вам рассказал, – попросил Ланье уже с порога ванной комнаты.

Дик отправился за ним и ополоснул ванну дезинфицирующей жидкостью, потом, выйдя и закрыв дверь, сказал Николь:

– Нужно либо поговорить с Мэри, либо – лучше – уезжать.

Николь согласно кивнула, и он продолжил:

– Почему-то людям кажется, что их дети всегда чище других и что их болезни менее заразны.

Он подошел к сервировочному столику, налил себе вина из графина и принялся свирепо хрустеть печеньем в такт льющейся в ванну воде.

– Скажи Люсьене, чтобы научилась управляться с горелкой… – посоветовал он.

В этот момент в дверях появилась та самая женщина-азиатка:

– Графиня… – начала она по-итальянски.

Дик кивком пригласил ее войти и закрыл дверь.

– Как там больной малыш, ему лучше? – любезно поинтересовался он.

– Да, лучше, но сыпь никак не проходит.

– Это плохо – мне очень жаль. Но видите ли, наших детей нельзя купать в той же воде, в которой купали его. Ни в коем случае. Уверен, ваша хозяйка очень рассердится, если узнает, что вы так поступили.

– Я?! – Женщину словно молнией пронзило. – Да что вы! Я просто увидела, что ваша горничная не умеет обращаться с горелкой, и помогла ей пустить воду.

– Но после больного ребенка вы должны были сначала спустить грязную воду и хорошенько вымыть ванну.

– Я?!

Задыхаясь, женщина набрала полную грудь воздуха, судорожно всхлипнула и бросилась прочь из комнаты.

– Нечего за наш счет осваивать нормы западной цивилизации, – угрюмо сказал Дик.

Тем вечером за обедом он окончательно убедился, что их визит придется прервать раньше времени: Оссейн, похоже, даже о собственной стране не мог рассказать ничего более интересного, чем то, что в ней много гор, а в горах – много коз и пастухов, их пасущих. Этот молодой человек был более чем сдержан, чтобы разговорить его, требовалось приложить немало душевных сил, которые Дик теперь берег для семьи. Вскоре после обеда Оссейн покинул Мэри и Дайверов, но их былая близость уже дала трещину – между ними пролегло неспокойное поле социальной битвы, на котором Мэри собиралась закрепить свою победу. Дик явно обрадовался, когда в половине десятого Мэри принесли записку и она, прочтя ее, встала.

– Прошу меня извинить, – сказала она, – но муж уезжает по непредвиденным делам, и я должна его проводить.

На следующее утро, не успела выйти служанка, которая принесла кофе, в спальню ворвалась Мэри. В отличие от Дайверов она была полностью одета и, видимо, уже давно на ногах. Ее лицо искажала гримаса едва сдерживаемого гнева.

– Что это за история о том, будто Ланье искупали в грязной ванне?

Дик попытался возразить, но она оборвала его:

– И как вы посмели приказывать сестре моего мужа чистить ванну?

Сверкая взглядом, она возвышалась над ними, сидевшими в постели с подносами на коленях, словно беспомощные болванчики.

– Его сестре?! – воскликнули они одновременно.

– Да, вы сказали одной из его сестер, что она якобы должна чистить ванну!

– Мы не… – в унисон произнесли они звенящими голосами. – Я разговаривал с какой-то служанкой… – закончил Дик.

– Вы разговаривали с сестрой Оссейна.

– Я думал, что это две служанки, – только и мог вымолвить Дик.

– Вам ведь было сказано, что они – гимадун.

– Кто? – Дик надел халат и встал с кровати.

– Я еще позавчера перед началом музыкального вечера объяснила вам это, только не говорите мне, что вы ничего не поняли, поскольку выпили лишнего.

– Так это вы о них толковали? Я пропустил начало и не связал… Мэри, мы как-то не думали, что речь идет о них. Ну что ж, единственное, что мы можем сделать, – это пойти и принести ей свои извинения.

– Пойти и принести извинения! Я же объясняла вам, что когда старший член семьи… когда старший представитель рода женится, то две старших сестры становятся гимадун, то есть посвящают себя его жене, делаются ее наперсницами.

– И поэтому Оссейн вчера вечером покинул дом?

Поколебавшись, Мэри кивнула.

– Иначе нельзя было, они все уехали. Так повелевает долг чести.

Теперь уже и Николь вскочила с постели и начала одеваться. Мэри между тем продолжала:

– Так что же это все-таки за история насчет грязной воды? В этом доме ничего подобного просто не могло случиться! Давайте позовем Ланье и расспросим его.

Дик сел на край кровати, незаметно сделав знак Николь взять дальнейший разговор на себя. Тем временем Мэри, отворив дверь в коридор, отдавала кому-то распоряжения по-итальянски.

– Постойте, – сказала ей Николь. – Я этого не допущу.

– Вы бросили нам обвинение, – ответила Мэри тоном, каким она никогда прежде не позволяла себе говорить с Николь, – и я имею право разобраться.

– Я не позволю впутывать в это ребенка, – заявила Николь, натягивая на себя платье так решительно, словно это была рыцарская кольчуга.

– Не спорь, – сказал Дик. – Пусть приведут Ланье – и мы уладим этот банный казус, чем бы он ни был – правдой или выдумкой.

Ланье, полуодетый, еще не окончательно очнувшийся ото сна, таращился на сердитые лица взрослых.

– Послушай, Ланье, – требовательно обратилась к нему Мэри, – с чего ты взял, что тебя купали в уже использованной воде?

– Отвечай, – велел Дик.

– Просто она была грязной.

– А разве ты не слышал из своей комнаты, как в ванну снова льется вода, ведь твоя комната находится рядом, за стеной?

Ланье признавал такую возможность, однако стоял на своем: вода была грязной. Он был немного напуган, но постарался предвосхитить дальнейший ход разговора.

– Она не могла бежать, потому что…

Ему не дали продолжить.

– Почему же не могла?

Мальчик стоял посреди комнаты в своем маленьком халате, вызывая жалость родителей и нарастающее раздражение Мэри.

– Вода была грязная, потому что в ней плавала мыльная пена.

– Если ты в чем-то не уверен, не надо… – начала Мэри, но Николь перебила ее:

– Хватит, Мэри. Раз в воде плавала мыльная пена, логично было предположить, что она грязная. Отец велел Ланье немедленно прийти и сказать, если…

– В воде не могло быть грязной пены.

Ланье укоризненно взглянул на отца, который предал его. Николь развернула сына за плечи и отослала из комнаты. Дик разрядил атмосферу, рассмеявшись. И словно этот смех напомнил ей о прошлом, Мэри вдруг поняла, насколько отдалилась она от бывших друзей.

– Вот всегда так с детьми, – сказала она примирительно. По мере того как накатывали воспоминания, ей все больше становилось не по себе. – Только не вздумайте уезжать, – добавила она, – Оссейну все равно нужно было отправиться по делам. В конце концов, вы – мои гости, и случившаяся бестактность была просто недоразумением.

Но Дика такая обтекаемость суждения и особенно слово «бестактность» только больше разозлили. Отвернувшись, он принялся собирать вещи, бросив лишь:

– Мне очень неловко перед этими молодыми дамами. Я хотел бы принести свои извинения той, которую невольно обидел.

– Если бы вы только внимательней слушали меня тогда, сидя у рояля!

– Но вы стали такой скучной, Мэри. Я слушал вас сколько мог.

– Помолчи! – предостерегла мужа Николь.

– Я возвращаю ему его комплимент, – злобно вспыхнула Мэри. – Прощайте, Николь. – И она стремительно вышла.

После этого вопрос о проводах уже не стоял; их отъезд организовал мажордом. Дик написал формальные письма с извинениями и благодарностями Оссейну и его сестрам. Конечно, им ничего не оставалось кроме как уехать, но у всех, особенно у Ланье, остался нехороший осадок на душе.

– А я все равно считаю, – уже в поезде не сдавался мальчик, – что вода была грязной.

– Довольно, – прервал его отец. – Лучше забудь об этом, если не хочешь, чтобы я с тобой развелся. Ты разве не знаешь, что во Франции приняли новый закон, по которому родители могут разводиться с детьми?

Ланье разразился веселым смехом, и Дайверы снова почувствовали себя единым целым. Интересно, долго ли еще такое будет возможно, подумал Дик.

V

Николь подошла к окну и перегнулась через подоконник – посмотреть, что за ссора разгорается на террасе; апрельское солнце розовыми бликами играло на благочестивой физиономии их кухарки Огюстины и голубыми – на лезвии мясницкого ножа, которым она размахивала, зажав его в пьяно трясущейся руке. Огюстина служила у них с февраля, с самого их возвращения на виллу «Диана».

Из-за натянутого над террасой тента Николь видела только голову Дика и его руку, сжимающую тяжелую трость с бронзовым набалдашником. Нож и трость были зловеще нацелены друг на друга, словно пика и короткий меч сражающихся гладиаторов. Сначала она услышала слова Дика:

– …мне все равно, сколько кулинарного вина вы выпиваете, но когда я застаю вас отхлебывающей из бутылки «Шабли Мутон»…

– Не вам упрекать меня в пьянстве! – крикнула в ответ Огюстина, размахивая своим «мечом». – Вы сами с утра до вечера прикладываетесь к бутылке!

Николь позвала через навес:

– Дик? Что там происходит?

Он ответил по-английски:

– Эта старушенция таскает наши марочные вина. Я ее выгоняю, во всяком случае, пытаюсь выгнать.

– Господи! Смотри, чтобы она не задела тебя ножом.

Огюстина подняла голову и угрожающе потрясла своим орудием в сторону Николь. Ее старческие губы напоминали две маленькие слипшиеся вишенки.

– Интересно, мадам, знаете ли вы, что ваш муж в своем флигельке закладывает за воротник, как какой-нибудь поденщик…

– Замолчите немедленно и убирайтесь! – прикрикнула на нее Николь. – Иначе мы вызовем жандармов.

– Они вызовут жандармов. Да у меня брат служит в жандармерии! Это вы-то… мерзкие америкашки…

– Уведи детей из дома, пока я с ней не разберусь! – крикнул жене Дик по-английски.

– …мерзкие америкашки, которые приезжают сюда и выпивают все наши лучшие вина! – продолжала вопить Огюстина базарным голосом.

Дик придал своему тону больше твердости:

– Немедленно уходите! Я заплачу́ все, что вам причитается.

– Еще бы вы мне не заплатили! И знаете, что я вам скажу… – Она подошла вплотную к Дику и так свирепо замахнулась ножом, что ему пришлось угрожающе поднять трость. Тогда Огюстина ринулась на кухню и вернулась, дополнив свое вооружение кухонным топориком.

Ситуация складывалась не из приятных: Огюстина была женщиной дородной, и разоружить ее без риска серьезно поранить было нелегко, а кроме того, любому, кто посягал на неприкосновенность личности французского гражданина, по закону грозило суровое наказание.

Решив сблефовать, Дик крикнул Николь:

– Звони в полицию! – И, указав Огюстине на ее арсенал, добавил: – Это будет стоить вам ареста.

– Ха-ха! – рассмеялась та сатанинским смехом, однако подойти ближе остереглась. Николь позвонила в полицейский участок, но в ответ получила нечто, весьма напоминавшее хохот Огюстины: послышалось какое-то невнятное бормотание, обмен репликами, потом связь внезапно прервалась.

Снова подойдя к окну, она крикнула Дику:

– Заплати ей побольше!

– Надо было мне самому поговорить с ними! – ответил он, но поскольку это было неосуществимо, смирился. За пятьдесят франков, которые Дик довел до ста в процессе торга, лишь бы поскорей избавиться от нее, Огюстина сдала свою крепость, сопровождая отступление оглушительными выкриками: «Негодяй!», которые бросала через плечо, словно взрывные гранаты, и решительно заявив, что покинет дом, только когда приедет ее племянник, чтобы помочь с вещами. На всякий случай не отходя далеко от кухни, Дик слышал, как там хлопнула очередная пробка, но предпочел больше не связываться с Огюстиной. В дальнейшем все обошлось без неприятностей: когда, рассыпаясь в извинениях, прибыл племянник, кухарка весело, как собутыльнику, помахала Дику рукой на прощание и крикнула Николь:

– До свидания, мадам! Удачи вам!

Дайверы отправились в Ниццу обедать, они заказали марсельскую уху буйабес из морского окуня и мелких лобстеров, щедро приправленную пряностями, и бутылку холодного шабли.

В разговоре Дик заметил, что испытывает жалость к Огюстине.

– А я – ничуть, – отозвалась Николь.

– Нет, мне ее жалко, хотя я охотно столкнул бы ее в море с высокой скалы.

В те дни они мало о чем рисковали заговаривать друг с другом, потому что редко находили нужные слова тогда, когда это было нужно, чаще всего слова приходили слишком поздно, когда другой уже не мог их услышать. Но в тот день выходка Огюстины встряхнула их и вывела из задумчивости; жгуче острая рыбная похлебка и ледяное вино развязали им языки.

– Так больше продолжаться не может. Или может? Ты как думаешь? – сказала Николь и, насторожившись оттого, что Дик даже не попытался ей возразить, продолжила: – Порой мне кажется, что во всем виновата я – я тебя погубила.

– Значит, ты считаешь, что я погиб? – любезно поинтересовался он.

– Я не то имела в виду. Но прежде у тебя было желание что-то создавать, а теперь, похоже, осталось лишь желание все разрушать.

От сознания того, что она решилась критиковать его не по мелочи, а относительно столь важной жизненной позиции, Николь охватила дрожь, но еще больше испугало ее упорное молчание Дика. Она догадывалась, что за этим молчанием, за жестким взглядом его синих глаз, за почти неестественным интересом к детям кроется нечто важное. Ее удивляла прежде не свойственная ему вспыльчивость – он мог внезапно разразиться длинной филиппикой в адрес конкретного человека, нации, класса, чьего-то образа жизни или мыслей. В нем словно бы постоянно происходила какая-то нескончаемая внутренняя драма, о смысле которой Николь могла лишь догадываться в те моменты, когда эта драма прорывалась наружу.

– В конце концов, что это дает тебе самому? – спросила она.

– Уверенность в том, что ты день ото дня становишься сильнее. Что твоя болезнь идет на спад в соответствии с закономерностью убывающих рецидивов.

Его голос доносился до нее словно бы издалека, как будто он говорил о чем-то академически-отвлеченном. От страха она окликнула его: «Дик!» – и порывисто протянула руку через стол. Дик рефлекторно отдернул свою и ответил:

– Нужно хорошенько обдумать ситуацию в целом. Дело здесь не только в тебе. – Он накрыл ее ладонь своею и добавил прежним обворожительным голосом заговорщика, зачинщика всяческих развлечений и проказ, безобидных и не очень, человека, бывшего источником всех ее радостей:

– Видишь яхту вон там, вдали?

Это была моторная яхта Т. Ф. Голдинга, покачивавшаяся на мелкой ряби залива Ангелов и предназначенная для недалеких романтических путешествий.

– Сейчас мы отправимся туда и спросим тех, кто находится на борту, как дела, выясним, довольны ли они жизнью.

– Но мы едва знакомы с Голдингом, – возразила Николь.

– Он сам нас приглашал. А кроме того, с ним хорошо знакома Бейби – она ведь едва не замуж за него собирается… или собиралась?

Когда нанятая ими моторка отплывала из порта, уже начинали сгущаться летние сумерки и на борту «Марджин» то там, то здесь спорадически вспыхивали огоньки. На подступах к яхте Николь снова одолели сомнения.

– У него там, похоже, вечеринка…

– Да нет, это просто радио, – предположил Дик.

Их заметили. Крупный седовласый мужчина в белом костюме свесился через перила и крикнул:

– Неужто к нам пожаловали Дайверы?

– Эй, на палубе! Спускайте трап! – отозвался Дик.

Моторка подплыла прямо к трапу, и Голдинг, сложив едва не пополам свою могучую фигуру, подал руку Николь:

– Вы как раз к обеду.

На корме играл небольшой оркестрик.

– Я весь к вашим услугам по первому требованию, но пока прошу меня извинить…

Порыв воздуха от движения циклопических рук Голдинга, даже не притронувшихся к ним, понес Дайверов к кормовой части яхты. Николь все больше жалела, что они приехали, и все больше сердилась на Дика. Отдалившись от веселых компаний в тот период, когда работа Дика и болезнь Николь были несовместимы с бурной светской жизнью, они успели приобрести репутацию людей замкнутых, не принимающих приглашений. Новобранцы, которые стали прибывать на Ривьеру в последующие годы, сочли это за недостаток популярности. С тех пор ситуация изменилась, однако Николь не считала разумным идти на дешевый компромисс ради сиюминутного удовольствия. Проходя через главный салон, они увидели впереди, в приглушенном свете, фигуры, которые, казалось, танцевали на полукружье кормы. На самом деле то была лишь игра воображения, порожденная обаянием музыки, непривычного освещения и колдовским мерцанием подступавшей со всех сторон воды. Если не считать сновавших туда-сюда стюардов, остальные присутствовавшие сидели, праздно развалясь, на широком диване, повторявшем изогнутый абрис кормовой кромки. Яркими пятнами из полумрака выступали платья – белое, красное и размыто-разноцветное, а также ослепительно-белые манишки нескольких мужчин, один из которых вдруг отделился от общего фона, двинулся им навстречу, и Николь, узнав его, радостно воскликнула:

– Томми!

Отметя галльскую куртуазность, с какой он склонился было к ее руке, она прижалась к нему щекой. Они уселись, чтобы не сказать разлеглись, на римском ложе дивана. Красивое лицо Томми так потемнело, что утратило прелесть густого загара, не обретя, однако, лиловатого оттенка, придающего красоту лицам негров, поэтому напоминало просто дубленую кожу. Этот чужеземный окрас, дарованный ему неведомыми солнцами, напоенность соками бог знает каких земель, речь, странно изобиловавшая замысловатой смесью разнообразных диалектов, его настороженность, созвучная одному ему известным тревогам, так обаяли Николь, что она в воображении своем припала к его груди и с каждой минутой все больше отрешалась от действительности… Однако инстинкт самосохранения взял свое, и, вернувшись в мир реальный, она непринужденно заговорила:

– Вы похожи на героя приключенческого фильма. Но почему вас так долго не было?

Томми посмотрел на нее с опасливым недоумением, но в глубине его зрачков вспыхнули искры.

– Пять лет, – продолжала Николь неестественным гортанным голосом, бог весть кому или чему подражая. – Слишком долго. Разве нельзя было, покромсав сколько нужно народу, вернуться и устроить себе небольшую передышку?

В ее присутствии, столь дорогом его сердцу, Томми моментально обрел цивилизованный облик.

– Mais pour nous héros, – ответил он, – il nous faut du temps, Nicole. Nous ne pouvons pas fair de petits exercises d’héroism – il faut fair les grandes compositions[80].

– Томми, говорите со мной по-английски.

– Parlez français avec moi, Nicole[81].

– Это не одно и то же: разговаривая по-французски, можно быть героем и светским щеголем, сохраняя достоинство, вы это знаете. А разговаривая по-английски, невозможно быть героем и светским щеголем, не становясь немного нелепым, – это вам тоже хорошо известно. Таким образом я получаю некоторое преимущество.

– Но вообще-то… – Он вдруг сдавленно хохотнул. – Я и по-английски храбрец, герой и все такое прочее.

Она изобразила крайнее изумление, но его это ничуть не смутило.

– Просто я хорошо знаю, что показывают в кино, – сказал он.

– И в жизни все так же?

– Ну, в кино тоже не все так плохо. Взять, к примеру, этого Роналда Колмена. Вы видели его фильмы об Африканском корпусе? Весьма недурно.

– Отлично, отныне, глядя на экран, я буду думать, будто в этот самый момент с вами происходит нечто подобное тому, что я вижу.

Пока они таким образом болтали, Николь поглядывала на хрупкую бледную хорошенькую молодую женщину с восхитительным металлическим отливом на волосах, делавшим их почти зелеными в свете палубных фонарей, которая сидела по другую сторону от Томми и могла участвовать как в их разговоре, так и в разговоре, происходившем с другой от нее стороны. Она явно считала, что владеет монопольным правом на Томми, потому что, сделав несколько бестактных попыток вернуть себе его внимание и потеряв всякую надежду, встала и демонстративно перешла на другой конец кормовой палубы.

– В сущности, я действительно герой, – спокойно и лишь полушутя повторил Томми. – Мне обычно свойственна безрассудная отвага – то ли львиная, то ли пьяная.

Николь переждала, пока эхо бахвальства стихнет в его голове, догадавшись, что он, вероятно, никогда прежде не делал подобных заявлений. Потом оглядела присутствующих и, как обычно, обнаружила притворявшихся невозмутимыми неврастеников, которые искали в вылазках на природу лишь убежище от пугавшего их города и звучания собственных голосов, которые там задавали тональность всему происходящему…

– Кто та женщина в белом? – спросила Николь.

– Та, которая сидела рядом со мной? Леди Кэролайн Сибли-Бирс.

Они прислушались к ее голосу, доносившемуся с другой стороны палубы: «Он, конечно, негодяй, но человек с характером. Мы всю ночь играли с ним на пару в chemin-de-fer[82], и он задолжал мне тысячу швейцарских франков». Томми рассмеялся и сказал:

– Сейчас она – самая безнравственная женщина в Лондоне. При каждом своем возвращении в Европу я обнаруживаю новую поросль самых безнравственных женщин из Лондона. Она – из последнего выводка, хотя, полагаю, есть еще одна, которая ей почти не уступает.

Николь снова посмотрела на женщину, стоявшую у противоположного борта. Та была тщедушной, даже чахоточной на вид, не верилось, что эти узкие плечи, эти хилые руки способны высоко держать знамя декаданса – последнего символа угасающей империи. Она скорее напоминала плоскогрудых ветрениц Джона Хелда[83], нежели высоких томных блондинок, которых любили изображать художники и романисты довоенных времен.

Появился Голдинг, старавшийся умерить резонанс излучений своего гигантского тела, транслировавших его волю словно бы через некий раблезианский усилитель, и Николь, по-прежнему нехотя, сдалась на его уговоры: сразу после обеда «Марджин» направится в Канн; для икры и шампанского местечко в желудке всегда найдется, хоть они и пообедают к тому времени; а кроме того, Дик все равно уже позвонил и велел шоферу не ждать их в Ницце, а ехать в Канн и оставить машину у входа в «Кафе дез Алье», где Дайверам будет легко ее найти.

Все перешли в обеденный салон, Дика усадили рядом с леди Сибли-Бирс. Николь заметила, что его обычно медно-загорелое лицо сделалось бескровно-бледным; он что-то вещал самоуверенным тоном, но до Николь доносились лишь обрывки фраз: «…Поделом вам, англичанам, нечего устраивать пляски со смертью… Сипаи в разрушенной крепости, то есть сипаи у ворот, а за воротами веселье… Зеленые шляпы… им конец, у них нет будущего».

Леди Кэролайн отвечала ему короткими фразами, перемежавшимися отрывистыми восклицаниями: то вопросом «Что-что?», то двусмысленным «Вот именно!», то едва не зловещим «Ну, здо́рово!», ее интонации предвещали неминуемо-опасную развязку, но Дик, похоже, не замечал предупреждающих знаков. Неожиданно он сделал какое-то, видимо, особо невыдержанное заявление, смысл которого ускользнул от Николь, но она увидела, что соседка Дика покраснела и на лице ее появилось жесткое выражение, а потом услышала резко брошенную ею реплику:

– Низость, она и есть низость, а друзья все равно остаются друзьями.

Опять он кого-то оскорбил. Неужели он не в состоянии придержать язык? Сколько это будет продолжаться? Видимо, до самой смерти.

В этот момент белокурый молодой шотландец из оркестра (называвшегося, судя по надписи на барабане, «Рэгтайм-джаз Эдинбургского колледжа») сел за рояль и запел под низкие монотонные аккорды в стиле Дэнни Дивера. Все слова он выпевал с такой многозначительной четкостью, будто они имели для него сокровенный смысл.

Из преисподней леди прибыла,

Которую бросало в дрожь, когда

Звонили на церквях колокола.

Беспутной эта дамочка была,

Пугалась, услыхав колокола.

Из преисподней бум-бум-бум,

Из преисподней трам-там-там,

Из преисподней леди прибыла…

– Это еще что за бред? – шепотом спросил Томми, наклонившись к Николь.

Объяснение дала его соседка, сидевшая с другой стороны:

– Слова сочинила Кэролайн Сибли-Бирс, а этот парень написал музыку.

– Quelle enfanterie![84] – пробормотал Томми, между тем как исполнитель перешел ко второму куплету, намекавшему на другие склонности боязливой дамы. – On dirait qu’il recite Racine![85]

Леди Кэролайн – по крайней мере внешне – не обращала никакого внимания на исполнение своего творения. Снова взглянув на нее, Николь оценила умение этой дамы произвести впечатление – не положением, не индивидуальностью, а всего лишь позой, придававшей ей невероятную самоуверенность. Но есть в ней что-то опасное, подумала Николь, и ей представилась возможность утвердиться в этой догадке, когда гости вышли из-за стола. Дик продолжал сидеть со странным выражением лица, а потом вдруг с неуместной горячностью выпалил:

– Мне не нравится эта английская манера оглушительным шепотом высказывать всякие намеки.

Леди Кэролайн была уже на полпути к выходу, но при этих словах развернулась, подошла к нему и негромко, но так, чтобы слышали все, отчеканила:

– Ну, смотрите – сами напросились: вы здесь долго оскорбляли моих соотечественников и мою подругу Мэри Мингетти. Я же всего лишь сказала, что в Лозанне вас видели в сомнительной компании. Кого это могло оглушить? Разве только вас самого.

– Так надо было бы еще громче, – сказал Дик, немного припозднившись с ответом. – Значит, по-вашему, я – пользующийся дурной славой…

Его прервал Голдинг.

– Идемте! Идемте! – раздался его громоподобный голос, и грозным напором мощной фигуры он стал вытеснять гостей из салона. Выходя за дверь, Николь заметила, что Дик по-прежнему сидит за столом. Она негодовала на леди Кэролайн за ее абсурдное заявление и равным образом на Дика за то, что притащил ее сюда, за то, что напился, за то, что обнажил наконечники своих иронических стрел, за то, что позволил унизить себя. Не меньше была она недовольна и собой, потому что понимала: всецело завладев Томми Барбаном, она первая вызвала раздражение англичанки.

Минуту спустя она увидела Дика на мостике – он беседовал с Голдингом и, судя по всему, прекрасно владел собой. А еще через полчаса, поняв, что его нигде нет, она забеспокоилась, прекратила какую-то замысловатую малайскую игру с веревочкой и кофейными зернами и сказала Томми:

– Я должна разыскать Дика.

Еще во время обеда яхта снялась с якоря и взяла курс на запад. Прозрачный вечер обтекал ее с обеих сторон, мягко урчали дизельные моторы. Когда Николь дошла до носовой части, внезапный порыв весеннего ветра растрепал ей волосы, и она мгновенно испытала облегчение, увидев стоявшего у флагштока, наискосок от нее, Дика. Он тоже заметил ее и сказал безмятежным голосом:

– Какая чудесная ночь.

– Я беспокоилась, – отозвалась она.

– О, ты беспокоилась?

– Не говори со мной так. Как бы мне хотелось сделать для тебя что-нибудь приятное, Дик, пусть бы даже это был какой-нибудь пустяк. Но что?

Отвернувшись от нее, он уставился на звездную вуаль, висевшую над горизонтом, за которым простиралась Африка.

– Верю, что так оно и есть, Николь. Иногда мне даже кажется, что чем незначительней был бы этот пустяк, тем большее удовольствие он бы тебе доставил.

– Зачем ты так, Дик? Не надо.

Его лицо, бледное в сеявшейся с небес белой звездной пыли, которую море ловило и швыряло обратно в сверкающее небо, было лишено малейших признаков ожидаемого Николь раздражения. Это лицо можно было даже назвать отрешенным. Постепенно, как шахматист на фигуре, которую собирается передвинуть, Дик сосредоточивал свой взгляд на Николь. Так же медленно он взял ее за руку и притянул к себе.

– Говоришь, ты меня погубила, да? – ласково спросил он. – Значит, мы оба погибли. А тогда…

Похолодев от ужаса, она вложила и другую свою руку в его ладонь. Ну и пусть, да, она последует за ним – в этот миг безоговорочного душевного отклика и самоотречения красота окружавшей ее ночи ощущалась особенно остро – пусть…

…Но руки ее вдруг сделались свободными, и Дик, повернувшись к ней спиной, тяжело вздохнул.

По лицу Николь потекли слезы. Несколько мгновений спустя она услышала чьи-то шаги; это был Томми.

– Вижу, вы его нашли! Николь уже было подумала, что вы прыгнули за борт, Дик, из-за того, что эта английская шлюшка вас отчитала, – сказал он.

– За борт? Неплохое решение, – спокойно отозвался Дик.

– А что, – поспешно подхватила Николь, – давайте стащим у них спасательные пояса и прыгнем. Пора уж нам дать себе волю и выкинуть что-нибудь эдакое, впечатляющее. Я давно чувствую, что мы живем слишком скучно.

Томми переводил взгляд с Дика на Николь и обратно, словно принюхивался, пытался учуять в ночном воздухе настрой, воцарившийся между ними.

– Давайте пойдем и спросим у леди Всезнайки-под-хмельком, что делать. Уж она-то в курсе всех новейших веяний. Надо бы выучить наизусть ее шлягер про адскую даму. Пожалуй, переведу его на французский – он будет иметь бешеный успех в казино и принесет мне целое состояние.

– Томми, вы богаты? – спросил Дик, когда они возвращались на корму.

– Сейчас – не то чтобы очень. Мне надоело заниматься маклерством, и от дел я отошел, но у меня остались кое-какие надежные акции, которые я держу записанными на друзей. Так что дела идут неплохо.

– У Дика тоже, – подхватила Николь. От наступившей запоздалой реакции на случившееся у нее подрагивал голос.

На юте, подгоняемые вихрем, исходящим от исполинских рук Голдинга, танцевали три пары. Николь и Томми присоединились к ним, и Томми заметил:

– Кажется, Дик стал много пить.

– Да нет, умеренно, – ответила Николь, храня лояльность мужу.

– Есть люди, которые умеют пить, а есть такие, которые не умеют. Дик явно не умеет. Вы бы не давали ему пить.

– Я?! – в изумлении воскликнула она. – Чтобы я указывала Дику, что ему делать и чего не делать?!

Когда яхта подошла к каннскому рейду, Дик по-прежнему казался отсутствующим, сонным и был молчалив. Голдинг, гигантскими руками, словно буями, ограничив ему фарватер, усадил его в моторку, при этом уже сидевшая в ней леди Кэролайн демонстративно перешла на другое место. На причале он поклонился ей на прощание с преувеличенной церемонностью и, похоже, собирался выдать напоследок какую-нибудь едкую сентенцию, но Томми крепко сдавил ему руку и повел к машине.

– Я довезу вас домой, – предложил он.

– Не стоит беспокоиться, мы возьмем такси.

– Да мне это лишь доставит удовольствие, особенно если вы меня еще и приютите.

Откинувшись на заднем сиденье, Дик всю дорогу оставался молчалив и неподвижен, пока машина, миновав желтую глыбу Гольф-Жуана и Жуан-ле-Пен, где ночи напролет играла музыка и пронзительно звенел многоязыкий карнавал, не свернула на дорогу, ведущую вверх, к Тарму. От того, что автомобиль накренился при повороте, он внезапно подобрался и сел прямо с явным намерением разразиться тирадой.

– Очаровательная представительница… – он на миг запнулся… – представительница компании… Принесите мне мозги набекрень а l’Anglaise… – после чего провалился в благословенный сон, время от времени оглашая обволакивавшую теплоту ночи негромкой отрыжкой.

VI

На следующий день Дик рано утром вошел в спальню Николь.

– Я ждал, пока не услышал, что ты проснулась. Излишне говорить, что мне неловко за вчерашний вечер, но давай обойдемся без вскрытия.

– Давай, – холодно согласилась она, приблизив лицо к зеркалу туалетного столика, за которым сидела.

– Нас привез домой Томми? Или мне это приснилось?

– Ты прекрасно знаешь, что не приснилось.

– Вероятно, так оно и есть, поскольку я только что слышал его кашель. Наверное, мне надо к нему зайти.

Едва ли не первый раз в жизни она обрадовалась, что он ушел. Похоже, его ужасная способность всегда быть правым наконец изменила ему.

Томми ворочался в постели, пробуждаясь для утреннего cafè au lait[86].

– Как самочувствие? – спросил Дик и, услышав в ответ, что у Томми побаливает горло, охотно ухватился за профессиональную тему: – Надо бы сделать полоскание или предпринять другие меры.

– А у вас есть какое-нибудь полоскание?

– Как ни странно, у меня – нет, но, вероятно, есть у Николь.

– Не стоит ее беспокоить.

– Она уже встала.

– Как она?

Уже собравшийся уходить Дик медленно повернулся.

– А вы ожидали, что она умерла, не пережив того, что я вчера напился? – наилюбезнейшим голосом сказал он. – Николь теперь будто высечена из… сосны ее родной Джорджии, а это самая твердая на свете древесина, если не считать lignum vitae[87] из Новой Зеландии…

Спускаясь по лестнице, Николь услышала конец этого разговора. Она знала, знала всегда, что Томми любит ее и из-за этого испытывает неприязнь к Дику, который все понял раньше его самого и который неизбежно должен был каким-то образом отреагировать на безответную страсть приятеля к его жене. Эта мысль доставила ей мгновение чисто женского самодовольства. Склонившись над столом, за которым завтракали дети, она отдавала какие-то распоряжения гувернантке, постоянно держа при этом в голове, что там, наверху, – двое мужчин, которым она далеко не безразлична.

И позднее, в саду, ее не покидало отличное настроение. Она не хотела, чтобы что-нибудь случилось, – она хотела лишь, чтобы ситуация оставалась такой, как теперь, чтобы эти двое мужчин перебрасывались мыслями о ней, как мячиком, ведь она так долго вообще не существовала – даже в виде мячика.

– Славно, кролики, правда? Или нет? Эй, крольчишка, привет! Ведь правда славно? Эй? Или тебе это кажется слишком странным?

Кролик, поводив носом и не унюхав ничего, кроме предложенных ему капустных листьев, согласился.

Николь вернулась к рутинным занятиям в саду. Она среза́ла цветы и оставляла в условленных местах, чтобы позднее садовник забрал их и отнес в дом. Когда она дошла до обрыва над морем, ей захотелось с кем-нибудь поговорить, но поговорить было не с кем, поэтому она погрузилась в раздумья. Мысль о том, что ее мог заинтересовать другой мужчина, немного шокировала. Но ведь у других женщин бывают любовники, а мне почему нельзя? В это прекрасное весеннее утро мужской мир перестал быть для нее запретным, и она размышляла о нем с беззаботностью цветка, а ветер гулял в ее волосах и, похоже, кружил голову. У других женщин бывают любовники… та же сила, которая накануне вечером заставила ее подчиниться Дику вплоть до готовности умереть вместе с ним, теперь подталкивала ее счастливо, с удовольствием отдаться на волю ветра, приняв логику этого «а мне почему нельзя?».

Присев на низкую каменную ограду, она стала смотреть на море. Но нечто осязаемое, что можно было добавить к уже имевшейся у нее добыче, она выудила из другого моря – необъятного моря воображения. Если ей в нынешнем состоянии духа нет нужды быть навсегда привязанной к Дику, такому, каким он показал себя прошлым вечером, то она должна стать чем-то бо́льшим – не просто созданием его ума, обреченным бесконечно кружить по ободу этой медали.

Место, где сидела Николь, было выбрано ею не случайно: тень от утеса падала здесь на сбегающий вниз по склону луг, на котором был разбит огород. Сквозь сплетение ветвей она увидела двух мужчин, работавших граблями и лопатами и переговаривавшихся на смеси провансальского диалекта и местного, ниссара. Привлеченная поначалу их говором и жестами, Николь постепенно начала различать и смысл слов.

– Вот тут я ее завалил… А потом потащил в тот виноградник… А ей было хоть бы хны, да и ему тоже. Кабы не тот чертов пес! Ну вот, только, значит, я ее завалил…

– А грабли-то где?

– Да вон они, рядом с тобой, ну ты и лопух.

– Слушай, мне все едино, где ты ее завалил. С тех пор как женился – а тому уже двенадцать годков, – я ни разу ни одной чужой бабы не тиснул, а ты мне талдычишь…

– Да ладно, ты про пса послушай…

Николь наблюдала за ними сквозь ветви; ее не коробило то, как они выражались, – один выражается так, другой иначе. Но подслушанный ею разговор в любом случае относился к мужскому миру, и на пути домой ее снова охватили сомнения.

Дик и Томми сидели на террасе. Она прошла в дом мимо них, вынесла альбом и принялась рисовать голову Томми.

– Без дела жить – только небо коптить, – рассмеялся Дик.

Как он может нести всякую чушь, когда у него в лице ни кровинки после вчерашнего? Вон даже его рыжеватая щетина кажется на таком лице красной – под стать глазам. Николь посмотрела на Томми и сказала:

– Я всегда нахожу себе какое-нибудь занятие. У меня когда-то была симпатичная полинезийская обезьянка, очень резвая, так я играла с ней, бывало, часами, пока домашние не начинали издеваться надо мной…

Она решительно не желала смотреть на Дика, и в конце концов, извинившись, он ушел в дом. Через открытую дверь она увидела, как он залпом выпил подряд два стакана воды, и еще больше ожесточилась против него.

– Николь… – начал было Томми, но запнулся и стал откашливаться, чтобы прочистить осипшее горло.

– Хотите, я дам вам особую камфорную растирку? – предложила она. – Это американское средство – Дик в него верит. Подождите минутку, сейчас принесу.

– Вообще-то мне пора ехать.

– Во что верит? – поинтересовался Дик, выходя и снова опускаясь на стул.

Когда Николь вернулась с баночкой, оба сидели на тех же местах, но она догадалась, что в ее отсутствие они повздорили из-за какой-то ерунды.

Шофер уже дожидался у дверей с чемоданом, в котором лежала вчерашняя одежда Томми. При взгляде на Томми, облаченного в одолженный ему Диком костюм, она испытала какую-то ложную жалость к нему – словно к человеку, который не мог позволить себе так одеваться.

– Когда приедете в отель, натрите этим грудь и шею, а затем подышите над баночкой, – сказала она.

Провожая взглядом удалявшегося Томми, Дик, понизив голос, сказал:

– Слушай, не отдавай ему всю банку, ты же знаешь, что здесь этого средства не достать, придется выписывать из Парижа.

Томми развернулся и сделал несколько шагов обратно, к дому, теперь он мог слышать их. Всех троих освещало солнце, фигура Томми перекрывала вид на машину прямо посередине, так что казалось: стоит ему наклониться вперед – и та окажется у него на спине.

Николь спустилась на тропинку и крикнула:

– Берегите ее! Это чрезвычайно редкое средство.

Она почувствовала, как Дик молча вырос рядом с ней, перешла на другую ступеньку и помахала вслед машине, увозившей Томми с бесценной камфорной растиркой. Потом повернулась к мужу, чтобы покорно принять свою дозу лекарства.

– Не было никакой необходимости проявлять подобную щедрость, – сказал Дик. – Нас в семье четверо, и уже много лет, как только у кого-то появляется кашель…

Они посмотрели друг на друга.

– Всегда можно заказать еще банку… – Николь вдруг почувствовала, что ею овладела привычная робость, и покорно поплелась за ним наверх, где он, не говоря ни слова, лег на кровать.

– Хочешь, чтобы ленч тебе принесли сюда? – спросила она.

Он едва кивнул, молча уставившись в потолок. Николь неуверенно отправилась отдавать распоряжение. Когда она снова поднялась и заглянула в спальню, его синие глаза были будто прожекторы, обшаривающие темное небо. Она с минуту постояла в дверях, сознавая свою вину перед ним и от этого робея войти… Потом протянула руку, будто хотела погладить его по голове, но он отпрянул, как настороженный зверь. Николь больше не могла этого выносить; будто получившая нагоняй кухонная прислуга, она в панике ринулась вниз по лестнице, объятая страхом: что сможет дать теперь этот опустошенный мужчина ей, все еще обреченно припадавшей к его оскуделой груди.

Неделю спустя Николь и думать забыла о мимолетном увлечении Барбаном – она вообще не умела долго думать о людях и легко их забывала. Но когда настала первая июньская жара, она узнала, что он в Ницце. Томми прислал записку, адресованную им обоим. Сидя на пляже под зонтом, она открыла ее, вместе с другой почтой прихваченную из дома, и, прочтя, перебросила Дику, а тот взамен бросил ей на колени, прикрытые пляжной пижамой, телеграмму:

«Дорогие буду у Госса завтра сожалению без мамы надеюсь увидеться».

– Что ж, буду рада ее повидать, – угрюмо сказала Николь.

VII

Но когда на следующее утро она шла вместе с Диком на пляж, ее снова одолело дурное предчувствие, что в нем зреет какое-то отчаянное решение. С того злополучного вечера на яхте Голдинга она сердцем чуяла, что́ происходит. Столь хрупким было ее положение – между надежностью старой опоры, всегда гарантировавшей безопасность, и неминуемостью прыжка с непредсказуемым приземлением, которое изменит сам химический состав ее крови и мышц, – что она не смела открыто и честно настроить свое сознание на его осмысление. Образы Дика и ее самой, изменчивые, нечеткие, маячили перед мысленным взором, словно призраки, извивающиеся в фантасмагорическом танце. В последние месяцы каждое сказанное слово, казалось, несло какой-то подтекст, смысл которого должен был вскоре проявиться при обстоятельствах, определять которые будет Дик. Ее нынешнее непрочное и неустойчивое душевное состояние – между долгими годами существования в стерильной среде, пробудившими к жизни те свойства натуры Николь, которые заглушила ранняя болезнь и до которых Дик так и не смог добраться, не по своей вине, а потому что никому не дано проникнуть в чужую душу до конца, и ожиданием перемен – хоть и было, быть может, обнадеживающим, но вселяло тревогу. Больше всего в их нынешних отношениях ее огорчала растущая апатия Дика, в настоящий момент принявшая форму пьянства. Николь никогда не знала, что ее ждет: будет ли она сокрушена или помилована. Неискренние интонации Дика сбивали ее с толку; пока он мучительно медленно разворачивал дорожку для разбега, она не могла предугадать, ни как он поведет себя в следующий момент, ни что случится в конце, в момент прыжка.

Что может статься потом, ее не тревожило, она предполагала, что в любом случае ощущение будет таким, будто она прозрела и гора свалилась с плеч. Николь была изначально запрограммирована на движение, на полет, и в качестве винта и крыльев ей были приданы деньги. Предстоявшая перемена должна была лишь проявить то, что доселе не было очевидным, – как если бы шасси гоночного автомобиля, годами скрывавшееся под кузовом семейного лимузина, вытащили на поверхность и пустили в ход. Николь уже ощущала дуновение свежего ветра, ее пугала лишь резкость перемены и мучительность, с которой она происходила.

Дайверы вышли на пляж в белых купальных костюмах, казавшихся особенно ослепительными по контрасту с их загорелыми телами. Николь видела, что Дик в мешанине фигур, теней и зонтов ищет глазами детей, и поскольку от нее он на время отвлекся, ослабил обычную хватку, смогла взглянуть на него спокойно, со стороны. Этот взгляд сказал ей, что дети нужны ему сейчас не потому, что он хочет защитить их, а потому, что ищет у них защиты. Быть может, его пугал сам пляж, на котором он чувствовал себя как сверженный правитель, тайно пробравшийся в свой бывший дворец. Она ненавидела теперь его мир – мир утонченных шуток и безупречной воспитанности, – забывая, что на протяжении многих лет он был единственным доступным ей миром. Что ж, пусть полюбуется своим пляжем, извращенным теперь в угоду вкусам лишенных вкуса людей. Хоть целый день будет искать, не найти ему ни единого камешка от той Великой Китайской стены, которую он когда-то воздвиг вокруг него, ни единого отпечатка ноги старого друга.

На какой-то миг Николь стало грустно, она вспомнила, как он граблями прочесывал песок, выбирая из него осколки стекла и всякий мусор; как когда-то в Ницце, на какой-то захолустной улочке они купили матросские штаны и фуфайки – потом парижские кутюрье воспроизвели нечто подобное в шелках, и это стало криком моды; вспомнила маленьких деревенских девочек, карабкающихся на волнорез и щебечущих по-птичьи: «Dites donc! Dites donc!»; вспомнила тармский утренний домашний ритуал, когда окна и двери неспешно открывались навстречу морю и солнцу… и многочисленные веселые придумки Дика, так быстро – всего за несколько лет – оказавшиеся погребенными в глубинах памяти…

Теперь пляжное общество представляло собой нечто вроде «клуба», хотя ввиду многонациональности его состава было трудно сказать, кого же в него не принимают.

Но вся теплота воспоминаний ушла, когда Николь бросила взгляд на Дика: привстав на соломенной циновке, он высматривал Розмари. Она проследила за его взглядом, рыскавшим между новомодными пляжными атрибутами – возвышавшимися над водой трапециями, надувными кругами для плавания, переносными кабинками для переодевания, плавучими башнями, прожекторами, еще не убранными после вчерашнего праздника, модернистской буфетной стойкой – белой, с орнаментом из переплетающихся велосипедных рулей, уже казавшимся банальным.

Меньше всего Дик ожидал увидеть Розмари в воде, потому что купальщиков в этом лазурном раю было теперь мало, лишь ребятишки плескались у берега да какой-то гостиничный служащий, любитель покрасоваться на публике, картинно выполнял прыжки с пятидесятифутовой скалы; большинство же постояльцев Госса оголяли свою дряблую плоть лишь на несколько минут, чтобы освежиться после вчерашнего похмелья перед обедом.

– Вон она, – сказала Николь, заметив Розмари, плывшую от одного плота к другому. Наблюдая, как Дик следит за ее передвижением, она тяжело вздохнула, но этот невольно вырвавшийся из груди вздох был лишь отголоском чего-то оставшегося в прошлом, того, что было пять лет назад.

– Давай поплывем к ней, поговорим, – предложил он.

– Плыви один.

– Нет, пойдем вместе.

Она поколебалась немного, недовольная категоричностью его тона, но в конце концов они поплыли вместе, следуя за небольшим косячком мелких рыбешек, серебристым клином тянувшимся за Розмари, как форель за блесной.

Николь осталась в воде, а Дик, взобравшись на плот, уселся подле Розмари, и они принялись болтать непринужденно, словно никогда не были любовниками и вообще не касались друг друга. Розмари была красива – ее молодость неприятно поразила Николь, однако она тут же не без самодовольства отметила, что девушка чуть менее стройна, чем она сама. Плавая вокруг плота, Николь прислушивалась к разговору – Розмари излучала веселье, радость, ожидание и бо́льшую, чем пять лет назад, уверенность в себе.

– Я так скучаю по маме, но мы увидимся только в понедельник – она будет встречать меня в Париже.

– Я помню, как вы впервые появились здесь пять лет назад, – сказал Дик. – Смешная девчушка в гостиничном халате!

– И как это вы все помните! Впрочем, у вас всегда была хорошая память – и только на хорошее.

Николь видела, что между ними снова начинается старая игра в обмен комплиментами. Она нырнула, а вынырнув, услышала:

– Я притворюсь, будто не было этих пяти лет и я снова та восемнадцатилетняя девочка. Вы всегда умели сделать так, чтобы я почувствовала себя… как бы это сказать… по-особенному счастливой, – вы и Николь. Так и вижу вас вон там, под одним из тех зонтов – я никогда не встречала таких чудесных людей, как вы, а может, никогда больше и не встречу.

Отплывая подальше, Николь заметила, как от этой затеянной с Розмари игры чуть рассеялось облако сердечной боли Дика и проступило его былое умение очаровывать людей – поблекшее ныне, как блекнут со временем произведения искусства. Ему бы сейчас немного выпить, подумала она, – и он, пожалуй, мог бы исполнить для нее какой-нибудь эффектный трюк на гимнастических кольцах, без прежней легкости, конечно. Она вспомнила, что этим летом, впервые, он избегал прыжков в воду с высоты.

Позднее, когда она плавала от плота к плоту и обратно, Дик нагнал ее.

– Вон тот быстроходный катер принадлежит кому-то из друзей Розмари. Хочешь покататься на доске? Думаю, это может быть забавно.

Памятуя, как когда-то он делал стойку на руках, опираясь на сиденье стула, стоявшего на конце доски, она решила доставить ему удовольствие, как сделала бы это для Ланье. В свое последнее лето на Цугском озере они развлекались играми на воде, и однажды Дик, стоя на доске, поднял на плечах мужчину весом в двести фунтов. Но женщины берут в мужья мужчин со всеми их талантами, и, естественно, потом мужьям трудно бывает чем-нибудь их поразить, хотя женщины порой и продолжают притворяться изумленными. Николь притворяться не стала, она лишь сказала:

– Хорошо. – И добавила: – Я тоже думаю, что это может быть забавно.

Она понимала, что он устал, выдохся, что лишь волнующая близость молодости, которую олицетворяла для него Розмари, побуждает его к отваге – точно так же он вдохновлялся в свое время, беря на руки своих новорожденных детей, – но лишь холодно подумала: не выставил бы он себя на посмешище. Дайверы оказались старше всех на катере, молодые люди были с ними вежливы и почтительны, тем не менее Николь чувствовала их невысказанный вопрос: «А это еще что за фрукты?» – и жалела об утраченном даре Дика мгновенно брать любую ситуацию в свои руки и задавать правильный тон – сейчас Дик был сосредоточен исключительно на том, что собирался сделать.

Ярдах в двухстах от берега мотор снизил обороты, и один из молодых людей, перевалившись через борт, плюхнулся в воду. Подплыв к доске, опасно качавшейся на волнах, он привел ее в равновесие, медленно забрался на нее коленями, потом встал в полный рост – и катер стал набирать скорость. Натянув трос, отклонившись назад и перенося центр тяжести тела из стороны в сторону, юноша направлял свое легкое плавучее средство медленными скользящими движениями по дуге, в конце каждой из которых делал щегольской разворот. Наконец он встал в кильватере катера, отпустил трос, несколько мгновений побалансировал на свободно дрейфующей доске и, сделав сальто назад, ровно, как статуя, ушел под воду. Вскоре довольно далеко от катера показалась его голова, и катер, развернувшись, направился за ним.

Николь свою очередь пропустила. Следующей к доске подплыла Розмари, она каталась осторожно, без изысков, под веселые, ободряющие восклицания поклонников. Трое из них так эгоистично боролись за честь втащить ее на борт, что умудрились ободрать ей при этом колено и бедро.

– Ну, теперь вы, доктор, – сказал мексиканец, стоявший за штурвалом.

Дик и единственный еще не катавшийся молодой человек прыгнули в воду и поплыли к доске. Дик намеревался повторить свой силовой трюк. Николь наблюдала за ним с презрительной улыбкой. Ее раздражала эта демонстрация атлетизма, устроенная для Розмари.

Мужчины довольно долго скользили за катером, дожидаясь, когда доска обретет устойчивость, потом Дик встал на колени, просунул голову между ногами партнера, взялся за трос и стал медленно подниматься.

Зрители, сгрудившиеся на борту и внимательно наблюдавшие за происходящим, заметили, что все идет не так гладко. Дик долго стоял на одном колене. Фокус состоял в том, чтобы из этой позиции выпрямиться резко, одним движением. Дав себе еще секунду передышки, он собрал волю в кулак и с исказившимся лицом встал.

Доска была узкой, молодой человек, хоть и весил меньше ста пятидесяти фунтов, оказался неуклюжим, не умея правильно распределить свою тяжесть, он, чтобы не упасть, неловко схватил Дика за голову. Когда последним отчаянным усилием спинных мышц Дику удалось выпрямиться, доска накренилась, и оба полетели в воду.

С катера донесся восхищенный крик Розмари:

– Потрясающе! У них почти получилось!

Но когда катер, возвращаясь за пловцами, шел им навстречу, Николь увидела в лице Дика то, что и ожидала увидеть: досаду и злость – ведь всего два года назад он проделывал этот трюк без малейшего труда.

Во второй раз он действовал осторожней: немного привстав, проверил, равномерно ли распределена тяжесть, и снова опустился на колено, затем с криком «Алле-оп!» начал вставать, но, прежде чем ему удалось выпрямиться, ноги у него вдруг подогнулись, и в последний момент он лишь успел оттолкнуть подальше доску, чтобы она их не пришибла.

На сей раз, когда катер подошел к пловцам, злость Дика была видна уже всем.

– Не возражаете, если мы попытаемся еще раз? – крикнул он, перебирая в воде руками. – У нас ведь почти все вышло.

– Разумеется. Вперед!

Николь заметила страх в его глазах и предостерегающе сказала:

– Может, на сегодня хватит?

Дик ничего не ответил. Первый партнер счел, что с него довольно, и его втащили на борт. Его место послушно занял управлявший катером мексиканец.

Он оказался тяжелее. Пока катер набирал скорость, Дик дал себе передохнуть, лежа животом на доске, потом подлез под партнера, ухватился за трос и, напрягая все мышцы, попытался встать.

Встать он не смог. Николь видела, как он, сменив положение, сделал еще одну попытку, но в тот момент, когда партнер оторвался от доски и вся тяжесть его тела пришлась на плечи Дика, того словно камнем придавило. Еще одна попытка – дюйм, еще дюйм, – Николь почувствовала, как пот выступил из всех пор у нее на лбу, словно она поднимала этот груз вместе с ним… Несколько секунд Дик еще держал равновесие, а потом грузно рухнул на колени, и оба свалились в воду, при этом доска лишь чудом не обрушилась на голову Дика.

– Скорее к ним! – закричала Николь штурвальному, увидев, как Дик погружается в воду. Но он вынырнул и перевернулся на спину, мексиканец уже спешил на помощь. Казалось, прошла вечность, прежде чем катер наконец подплыл к ним, но когда Николь взглянула на Дика, покачивавшегося на волнах, обессиленного и безучастного, будто вокруг, кроме воды и неба, ничего и никого не было, испуг сменился у нее презрением.

– Сейчас мы вам поможем, доктор… Бери его за ногу… так, отлично… а теперь все вместе…

Дик сидел, тяжело дыша, уставившись перед собой пустым взглядом.

– Я же говорила, что не стоит тебе пытаться, – не удержалась Николь.

– Он просто израсходовал слишком много сил в первых двух попытках, – пришел на помощь Дику мексиканец.

– Да глупостью все это было, – не унималась Николь.

Розмари деликатно молчала.

Минуту спустя Дик кое-как восстановил дыхание.

– Я бы в этот раз и куклы из папье-маше не поднял, – признался он.

Кто-то добродушно рассмеялся, и это разрядило неловкую атмосферу провала. Когда сходили на берег, все были подчеркнуто внимательны к Дику. Только Николь злилась – теперь ее злило все, что он делал.

Пока Дик ходил в буфет за напитками, они с Розмари сидели под зонтом. Он вернулся с двумя бокалами хереса.

– А ведь это с вами я впервые попробовала спиртное, – припомнила Розмари и с неожиданным энтузиазмом добавила: – О, я так рада видеть вас и убедиться, что у вас все хорошо. Я боялась… – Она запнулась и закончила фразу, видимо, не так, как собиралась: – …что вы не совсем здоровы.

– До вас дошли слухи, что я качусь под откос?

– Нет, конечно. Просто я слышала, что… вы изменились. И рада собственными глазами увидеть, что это не так.

– Это так, – возразил Дик, присаживаясь рядом с ними. – Изменения начались давно, просто поначалу это не было заметно. Когда мораль дает трещину, манеры еще какое-то время остаются прежними.

– Вы практикуете здесь, на Ривьере? – поспешила сменить тему Розмари.

– О… поле деятельности здесь было бы богатое. – Он покивал по сторонам, указывая на некоторых представителей пляжного племени, копошившихся на золотом песке. – Первостатейные кандидаты. Вон, видите нашу старую подругу миссис Эбрамс, изображающую герцогиню при королеве Мэри Норт? Но не завидуйте – представьте только, как долго миссис Эбрамс карабкалась на четвереньках по черной лестнице отеля «Ритц» и сколько пыли из тамошних ковров наглоталась.

– Неужели это действительно Мэри Норт? – перебила его Розмари, вглядываясь в даму, направлявшуюся в их сторону в окружении небольшой свиты людей, явно привыкших ко всеобщему вниманию. Оказавшись футах в десяти от Дайверов, Мэри скользнула по ним одним из тех взглядов, которые дают понять обозреваемому, что на него смотрят, но в упор не видят, – ни Дайверы, ни Розмари Хойт никогда в жизни не позволили бы себе так посмотреть на кого бы то ни было. Но тут Мэри заметила Розмари и, к изумлению Дика, изменив прежний план, подошла к ним. Она с искренней на вид сердечностью поздоровалась с Николь, мимоходом, не глядя, кивнула Дику, словно боялась чем-то от него заразиться, – в ответ он отвесил ей нарочито почтительный поклон, – и расплылась в улыбке, приветствуя Розмари:

– Я слышала, что вы здесь. Надолго приехали?

– Завтра уже уезжаю, – ответила Розмари.

Увидев, как надменно Мэри проследовала мимо Дайверов и направилась прямо к ней, она из чувства дружеской лояльности отвечала ей холодно. Нет, сегодня она не сможет принять приглашение на обед – занята.

Мэри обернулась к Николь, смесь любезности с жалостью сквозила в ее манере.

– Как ваши дети? – поинтересовалась она.

В этот самый момент Ланье и Топси подбежали к матери с просьбой отменить запрет гувернантки на купание в море.

– Нет, – ответил за нее Дик. – Как мадемуазель сказала, так и должно быть.

Понимая, что нельзя подрывать авторитет родительской власти, Николь поддержала мужа, а Мэри – в стиле героини Аниты Лус, привыкшей учитывать лишь faits accomplis[88] и не способной проявить строгость даже к щенку французского пуделя, – посмотрела на Дика, как на ужасного деспота. Дик, которому уже наскучило это утомительное представление, с притворной заботливостью поинтересовался:

– А как поживают ваши детки… и их тетушки?

Мэри не удостоила его ответом и, сочувственно погладив по голове попытавшегося увернуться Ланье, удалилась. После ее ухода Дик обронил:

– Как подумаю, сколько времени я потратил, чтобы хоть чему-то ее научить…

– А мне она нравится, – наперекор ему сказала Николь.

Злость в тоне Дика удивила Розмари, которая считала его человеком, все понимающим и умеющим все простить, и она вспомнила, какие именно слухи о нем ходили в последнее время. На пароходе она познакомилась с некими дипломатами – европеизированными американцами, достигшими такого положения, когда уже трудно определить их национальную принадлежность. В разговоре с ними всплыло имя широко известной в высших кругах Бейби Уоррен, и какая-то дама заметила, что младшая сестра Бейби принесла свою жизнь в жертву врачу-забулдыге. «Его уже нигде даже не принимают», – сообщила она.

Эта фраза кольнула Розмари, хотя она никак не связывала Дайверов с тем обществом, в котором подобный факт (если это был факт) мог иметь какое-то значение, и тем не менее она уловила отзвук враждебности и сплоченного общественного мнения в этом «Его уже нигде даже не принимают». Она представила себе, как Дик поднимается по лестнице какого-нибудь солидного особняка, вручает свою визитку дворецкому и слышит в ответ: «Вас больше не велено принимать», потом идет дальше от дома к дому, и бесчисленные дворецкие бесчисленных послов, министров, поверенных в делах говорят ему то же самое…

Николь искала предлог, чтобы уйти. Она догадывалась, что Дик, придя в себя после всего случившегося, пустит сейчас в ход все свое обаяние и будет добиваться ответной реакции Розмари. Как и следовало ожидать, уже в следующий момент он заговорил совсем по-другому, чтобы сгладить неприятное впечатление, которое произвели его предыдущие слова:

– Да нет, я ничего не имею против Мэри и рад, что она отлично устроилась. Просто трудно продолжать хорошо относиться к человеку, который плохо относится к тебе.

Розмари тут же стала ему подпевать:

– О, Дик, вы такой милый, не могу представить себе человека, который устоял бы перед вами и не простил вас, даже если бы вы его обидели. – Но сообразив, что подобное бурное проявление чувств может быть истолковано как покушение на супружеские права Николь, она уткнулась взглядом куда-то в песок между ними и добавила: – Все хочу спросить вас обоих, что вы думаете о моих последних ролях, если, конечно, вы их видели?

Николь промолчала, она видела одну из картин, в которых снялась Розмари в последнее время, но сказать ей было особо нечего.

– Постараюсь объяснить доходчиво, – сказал Дик. – Представьте себе: Николь сообщает вам, что Ланье болен. Как бы вы повели себя в реальной жизни? Как бы повел себя любой человек в подобной ситуации? Он бы начал играть – лицом, голосом, словами: на лице отразилась бы печаль, в голосе послышалась тревога, слова выразили бы сочувствие.

– Ну да, понимаю.

– А в театре – нет. Все знаменитые лицедеи снискали себе известность умением пародировать естественные эмоциональные реакции – страх, любовь, сострадание.

– Понимаю, – повторила Розмари, хотя в действительности понимала едва ли.

Николь потеряла нить рассуждений Дика и, по мере того как он продолжал, раздражалась все больше.

– Естественность реакции – ловушка для актрисы. Другой пример. Предположим, вам сообщают: «Ваш возлюбленный мертв». В жизни это бы вас сокрушило. Но на сцене вы должны держать зрителя – реагировать, естественно, он может и сам. Во-первых, актриса обязана следовать тексту, во-вторых, она не должна позволить зрителю отвлечься и переключить внимание с нее на убитого китайца или на что-то там еще. Поэтому ей необходимо сделать нечто неожиданное. Если у зрителя создалось впечатление о вашей героине как о сильной личности, вы должны продемонстрировать слабость, если она представлялась слабой – силу. Нужно выйти из образа, понимаете?

– Не совсем, – призналась Розмари. – Что значит – выйти из образа?

– Вы делаете то, чего зритель от вас не ожидает, пока не отвлечете его внимание от сюжетного поворота и не прикуете его снова к себе. После этого можно возвращаться в образ.

Николь больше не могла этого вынести. Она резко встала, даже не пытаясь скрыть раздражение. Розмари, уже несколько минут смутно сознававшая, что́ происходит, примирительно обратилась к Топси:

– А ты, когда вырастешь, хотела бы стать артисткой? Думаю, из тебя получилась бы превосходная актриса.

Николь пригвоздила ее строгим взглядом и голосом своего деда, размеренным и четким, произнесла:

– Совершенно непозволительно внушать подобные мысли чужим детям. Не забывайте, что у нас могут быть другие планы на их будущее. – И, резко повернувшись к Дику, добавила: – Я беру машину и еду домой. За тобой и детьми пришлю Мишель.

– Но ты много месяцев не садилась за руль, – запротестовал он.

– Однако водить не разучилась, – обрезала его Николь и, даже не взглянув на Розмари, лицо которой исказила «естественная реакция», удалилась.

В кабинке она переоделась, сохраняя непроницаемое выражение лица, но когда выехала на дорогу, затененную смыкающимися кронами сосен, атмосфера вокруг нее переменилась – с ветки на ветку перелетали белки, ветер порывами шевелил листву, где-то вдали распорол тишину петушиный крик, солнечный свет сочился сквозь завесу зелени; постепенно удаляясь, стихали голоса, доносившиеся с пляжа. Николь расслабилась, и на нее снизошел покой; голова прояснилась, мысли зазвенели в ней нежными колокольчиками, она почувствовала себя выздоровевшей – по-новому, не так, как раньше. Ее «я» стало распускаться, как бутон пышной розы, и в лабиринте, по которому она блуждала столько лет, обозначился выход. Теперь этот пляж стал ей ненавистен, как и все прочие места, где она, как малая планета, вращалась вокруг Дика-Солнца.

«Да, я уже почти самостоятельный человек, – подумала она. – Я практически могу обходиться без него». И с ребяческой радостью, желая как можно скорее обрести полную самодостаточность и смутно понимая, что именно этого и хотел от нее Дик, она, добравшись до дому, прилегла на кровать и написала короткое провокационное письмо Томми Барбану в Ниццу.

Но то было днем, а к вечеру нервная энергия стала неизбежно иссякать, Николь сникла, и в воздухе сумерек незримо замелькали стрелы. Она боялась того, что было у Дика на уме, и чувствовала, что за всеми его действиями кроется какой-то план. Она всегда страшилась его планов – обычно они имели свойство осуществляться, и в них была заключена исчерпывающая логика, ей неподвластная. Так повелось, что право думать она передала ему и в его отсутствие неосознанно руководствовалась в своих поступках лишь одним соображением: понравится ли это Дику, поэтому теперь не была в состоянии противопоставить свои намерения намерениям мужа. Однако настало время думать самой; наконец она разобрала номер на двери, ведущей в мир бредовых фантазий, за порогом которой, казавшимся спасительным, спасения не нашлось, и поняла, что самой страшной ошибкой для нее сейчас и в будущем был бы самообман. Ей потребовалось много времени, чтобы усвоить этот урок, но теперь она затвердила его накрепко. Либо ты думаешь сама – либо за тебя будут думать другие, и тогда они возьмут над тобой власть, извратят и по-своему упорядочат твои врожденные вкусы, скроят тебя по своим лекалам и выхолостят.

В сумерках они мирно поужинали в столовой, Дик выпил много пива и весело дурачился с детьми, потом подсел к роялю и исполнил несколько песен Шуберта и полученные из Америки новые джазовые композиции, а Николь, заглядывая в ноты через его плечо, подпевала своим приятным хрипловатым контральто:

Спасибо, мама,

Спасибо, папа,

За то, что узнали друг друга когда-то…

– Чушь какая-то, – сказал Дик и хотел было перевернуть страницу, но она остановила его.

– Нет, доиграй эту! Неужели я до конца жизни буду вздрагивать при слове «папа»?

Спасибо той повозке, запряженной коньком!

Спасибо, что вы оба были под хмельком…

А потом они с детьми сидели на плоской мавританской крыше своего дома и любовались фейерверками, которые запускали в двух казино, расположенных по разные стороны побережья. Одиноко и грустно было испытывать пустоту в сердце по отношению друг к другу.

На следующее утро, вернувшись из Канна, куда ездила за покупками, Николь нашла записку от Дика, в которой говорилось, что он взял маленькую машину и отправился на несколько дней в путешествие по Провансу, чтобы побыть одному. Как раз когда она читала ее, зазвонил телефон – Томми Барбан спешил сообщить, что получил ее письмо и уже едет.

– Жду, – ответила Николь, чувствуя, как от ее горячих губ нагрелась трубка.

VIII

Николь приняла ванну, смазала кремом и припудрила кожу, присыпала пудрой махровый банный коврик и потопталась по нему, а потом стала пристально оглядывать себя в зеркале со всех сторон, размышляя, как скоро эта замечательно-ладная конструкция начнет расплываться и оседать. Наверное, лет через шесть, но пока я еще очень даже ничего – лучше любой другой.

Она не переоценивала себя. Единственное, что отличало нынешнюю Николь от Николь, какой она была пять лет назад, – это то, что она уже не девочка. Тем не менее и она была одержима культом юности, вошедшим в моду благодаря кинофильмам, в которых мелькало несметное количество полудетских девичьих лиц, обладательницы которых по замыслу авторов воплощали всю творческую силу и всю мудрость мира; она немного завидовала им.

Надев длинное, до щиколоток платье, каких не носила в дневное время уже много лет, и благоговейно, крест-накрест, окропив себя духами «Шанель № 16», она являла собой самое прекрасное украшение сада, когда в час дня Томми подкатил к дому.

Как же приятно это было: вновь принимать поклонение и притворяться, будто у тебя есть тайна! Николь потеряла два года из восхитительно-заносчивых лет в жизни каждой красивой девушки и теперь, казалось, наверстывала их. Она встретила Томми так, словно он был одним из сонма поклонников, поверженных к ее ногам, и повела его через весь сад к столу под огромным зонтом, шествуя не рядом, а впереди. Привлекательные женщины девятнадцати и двадцати девяти лет одинаковы в своей беззаботной самоуверенности, между тем как в промежутке между этими двумя возрастами чрезмерная требовательность естества не позволяет им почувствовать, что мир вращается вокруг них. Девятнадцать – возраст дерзости, которая сродни браваде юного кадета, в двадцать девять приходит ощущение воина, почивающего на лаврах после победоносной битвы.

Но если девятнадцатилетняя девушка черпает уверенность в избытке внимания, то женщина двадцати девяти лет находит ее в более тонких материях. Томимая желанием, она с толком выбирает аперитив, удовлетворенная, смакует сознание собственной власти, как черную икру. К счастью, ни в том ни в другом случае она, похоже, не задумывается о грядущих годах, когда ее интуиция станет часто затемняться приступами паники и будет одинаково страшно и остановиться, и идти вперед. Но на девятнадцатой и двадцать девятой площадках лестницы жизни она совершенно уверена, что никакая опасность ей не грозит.

Николь не хотела туманно-возвышенного романа, она хотела «любовной связи», ей требовалась перемена. Ставя себя на место Дика, она понимала, что, на поверхностный взгляд, пускается в пошлую авантюру, не одухотворенную подлинным чувством, и, потворствуя себе, подвергает риску их всех. Но с другой стороны, именно Дика она винила в создавшейся ситуации и искренне полагала, что подобный эксперимент может оказаться исцеляющим. Все лето она подогревала себя, наблюдая за людьми, которые легко поддавались соблазну и не несли за это никакого наказания, более того, несмотря на решение больше не лгать себе, она предпочитала усыплять совесть мыслью, будто просто нащупывает почву под ногами и в любой момент может сделать шаг назад…

Когда они очутились в тени, Томми обхватил ее своими руками-крыльями в белых рукавах, притянул к себе и посмотрел прямо в глаза.

– Не двигайтесь, – сказал он. – Я хочу долго-долго смотреть на вас.

Его волосы были надушены, от белой рубашки исходил легкий запах мыла. Она не улыбалась, ее губы были крепко сжаты, и они какое-то время просто смотрели друг на друга.

– Ну и как, нравится вам то, что вы видите? – тихо спросила наконец Николь.

– Говорите по-французски.

– Хорошо, – согласилась она и повторила по-французски: – Нравится вам то, что вы видите?

Он крепче прижал ее к себе и ответил:

– В вас мне нравится все. – Потом, поколебавшись, добавил: – Я думал, что хорошо изучил ваше лицо, но оказывается, в нем есть кое-что, чего я прежде не замечал. Когда у вас появился этот невинно-плутоватый взгляд?

Она вырвалась из его рук, пораженная, негодующая, и воскликнула по-английски:

– Так вот зачем вы хотели говорить по-французски! – Из дому вышел лакей, неся на подносе херес, и она умерила свой гнев. – Чтобы удобней было говорить колкости?

Она с размаху плюхнулась на серебристую парчовую подушку, лежавшую на сиденье стула, и сказала так же решительно, хотя и переходя снова на французский:

– У меня здесь нет зеркала, но если взгляд у меня изменился, так это потому, что я выздоровела. И вероятно, вместе со здоровьем ко мне вернулось мое истинное «я» – мой дед был плутом, и это передалось мне по наследству, вот так. Это удовлетворяет ваш логический склад ума?

Казалось, он не слушал и не осознавал того, что она говорила.

– Где Дик? Мы будем обедать вместе?

Видя, что вопрос он задал просто так и ответ его мало интересует, она вдруг рассмеялась, отметая досаду.

– Дик путешествует, – сказала она. – Тут объявилась Розмари Хойт, так что то ли они вместе, то ли она так его расстроила, что ему захотелось уехать и помечтать о ней в одиночестве.

– Знаете, вы для меня все-таки немного сложноваты.

– Да нет же, – поспешила она ободрить его. – На самом деле никакая я не сложная, просто во мне… во мне заключено множество разных, но простых людей.

Мариус принес дыню и ведерко со льдом; Николь, неотступно думая о своем «невинно-плутоватом» взгляде, молчала; да, этот мужчина из тех, что подносят тебе нерасколотый орех, вместо того чтобы потчевать очищенными ядрышками.

– Почему они не хотят оставить вас в вашем естественном состоянии? – спросил наконец Томми. – Вы – самая поразительная личность из всех, кого я встречал.

Она не знала, что ответить.

– Ох уж эти укротители женщин! – саркастически усмехнулся он.

– В любом обществе существуют некие… – начала она, чувствуя призрак Дика у себя за плечом, но смолкла, поняв, насколько это не соответствует настроению Томми.

– Мне на моем веку доводилось окорачивать с помощью грубой силы многих мужчин, но я бы никогда не посмел даже попытаться подчинить себе силой женщину. Особенно такой «доброй» силой – кому от этого лучше? Вам? Ему? Или еще кому-нибудь?

Сердце у Николь подпрыгнуло и бессильно упало – она прекрасно понимала, чем обязана Дику.

– Мне кажется, у меня…

– У вас слишком много денег, – нетерпеливо перебил он. – В этом корень проблемы. Дик просто не может этого пережить.

Она молча раздумывала над его словами, пока слуга убирал дыню.

– И что, по-вашему, я должна делать?

Впервые за последние десять лет она оказалась под влиянием другой личности, не личности мужа. Всему, что говорил Томми, предстояло отныне и навсегда осесть в ее сознании.

Сидя под кроной густой сосны, ветви которой шевелил легкий ветерок, и ощущая чувственный жар послеполуденного солнца, разбрызгивавшего ослепительные веснушки по клетчатой скатерти, они выпили бутылку вина. Встав из-за стола, Томми подошел к ней сзади, положил ладони на плечи и, скользнув ими вдоль рук, стиснул ей пальцы. Они прижались друг к другу щеками, потом губами, и она задохнулась – наполовину от страсти, наполовину от неожиданного изумления тем, сколь сильна оказалась эта страсть…

– Нельзя ли на время отправить куда-нибудь детей с гувернанткой?

– У них урок музыки. К тому же я в любом случае не хочу здесь оставаться.

– Поцелуй меня еще раз.

Позднее, в машине, на пути в Ниццу, она подумала: значит, у меня плутоватый взгляд, да? Ну и прекрасно – лучше быть плутом в здравом уме, чем сумасшедшей святошей.

Его уверенность словно бы освобождала ее от ответственности и чувства вины, и при мысли о том, что она стала другой, ее пронизывала дрожь восторга. Перед ней открывались новые перспективы, где маячили лица множества мужчин, которых она не была обязана слушаться и даже любить. Она сделала глубокий вдох, передернула плечами и повернулась к Томми:

– Нам обязательно ехать до самого вашего отеля в Монте-Карло?

От неожиданности он затормозил так резко, что завизжали шины.

– Нет! – воскликнул он. – Господи, я никогда не был так счастлив, как в эту минуту.

За Ниццей дорога, бежавшая вдоль кромки синего моря, стала подниматься в гору, карнизом огибая уступ средней высоты. Но Томми резко свернул к берегу, выехал на тупой мыс и остановился у тыльной части небольшого прибрежного отеля.

На миг откровенность происходящего испугала Николь. У стойки какой-то американец вел нескончаемую дискуссию с портье по поводу курса обмена валют. Пока Томми заполнял бланки регистрации – свой на настоящее, ее на вымышленное имя, – она стояла поодаль, внешне спокойная, но внутренне чувствуя себя несчастной. Их номер, выходивший окнами на море, был почти аскетичным и почти чистым, окна были затенены, чтобы солнечные блики, отражавшиеся от воды, не слепили постояльцев. Непритязательное пристанище для непритязательных удовольствий. Томми заказал два коньяка и, когда дверь за официантом закрылась, уселся в единственное кресло – загорелый, покрытый шрамами, мужественно-красивый, с выгнутыми дугой бровями, одна чуть приподнята – ни дать ни взять приготовившийся к проказам дух-озорник Пак[89] или нешуточный сатана.

Не допив коньяк, они вдруг оба поднялись и двинулись навстречу друг другу, а уже в следующий миг сидели на кровати, и он осыпал поцелуями ее колени. Ее сопротивление было недолгим, как агония обезглавленного животного, и вскоре она уже забыла и о Дике, и о своем новом плутоватом взгляде, и даже о Томми, а лишь все больше и больше, минута за минутой, отдавалась происходящему.

…Когда он встал и, подойдя к окну, раздвинул жалюзи, чтобы посмотреть, что за шум нарастает под их окном, она мысленно отметила, что он смуглее и крепче Дика, солнечный свет выгодно оттенял мускулы, похожие на скрученные веревки. Был момент, когда он тоже забыл о Николь. Через секунду после того, как его плоть разъединилась с ее плотью, у Николь возникло предчувствие, что все будет не так, как она себе представляла. Она испытала безотчетный страх, предшествующий всякому эмоциональному потрясению – радостному или печальному – с той же неизбежностью, с какой раскат грома предвещает грозу.

Осторожно выглянув с балкона, Томми доложил:

– Вижу только двух женщин, которые сидят на нижнем балконе в креслах-качалках и беседуют о погоде.

– И это они производят такой шум?

– Нет, шум идет откуда-то из-под их балкона. Вот послушай.

Где-то на юге, в хлопковом крае

Пустуют отели, не процветая,

Тошно глядеть…

– Это американцы.

Лежа на спине и широко раскинув руки, Николь глядела в потолок; от испарины пудра на ее коже превратилась в молочную пленку. Ей нравились пустота этой комнаты, жужжание одинокой мухи где-то над головой. Придвинув кресло к кровати, Томми смахнул с него одежду, чтобы сесть. Малость этой кучки их общей одежды на полу – ее невесомое платье, сандалии и его брюки – тоже нравилась ей.

Разглядывая ее удлиненный белый торс, резко переходящий в загорелые бедра с одной стороны и заканчивающийся таким же загорелым лицом в обрамлении темных волос – с другой, он вдруг рассмеялся, а потом сказал серьезно:

– Ты похожа на новорожденную.

– С плутоватым взглядом.

– Ну, это я исправлю.

– Плута очень трудно исправить – особенно если он сделан в Чикаго.

– Я знаю все лангедокские народные средства.

– Поцелуй меня, Томми. В губы.

– Как это по-американски, – сказал он, исполняя ее просьбу. – Когда я в последний раз был в Америке, мне там встречались девушки, которые готовы были искусать тебя и дать искусать себя до крови, но дальше – ни-ни.

Николь приподнялась на локте и сказала:

– Мне нравится эта комната.

– На мой вкус, немного бедновата. Но я рад, что ты не дотерпела до Монте-Карло, дорогая.

– По-твоему, только немного? А по-моему, она восхитительна именно своей пустотой – как те голые столы, которые любили рисовать Сезанн и Пикассо.

– Ну, не знаю. – Он даже не пытался понять ее. – Опять этот шум. Черт, там что, кого-то убивают?

Он снова подошел к окну и доложил:

– Кажется, там дерутся два американских матроса, а многочисленные товарищи их подзадоривают. Наверняка они с вашего линкора, стоящего здесь на рейде. – Обернув полотенце вокруг бедер, он вышел на балкон. – Их курочки тоже с ними. Теперь, кажется, так принято: женщины следуют за кораблем с места на место – но что это за женщины! При их-то матросском жалованье они могли бы найти себе что-нибудь и получше! Видела бы ты, какие женщины сопровождали армию Корнилова! Меньше чем на балерин мы даже не смотрели!

Он знал столько женщин, что само это слово для него ничего не значило, и это радовало Николь: значит, она сможет удерживать его до тех пор, пока ее личность будет превосходить для него привлекательность ее тела.

– Ну-ка, наподдай ему по самому болезненному месту!

– Дава-а-ай-дава-а-ай!

– Эй, правой, правой бей!

– Ну же, Дульшмит, сукин ты сын!

– Та-а-ак! Та-а-ак его!

Томми вернулся в комнату.

– Похоже, нет смысла здесь оставаться, согласна?

Она согласилась, но прежде чем начать одеваться, они снова прильнули друг к другу и на недолгое время почувствовали себя не хуже, чем в каком-нибудь дворце…

Наконец одевшись, Томми снова вышел на балкон и воскликнул:

– Вот это да! Эти две дамы в качалках даже с места не сдвинулись! Пытаются делать вид, что ничего не происходит. Они приехали сюда экономно провести отпуск, и весь американский флот в полном составе вместе со всеми шлюхами Европы не смогут им его испортить.

Он вернулся к ней, нежно обнял и зубами поправил упавшую с ее плеча бретельку. Но тут воздух снаружи расколол какой-то резкий звук – кр-р-рэк – бу-м-м-м! Это линкор давал сигнал к возвращению на борт.

Теперь внизу под окном настал и вовсе ад кромешный: корабль снимался с якоря, а никто не знал пока, к каким берегам он направляется. Официанты в панике требовали расчета, в ответ слышались проклятия и возмущенные отказы, шелест отбрасываемых счетов – слишком больших и звон швыряемой мелочи – явно недостаточной; тех, кто уже не держался на ногах, товарищи волоком волокли к шлюпкам, и сквозь весь этот гам прорывались короткие рубящие команды патрульных военно-морской полиции. Наконец первая шлюпка отчалила от берега под крики, рыдания, визги и обещания женщин, столпившихся на краю пирса, машущих руками и пронзительно вопящих вслед отплывающим.

Томми увидел девушку, ворвавшуюся на нижний балкон, размахивая салфеткой, но прежде чем он успел полюбопытствовать, заставило ли хоть это пошевелиться англичанок в качалках, раздался стук в их собственную дверь. Истерические женские голоса умоляли открыть ее, и на пороге показались две девчонки, тощие, грубые, скорее не найденные, чем потерянные. Одна из них от рыданий не могла произнести ни слова. Другая с тяжелым американским акцентом неистово умоляла:

– Пжалст, можн’ам помахать с вашго блкона? Пжалст! Там наши парни! Помахать, пжалст. Дргие комнты все заперты.

– Милости просим, – сказал Томми.

Девушки ринулись на балкон, и жуткую какофонию внизу прорезали два визгливых дисканта.

– Чарли, я здесь! Посмтри вверх, Чарли!

– Телегрфируй в Ниццу до встребвнья!

– Чарли! Он меня не видит.

Вдруг одна из девиц, задрав юбку, с треском разорвала свои розовые трусики и отчаянно замахала ими, как флагом, вопя:

– Бен! Бен!

Когда Томми и Николь покидали комнату, этот импровизированный флаг все еще трепетал на фоне синего неба. На это стоило посмотреть: нежно-розовый, словно плоский кусочек живой плоти, лоскут, соперничающий с торжественно ползущим вверх по мачте линкора звездно-полосатым полотнищем.

Обедали они в Монте-Карло, в новом приморском казино… а потом, гораздо позднее, купались в Больё, напротив Монако и расплывчатого контура Ментоны, в белой лунной воронке, образованной венцом бледных валунов, окружавших фосфоресцирующую воду. Николь была рада, что он привез ее в это место, откуда открывался вид на восток и где ветер совершенно по-особому играл с водой; здесь все было непривычно новым, как они сами – друг для друга. Николь представляла, что лежит поперек седла, и ее, умыкнув из Дамаска, кто-то мчит в монгольские степи. Минута за минутой отпадало все, чему научил ее Дик, она все ближе возвращалась к себе той, какой была вначале: к смутному прототипу женщины, покорной мужчине, завоевавшему ее мечом, и безразличной ко всему, что происходит в окружающем мире. Связанная любовными путами, очарованная лунным светом, она радостно принимала безвластие своей любви.

Они проснулись одновременно, луна уже зашла, воздух стал холодным. С трудом выбравшись из-под одеяла, она спросила, который час. Томми сказал – около трех.

– Мне пора домой.

– Я думал, мы заночуем в Монте-Карло.

– Нет. Дома дети с гувернанткой. Я должна вернуться до рассвета.

– Как знаешь.

Они быстро окунулись, и Томми, увидев, как она дрожит, энергично растер ее полотенцем. Когда, с еще не просохшими волосами, с блестящей после освежающего купания кожей, они уселись в машину, обоим не хотелось уезжать. Им было очень хорошо вместе, и когда Томми принялся ее целовать, она почувствовала, как для него исчезает все вокруг, кроме ее бледных щек, белизны ее зубов, прохлады ее лба и пальцев, гладивших его лицо. Все еще настроенная на волну Дика, она ждала объяснений, оценок, но ничего подобного не последовало. И убедившись, что ничего и не будет, она разнеженно и счастливо устроилась на сиденье поудобней и дремала всю дорогу, пока звук мотора не изменился и она не почувствовала, что машина начала взбираться вверх, к вилле «Диана». У ворот она почти неосознанно поцеловала Томми на прощание. Даже гравий теперь по-иному шуршал у нее под ногами, и ночные звуки сада представлялись эхом чего-то, уже отошедшего в прошлое, и все-таки она была рада, искренне рада вернуться домой. Бурное стаккато минувшего дня оказалось волнующе приятным, но подобное эмоциональное напряжение было ей непривычно.

IX

В четыре часа следующего дня у ворот остановилось вокзальное такси, и из него вышел Дик. Вмиг утратив самообладание, Николь сбежала с террасы ему навстречу, лихорадочно стараясь взять себя в руки.

– А где машина? – спросила она.

– Я оставил ее в Арле – мне надоело сидеть за рулем.

– Из твоей записки я поняла, что ты уезжаешь на несколько дней.

– Мне помешал мистраль с дождем.

– Но ты доволен поездкой?

– Настолько, насколько бывает доволен человек, которому удается на время от чего-то убежать. Я довез Розмари до Авиньона и там посадил на поезд. – Они не спеша дошли до террасы, и он поставил чемодан на пол. – Я не стал писать об этом в записке, чтобы ты бог весть что себе не вообразила.

– Очень предусмотрительно с твоей стороны. – Николь почувствовала себя уверенней.

– Хотел выяснить, прибавилось ли у нее что-нибудь за душой, а выяснить это можно было, только оставшись наедине.

– И как – прибавилось?

– Розмари не повзрослела, – ответил он. – Вероятно, оно и к лучшему. А ты чем занималась?

Она ощутила, как у нее по-кроличьи задергалось лицо.

– Вчера вечером ездила потанцевать – с Томми Барбаном. Мы отправились…

Поморщившись, он перебил ее:

– Не надо мне ничего рассказывать. Независимо от того, что ты делала, я не хочу ничего знать определенно.

– Да тут и знать нечего.

– Да ладно, ладно, – сказал он и добавил так, словно отсутствовал целую неделю: – Как дети?

В доме зазвонил телефон.

– Если это меня – меня нет, – предупредил Дик и торопливо повернулся, чтобы уйти. – Мне нужно кое-чем заняться у себя в кабинете.

Николь дождалась, пока он скроется за родником, затем вошла в дом и сняла трубку.

– Николь, comment vas-tu?[90]

– Дик дома.

Томми застонал.

– Давай встретимся в Канне, – предложил он. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Я не могу.

– Скажи, что ты любишь меня. – Она молча кивнула в трубку. – Скажи, что любишь, – повторил он.

– Да, да, но сейчас ничего нельзя сделать.

– Брось, конечно же можно, – нетерпеливо возразил он. – Дик прекрасно понимает, что между вами все кончено. Совершенно очевидно, что он сам от тебя отступился. Чего же он может требовать?

– Не знаю. Но я должна… – она запнулась, чуть не сказав «сначала спросить у Дика», и вместо этого произнесла: – Я тебе завтра напишу или позвоню.

Она слонялась вокруг дома, весьма довольная тем, что сделала. Сознание собственной порочности доставляло ей удовлетворение: она больше не была охотницей на дичь, запертую в загоне. Вчерашний день вспоминался в мельчайших подробностях, и эти подробности заслоняли память о таких же счастливых моментах того времени, когда ее любовь к Дику была свежа и безоблачна. Она уже думала о той любви немного снисходительно, и ей начинало казаться, будто с самого начала то была не столько любовь, сколько сентиментальная привязанность. Беспринципная женская память легко отринула все, что она чувствовала до замужества, в моменты тайной близости с Диком в разных закоулках мира. Поэтому ей нетрудно было лгать вчера Томми, уверяя его, что никогда прежде она не испытывала такого полного, такого всепоглощающего, такого предельного…

…Но затем угрызения совести и сознание собственного предательства, так бесцеремонно выкинувшего из памяти больше десяти лет жизни, заставили ее направиться к святилищу Дика.

Бесшумно приблизившись, она увидела, что он сидит в шезлонге позади своего домика у края обрыва, и некоторое время тихо наблюдала за ним издали. Он был погружен в свои мысли, в свой, лишь ему принадлежащий мир, и по едва заметным мимическим признакам – по тому, как он слегка поднимал или хмурил брови, щурился или шире открывал глаза, сжимал губы, шевелил пальцами, – она догадывалась, что в нем внутренне, шаг за шагом разворачивается история его жизни. Его, не ее. Вот он стиснул кулаки, наклонился вперед, и на лице появилось выражение муки и отчаяния, след которого остался во взгляде даже после того, как он расслабился. Едва ли не впервые в жизни ей стало жалко его – тому, кто пережил душевный недуг, трудно испытывать жалость к здоровым, и хоть на словах Николь часто отдавала должное тому, что именно он вернул ее в мир, который был для нее почти утрачен, она привыкла думать о Дике как о неиссякаемом источнике энергии, человеке, не знающем усталости. Она забыла о том, сколько горя причинила ему, как только смогла забыть о горе, пережитом ею самой. Знает ли он, что больше не властен над нею? Хотел ли он всего этого? Сейчас она жалела его так же, как когда-то жалела Эйба Норта с его постыдным финалом, как жалеют беспомощных детей и стариков.

Подойдя, она обняла его за плечи, прижалась к нему щекой и сказала:

– Не грусти.

Он ответил ей холодным взглядом:

– Не трогай меня!

Растерявшись, она отступила назад.

– Прости, – рассеянно сказал он. – Я как раз думал о том, что́ я о тебе думаю…

– Почему бы тебе не пополнить этими размышлениями свою книгу?

– Не исключено… «Помимо описанных психозов и неврозов…»

– Я пришла сюда не для того, чтобы ссориться.

– Тогда зачем ты пришла, Николь? Я больше ничего не могу для тебя сделать. Теперь я пытаюсь спасти себя самого.

– От заразы, которую я распространяю?

– В силу профессии мне иногда приходится вступать в рискованные контакты.

Она заплакала от гнева и обиды.

– Трус! Жизнь не удалась, и ты хочешь вину за это переложить на меня.

Он ничего не ответил, и она уже начала, как бывало, ощущать гипнотическое воздействие его интеллекта, часто происходившее без осознанного намерения с его стороны, но всегда зиждившееся на многослойном субстрате истины, в который она не могла не только проникнуть сколько-нибудь глубоко, но даже и пробить трещину на его поверхности. И она снова вступила в борьбу: она боролась с ним взглядом своих маленьких, но прекрасных глаз, своей несравненной надменностью существа высшего порядка, только что затеянной попыткой уйти к другому мужчине, накопившимся за долгие годы негодованием; она боролась с ним своими деньгами, верой в то, что не любившая его сестра поддержит ее, сознанием, что своей нынешней злостью он наживает себе новых врагов, вероломным злорадством по поводу его иссякшего гостеприимства; она противопоставляла свое здоровье и красоту его физической деградации, свою беспринципность его моральным устоям… В этой внутренней борьбе она даже свои слабости обращала в оружие и дралась храбро и отчаянно, пуская в ход старые консервные банки, бутылки и глиняные миски – былые вместилища своих искупленных грехов, возмутительных проступков и ошибок. И тут внезапно – не прошло и двух минут – она поняла, что победила, оправдала себя перед самой собой, не прибегая ко лжи и уловкам, навсегда разбила оковы. И тогда она повернулась и на еще не твердых ногах, с лицом, еще не высохшим от слез, направилась к дому, который наконец стал ее домом.

Дик проводил ее взглядом, пока она не скрылась из виду. Потом, наклонившись вперед, уперся лбом в каменный парапет. Курс лечения был завершен. Доктор Дайвер обрел свободу.

Х

Той ночью, около двух, Николь разбудил телефонный звонок, и она услышала, как Дик ответил на него из соседней комнаты, где спал на диване, который они называли между собой «бессонным ложем»:

– Oui, oui… mais а qui est-ce-que je parle?.. Oui…[91] – Похоже, от изумления сон мгновенно слетел с него. – А не мог бы я поговорить с одной из этих дам, господин офицер? Они обе – весьма высокопоставленные особы с большими связями, это может породить самые серьезные политические осложнения… Да-да, уж вы мне поверьте… Ну что ж, воля ваша.

Ухватив ситуацию по ходу разговора, он уже встал, внутренне уверенный, что должен уладить инцидент, – его былое сокрушительное обаяние, неодолимая способность привораживать к себе людей встрепенулись в нем, взывая: «Используй нас!» И он был готов мчаться распутывать недоразумение, до которого ему не было никакого дела, только потому, что быть обожаемым вошло у него в привычку, вероятно, с тех самых пор, когда он осознал себя последней надеждой угасающего клана. Почти в такой же ситуации когда-то в клинике Домлера на Цюрихском озере, почувствовав свою силу, он сделал выбор – выбрал Офелию, сладкий яд, который испил до конца. Отчаянно желая быть смелым и добрым, он, быть может, еще больше жаждал быть любимым. И стал им. И так будет всегда, решил он, кладя трубку на старомодный телефонный аппарат, отозвавшийся тихим звяканьем.

После долгого молчания Николь крикнула:

– Что случилось? Кто звонил?

Дик, начавший одеваться, едва повесив трубку, ответил:

– Звонили из полицейского участка в Антибе. Там у них Мэри Норт и эта Сибли-Бирс. У них какие-то серьезные неприятности, офицер толком ничего не объяснил, только твердил: «Pas de mortes, pas d’automobiles»[92]. Но по его тону можно было понять, что все другое возможно.

– Но с какой стати они позвонили именно тебе? По-моему, это очень странно.

– Чтобы не пострадала репутация, им нужно, чтобы их выпустили на поруки, а поручителем может быть только лицо, владеющее собственностью в Маритимских Альпах.

– Какая наглость!

– Да чего уж там, съезжу. Но на всякий случай прихвачу с собой Госса…

После его отъезда Николь долго не могла заснуть, размышляя, что такого могли натворить эти дамы; потом сон все же сморил ее. Но когда в начале четвертого Дик вернулся, она вскинулась, как ужаленная, и, сев на постели, спросила:

– Ну что? – словно обращалась к кому-то, ей приснившемуся.

– Невероятная история, – ответил Дик.

Присев в изножье кровати, он стал рассказывать, как поднял с постели старика Госса, спавшего беспробудным эльзасским сном, велел выгрести все, что было в кассе, и повез в карабинерский участок.

– Не желаю я помогать этой англичанке, – ворчал Госс по дороге.

Мэри Норт и леди Кэролайн, в костюмах французских матросов, томились в ожидании на скамье перед дверьми, которые вели в две грязные камеры. У леди Бирс был оскорбленный вид истинной британки, не сомневающейся, что весь базирующийся в Средиземном море британский флот должен немедленно броситься ей на выручку. Мэри Мингетти, напротив, пребывала в состоянии паники и полной подавленности. При появлении Дика она буквально упала ему на живот, словно это был долгожданный источник спасения, и стала умолять его что-нибудь сделать. Тем временем полицейский начальник объяснял суть дела Госсу, который каждое слово воспринимал с отвращением, разрываясь между необходимостью отдать должное повествовательному дару офицера и желанием продемонстрировать, что его, бывалого служаку, ничем не удивишь.

– Это была просто шутка, – свысока пояснила леди Кэролайн. – Мы притворились матросами в увольнении, подцепили двух дурех и повели в меблированные комнаты. А они подняли шум и устроили гнусную сцену.

Дик серьезно кивал, уставившись в каменный пол, словно священник, выслушивающий исповедь, между тем как его разбирал смех и хотелось приказать всыпать каждой по пятьдесят горячих и недельки на две посадить на хлеб и воду. Отсутствие в лице леди Кэролайн какого бы то ни было осознания вины – кроме вины трусливых прованских девчонок и тупых полицейских – сбивало с толку. Впрочем, он давно уже пришел к заключению, что англичане, представляющие определенные слои общества, привыкли питаться концентрированным экстрактом антисоциальности в таких количествах, что по сравнению с ними ньюйоркцы с их аппетитами выглядят малыми детьми, объевшимися мороженым.

– Я должна выбраться отсюда прежде, чем Оссейн что-нибудь узнает, – умоляла Мэри. – Дик, прошу вас, вытащите меня, вы всегда умели улаживать любые неприятности. Скажите им, что мы немедленно уедем отсюда, скажите, что мы заплатим любые деньги.

– Ничего я платить не буду, – надменно заявила леди Кэролайн. – Ни шиллинга. Но мне будет чрезвычайно интересно узнать, что скажут обо всем этом в нашем каннском консульстве.

– Нет-нет! – запротестовала Мэри. – Мы просто должны немедленно отсюда выбраться.

– Посмотрим, что мне удастся сделать, – сказал Дик и добавил: – Но деньги, конечно, потребуются.

Глядя на них как на безобидных озорниц, каковыми они уж точно не являлись, он покачал головой и пробормотал:

– Это же надо было выкинуть такой безумный фортель!

Леди Кэролайн самодовольно улыбнулась:

– Но ведь это ваша профессия – лечить безумных, доктор, не так ли? Так что вы уж нам помогите. А Госс, так тот просто обязан это сделать!

После этого Дик отвел Госса в сторонку, намереваясь выяснить, что поведал ему полицейский начальник. Оказалось, все было серьезней, чем виделось поначалу, – одна из девушек, которых подцепили дамы, принадлежала к добропорядочной семье и ее родители были в ярости или притворялись, что были, так что улаживать инцидент предстояло с ними. Другая была просто портовой девчонкой, что облегчало дело. По французским законам Мэри и леди Кэролайн грозил тюремный срок или в лучшем случае высылка из страны с публичным оглашением. Дело усугублялось еще и тем, что среди определенной части местного населения – той, что не получала доходов от присутствия иностранной колонии, – из-за неуклонного роста цен все сильнее ощущалось нетерпимое отношение к иностранцам. Изложив все эти соображения, Госс предоставил действовать Дику. Тот призвал полицейского начальника и приступил к переговорам.

– Как вам известно, французское правительство заинтересовано в притоке американских туристов – причем настолько, что нынешним летом в Париже было издано распоряжение, разрешающее арестовывать американцев только в самых серьезных случаях, – сказал он.

– Черт возьми, вам кажется, что этот случай недостаточно серьезен?

– Послушайте, у вас ведь есть их документы?

– Не было при них никаких документов. Вообще ничего – только две сотни франков да несколько колец. Даже шнурков для обуви, на которых они могли бы повеситься, и тех не было!

Обрадовавшись, что никакие документы в деле не фигурируют, Дик продолжил:

– Итальянская графиня пока сохраняет американское гражданство. Она внучка… – ложь лилась из его уст неторопливо и торжественно, – …Джона Дэвисона Рокфеллера Меллона. Надеюсь, вам знакомо это имя?

– Господи, ну конечно! За кого вы меня принимаете?

– А кроме того, она – племянница лорда Генри Форда и, таким образом, связана с компаниями «Рено» и «Ситроен»… – Тут ему самому показалось, что пора остановиться, но, заметив впечатление, которое искренность его интонации начала производить на офицера, он продолжил: – Арестовать ее – все равно что арестовать видного члена английской королевской семьи. Это может иметь самые серьезные последствия – вплоть до войны.

– Ну а как насчет другой, англичанки?

– Я как раз перехожу к ней. Она помолвлена с братом принца Уэльского – с герцогом Букингемским.

– Отличную невесту выбрал себе герцог.

– Так вот, мы готовы заплатить, – Дик быстро произвел расчеты в уме, – по тысяче франков каждой из девушек и дополнительно тысячу отцу «добропорядочной». Ну и еще две тысячи – исключительно на ваше усмотрение, уверен, вы распределите их наилучшим образом. – Он неопределенно повел плечами. – Например, учтете интересы тех, кто производил арест, хозяина меблированных комнат и других, кого сочтете нужным. Я сейчас же вручу вам пять тысяч и надеюсь, что вы немедленно приступите к переговорам. После этого дам можно будет выпустить под поручительство. А завтра, как только суд назначит им сумму штрафа за… скажем, нарушение общественного порядка, мы с посыльным передадим эту сумму мировому судье.

Еще до того, как начальник заговорил, Дик понял по выражению его лица, что все будет в порядке.

– Я не оформлял на них протокола, – неуверенно произнес полицейский, – поскольку у них не было документов. Посмотрим, что мне удастся сделать. Давайте деньги.

Часом позже Дик и месье Госс высадили дам перед отелем «Мажестик», где стоял ландолет леди Кэролайн со спящим в нем шофером.

– Не забудьте: вы должны месье Госсу каждая по сто долларов.

– Да, конечно, – согласилась Мэри. – Завтра я пришлю ему чек и кое-что сверх того.

– А я нет! – Все в изумлении повернулись к леди Кэролайн, которая уже полностью оправилась и кипела праведным гневом. – Все это яйца выеденного не стоило, и я никоим образом не уполномочивала вас платить за меня этим людям сто долларов.

У коротышки Госса, стоявшего рядом с машиной, вдруг опасно сверкнули глаза.

– Вы не собираетесь отдавать мне долг?!

– Разумеется, она отдаст, – успокоил его Дик.

Но в Госсе внезапно всколыхнулась память о тех унижениях, которые ему приходилось претерпевать в бытность свою посыльным в Лондоне, и он, бледный в лунном свете, грозно надвинулся на леди Кэролайн и выплеснул на нее поток ругательств, призванных объяснить ей, кто она есть на самом деле, а когда она с ледяным смехом повернулась, чтобы уйти, не задумываясь, припечатал своей маленькой ногой, безусловно, самую высокородную мишень в своей жизни. Захваченная врасплох, леди Кэролайн вскинула вверх руки, словно подстреленная, и ее облаченное в матросский костюм тело распласталось на тротуаре.

– Мэри, – перекрывая свирепый визг, крикнул Дик, – уймите ее! Иначе через десять минут вы обе будете в кандалах!

По дороге в отель старик Госс не произнес ни слова, и только когда они миновали казино в Жуан-ле-Пене, все еще захлебывавшееся джазовым кашлем и рыданиями, тяжело вздохнул и сказал:

– Никогда в жизни не видел таких женщин, как эти. Я был знаком со многими знаменитыми куртизанками из разных стран и зачастую испытывал к ним большое уважение, но таких, как эти, не встречал никогда.

XI

У Дика и Николь была привычка вместе ходить в парикмахерскую стричься и мыть голову с шампунем, сидя в соседних залах. Из смежного помещения до Николь доносились лязг ножниц, звон мелочи, бесконечные «вуаля» и «пардон». На следующий день после возвращения Дика они тоже отправились постричься, вымыть волосы и высушить их под душистым дыханием фенов.

Мимо парадного входа в отель «Карлтон», окна которого, так же как двери многих винных погребков, в эту летнюю пору смотрели на улицу слепыми глазницами, проехала машина, в ней сидел Томми Барбан. Николь успела заметить, что выражение лица у него было задумчивым и мрачным, но при виде ее сменилось удивлением и тревогой. Она разволновалась, ей захотелось быть с ним и ехать туда, куда ехал он. Час, проведенный в парикмахерской, показался ей еще одним часом впустую потраченного времени, из которых состояла вся ее жизнь, – еще одним коротким сроком тюремного заключения. Парикмахерша в белом халате, со слегка размазанной помадой на губах, пахнущая одеколоном, напоминала Николь ее многочисленных сиделок.

В соседнем зале Дик, со слоем мыльной пены на лице, клевал носом, укрытый парикмахерской накидкой. В зеркале, перед которым сидела Николь, отражалась часть коридора, соединявшего мужскую и женскую половины, и Николь встрепенулась, увидев в нем Томми, решительно направлявшегося в мужской зал. Она поняла, что сейчас все решится, и вспышка радостного волнения обожгла ее.

До нее донеслись обрывки начавшегося разговора.

– Привет, мне нужно с вами поговорить.

– …что-то серьезное?

– …серьезное.

– …не совсем подходящее.

Минуту спустя Дик, недовольно вытирая полотенцем наспех вымытое лицо, вошел в кабинку, где сидела Николь.

– Твой друг сильно распален. Он желает говорить с нами обоими. Я согласился, чтобы покончить со всем этим. Идем!

– Но меня еще не достригли.

– Не важно – идем!

Она нехотя попросила удивленную парикмахершу снять с нее пеньюар.

Чувствуя себя растрепанной и неухоженной, она последовала за мужем на выход. Стоявший снаружи Томми склонился к ее руке.

– Идемте в «Кафе дез Алье», – сказал Дик.

– Куда угодно, где можно спокойно поговорить, – согласился Томми.

Когда они устроились за столом под спасительной тенью деревьев и к ним подошел официант, Дик спросил:

– Николь, тебе что-нибудь заказать?

– Свежевыжатый лимонный сок.

– Мне – un demi[93], – сказал Томми.

– «Блэк-энд-уайт» и сифон с водой. – Дик посмотрел на официанта.

– К сожалению, «Блэк-энд-уайт» не осталось, есть только «Джонни Уокер».

– Хорошо.

Пусть голос не слышен,

Но в тишине

Звучит мелодия во мне…

– Ваша жена вас не любит, – внезапно выпалил Томми. – Она любит меня.

Оба уставились друг на друга с удивительно беспомощным выражением лиц. В подобной ситуации мужчины едва ли способны общаться напрямую, потому что их отношения косвенно определяются тем, в какой мере каждому из них принадлежит или будет принадлежать стоящая между ними женщина, и все их чувства проходят через ее раздвоенное «я», как через неисправный телефонный коммутатор.

– Минутку, – сказал Дик и повернулся к официанту: – Принесите мне лучше джин и сифон.

– Слушаюсь, месье.

– Итак, продолжайте, Томми.

– Мне совершенно ясно, что ваш брак с Николь изжил себя. Для нее он исчерпан. Я ждал этого момента пять лет.

– А что скажет Николь?

Оба перевели взгляд на нее.

– Я очень привязалась к Томми, Дик.

Он кивнул.

– Ты ведь меня больше не любишь, – продолжила она. – Осталась просто привычка. После встречи с Розмари ты никогда уже не относился ко мне, как прежде.

Недовольный таким поворотом разговора, Томми резко перебил ее:

– Вы не понимаете Николь. Вы продолжаете обращаться с ней как с пациенткой только потому, что когда-то она была больна.

Их разговор внезапно был прерван настырным американцем зловещего вида, продававшим свежие выпуски «Геральд» и «Таймс», якобы доставленные прямо из Нью-Йорка.

– Все получено напрямую, – гордо сообщил он. – А вы здесь давно?

– Cessez cela! Allez Ouste![94] – закричал Томми и продолжил, обращаясь к Дику: – Ни одна женщина не станет терпеть…

– Эй, приятели, – снова вклинился американец, – думаете, я впустую трачу время? А вот многие другие так не думают. – Он достал из бумажника серую газетную вырезку, и Дик сразу же узнал изображенную на ней карикатуру: толпы американцев лавиной стекают по трапу лайнера с набитыми золотом мешками. – Думаете, я не вольюсь в их ряды? Вольюсь! Я только что приехал из Ниццы на велогонку «Тур де Франс».

Пока Томми прогонял его своим свирепым «allez-vous-en», Дик вспомнил: это был тот самый человек, который пять лет назад приставал к нему на улице Сент-Анж.

– А когда «Тур де Франс» доберется сюда? – крикнул он ему вслед.

– С минуты на минуту, приятель.

Американец наконец удалился, бодро помахав им рукой на прощание, и Томми снова повернулся к Дику:

– Elle doit avoir plus avec moi qu’avec vous[95].

– Говорите по-английски! Что означает «doit avoir»?

– Doit avoir? Что со мной она будет счастливее.

– Ну да, прелесть новизны. Но мы с Николь были очень счастливы вместе, Томми.

– L’amour de famille[96], – глумливо усмехнулся Томми.

– А если вы с Николь поженитесь, это не будет «l’amour de famille»? – Нарастающий шум на улице заставил его прерваться; теперь шум приблизился к началу извилистого променада, и множество людей, прервав сиесту, которой они предавались где-то в тиши, толпой вывалились на улицу, потом толпа мгновенно превратилась в шеренгу, вытянувшуюся вдоль бордюра.

Мальчишки проносились мимо на велосипедах, ехали автомобили, набитые спортсменами в одеяниях, украшенных кисточками и султанами, трубили горны, возвещая приближение велогонщиков, из ресторанов выбегали повара в нижних рубашках, и наконец из-за поворота показалась группа гонщиков. Первым, с отрывом от остальных, ехал велосипедист в красной трикотажной фуфайке, он энергично крутил педали, уверенно удаляясь от катившегося к закату солнца под нечленораздельный рев приветственных голосов. За ним катила сплоченная троица в линялых разноцветных фуфайках, от пота и пыли их ноги были покрыты желтоватой коркой, лица не выражали ничего, в тяжелых взглядах застыла беспредельная усталость.

Стоя прямо перед Диком, Томми говорил:

– Думаю, Николь захочет получить развод, и надеюсь, что вы не станете чинить препятствий.

Растянувшись более чем на сотню ярдов, на променад ворвалась группа из еще пятидесяти гонщиков; некоторые из них застенчиво улыбались, некоторые выглядели окончательно выбившимися из сил, большинство – безразличными и усталыми. За ними следовал кортеж из бегущих мальчишек, потом проехало несколько безнадежно отставших велосипедистов-одиночек и, наконец, – грузовик с жертвами аварий и пораженцами.

Они вернулись к столу. Николь хотелось, чтобы Дик взял инициативу в свои руки, но ему, судя по всему, нравилось спокойно сидеть с недобритым лицом, так подходившим к ее недостриженным волосам.

– Разве не правда, что ты со мной больше не чувствуешь себя счастливым? – заговорила она. – Без меня ты сможешь снова вернуться к работе, и работаться тебе будет лучше, если не придется тревожиться за меня.

Томми нетерпеливо заерзал.

– Все эти разговоры ни к чему. Мы с Николь любим друг друга, и этим все сказано.

– Ну что ж, – подвел итог доктор, – раз все решено, предлагаю вернуться в парикмахерскую.

Но Томми нужна была ссора.

– Есть еще кое-что…

– Все остальное мы обсудим с Николь, – резонно возразил Дик. – Не волнуйтесь, в принципе я не против, а мы с Николь прекрасно понимаем друг друга. Если мы избежим дискуссии с тремя участниками, будет больше шансов покончить дело миром.

Томми не мог не признать убедительность логики Дика, но натура брала свое: последнее слово должно было остаться за ним.

– Хочу, чтобы вы понимали, – сказал он, – с этого момента и до окончательного урегулирования всех деталей я являюсь защитником Николь, и вы ответите мне за любую попытку воспользоваться тем, что она живет пока с вами под одной крышей.

– Меня никогда не манили сухие чресла, – спокойно ответил Дик и, коротко кивнув, пошел по направлению к отелю, сопровождаемый невинным взглядом Николь.

– Во всяком случае, он был честен, – заключил Томми. – Дорогая, сегодняшний вечер мы проведем вместе?

– Полагаю, да.

Итак, свершилось, причем без особой драмы. У Николь было ощущение, что ее перехитрили, теперь она понимала, что с того самого эпизода с камфорной растиркой Дик все знал наперед. Тем не менее она была счастлива и взволнованна, и нелепая мыслишка о том, что хорошо бы все рассказать Дику, быстро растаяла. И все же она смотрела ему вслед до тех пор, пока его фигура не превратилась в точку и не затерялась среди прочих точек, составлявших летнюю толпу.

XII

День накануне отъезда с Ривьеры доктор Дайвер провел с детьми. Он был уже не так молод, чтобы лелеять радужные мечты и на многое надеяться, поэтому хотел получше запомнить их. Детям сказали, что предстоящую зиму они проведут в Лондоне, у их тети, а потом поедут в Америку к отцу. Было также оговорено, что уволить фройляйн можно будет только с согласия Дика.

Он радовался, что так много успел дать дочери, – относительно сына такой уверенности у него не было; впрочем, он толком никогда и не знал, что именно должен дать этим неугомонным, вечно льнущим, словно ищущим грудь юнцам. Но когда настал миг расставания, ему захотелось прижать к себе их прелестные головки и просидеть так долго-долго.

Он обнялся со стариком-садовником, когда-то, шесть лет назад, разбившим первый сад вокруг виллы «Диана», и расцеловал местную девушку-служанку, ходившую за детьми. Она работала у них почти десять лет и теперь, упав на колени, безудержно рыдала, пока Дик не поднял ее и не вручил ей триста франков. Николь, как было оговорено, все утро оставалась в постели. Он написал записку ей и Бейби Уоррен, только что вернувшейся с Сардинии и гостившей у них, и налил себе полный стакан бренди из гигантской бутыли вместимостью в десять кварт и высотой в три фута, которую кто-то привез им в подарок.

Потом, оставив вещи на каннском вокзале, решил в последний раз взглянуть на пляж отеля Госса.

Когда Николь с сестрой появились в то утро на берегу, там резвился лишь авангардный отряд ребятишек. Белое солнце с расплывшимся в белом же небе контуром пари́ло в безветренном воздухе. В баре официанты запасали лед в морозилках; американец – фотограф из «Эй энд Пи»[97] в ненадежной тени настраивал свою аппаратуру и вскидывал голову каждый раз, когда на каменных ступенях, ведущих на пляж, раздавались шаги. Постояльцы отеля – потенциальная клиентура Дика – еще почивали в своих затемненных комнатах, лишь недавно опоенные дурманом зари.

Выйдя из кабинки, Николь увидела Дика, одетого, он сидел на большом валуне. Она поспешно отступила назад, в тень кабинки. Минуту спустя к ней присоединилась Бейби.

– Дик еще здесь, – сказала она.

– Я его видела.

– Я думала, ему достанет такта уехать сразу.

– Это – его место, ведь, в сущности, он его открыл. Старик Госс всегда говорит, что всем обязан Дику.

Бейби невозмутимо взглянула на сестру.

– Не надо нам было отрывать его тогда от велосипедных прогулок, – заметила она. – Когда людей вытаскивают из низов, они теряют голову, каким бы красивым притворством это ни маскировалось.

– Дик шесть лет был мне хорошим мужем, – ответила Николь. – За все это время он ни разу не причинил мне ни малейшего огорчения и делал все возможное, чтобы оградить от любых неприятностей.

Слегка выпятив нижнюю челюсть, Бейби сказала:

– Именно этому его и учили.

Сестры долго сидели молча; Николь устало размышляла о жизни вообще; Бейби – о том, выходить ей или не выходить замуж за нового претендента на ее руку и деньги, настоящего Габсбурга. Не то чтобы она действительно думала об этом. Ее романы уже давно настолько походили друг на друга, что, по мере того как она старела, приобретали для нее интерес скорее как тема для разговоров, нежели как реальные отношения. Истинные чувства пробуждались в ней лишь тогда, когда она о них говорила.

– Он ушел? – спросила Николь некоторое время спустя. – Его поезд, кажется, отходит в полдень.

Бейби оглянулась.

– Нет. Перебрался на террасу и разговаривает с какой-то женщиной. В любом случае теперь на пляже уже столько народу, что он, вполне вероятно, нас и не увидит.

Но он их увидел, увидел, как только они вышли из своего укрытия, и следил за ними взглядом, пока снова не потерял из виду. Он сидел за столиком с Мэри Мингетти и пил анисовую водку.

– В ту ночь, когда вы вызволили нас из передряги, вы были таким, как прежде, – говорила Мэри. – До того самого момента, когда так ужасно обошлись с Кэролайн. Почему вы не остаетесь всегда милым и очаровательным? Вы ведь можете.

Ему показалась нелепой и комичной ситуация, когда Мэри Норт учит его жить.

– Ваши друзья по-прежнему любят вас, Дик. Но когда вы пьяны, вы говорите людям ужасные вещи. Я все лето только и делала, что защищала вас перед всеми.

– Классический тезис доктора Элиота.

– Но это правда. Никто ведь не обязан принимать во внимание, выпили вы или нет. – Она поколебалась, но все же продолжила: – Даже Эйб в состоянии самого тяжелого опьянения никогда не оскорблял людей так, как вы.

– Какие же вы все скучные, – сказал Дик.

– Но других-то нет! – воскликнула Мэри. – Если вам не нравятся воспитанные люди, попробуйте общаться с невоспитанными, посмотрим, каково вам будет с ними! Единственное, чего хотят все, – это получать от жизни удовольствие, а если вы доставляете окружающим неприятности, то просто сами отлучаете себя от источника питания.

– А у меня был такой источник? – поинтересовался он.

Сейчас Мэри получала удовольствие, хотя сама того не сознавала, поскольку села с ним за столик только из страха. В очередной раз отказавшись от предложения выпить, она сказала:

– В основе всего – потворство собственным слабостям. Уж мне ли, видевшей, как Эйб из замечательного человека постепенно превращался в алкоголика, не знать этого…

По ступенькам с театральной беспечностью сбежала леди Кэролайн Сибли-Бирс.

Дик чувствовал себя прекрасно – сильно опережая время, он уже пребывал в том состоянии, в какое приходит мужчина к концу хорошего обеда, тем не менее пока он демонстрировал лишь деликатный, сдержанный и уважительный интерес к Мэри. Его взгляд, ясный, как у ребенка, искал ее расположения, и помимо собственной воли он уже ощущал былую потребность внушить ей, что он – последний мужчина на земле, а она – последняя женщина.

…Тогда он не будет вынужден смотреть на тех, других, мужчину и женщину, чьи черно-белые силуэты, словно гравюра на металле, вырисовывались на фоне неба…

– Я ведь когда-то нравился вам? – спросил он.

– Нравились? Да я любила вас! Все вас любили. Вы могли увлечь любую женщину – стоило лишь пальцем поманить.

– Между вами и мной всегда существовало нечто особенное.

Она охотно заглотила приманку.

– Правда, Дик?

– Всегда… Я знал все ваши печали и то, как храбро вы им противостоите.

Но где-то внутри его уже начинал распирать знакомый смех, и он знал, что долго не выдержит.

– А я всегда догадывалась, что вы многое обо мне знаете, – восторженно подхватила Мэри. – Больше, чем кто бы то ни был когда бы то ни было. Быть может, именно поэтому я так боялась вас, когда между нами кошка пробежала.

Он посмотрел на нее ласково, по-доброму, она ответила ему таким же взглядом, исполненным невысказанного чувства, на миг по протянувшейся между ними зрительной нити скользнуло все: супружеская преданность, близость, нерасторжимость уз. Но уже в следующий момент смех внутри его зазвучал так громко, что, казалось, Мэри не могла его не услышать, и Дик повернул выключатель, они снова очутились под солнцем Ривьеры.

– Мне пора, – сказал он, вставая.

Его слегка качнуло. Он больше не чувствовал себя прекрасно, ток крови замедлился. Подняв правую руку, он жестом папского благословения осенил пляж крестом с высоты террасы. Кое-кто из сидевших под зонтиками, подняв головы, удивленно посмотрели на него.

– Я иду к нему. – Николь приподнялась на коленях.

– Никуда ты не пойдешь, – сказал Томми, решительно осадив ее назад. – Все кончено, довольно.

XIII

После нового замужества Николь поддерживала связь с Диком: их письма касались деловых вопросов и детей. Когда она повторяла, что случалось нередко: «Я любила Дика и никогда его не забуду», Томми отвечал: «Разумеется, почему ты должна его забывать?»

Дик открыл было частную практику в Буффало, но дела, видимо, не пошли. Что случилось, Николь так и не узнала, но несколько месяцев спустя до нее донесся слух, что он переехал в маленький городок Батавия, штат Нью-Йорк, где работает врачом общего профиля, а еще позднее – что он занимается тем же самым в Локпорте. По чистой случайности о его жизни в Локпорте она знала больше: он много ездит на велосипеде, пользуется успехом у дам, и на столе у него всегда лежит большая стопка бумаги – считается, что это некий серьезный медицинский трактат, близкий к завершению. Дик слывет образцом прекрасных манер, а однажды произнес отличную речь о наркотиках на публичной встрече, посвященной проблемам здоровья населения. Однако потом он оказался вовлечен в какие-то неприятности с продавщицей из бакалейной лавки, а также в судебный процесс, касавшийся каких-то медицинских вопросов, и покинул Локпорт.

После этого он уже не просил, чтобы детей присылали к нему в Америку погостить, и не отвечал, когда Николь спрашивала в письмах, не нуждается ли он в деньгах. В своем предпоследнем письме он сообщал, что практикует в Женеве, штат Нью-Йорк, и у нее создалось впечатление, что живет он с кем-то, кто ведет его хозяйство. Она нашла в географическом атласе эту самую Женеву, которая, как оказалось, расположена в самом сердце района Фингер-Лейкс, и решила, что это, должно быть, очень милый городок. Ей нравилось думать, что карьера его еще впереди – как у Гранта в Галене. Последнее короткое письмо от него было помечено штемпелем Хорнелла, совсем уж маленького городишки неподалеку от Женевы, в том же штате Нью-Йорк. Так или иначе, он почти наверняка и теперь обретается в этой части страны, в том или ином тамошнем городишке.

Последний магнат

Глава 1

Я выросла в мире кино, хотя в фильмах не снималась. Говорят, на день рождения ко мне, пятилетней, приходил Рудольф Валентино. Упоминаю это как штрих: киношную жизнь я наблюдала изнутри с самого раннего детства.

Когда-то я думала взяться за мемуары и назвать их «Дочь продюсера», но в восемнадцать лет голова забита другим. Да и вышли бы они не увлекательнее, чем прошлогодней давности светская хроника Лолли Парсонс. Кино для отца было таким же занятием, как для других – торговля хлопком или сталью, я принимала это спокойно. В худшем случае относилась к Голливуду, как призрак – к старому дому, в котором ему выпало обитать. Про общее мнение я знала, но упорно не желала проникаться священным ужасом.

Сказать легко, труднее втолковать это остальным. В Беннингтонском колледже, где я училась, кое-какие преподаватели-филологи, на словах безразличные к Голливуду, в душе ненавидели его лютой ненавистью, будто он угрожал их существованию. Еще раньше, в монастырской школе, милая хрупкая монахиня как-то попросила меня добыть ей киносценарий – чтобы «рассказать на занятии об особенностях жанра», как она рассказывала об эссе или повести. Сценарий я принесла, и она, видимо, долго ломала над ним голову, однако так и не упомянула на уроке, а позже вернула мне текст с удивленно-оскорбленным видом, не обронив ни слова. Боюсь, с моим нынешним рассказом случится примерно то же.

Можно, подобно мне, принять Голливуд как есть; можно отмахнуться от него с презрением, какое мы приберегаем для всего, что не способны вместить. Понять его тоже можно – но смутно и лишь обрывками. Людей, способных сложить в голове полную, совершенную формулу кинематографа, наберется едва ли полдюжины. И, пожалуй, для женщины единственный способ приблизиться к сути – попытаться понять одного из таких людей.

Я знала, как выглядит мир с самолета. Домой на каникулы и обратно – в школу и колледж – отец отправлял нас по воздуху. После смерти сестры я летала из колледжа уже одна, и всякий раз меня захлестывали воспоминания, я мрачнела и затихала. Порой тем же рейсом летел кто-то из голливудских знакомых, иной раз попадался приятный студент – в годы депрессии, впрочем, не так часто. Я почти не спала в перелетах: мысли об Элинор и ощущение стремительного рывка от побережья до побережья не давали покоя – по крайней мере пока не оставались позади мелкие сиротливые аэропорты Теннесси.

В тот раз мы попали в непогоду, и с самого взлета пассажиры разделились: одни немедля устроились на ночлег, другие не думали спать вовсе. Двое таких неспящих сидели через проход от меня, и по обрывкам разговора я поняла, что они из Голливуда. Один выглядел типичным киношником – немолодой еврей, который то взрывался в бурном монологе, то, сжавшись пружиной, замирал в трагической паузе; другой же – приземистый, лет тридцати, невзрачный и бледный – явно встречался мне раньше. Может, заходил к нам по случаю, не знаю. Правда, он мог видеть меня совсем ребенком, поэтому было необидно, что он меня не узнал.

Стюардесса – яркая статная брюнетка, каких здесь традиционно предпочитают, – спросила, не хочу ли я прилечь.

– Может, дать вам аспирин? – Ее, примостившуюся на подлокотнике, раскачивало от бушующего снаружи июньского циклона. – Или нембутал?

– Нет.

– Забегалась с остальными, некогда было спросить. – Она села рядом и пристегнула нас обеих ремнем. – А может, жевательную резинку?

Вспомнив про резинку, которую уже давно устала жевать, я завернула ее в клочок журнальной страницы и бросила в самозахлопывающуюся пепельницу.

– Сразу видно воспитанных людей, – одобрительно заметила стюардесса. – Всегда сперва завернут.

Мы немного посидели в качающемся полумраке салона, слегка напоминавшего дорогой ресторан между обедом и ужином. Пассажиры просто коротали время, по большей части бесцельно. Даже стюардесса, кажется, поминутно напоминала себе, что она здесь по делу.

Мы поболтали о знакомой молоденькой актрисе, с которой она летела на запад два года назад – в самый разгар депрессии. Актриса так неотрывно глядела в иллюминатор, что стюардесса боялась, не задумает ли та выпрыгнуть. Правда, актрису, как выяснилось, страшила не бедность, а только революция.

– Я знаю, что нам с мамой делать, – доверительно шепнула она стюардессе. – Надо уехать в Йеллоустонский заповедник и пожить там скромной жизнью, пока все не уляжется. А потом вернуться обратно. Актеров ведь не убивают, да?

Замысел меня восхитил. Перед глазами возникла прелестная сценка: актрису с мамой кормят медом добрые патриархальные мишки, а трепетные оленята приносят молоко от ланей и пасутся рядом в ожидании ночи, чтобы служить подушкой обеим беглянкам.

В ответ я рассказала о юристе и режиссере, которые в те мятежные дни поделились с отцом видами на будущее. Если армия безработных ветеранов займет Вашингтон, то юрист, припрятавший у Сакраменто лодку, собирался уйти на веслах вверх по течению, переждать пару месяцев и вернуться – «после революций юристы в цене: должен же кто-то утрясать правовую сторону дела».

Режиссер был настроен на худшее. Он держал наготове старый костюм, рубашку и ботинки – не знаю, собственные или реквизит – и проповедовал «исчезновение в толпе». Отец тогда сказал: «А руки? С первого взгляда любому ясно, что руками ты не работал. И еще у тебя спросят профсоюзную карточку». Помню, как вмиг насупившийся режиссер мрачно доедал десерт и какими смешными и жалкими казались мне все их потуги.

– Ваш отец актер, мисс Брейди? – спросила стюардесса. – Знакомая фамилия.

При имени Брейди оба попутчика глянули в нашу сторону – искоса, типичным голливудским взглядом, словно через плечо. Потом тот, что помоложе – приземистый и бледный, – отстегнул ремень безопасности и шагнул в проход рядом с нами.

– Вы Сесилия Брейди? – спросил он обличительно, будто я от него таилась. – Так я и думал! Я Уайли Уайт.

Имя было излишним, в тот же миг чей-то голос бросил: «С дороги, Уайли!» – и мужская фигура шагнула мимо него к кабине летчиков. Уайли Уайт вздрогнул и с запоздалой бравадой крикнул вдогонку:

– Я подчиняюсь лишь командиру экипажа!

Обмен любезностями, традиционный для голливудских владык и их подручных, прозвучал знакомо.

– Тише, пожалуйста, – напомнила стюардесса. – Здесь спят.

Через проход я увидела, что второй пассажир, немолодой еврей, тоже поднялся и откровенно алчным взглядом уставился на прошедшего – вернее, уже вслед. Тот вскинул ладонь, словно на прощанье, и скрылся с глаз.

– Это младший пилот? – спросила я стюардессу.

Она отстегивала ремень, собираясь оставить меня с Уайли Уайтом.

– Нет. Это мистер Смит. У него отдельная каюта – «номер для новобрачных», только он там один. Младший пилот всегда в летной форме. – Она встала. – Пойду узнаю, будет ли посадка в Нашвилле.

– С чего вдруг? – изумился Уайли Уайт.

– В долине Миссисипи гроза.

– Нам что, сидеть тут всю ночь?..

– Если не стихнет.

Стихать не собиралось – самолет резко нырнул. Уайли Уайта швырнуло в кресло напротив, стюардессу толкнуло к кабине, еврея опрокинуло на сиденье. После досадливых ремарок – нарочито бесстрастных, какие подобают бывалым воздухоплавателям, – мы расселись, Уайли Уайт нас представил.

– Мисс Брейди – мистер Шварц. Тоже близкий друг вашего отца.

Мистер Шварц кивнул яростно, словно говоря: «Правда. Бог свидетель, истинная правда!»

Времена, когда он мог заявить так во всеуслышанье, несомненно, прошли; его чем-то сломило. Так, бывает, встречаешь приятеля, изувеченного в аварии или кулачной драке: оглядываешь его и спрашиваешь, что случилось, а он только мычит сквозь выбитые зубы и распухшие губы – и не может ничего сказать.

Физически Шварца никто не калечил: крупный персидский нос и косые тени у глаз были природными – как вздернутый, по-ирландски красный нос моего отца.

– Нашвилл! – воскликнул Уайли Уайт. – Торчать в гостинице! И до Калифорнии доберемся только завтра к вечеру, если не позже. Бог ты мой! Я ведь родился в Нашвилле.

– Наверное, приятно его снова увидеть?

– Вот уж нет! Пятнадцать лет ноги моей здесь не было. Надеюсь, и не будет.

Однако его надежды не оправдались: самолет явно летел вниз – все ниже и ниже, как Алиса в кроличью нору. Прикрывшись от света ладонью, я разглядела в окне, далеко слева, смутные огни города. Зеленая надпись «Пристегнуть ремни. Не курить» горела еще с начала грозы.

– Слыхал? – бросил из-за прохода Шварц, замерший было в очередной неистовой паузе.

– Что именно? – переспросил Уайли.

– Слыхал, как он себя называет? Мистер Смит!

– А что тут такого?

– Нет-нет, ничего, – торопливо выдохнул Шварц. – Просто показалось забавно. Смит! – повторил он со смешком безрадостнее некуда. – Смит!

Ничего более сиротливого и угрюмого, чем аэропорты, свет наверняка не видывал со времен постоялых дворов для дилижансов. Старые краснокирпичные вокзалы строились прямо в поселках и городках, и сходить там, если ты не местный житель, было незачем. Аэропорты же отзывались давним прошлым – как оазисы, как стоянки на великих торговых путях. Вид пассажиров, поодиночке и парами входящих в ночное здание, неизменно собирал кучку зевак, толпящихся у поля далеко за полночь. Юнцы глазели на самолеты, осторожные взрослые недоверчиво оглядывали путников. В нас, странствующих по воздуху через весь континент, видели крезов с западного побережья, мимоходом сошедших с облаков на землю посреди Америки. Среди нас мог оказаться невероятный сюрприз – кинозвезда. Впрочем, такое бывало редко. И мне всегда отчаянно хотелось выглядеть интереснее, чем мы есть, – о том же я мечтала на премьерах, когда зрители небрежно окидывают тебя укоряющим взглядом лишь потому, что ты не знаменитость.

На земле Уайли подал мне руку, помогая выбраться из самолета, и отношения вмиг стали приятельскими. Он взял себе за тон виться вокруг меня с ухаживаниями, я не возражала. С первой минуты в аэропорту стало ясно, что коль нас сюда забросило – то забросило вместе. (Ничего похожего на тот раз, когда я осталась без парня – когда в фермерском доме неподалеку от Беннингтона он сидел за пианино с девушкой по имени Рейна и до меня наконец дошло, что я лишняя. Гай Ломбардо по радио играл «Цилиндр» и «Щекой к щеке», Рейна помогала перенять мелодию. Клавиши трепетали, как осенние листья, ее руки скользили поверх его пальцев, показывая «черный» аккорд. Я училась тогда на первом курсе.)

Шварц вошел в аэропорт вместе с нами, двигаясь как сомнамбула. Пока мы выясняли в справочной сроки задержки, он не отрывал взгляда от двери на летное поле, словно боялся, что самолет улетит без него. Потом я на несколько минут отлучилась и явно что-то пропустила: когда я вернулась в зал, мои спутники стояли бок о бок, Уайт что-то втолковывал Шварцу, а тот выглядел совершенно раздавленным, будто его только что переехал тяжелый грузовик. На летное поле он уже не смотрел. Я застала конец реплики Уайли Уайта:

– …говорил же – не суйся. Поделом тебе.

– Я только сказал…

При моем приближении Шварц умолк. Я спросила, нет ли новостей (было полтретьего ночи).

– Как не быть, – сообщил Уайли Уайт. – Объявили, что нам тут торчать три часа, не меньше, и особо нежные уже собрались в гостиницу. А я хочу вытащить вас в «Эрмитаж», поместье Эндрю Джексона.

– Темно ведь, что там увидишь? – запротестовал Шварц.

– Ерунда, еще пару часов – и рассвет!

– Поезжайте вдвоем, – буркнул Шварц.

– Ладно. А ты в гостиницу, пока автобус не ушел. Там и он, собственной персоной. – В голосе Уайли мелькнула насмешка. – Может, повезет.

– Нет-нет, я с вами, – торопливо согласился Шварц.

Во тьме, непривычной после освещенных ночных городов, мы уселись в такси; Шварц повеселел и ободрительно потрепал меня по коленке.

– Конечно, я поеду. Должен же кто-то приглядеть за беззащитной девушкой. Давным-давно, когда я ворочал большими деньгами, у меня была дочка – писаная красавица.

Он сказал это так, будто дочка отошла кредиторам в качестве ценного имущества.

– Обзаведешься другой, – уверил его Уайли. – Все станет попрежнему. Новый виток колеса Фортуны – и вознесешься туда, где папа Сесилии. Правда, Сесилия?

– Далеко этот ваш «Эрмитаж»? – помолчав, спросил Шварц. – За тридевять земель, у черта на куличках? На самолет не опоздаем?

– Не суетись, – отмахнулся Уайли. – Надо было прихватить для тебя стюардессу. Хороша, да? По мне – так даже очень.

Мы долго катили по открытой равнине под ясным ночным небом; рядом с дорогой изредка попадались то дерево, то домишко, то снова дерево, потом вдруг открылся плавный изгиб леса. Даже в темноте я поняла, что деревья здесь зеленые, а не оливково-пыльные, как в Калифорнии. По пути встретился негр, который гнал впереди себя трех коров; при виде нас он оттеснил их к обочине, они замычали – настоящие живые коровы с теплыми шелковистыми боками. Негр тоже мало-помалу проступил из сумрака вживую и приблизился к машине, не сводя с нас огромных карих глаз. Уайли дал ему двадцатипятицентовик, и негр со своим «спасибо, спасибо» остался на дороге, и коровы вновь замычали во тьме, когда мы двинулись дальше.

Я вспомнила, как впервые увидела овец – сразу сотни: мы нежданно угодили в самую их гущу, въехав на заднюю площадку студии старика Леммле. Овцам, пригнанным на съемку, явно было не по себе, зато мои попутчики не умолкали:

– Роскошно!

– Ты так и задумывал, Дик?

– Ну не шикарно ли?

А тот, кого звали Дик, с видом Кортеса или Бальбоа озирал с машины серые волны овечьего руна, колышущиеся под его взглядом. Что за фильм тогда снимали – я то ли забыла, то ли вовсе не знала.

Мы ехали уже час. Позади остался ручей, который мы пересекли по старому железному мосту с гремучими досками. Начали петь петухи; у домов, вспугнутые машиной, то и дело шевелились сине-зеленые тени.

– Говорил же я, скоро рассвет, – сказал Уайли. – Я здесь родился – потомок южной голытьбы. Фамильный замок теперь стал сараем. У нас было четверо слуг; мой отец, мать и две сестры. Я решил, что их гильдия обойдется без меня, и отправился в Мемфис делать карьеру, которая теперь летит прямиком под откос. – Он слегка меня приобнял. – Сесилия, выходите за меня замуж, пусть мне перепадет капиталец от Брейди!

Прозвучало безобидно, я не стала отнимать головы от его плеча.

– Чем вы заняты, Сесилия? Учитесь в школе?

– В Беннингтонском колледже. На предпоследнем курсе.

– Ах, прошу прощения. Не знал. Правда, в колледжах я и не обучался. Предпоследний курс, говорите. А в «Эсквайре» пишут, что старшекурсницы и так все знают!

– И почему только все уверены, будто студентки…

– Незачем оправдываться: знание – сила.

– Послушать вас – сразу ясно: мы на пути в Голливуд. Там вечно отстают от времени.

Уайли притворно ужаснулся.

– Вы намекаете, что на восточном побережье у девушек нет личной жизни?

– В том-то и дело, что есть. Вы мне мешаете, отодвиньтесь.

– Не могу, разбужу Шварца, а он и так неделями не спал. Знаете, Сесилия, у меня однажды была интрижка с продюсерской женой. Так, мелкий романчик. На прощанье она без экивоков заявила: «Не вздумай никому рассказать, иначе вылетишь из Голливуда в два счета. У мужа куда больше власти, чем у тебя!»

Досада прошла, он вновь показался мне забавным. Вскоре такси свернуло на длинную аллею, благоухающую жимолостью и нарциссами, и мы остановились у серой громады особняка Эндрю Джексона. Водитель обернулся было что-то рассказать про поместье, но Уайли, кивнув на Шварца, дал знак молчать, и мы тихонько выбрались из машины.

– В особняк сейчас не пустят, – вежливо предупредил водитель.

Мы с Уайли уселись у широких колонн лестницы.

– А что со Шварцем? – спросила я. – Кто он такой?

– К черту Шварца. Он заправлял какой-то кинокомпанией – «Ферст нэшнл»? «Парамаунт»? «Юнайтед артистс»? А теперь на мели и не у дел. Ничего, вернется. В кинематограф не возвращаются только пьяницы и дураки.

– Вы не в восторге от Голливуда, – предположила я.

– Отчего же. Конечно, в восторге. Слушайте, что за тема для разговора – у порога особняка Эндрю Джексона, да еще на рассвете!

– А мне Голливуд нравится, – не отступала я.

– Немудрено. Старательский городок в земле лотофагов. Чье изречение? Мое! Место что надо, если ты цепкий и крепкий. А я-то приехал туда из Саванны, штат Джорджия, и в первый же день угодил на светскую вечеринку. Хозяин дома поздоровался и куда-то исчез. А вокруг загляденье – бассейн, мох зеленее некуда по два доллара за дюйм, неотразимые экземпляры кошачьей породы пьют и развлекаются… И хоть бы слово от кого услыхать! Как же! Заговаривал с полудюжиной – ни один не ответил! И так целый час, потом другой. Не выдержал, вскочил с места и вылетел оттуда пулей. Кто я, где я – сам уже сомневался. Оторопь схлынула только в гостинице, когда мне отдали письмо и я прочел свое имя на конверте.

Со мной, конечно, такого не приключалось, но, перебрав в уме виденные мной вечеринки, я сочла историю правдивой. В Голливуде не сильно жалуют незнакомцев, если у них на лбу не написано, что их топор войны глубоко зарыт в надежном месте и не обрушится на наши головы даже случайно, – иными словами, если они не знаменитости. И даже тогда им лучше держаться начеку.

– Надо быть выше этого, – солидно сказала я. – Когда вам грубят – целят не в вас, а в прежних собеседников.

– Такая мудрость – в такой хорошенькой головке!

Восточный край неба уже разгорался зарей, Уайли видел меня ясно – худощавая фигура, правильные черты лица, бездна шика и буйный зародыш мозга. Не знаю, как я выглядела тем утром, пять лет назад, – наверное, бледноватой и взъерошенной, но в юные годы, когда свято веришь, что любые приключения сулят лишь добро, меня хватило бы еще надолго – только дайте принять ванну и переодеться.

Под одобрительным взглядом Уайли я почувствовала себя польщенной – как вдруг идиллическую сценку нарушил Шварц, втершийся в нее с виноватой миной.

– Упал на железную скобу, – объяснил он, тронув край глаза.

– Как раз вовремя, мистер Шварц, – вскочил с места Уайли. – Экскурсия только начинается. Перед вами особняк, где жил Эндрю Джексон – десятый президент Соединенных Штатов, победитель при Новом Орлеане, противник Национального банка и автор идеи раздавать должности сторонникам партии.

Шварц взглянул на меня, как на суд присяжных.

– Вот вам писатель во всей красе. Знает все, не зная ничего.

– Как так? – возмутился Уайли.

Что он сценарист, я раньше не подозревала. Сценаристы мне нравились – если их о чем спрашиваешь, они всегда ответят, – и все же принадлежность к писательскому цеху слегка умалила его в моих глазах. Писатели – строго говоря, не люди. А если наткнешься на мало-мальски стоящего, то в нем гнездится сразу куча разных людей, отчаянно притворяющихся одним человеком. Это как с актерами: они так трогательно пытаются не смотреть в зеркала, что даже запрокидывают голову – и неминуемо встречаются взглядом с собственным отражением в люстрах.

– Все сценаристы таковы – да, Селия? – спросил Шварц. – Никаких слов на них не хватает. И ведь я прав.

– Я это уже слышал. – Уайли медленно наливался гневом. – Послушай, Мэнни, я всегда был более дельным, чем ты! Мне раз пришлось сидеть и часами выслушивать одного мистагога, вышагивающего по комнате и изливающего фантастическую муть, из-за которой, не живи он в Калифорнии, его давно упекли бы в сумасшедший дом – и после этого он сказал, что он реалист, а я мечтатель, и любезно выставил меня за дверь поразмыслить над его словами!

Лицо Шварца будто распалось на клочки, один глаз взметнулся к небу между высокими вязами. Подняв руку, он безучастно вгрызся в заусенец на среднем пальце, следя взглядом за птицей, вьющейся над крышей дома. Когда она присела на колпак дымохода, как ворон, Шварц, не отводя от нее глаз, произнес:

– Внутрь нас не пустят, а вам обоим пора на самолет.

Еще толком не рассвело. «Эрмитаж», похожий на большую белую коробку, выглядел одиноким и пустым даже через сотню лет после того, как осиротел. Мы вернулись к такси – и только когда Шварц вдруг захлопнул за нами дверь, до нас дошло, что он не едет.

– Не полечу в Калифорнию – я так решил, когда проснулся. Побуду здесь, таксист заберет меня позже.

– Неужто двинешь назад, на восток? – изумился Уайли. – Только потому…

– Я так решил, – слабо улыбнулся Шварц. – Когда-то я был на удивление строг и решителен, не поверишь. – Он покопался в кармане, пока водитель разогревал мотор. – Передашь записку мистеру Смиту?

– Вернуться через два часа? – спросил Шварца таксист.

– Да… конечно. С удовольствием тут поброжу.

До самого аэропорта он не шел у меня из головы, все никак не вписывался ни в раннее утро, ни в пейзаж с особняком. Выходец из дальнего гетто – рядом с суровым святилищем. Имена Мэнни Шварца и Эндрю Джексона едва втискивались в одну фразу. Блуждающий по поместью Шварц вряд ли знал, кто такой Эндрю Джексон; наверняка он решил, что раз дом сохранили нетронутым – то хозяин был праведник щедрой души, милосердный и чуткий. У обоих пределов жизни нас тянет к чему-то припасть – к материнской груди, к безмолвной святыне. К месту, где в последней агонии неприкаянности можно лечь и пустить себе пулю в лоб.

Мы, разумеется, ничего не знали еще двадцать часов. Предупредив в аэропорту старшего стюарда, что Шварц с нами не летит, мы больше о нем не вспомнили. Гроза ушла на восток Теннесси и рассеялась в горах, до взлета оставалось меньше часа. Из гостиницы привезли сонных пассажиров; я умудрилась слегка вздремнуть в зале ожидания на диванчике, больше напоминавшем пыточное орудие. Наше малодушное бегство от грозы понемногу забывалось, вновь манило вперед опасное путешествие; новая стюардесса – статная яркая брюнетка, в точности как предыдущая, только в светлом льняном костюме вместо карминно-синего, – прошла с чемоданчиком к выходу. Мы с Уайли, сидя в зале, ждали.

– Вы отдали записку мистеру Смиту? – полусонно спросила я.

– Угу.

– А кто он, этот Смит? Похоже, он испортил Шварцу поездку.

– Шварц сам виноват.

– Не люблю, когда изображают из себя паровой каток. Отец то и дело порывается раскатать меня в лепешку, я ему каждый раз советую поберечь силы для студии. – Я поразмыслила, не привираю ли. Ранним утром слова бессильны как никогда. – Правда, ему удалось закатать меня в Беннингтон, за что я ему с тех пор благодарна.

– Вот было бы звону, случись катку Брейди столкнуться с катком Смитом…

– Мистер Смит – конкурент отца?

– Не совсем. Скорее нет. Но будь они конкурентами, я не сомневался бы, на кого ставить.

– На отца?

– Боюсь, что нет.

В такой ранний час мне было не до семейной солидарности. Пилот у стойки разговаривал со старшим стюардом и качал головой, глядя на будущего пассажира – тот, бросив в музыкальный автомат два пятицентовика, теперь пьяно валялся на скамье, борясь со сном. Первая выбранная песня, «Разлука», отгремела на весь зал, после паузы ее сменила вторая – «Утрата», такая же претенциозно-прощальная. Пилот решительно мотнул головой и шагнул к пассажиру.

– Похоже, на этот раз мы летим без тебя, приятель.

– Ч-чего?

Пьяный приподнялся и сел; помятые черты хранили отчетливую привлекательность, и мне стало его жаль, даже несмотря на надрывный выбор песен.

– Возвращайся в гостиницу и выспись. Полетишь вечерним рейсом.

– Только на взле-е-ет…

– В другой раз, приятель.

От досады пьяный свалился со скамьи – а из репродуктора, заглушая музыку, уже неслось объявление: нас, добропорядочных пассажиров, звали на посадку. В проходе самолета я наткнулась на Монро Стара и едва устояла на ногах, готовая тут же рухнуть в его объятия. За таким, как он, немедля пошла бы любая, не дожидаясь, поманят ее или нет. Меня он манить и не думал, но относился дружески и поэтому присел теперь напротив, пока самолет готовили к взлету.

– Давайте со всеми сговоримся и потребуем деньги обратно, – предложил он. Темные глаза видели меня насквозь; я попыталась представить, как он смотрел бы, случись ему полюбить. Взгляд был мягким, отчужденным, порой слегка укоряющим – и всегда недосягаемым. Не вина этих глаз, что им открывалось так много. Их хозяин при случае легко входил в роль «обычного парня», хотя ему не так уж часто удавалось смешаться с толпой. Впрочем, он умел и молчать, и уходить в тень, и слушать. Со своего места (всегда казалось, что с высоты, хотя ростом он был невелик) он оглядывал многосложную жизнь своего мира, как горделивый юный пастырь, не различающий дня и ночи. Он родился бессонным, без способности и желания отдыхать.

Мы посидели в необременительном молчании – я знала Стара с тех пор, как он стал партнером отца лет двенадцать назад: мне тогда было семь, ему двадцать два. Через проход сидел Уайли, и я подумала, не представить ли их друг другу, однако Стар так отрешенно вертел на пальце перстень, что я почувствовала себя совсем юной и невидимой – и промолчала. Если не находилось достойной темы для разговора, я не осмеливалась взглянуть ему прямо в лицо, не осмеливалась и отвести глаза – знаю, что с ним так вели себя многие.

– Перстень будет ваш, Сесилия.

– Прошу прощения. Я не собиралась…

– У меня таких полдюжины.

Стар вручил мне перстень с золотым самородком и крупной выпуклой буквой S; я как раз дивилась, насколько массивное кольцо не идет к его пальцам – таким же изящным и тонким, как вся фигура и узкое лицо с изогнутыми бровями под шапкой черных волнистых волос. Несмотря на хрупкость облика, он был боец; давний приятель Стара, знавший его еще главарем подростковой банды в Бронксе, рассказывал мне, как этот худенький парнишка, бывало, вышагивал впереди своей шайки, мимоходом бросая скупые приказы.

Стар накрыл рукой мои пальцы, заставив меня сжать перстень, и повернулся к Уайли.

– Пошли в каюту для новобрачных. До встречи, Сесилия.

Я успела расслышать, как Уайли на ходу спросил: «Вы прочли записку Шварца?» – и Стар ответил: «Пока нет».

До меня все доходит слишком долго – я лишь в тот миг поняла, что Стар и есть мистер Смит.

Позже Уайли мне рассказал, что было в записке. Нацарапанные при свете фар буквы читались с трудом.

«Дорогой Монро,

Вы лучший из всех восхищаюсь Вашим умом и если Вы против знаю что толку не будет! Я никуда не гожусь и дальше не полечу предупреждаю снова и снова берегитесь! Я знаю.

Ваш друг

Мэнни».

Стар дважды перечел письмо и потер утреннюю щетину на подбородке.

– Неврастеник. Все равно ничего не поделать. Жаль, я круто с ним обошелся – но не терплю, когда навязываются и говорят, что это для моего же блага.

– Может, так и есть, – заметил Уайли.

– Дешевый прием.

– Я бы купился, – сказал Уайли. – Тщеславен как женщина: когда ко мне выказывают интерес, напрашиваюсь на большее. Обожаю получать советы.

Стар с отвращением покачал головой.

– Вы ведь иногда падки на лесть, – продолжал дразнить его Уайли – один из немногих, кому это сходило с рук. – Комплекс Наполеона и все такое.

– Не выношу. А когда суются с помощью – еще хуже.

– Если вам так ненавистны советы, то мне-то вы зачем платите?

– Ради выгоды, – ответил Стар. – Я делец. Покупаю содержимое твоих мозгов.

– Какой же вы делец? В бытность мою журналистом я повидал их немало – и согласен с Чарлзом Фрэнсисом Адамсом.

– В чем?

– Он был знаком со всеми – Гулдом, Вандербилтом, Карнеги, Астором – и сказал, что ни одного не хотел бы встретить на том свете. С тех пор ничего не изменилось. Вот я и говорю: вы не делец.

– Адамс скорее всего просто брюзга, – заметил Стар. – Хотел стать как они, но чего-то не хватило – здравого смысла или, может, воли.

– Явно не мозгов, – ядовито вставил Уайли.

– Одних мозгов мало. Вы, творческие личности, быстро выдыхаетесь и теряетесь, без посторонней помощи вам никак. – Стар пожал плечами. – Принимаете все близко к сердцу, мечетесь от поклонения к ненависти, считаете всех незаменимыми – особенно себя. Так и напрашиваетесь, чтобы о вас вытирали ноги. Я люблю людей и люблю им нравиться, но душу носить нараспашку – не мой стиль.

Он вдруг умолк.

– Что я сказал Шварцу в аэропорту? Помнишь дословно?

– Вы сказали: «Что бы вы ни задумали – мой ответ: нет!»

Стар помолчал.

– Он стал как пришибленный, – добавил Уайли, – я его еле растормошил. А потом мы взяли дочку Пата Брейди и поехали кататься.

Стар звонком вызвал стюардессу.

– Разрешит ли мне пилот посидеть с ним рядом в кабине?

– Инструкция такого не позволяет, мистер Смит.

– Попросите его заглянуть сюда, когда освободится.

Стар просидел в кабине до самого вечера. Бесконечная пустыня перешла в плоскогорья – многоцветные, словно сделанные из раскрашенного песка для детских игр. Ближе к вечеру под пропеллерами возникли зубья снежной пилы – пики Скалистых гор. До дома оставалось недолго.

То и дело пробуждаясь от дремы, я мечтала лишь об одном: стать женой Стара, добиться его любви. Жалкая самонадеянность! Чем я могла его привлечь? Тогда я, правда, все видела в ином свете: во мне жила та горделивая женская уверенность, которая черпает силы в возвышенных идеалах – например, в мысли «чем я хуже других?». Уж точно я не уродливее знаменитых красавиц, наверняка вешавшихся ему на шею, а претензии на интеллектуальность, разумеется, делают меня блистательным украшением для любого салона…

Сейчас-то я понимаю всю нелепость былых потуг. Пусть Стар окончил лишь вечерние курсы стенографистов – но с самых ранних лет зоркость и чутье вели его неторными тропами на такие просторы, куда открывается путь лишь немногим. Однако в тогдашней беспечной дерзости я считала свои серые глаза проницательнее его карих, сравнивала свой окрепший на гольфе и теннисе пульс с его затихающим сердцем, утомленным годами непомерной нагрузки; строила планы, лелеяла замыслы, вынашивала интриги – словом, вела себя как любая женщина. Все тщетно, вы сами увидите. До сих пор иногда тешу себя мыслью, что будь он беден и молод – я бы его добилась. На деле же все, что я могла предложить, у него было и без меня. Романтические идеалы я черпала из кино – «Сорок вторая улица», например, оставила ощутимый след, – и наверняка многие фильмы, на которых я выросла, были созданы лично Старом.

Так что дело было безнадежное. Любовь не питается крохами со своего же стола.

В то время, правда, я думала иначе. Вдруг поможет отец или стюардесса? Вдруг она войдет в кабину и скажет Стару: «Что за девушка – глаза так и сияют любовью!»

Вдруг пилот заметит: «Не ослепли же вы, мистер Смит, ступайте в салон!»

Вдруг Уайли Уайт перестанет торчать в проходе и вглядываться, сплю я или нет…

– Сядьте, – сказала я. – Что слышно? Где мы?

– В воздухе.

– Кто бы мог подумать! Да садитесь же. – Я попыталась изобразить живой интерес. – О чем вы пишете? Что за сценарий?

– Бойскауты, дай Бог сил. Вернее, один бойскаут.

– Стар придумал?

– Понятия не имею – он мне велел разрабатывать тему. Наверняка на ней сценаристов штук десять: у тех завязка, у этих финал – система у Стара что надо, он сам ее изобрел. Так вы в него влюблены?

– С чего вдруг? – рассердилась я. – Я с ним знакома всю жизнь.

– Безнадежно, да? Хотите, я посодействую, только в обмен обещайте замолвить за меня словечко. Хочу заделаться главным.

Я вновь прикрыла глаза и уснула. Пробудившись, увидела рядом стюардессу, которая подтыкала вокруг меня плед.

– Скоро будем на месте, – сообщила она.

За окном, освещенные закатными лучами, проплывали зеленеющие поля.

– В кабине сейчас забавно, – вдруг разговорилась стюардесса. – Этот мистер Смит – или мистер Стар – кажется, я не встречала имя…

– Его никогда не пишут в титрах, – объяснила я.

– Вот как? В общем, он так подробно расспрашивал экипаж о полетах – со знанием дела, представляете?

– Представляю.

– Один пилот сказал мне, что готов на спор за десять минут натаскать мистера Стара для самостоятельного полета – говорит, шикарные мозги. Так и сказал.

– И в чем же забавность? – нетерпеливо напомнила я.

– Ах да. В конце концов пилот спросил мистера Смита, любит ли он свое дело, и тот ответил: «Еще бы. Приятно быть белой вороной в сборище дятлов».

Стюардесса даже согнулась от смеха – мне захотелось ее растерзать.

– Представляете? Назвать партнеров дятлами! – Она вдруг резко посерьезнела и встала. – Ладно, пора данные вносить.

– Всего доброго.

Мне было ясно – Стар просто вознес пилотов до собственного трона, на время поделившись с ними властью над миром. Годы спустя мне случилось попасть в один рейс с кем-то из тех летчиков, и он рассказал еще эпизод. Глядя тогда вниз на горы, Стар заметил:

– Представьте, будто вы строите железную дорогу: надо пустить поезда сквозь горный кряж. Сводки геодезистов говорят, что пригодных путей – три-четыре, а то и десяток, ни один не лучше других. И вам надо решать. На что положиться? Заранее определить лучший путь нельзя – надо сначала построить. Остается просто брать и строить.

– То есть как? – Пилот решил, что чего-то недопонял.

– Выбираете путь без всяких причин – тут гора более яркая, там чертеж более четкий… Просто так.

Пилот мне признался, что счел идею очень ценной – правда, как он подозревал, малопригодной для его жизни.

– Мне хотелось только одного, – грустно улыбнулся он, – узнать, как он вообще стал мистером Старом.

Вряд ли Стар сумел бы что-то ответить: у эмбриона ведь нет памяти. Объяснение знала я. В юности ему случилось вознестись на мощных крыльях высоко над землей, и глазами, которых не могло ослепить даже солнце, он увидел все царства мира. Крылья били упорно и твердо, под конец яростно – и он, не оставляя усилий, удержался в небе дольше любого из нас, а потом, запечатлев в памяти все увиденное с высоты, плавно опустился вниз.

Двигатели смолкли, все наши пять чувств начали оживать перед посадкой. Слева показались огни морской базы на Лонг-Бич, справа мерцающим пятном маячила Санта-Моника. В небе над Тихим океаном плыл оранжевый диск огромной калифорнийской луны. Мои впечатления при виде здешних мест – родного дома! – не могли соперничать, я знаю, с чувствами Стара. Здесь я впервые увидела мир, как стадо овец на студии Леммле; для Стара же это был край, где он ступил на землю после головокружительных озарений былого полета, в котором ему открылись наши пути и деяния – и весь их нехитрый смысл. Вы вольны сказать, что сюда его занесло шальным ветром. Мне же кажется, что, глядя на мир с тех высот, как в кадре дальнего плана, он увидел способ исчислить наши бессвязные надежды, благовидные заблуждения и нескладные беды – и, решив пребыть с нами до конца, спустился на землю. Как самолет, плавно скользнувший к Глендейлскому аэропорту, в теплую тьму.

Глава 2

В девять часов июльского вечера массовка еще не разошлась, многие толпились в закусочной напротив студии – я видела их за игровыми автоматами, когда парковала машину. «Старик» Джонни Суонсон, вечно одетый под ковбоя, торчал на углу, не сводя мрачных глаз с луны. Когда-то он славился не меньше, чем короли немых вестернов Том Микс и Билл Харт, теперь же разговоры с ним навевали тоску, и я поспешила перебежать через дорогу к центральным воротам.

Студия никогда не затихает – в лабораториях и звуковых цехах работает ночная смена, персонал то и дело наведывается в студийное кафе. Шум не похож на дневной: шорох шин, тихий ропот запущенного вхолостую двигателя, одинокая рулада сопрано перед ночным микрофоном. За углом я наткнулась на рабочего в резиновых сапогах, моющего автомобиль в ослепительно белом свете – волшебном фонтане лучей посреди безжизненного сумрака. При виде мистера Маркуса, которого вели от административного здания до машины, я замедлила шаг – чтоб не терять целую вечность, пока он выговорит «спокойной ночи», – и только тут различила, что сопрано выводит «Приди, приди, я люблю лишь тебя». Строка засела в памяти, потому что вновь и вновь повторялась во время землетрясения; до него оставалось минут пять.

Контора отца помещалась в старом здании с длинным балконом и железными перилами, напоминающими нескончаемый цирковой канат. Весь второй этаж, включая крыло Стара и крыло мистера Маркуса по обе стороны от отцовских окон, светился огнями. При мысли о Старе внутри похолодело, но я уже научилась с этим справляться – за месяц, что я пробыла дома, мы виделись лишь однажды.

Отцовский кабинет изобиловал странностями, все перечислять незачем. Приемную сторожили три секретарши с каменными лицами – три ведьмы, знакомые мне чуть не с пеленок: Берди Питерс, Мод-с-чем-то и Розмари Шмиль. Не знаю, благодаря ли имени или чему другому она заправляла всей троицей и распоряжалась упрятанным под стол рычагом, открывавшим посетителям дверь в отцовский тронный зал. Все три секретарши яро исповедовали капитализм, Берди даже выдумала правило: если машинисток заставали за совместным обедом чаще раза в неделю – им грозила взбучка. Киностудии в те времена боялись массовых волнений.

Я вошла внутрь. Моду на огромные начальственные кабинеты ввел отец, он же первым придумал закрывать высокие, доходящие до пола окна зеркальными стеклами. В полу, поговаривали, открывалась ловушка, сбрасывавшая неугодных посетителей в подземную яму, но я в эти россказни не верила. В кабинете на видном месте красовался большой портрет Уилла Роджерса, призванный, судя по всему, подчеркнуть духовную близость отца этому святому Франциску Голливудскому; в глаза бросалась фотография Минны Дэвис – умершей жены Стара – с дарственной надписью, по стенам висели снимки других звезд киностудии и два пастельных портрета – мой и матери. В ту ночь зеркальные окна стояли открытыми; в одном, словно пришпиленный, беспомощно застрял исполинский лунный диск – розовато-золотистый, окруженный дымкой. В дальнем краю комнаты за большим круглым столом сидели отец, Жак Ла Борвиц и Розмари Шмиль.

Как выглядел отец? Могу лишь описать, как однажды внезапно столкнулась с ним в Нью-Йорке: при виде грузного пожилого человека, будто стыдящегося самого себя, захотелось проскочить мимо, – и вдруг я поняла, что это отец. Меня потом поразило такое впечатление, ведь решительный подбородок и ирландская улыбка порой делают отца очень привлекательным.

От рассказа о Жаке Ла Борвице я вас избавлю: упомяну, что он был ассистент продюсера, то есть что-то вроде комиссара, – и хватит. Где Стар откапывал таких личностей с начисто отмершим мозгом и почему не сопротивлялся, если ему их навязывали, – а главное, как он умудрялся извлекать из них хоть какую-то пользу, – оставалось загадкой и для меня, и для тех новичков с восточного побережья, кому случалось на них наткнуться. Жак Ла Борвиц, несомненно, обладал и достоинствами – без них не обходятся ни амеба, ни бродячий пес, рыщущий в поисках кости и шавки. Жак Ла… избави Боже!

По лицам я видела, что говорят о Старе: он опять что-нибудь приказал или запретил, ослушался отца, отправил на свалку очередной фильм Ла Борвица – словом, сотворил нечто ужасное, и теперь они сидели в ночном кабинете, сплоченные враждой, возмущенные и бессильные. Розмари Шмиль держала наготове блокнот, будто собиралась внести в протокол общее отчаяние всей троицы.

– Заберу тебя домой живым или мертвым, – сказала я отцу. – А то именинные подарки так и сгниют в коробках.

– День рождения? – виновато встрепенулся Жак. – Сколько стукнуло? А я и не подозревал!

– Сорок три, – раздельно произнес отец.

Ему было на четыре года больше, и Жак об этом знал – я видела, как он сделал пометку в гроссбухе, чтобы при случае использовать. Записи здесь делают открыто, даже не приходится читать по губам, и Розмари Шмиль вслед за ним тоже вынужденно поставила в блокноте закорючку. Когда она стирала ее ластиком, земля под нами содрогнулась.

Нас тряхнуло не так, как Лонг-Бич, где верхние этажи магазинов обрушивались на дорогу, а мелкие гостиницы смывало волной, – и все же на долгий миг наше нутро срослось с земным чревом, словно кто-то в кошмарном сне пытался нанизать нас на пуповину и втянуть обратно в лоно мироздания.

Портрет матери слетел со стены, оголив небольшой сейф; мы с Розмари бешено вцепились друг в друга, с визгом кружа вдоль стен в буйном невиданном вальсе. Жак рухнул в обморок или, по крайней мере, исчез с глаз. Отец, держась за стол, прокричал: «Ты цела?» За окном сопрано дошло до кульминации «я люблю лишь тебя», на миг умолкло – и, клянусь вам, затянуло фразу по новой. А может, просто певице прокручивали запись.

Комната больше не ходила ходуном, лишь слабо вибрировала. Мы все – вместе с откуда-то возникшим Жаком – двинулись к выходу и неверной походкой, как в полусне, пробрались через приемную на железный балкон. Редко где горел свет, тут и там кого-то окликали. На секунду мы замерли, ожидая второго толчка, а затем, как по общему наитию, повернули к двери, ведущей в кабинет Стара.

Кабинет, хоть и просторный, уступал размером отцовскому. Стар сидел на краю дивана и тер глаза: до толчка он дремал и теперь готов был принять землетрясение за сон. Пришлось его разуверить, и Стар решил было счесть все забавным эпизодом – пока не зазвонили телефоны. Я наблюдала за ним как можно незаметнее. Посеревший от усталости, он выслушивал отчеты по телефону и диктографу, и мало-помалу к глазам возвращался блеск.

– В двух местах прорвало водопровод, – сообщил он отцу. – Затопило площадки за студией.

– Грэй снимает во «французской деревне», – отозвался отец.

– Вокруг «станции» наводнение. В «джунглях» и на «городском углу» тоже. Нелегкая их побери, вроде все живы. – Проходя мимо, он без улыбки сжал мне руки. – Давно вас не видел, Сесилия.

– Вы на территорию, Монро? – спросил отец.

– Сначала дождусь всех новостей. Да, еще где-то повредило линию электропередач, я вызвал Робинсона.

Стар усадил меня на диван рядом с собой и вновь спросил о землетрясении.

– Вы слишком устаете, – сказала я мудро, по-матерински.

– Да, – согласился он. – Некуда ходить по вечерам, вот и работаю.

– С вечерами могу помочь.

– Бывало, я играл в покер с приятелями, – задумчиво ответил он. – Еще до женитьбы. Теперь ни единого не осталось, все спились.

Мисс Дулан, его секретарша, вошла с очередной порцией дурных новостей.

– Робби придет – разберется, – заверил Стар отца и повернулся ко мне. – У нас есть Робинсон – бывший аварийщик, чинил в Миннесоте телефонные провода во время снежных бурь. Ему все по плечу. Скоро будет. Робби вам понравится.

Прозвучало так, будто Стар всю жизнь мечтал нас познакомить и затеял ради этого целое землетрясение.

– Робби вам понравится, – повторил он. – Когда возвращаетесь в колледж?

– Я только что приехала.

– На все лето?

– Если бы. Еще немного – и сразу назад.

Я была как в тумане. В мозгу мелькнуло, не имеет ли он на меня виды – но если и так, все шло раздражающе медленно: он видел во мне лишь недурной предмет обстановки. Да и сама мысль уже не казалась мне заманчивой – примерно как выйти замуж за врача. Стар редко уходил со студии раньше одиннадцати.

– Я хотел спросить, сколько ей еще до выпуска, – повернулся он к отцу.

А я чуть не выпалила, что вовсе не обязана возвращаться в колледж, образования мне и без того хватит, – как вдруг вошел совершенно восхитительный Робинсон – кривоногий, молодой и рыжий, готовый всех спасать хоть сейчас.

– Вот и Робби, Сесилия, – сказал Стар. – Пойдем, Робби.

Так я познакомилась с Робби, даже не заподозрив, что это судьба. Потому что именно от Робби я позже узнала, как той ночью Стар встретил свою любовь.

В лунном свете огромная территория в тридцать акров выглядела сказочным царством. Нет, африканские джунгли, французские замки, шхуны у причала и ночной Бродвей не примешь за настоящие, просто площадки для съемок слишком похожи на ворох страниц из детских книг – обрывки картинок и клочья разрозненных историй, пляшущие в искрах костра. Территория студии напоминала мне чердак – которого, к слову, у нас никогда не было, – а на чердаке по ночам, в неверных отблесках света, сказкам положено оживать.

К прибытию Стара и Робби свет прожекторов уже выхватил из тьмы самые затопленные участки.

– Перекачаем все в болото на Тридцать шестой улице, – после минутной паузы сказал Робби. – Там, конечно, городская собственность, но у нас ведь форс-мажор, так? Ого, смотрите!

Поток воды, струящийся как река, нес огромную голову бога Шивы, на темени которой примостились две женские фигурки. Идола вынесло из декораций Бирмы, и теперь он, покачиваясь, следовал за изгибами течения, порой сталкиваясь на отмелях с прочим хламом. Двух беглянок, прильнувших к локону на открытом лбу статуи, можно было принять за туристок на увлекательной экскурсии по местам наводнения.

– Гляньте, Монро! – мотнул головой Робби. – У нас тут дамочки!

Увязая по колено в мелких болотцах, Робби со Старом подошли к краю потока и разглядели женщин – те, напуганные, слегка просветлели лицами в надежде на скорое спасение.

– Эх, чтоб вам плыть до сточной трубы! – галантно заметил Робби. – Жаль, Де Миллю эта башка на неделе понадобится.

Он-то, конечно, и мухи бы не обидел – и уже брел чуть не по пояс в воде, пытаясь зацепить голову идола шестом, отчего та лишь завертелась на месте. Подоспела помощь; мигом разнесся слух, что женщины – одна очень хорошенькая – наверняка важные особы. На деле они попали на студию случайно, и разозленный Робби только и мечтал задать им жару.

– А ну верните башку где взяли! – крикнул он беглянкам, когда статую притянули к берегу. – Что за манера – тащить все на сувениры!

Подхватив девушку, плавно соскользнувшую по щеке идола, Робби поставил ее на землю; другая, чуть помедлив, тоже съехала вниз.

– И что с ними делать, босс? – обернулся Робби к Стару.

Тот не ответил. С расстояния в два шага ему улыбалось лицо умершей жены – схожее до последней черточки, до легчайших теней. Сквозь два шага лунного света на него взглянули те же глаза, над знакомым лбом дрогнул локон; улыбка задержалась, ожила – привычная, прежняя; раскрылись губы – в точности те же. Его объял страх, захотелось кричать. После тоскливой тишины прощального зала, после плавного лимузина с гробом, после каскада погребающих цветов, после нездешней тьмы – вот она, рядом, сияющая и живая. Река вдруг хлынула шумным потоком, качнувшиеся прожектора дрогнули – и до Стара донесся голос. Чужой.

– Нам так неловко, – произнес голос, которого никогда не было у Минны. – Мы спрятались за грузовиком и прошли в ворота, нас не заметили.

Вокруг уже толпились электрики, грузчики, шоферы, и Робби налетел на них, как пастуший пес на стадо овец:

– …приладить большие насосы на баки в четвертом павильоне… обвязать канатом эту башку… поставить на пару досок, отбуксировать… сперва откачать воду из джунглей, чтоб вас всех… трубу вон ту, побольше, кладите сюда… тут все равно пластик…

Стар глядел вслед девушкам, пока они, сопровождаемые полицейским, не скрылись за воротами, и лишь тогда осторожно переступил с ноги на ногу – проверить, исчезла ли слабость в коленях. Грохочущий тягач, прочавкав по грязи, остановился поблизости, и мимо Стара толпой пошли рабочие – каждый второй, взглядывая на него, улыбался:

– Привет, Монро… Здравствуйте, мистер Стар… Сыровата ночка, мистер Стар… Монро… Монро… Стар… Стар… Стар…

Он отвечал кому словом, кому взмахом руки – как император, приветствующий старую гвардию. У каждого мира свои герои, а Стар был героем уникальным. Многие из тех, что проходили сейчас мимо, застали и начало студии, и упадок при наступлении звукового кино, и три года депрессии – и все это время Стар берег их от невзгод. Теперь, когда былая сплоченность терпела удар за ударом и колоссы едва держались на глиняных ногах, Стар все еще оставался для них кумиром – последним из прежних вождей, – и приглушенные голоса звучали в ночи как эхо воинского приветствия.

Глава 3

В промежутке между приездом и землетрясением мне было о чем поразмыслить.

Например, об отце. При всей моей любви (диаграмма которой напоминала бы хаотичную кривую с множеством резких спадов) я видела, что одно упорство еще не делает его приличным человеком. Чуть ли не всеми успехами он был обязан практичности: именно она да еще удача помогли ему отхватить четверть доли буйно растущего зрелищного бизнеса – вместе с молодым Старом. Это решило всю его жизнь – дальше оставалось лишь рефлекторно держаться на плаву. И хотя перед финансовыми воротилами с Уолл-стрит отец не скупился на туманные речи о мистических тонкостях кинопроизводства, на деле он даже не пытался вникать в азы озвучивания или хотя бы монтажа. Представления об Америке у него остались те же, что у мальчика на побегушках в баре заштатного ирландского Баллихегана, а способность оценить сюжет недалеко ушла от уровня коммивояжерских баек. С другой стороны, он не страдал скрытым параличом, как ***, на студию приходил раньше полудня – и при его подозрительности, натренированной как мускул, застать отца врасплох было не так просто.

Стар был его удачей – уникумом, вехой в истории кино, как Эдисон, Люмьеры, Гриффит и Чаплин. Усилиями Стара кинематограф достиг влияния, немыслимого для театра, и до введения цензуры испытал пору расцвета – настоящий золотой век.

Словно в знак признания заслуг вокруг Стара не утихала слежка – соглядатаи не столько охотились за внутренними секретами и фирменными разработками студии, сколько пытались вычислить будущие запросы публики и ближайшие тенденции, открытые лишь чутью Стара. Даже простое обезвреживание таких попыток отбирало у Стара много сил, работа становилась все более скрытной, уединенной и медленной. Рассказывать о ней не легче, чем о замыслах полководца: влияние личности – слишком неуловимая материя, любые попытки описаний неизбежно сведутся лишь к подсчету успехов и неудач. И все же я намерена показать вам Стара в работе – и потому решаюсь на дальнейший очерк, частью взятый из моего студенческого сочинения «День продюсера», частью придуманный. Почти все заурядные события вымышлены, кажущиеся странными – подлинны.

Наутро после землетрясения на внешнем балконе административного корпуса показалась мужская фигура. По словам очевидца, пришедший немного выждал, затем взобрался на железный поручень и головой вниз прыгнул на тротуар. Результат – перелом руки.

Стар узнал о происшествии от мисс Дулан, своей секретарши, явившейся по его вызову в девять утра; сам он ночевал в офисе и не слыхал шума.

– Пит Заврас! – воскликнул Стар. – Оператор?

– Его отвезли к врачу. В газетах ничего не будет.

– Пропади он пропадом. Мне говорили, что он сам не свой, неизвестно почему. Благополучно отработал у нас два года назад, зачем было возвращаться? Как он вошел?

– По старому студийному пропуску, – ответила Катрин Дулан – жена ассистента режиссера, бесстрастная как ястреб. – Может, что-то связанное с землетрясением?

– Лучший оператор Голливуда, – покачал головой Стар. Даже когда ему доложили о сотнях погибших на Лонг-Бич, он не мог забыть о происшествии и велел Катрин Дулан выяснить обстоятельства.

Теплое утро принесло первые новости; Стар выслушивал их по диктографу во время бритья и позже за утренним кофе, попутно отдавая распоряжения. Робби просил передать: «Если понадоблюсь мистеру Стару – к черту, я сплю». Заболел или сказался больным кто-то из актеров, губернатор Калифорнии намерен пожаловать с целой делегацией, продюсер избил жену из-за пленки и должен быть «понижен до сценариста» – все три дела (если актерский контракт заключен не лично со Старом) относились к сфере ответственности отца. На канадском натурном объекте, куда уже выехала съемочная группа, выпал снег – Стар пересмотрел сюжет, прикинул возможные решения. По-прежнему ничего. Он вызвал Катрин Дулан.

– Мне нужен полицейский, который вчера вечером уводил двух женщин с территории студии. Кажется, его фамилия Мэлоун.

– Хорошо, мистер Стар. На проводе Джо Уайман – по поводу брюк.

– Привет, Джо, – сказал Стар. – На предварительном просмотре вчера двое разглядели, что Морган чуть не полфильма ходит в расстегнутых брюках… разумеется, преувеличение, но даже если кусок всего десятифутовый… нет, вчерашних зрителей не отыщем, прогоните раз за разом весь фильм и найдите нужные сцены. Соберите в зале народу побольше – кто-нибудь заметит.

Tout passe. – l’art robuste

Seul a l’éternité![98]

– Кроме того, приехал датский принц. Высокий красавец, – продолжила Катрин Дулан и зачем-то добавила: – Ну, для своего роста красавец.

– Спасибо, – откликнулся Стар. – Искренне благодарю, Катрин: теперь я здесь единственный красавец среди низкорослых. Пусть принца сопроводят к павильонам. И передайте ему: обед в час.

– Еще вас дожидается мистер Джордж Боксли – разгневанный, насколько может быть разгневан англичанин.

– Я уделю ему десять минут.

Секретарша повернулась было уходить, Стар ее остановил:

– Робби не появлялся?

– Нет.

– Спросите на коммутаторе, не звонил ли он, и если да – свяжитесь с ним и узнайте вот что. Узнайте, не помнит ли он имя вчерашней девушки. Любой из двух. Имя или примету, по которой их можно найти.

– Что-нибудь еще?

– Нет. Попросите его вспомнить, пока не ушло из памяти. Кто они? Что за люди, из каких кругов? Пусть подумает. Может…

Мисс Дулан ждала и не глядя царапала его распоряжения в блокнот.

– То есть… может, они выглядели подозрительно? Вели себя неестественно? Хотя нет, не надо. Просто спросите об узнаваемых приметах.

Полицейский по фамилии Мэлоун ничего не запомнил. Две женщины? Да, он их вывел, будьте уверены. Одна возмущалась.

Которая? Какая-то из двух. Они дошли до машины – «шевроле», – он еще хотел записать номер. Возмущалась та, что… красивее? Какая-то одна.

«Какая-то». Полицейский ничего не заметил – даже здесь, на студии, Минну успели забыть, и трех лет не прошло. Значит, на том и покончим.

Стар встретил мистера Джорджа Боксли отеческой улыбкой, испытавшей некоторое количество метаморфоз с тех пор, как он совсем юным взлетел на высокую должность. В ранние годы улыбка выражала почтение к старшим коллегам, затем – по мере того, как волю коллег сменяли решения Стара – она становилась все более умиротворяющей, пока не превратилась в доброжелательную, порой торопливую и усталую, но неизменно обращенную к любому, кому не случилось разозлить Стара за последний час. Или к любому, кого Стар не собирался открыто оскорблять.

Мистер Боксли в ответ не улыбнулся. Вступив в кабинет так, будто его волоком тащили по меньшей мере двое, он застыл у кресла – невидимым стражам пришлось подхватить его под руки и усадить силой. Мрачно затихший, даже сигарету по приглашению Стара он закуривал нехотя, словно спичку держали сторонние сущности, чересчур презренные, чтобы им сопротивляться.

Стар был сама любезность.

– Что-нибудь случилось, мистер Боксли?

В оглушительной тишине романист окинул его взглядом.

– Я прочел ваше письмо, – продолжал Стар, отбрасывая приятный тон молодого директора школы. Теперь он обращался к гостю как к равному, хотя уважительная интонация звучала слегка двусмысленно.

– Мне не дают писать, как я привык! – взорвался Боксли. – Приличия соблюдаются, а все равно пахнет заговором. Эти два поденщика, каких вы ко мне приставили, сначала меня выслушивают, а потом портят текст на свой вкус! Они и слов-то знают не больше сотни!

– А отчего сами не пишете?

– Пишу. И вам посылал.

– Посылали незатейливый диалог, просто обмен репликами, – мягко произнес Стар. – Занятный, но не более.

Теперь двум призрачным стражам пришлось удерживать Боксли в кресле: тот дернулся вскочить, изо рта его вырвался лающий звук – если и хохот, то явно неприязненный.

– Да вы написанное-то хоть читаете? Диалог идет во время дуэли! А потом фехтовальщик падает в колодец, и обратно его поднимают в ведре!

Он еще раз лающе хохотнул и замолк.

– А в собственный роман вы вставили бы такой диалог, мистер Боксли?

– Вы что? Нет, разумеется.

– Сочли бы дешевкой?

– В кино другие законы, – замялся Боксли.

– Вы фильмы смотрите?

– Почти никогда.

– Не нравятся дуэли и колодцы?

– Да. И еще вымученная мимика и фальшивые диалоги.

– Забудьте пока о диалогах, – предложил Стар. – Уверен, что у вас они выйдут изящнее, чем у поденщиков, потому-то мы вас и пригласили. Но давайте отвлечемся и от слабых диалогов, и от прыжков в колодец. Возьмем другой пример. У вас в кабинете есть печь? Такая, чтоб зажигать спичкой?

– Есть, – сухо обронил Боксли. – Я ею не пользуюсь.

– Представьте, что вы сидите в кабинете после целого дня дуэлей или писанины, слишком измученный, чтобы драться или сочинять. Просто сидите и смотрите в пустоту – обессиленно, как порой любой из нас. В кабинет входит хорошенькая стенографистка; вас, безучастного наблюдателя, она не видит, хотя вы сидите совсем рядом. Она снимает перчатки, открывает сумочку и вытряхивает ее над столом…

Стар поднялся и бросил на стол связку ключей.

– Выпадают две десятицентовые монетки и пятицентовик. И коробок спичек. Девушка оставляет на столе пятицентовик, остальные монеты сгребает обратно. Берет перчатки, подходит к печи, открывает заслонку и бросает перчатки внутрь. В коробке всего одна спичка; девушка становится на колени и собирается зажечь огонь. Вы замечаете, как сильно бьет в окно ветер, – и тут раздается телефонный звонок. Девушка берет трубку, говорит «алло», слушает – и уверенно отвечает: «У меня никогда в жизни не было черных перчаток». Она кладет трубку на рычаг, вновь наклоняется и чиркает спичкой – в этот миг вы внезапно оборачиваетесь и видите в кабинете мужчину, который пристально следит за девушкой…

Стар замолчал, взял со стола ключи и сунул их в карман.

– А потом? – улыбаясь, спросил Боксли. – Что дальше?

– Не знаю, – ответил Стар. – Я просто придумывал фильм.

Боксли почувствовал, будто его провели.

– Это всего лишь мелодрама!

– Не обязательно, – возразил Стар. – И уж точно никаких драк, фальшивых диалогов и даже мимики. Весь произносимый текст – одна немудреная фраза, писателю вашего уровня не составит труда ее исправить. Однако сцена вас заинтересовала.

– А зачем пятицентовик? – попытался сменить тему Боксли.

– Не знаю, – ответил Стар и вдруг рассмеялся. – Нет, как же, пятицентовик – за билет в кино!

Двое стражей наконец отпустили Боксли – он расслабленно откинулся на спинку кресла.

– За что вы мне платите? – со смехом спросил он. – Я ведь ни уха ни рыла не смыслю в фильмах!

– Разберетесь, – улыбнулся Стар. – Иначе не спросили бы про пятицентовик.

Выйдя в приемную, они наткнулись на большеглазого брюнета.

– Мистер Боксли, это Майк ван Дайк, – представил их Стар. – Что стряслось, Майк?

– Ничего, просто зашел проверить, не обратились ли вы в легенду.

– Опять бездельничаешь? Я на просмотрах не смеялся уже неделю!

– Опасаюсь нервного срыва.

– Не потеряй форму. Давай-ка покажи, на что способен. – Стар повернулся к Боксли. – Майк сочиняет репризы – еще с тех пор, как я под стол пешком ходил. Давай-давай, покажи мистеру Боксли два крыла, рывок, пинок и вылет.

– Прямо здесь? – уточнил Майк.

– Конечно.

– Места маловато. Я, собственно, шел спросить…

– Места хватит.

– Ну ладно. – Майк оценивающе оглядел помещение. – За вами выстрел.

Кейти, помощница мисс Дулан, приготовила бумажный пакет.

– Это такой номер, – обернулся Майк к Боксли, – еще со времен Кинстонской студии. – Он взглянул на Стара. – Слово «номер» он знает?

– Номер – это выход, выступление, – пояснил для Боксли Стар. – Джорджи Джессел, комик, упоминает «Линкольна, который отколол номер при Геттисберге».

Кейти надула бумажный пакет и зажала край зубами. Майк стоял к ней спиной.

– Внимание! – скомандовала Кейти и шлепнула ладонями по пакету.

Тут же Майк рванул себя обеими руками за ягодицы, подпрыгнул, шаркнул по полу ногой, затем другой, не сходя с места, тут же дважды взмахнул руками по-птичьи…

– Два крыла, – кивнул Стар.

…потом вылетел из сетчатой двери, которую придерживал для него мальчишка-рассыльный, и исчез за балконным окном.

– Мистер Стар, – раздался голос Катрин Дулан. – Вызывает Нью-Йорк, на проводе мистер Хэнсон.

Через десять минут Стар нажал кнопку диктографа. Вошедшая мисс Дулан доложила, что в приемной дожидается актер, гордость студии.

– Скажите, что я ушел через балкон, – предложил Стар.

– Хорошо. Он здесь уже четвертый раз за неделю. Явно волнуется.

– Не намекнул, чего хочет? Может, ему к Брейди?

– Он не сказал. У вас назначено совещание, мисс Мелони и мистер Уайт уже здесь, мистер Брока ждет рядом, в кабинете мистера Рейнмунда.

– Скажите Родригесу, пусть войдет, – решил Стар. – Предупредите, что у меня только минута времени.

Красавца актера Стар встретил стоя.

– Что за срочность? – спросил он с приятной улыбкой.

Актер терпеливо дождался, пока за мисс Дулан закроется дверь.

– Монро, со мной все кончено, – выпалил он. – Я шел к тебе поговорить.

– Кончено? Ты читал «Вэрайети»? Твой фильм держится в «Рокси» дольше срока. И в Чикаго за неделю собрал тридцать семь тысяч.

– Тем хуже. В том-то и несчастье. Желания сбываются, только все ни к чему.

– Что случилось?

– Нас с Эстер ничего не связывает. Теперь навсегда.

– Поссорились?

– Нет, хуже! Даже говорить невыносимо. Голова ватная, брожу как шальной. На съемках каждая реплика – словно во сне.

– Я не заметил. Смотрел вчерашний материал – ты в прекрасной форме.

– Да? Вот видишь, никто даже не догадывается.

– Ты хочешь сказать, вы с Эстер расходитесь?

– Наверняка к тому идет. Неминуемо.

– Что случилось-то? – нетерпеливо спросил Стар. – Она вошла без стука?

– Да нет, у меня никого нет. Дело просто… во мне. Со мной все кончено.

Стар внезапно понял.

– С чего ты взял?

– Уже полтора месяца.

– Ты просто мнителен. У врача был?

Родригес кивнул.

– Что только не делал. Даже… ну, совершенно в отчаянии пошел к… Клэрис. Бесполезно. Все пропало.

Стара так и подзуживало отправить актера к Брейди – в конце концов, тот отвечает за связи с общественностью, пусть бы занялся и интимными связями… Он даже отвернулся на миг, чтобы Родригес не видел его лица.

– Я был у Пата Брейди, – продолжал актер, словно угадав мысль Стара. – Выслушал кучу дурацких советов, все испробовал – без толку. За ужином на Эстер даже глаз поднять не могу. Она-то держится молодцом, а мне хоть со стыда сгорай. И так все время. «Дождливый день» собрал в Де-Мойне двадцать пять тысяч, в Канзас-Сити двадцать семь, побил рекорды в Сент-Луисе, письма от поклонниц сыплются лавиной, а я каждый вечер дрожу от страха – как же, надо возвращаться домой и ложиться в постель…

Стара мало-помалу охватывала досада. Мелькнувшая мысль пригласить звезду на вечерний коктейль казалась теперь неуместной: что там делать Родригесу в таком состоянии? Затравленно блуждать между гостями с бокалом в руке, обсуждая многотысячные сборы?

– Вот я и пришел к тебе, Монро. Ты из всего найдешь выход. Я решил: попрошу у тебя совета, даже если ты скажешь пойти утопиться.

Зажужжал вызов, Стар включил диктограф.

– Пять минут, мистер Стар, – раздался голос мисс Дулан.

– Прошу прощения, – ответил Стар, – я еще не закончил.

– Полтысячи школьниц устроили парад, осадили дом, – мрачно продолжал актер. – А я прятался за шторами, боялся выйти.

– Присядь-ка, – велел Стар. – Обсудим и что-нибудь решим.

В приемной уже десять минут дожидались совещания Уайли Уайт и пятидесятилетняя иссохшая блондинка Джейн Мелони, голливудская репутация которой складывалась из полусотни ярлыков – «сентиментальная дура», «лучший голливудский сценарист», «ветеран», «рабочая кляча», «умнейшая женщина студии», «самый ловкий плагиатор цеха» – с исчерпывающим набором дополнений: нимфоманка, девственница, шлюха, лесбиянка и верная жена. Не будучи старой девой, она несла на себе отпечаток того стародевического облика, который свойствен большинству самостоятельно пробившихся женщин. К пятидесяти годам Джейн заработала язву желудка и годовое жалованье в сотню тысяч (рассуждения о том, считать ли его справедливым, недостойным или непомерно щедрым, могли бы стать предметом отдельного замысловатого трактата). Ценили ее за простые понятные качества – за то, что она женщина и при этом уживчива, сообразительна, надежна, знает правила игры и не норовит перетянуть одеяло на себя. Когда-то она была наперсницей Минны, и с годами Стару удалось подавить неприязнь, доходившую порой до стойкого физического отвращения.

Джейн Мелони и Уайли молча ждали, время от времени обмениваясь репликами с мисс Дулан. Рейнмунд, продюсер фильма, то и дело звонил из своего кабинета, где вместе с ним дожидался совещания режиссер по фамилии Брока. Через десять минут раздался звонок от Стара, мисс Дулан вызвала Рейнмунда и Брока. В тот же миг из кабинета вышел Стар, держа под руку актера – взбудораженного настолько, что на простое «как дела?», брошенное Уайли Уайтом, он тут же объявил:

– Ужасно, просто ужасно!

– Ничего подобного, – оборвал его Стар. – Ступай и играй роль, как я сказал.

– Спасибо, Монро!

Джейн Мелони, молча проводив актера взглядом, спросила:

– Кто-то пытался его переиграть? – подразумевая, что на съемках партнер вздумал оттеснить Родригеса в тень.

– Извините за задержку, – ответил Стар. – Входите.

Совещание началось в полдень, Стар обычно отводил участникам ровно час. Не меньше, поскольку прервать беседу мог лишь режиссер с его жестким графиком съемок, – и редко когда больше: каждую неделю компания обязана выпустить фильм, сложностью и стоимостью не уступающий «Мираклю» Рейнхардта.

Временами – хотя в последние лет пять не так часто, как раньше, – Стар мог работать над одним фильмом ночь напролет; однако такой приступ деятельности выводил его из строя на несколько дней. Перемена же темы придавала сил – и как те люди, что способны по желанию просыпаться в нужное время, он поставил внутренние часы ровно на час.

Помимо сценаристов, на совещание пришли Рейнмунд, один из самых ценимых продюсеров, и Джон Брока – режиссер картины.

Брока с виду походил на техника или механика – крупный, бесстрастный, спокойно-решительный и располагающий к себе. Образованностью он не отличался, Стар часто ловил его на тиражировании однотипных сцен – во всех его фильмах некая богатая девушка неизменно исполняла все тот же ритуал: сначала играла с вбежавшими в комнату большими собаками, а потом, войдя в конюшню, похлопывала по крупу жеребца. Причина вряд ли имела отношение к Фрейду – скорее всего режиссеру в унылой юности случилось разглядеть за чужим забором красивую девушку с собаками и лошадьми, и сцена навечно отпечаталась в его памяти как символ богатой жизни.

Молодой образованный красавец Рейнмунд когда-то обладал некоторой силой характера, но продиктованная профессией ежедневная необходимость изворачиваться – что в действиях, что в мыслях – превратила его в откровенного приспособленца. К тридцати годам у Рейнмунда не осталось ни единой черты из тех, которые американские евреи и неевреи привыкли считать достоинствами. Однако он выпускал картины в срок, а демонстрацией чуть ли не педерастического восхищения Старом умудрился притупить обычную для Стара проницательность: тот к нему благоволил и считал во всех отношениях хорошим парнем.

Уайли Уайта, разумеется, в любой стране мира опознали бы как интеллектуала второго разбора. Воспитанность в нем уживалась с болтливостью, простота – с остроумием, мечтательность – с пессимизмом. Зависть к Стару прорывалась лишь временами и сопровождалась всегдашним восхищением и даже привязанностью.

– По графику сценарий идет в производство через две недели, считая от субботы, – начал Стар. – Я бы сказал, что выглядит он прилично, изменения пошли на пользу.

Рейнмунд и оба сценариста обменялись победным взглядом.

– С одной оговоркой, – продолжил Стар. – Я не вижу смысла делать по нему фильм, поэтому решил отказаться от проекта.

На миг повисла внезапная тишина, затем понеслись невнятные возражения и потрясенные вопросы.

– Вы не виноваты, – заверил собравшихся Стар. – Я просто считал сюжет более интересным, чем он получился в сценарии. Вот и все. – Помолчав, Стар с сожалением взглянул на Рейнмунда. – Текст слишком плох. А ведь пьеса великолепна, мы отдали за нее пятьдесят тысяч.

– А что не так со сценарием, Монро? – напрямик спросил Брока.

– Вряд ли стоит вдаваться в подробности.

Рейнмунд и Уайли Уайт лихорадочно обдумывали, как это отразится на их карьере. В нынешнем году за Рейнмундом два фильма уже числились, а Уайли Уайту для возвращения в кино нужно было появиться в титрах хотя бы раз. Маленькие, глубоко посаженные – словно вдавленные в череп – глазки Джейн Мелони пристально наблюдали за Старом.

– Может, все-таки объясните? – вмешался Рейнмунд. – Оплеуха-то немалая, Монро.

– Я просто не стал бы приглашать в картину Маргарет Саллаван, – ответил Стар. – Или Колмана. Отговорил бы их сниматься.

– Монро! – взмолился Уайли Уайт. – Скажите – что не так? Сцены? Диалоги? Юмор? Композиция?

Стар взял со стола папку с текстом и разжал пальцы – словно сценарий самым буквальным образом был неподъемной ношей.

– Мне не нравятся персонажи. Меня к ним не тянет, я предпочел бы обходить их стороной.

Рейнмунд, все еще обеспокоенный, улыбнулся.

– Да уж, обвинение не из слабых. Мне казалось, что персонажи-то и неплохи.

– И я так думал, – подтвердил Брока. – Эмма, например, хороша.

– Правда? – бросил Стар. – А я даже не верю, что она живая. Дочитал до конца – только и хотелось спросить: «Ну и что?»

– Можно ведь что-то сделать, – предположил Рейнмунд. – Конечно, для нас тут мало приятного. Порядок сцен ровно тот, о каком мы договаривались…

– Зато история совершенно другая, – бросил Стар. – Я не устаю повторять: для меня главное – настрой фильма, его-то я определяю в первую очередь. Можно менять что угодно, но как только решение принято – каждая реплика и каждый жест должны работать на выбранную цель. У нынешнего сценария поменялся настрой. Пьеса была светлой и сияющей, радостной. В сценарии – одни сомнения и метания. Героиня порывает с героем из-за пустяков, и так же беспричинно их роман возобновляется. После первого эпизода уже не интересно, увидятся ли они вновь.

– Тут я виноват, – встрял Уайли. – Понимаете, Монро, сейчас не двадцать девятый год, стенографистки не склонны так слепо обожать своих боссов. Они уже знают, что такое быть уволенной, они видели боссов в панике. Мир изменился – вот в чем дело.

Стар, бросив на него нетерпеливый взгляд, коротко мотнул головой.

– Это не обсуждается. Исходная точка сюжета – именно слепое обожание, если уж использовать твой термин. И ни в какой панике герой не замечен. Заставь девушку в нем усомниться – и получишь совершенно другой сюжет, а то и вовсе никакого. Оба героя – экстраверты, заруби себе на носу, и должны ими оставаться с первого до последнего кадра. Когда мне понадобится психологическая драма с душевными метаниями, я куплю пьесу Юджина О’Нила.

Джейн Мелони, не спускавшая глаз со Стара, уже поняла, что все обойдется. Задумай он и впрямь отказаться от картины, он не стал бы ничего объяснять. Уж она-то знала здешние приемы – дольше ее на студии проработал лишь Брока, с которым у нее была трехдневная интрижка двадцать лет назад.

Стар повернулся к Рейнмунду.

– Суть фильма, Рейни, ясна даже из актерского состава, тебе следовало это понять. Я взялся было вымарывать реплики, непригодные для Корлисс или Маккелуэя, но скоро бросил. Запомни на будущее: если я заказываю лимузин – мне нужен лимузин, а не гоночная малолитражка, пусть и самая быстрая в мире. Итак, – он оглядел собравшихся, – есть ли смысл продолжать? Теперь, когда вы знаете, что даже идея картины меня не устраивает? У нас всего две недели, по истечении которых я либо утверждаю Корлисс и Маккелуэя на роли, либо перевожу их на другой фильм. Стоит ли пытаться?

– Конечно, – откликнулся Рейнмунд. – Думаю, стоит. Я сам виноват, надо было предупредить Уайли. Мне казалось, у него есть неплохие мысли.

– Монро прав, – без обиняков заявил Брока. – Мне сценарий никогда не нравился, я только не мог понять, в чем именно дело.

Уайли и Джейн презрительно на него покосились и обменялись взглядом.

– Сценаристы, найдется у вас нужный пыл? – доброжелательно спросил Стар. – Или пригласить кого-нибудь новенького?

– Отчего б не попытаться еще раз, – заявил Уайли. – Я готов.

– А ты, Джейн?

Джейн Мелони лишь коротко кивнула.

– Что думаешь о девушке? – спросил Стар.

– Конечно же, я пристрастна – она мне нравится.

– Лучше смени взгляд, – предостерег ее Стар. – Десять миллионов американцев заклеймят ее презрением. Фильм идет час и двадцать пять минут: если треть этого срока героиня изменяет герою – зритель сочтет, что она на треть шлюха.

– Неужели это так много? – лукаво осведомилась Джейн, и все рассмеялись.

– Для меня – много, – задумчиво произнес Стар, – даже если не брать в расчет цензурный кодекс. Хотите делать героиню патентованной шлюхой – пусть, но это будет другой фильм. А в нашем фильме девушка – будущая жена и мать. И все же… все же… – Он наставил карандаш на Уайли Уайта. – Страсти здесь ровно столько же, сколько в Оскаре на моем столе.

– Какого черта! – возмутился Уайли. – Она вся так и горит! С чего бы ей тогда идти к…

– Она легкомысленна, только и всего. В пьесе есть сцена более выигрышная, чем все твои нагромождения, а ты умудрился ее выкинуть. Когда героиня пытается сократить ожидание и переводит стрелки часов.

– В сценарий не влезало, – извиняющимся тоном произнес Уайли.

– Ну что ж. Соображений у меня с полсотни, я зову мисс Дулан. – Стар нажал кнопку. – И если чего-то не понимаете, спрашивайте.

Мисс Дулан незаметно скользнула в кабинет, и Стар принялся говорить, стремительно расхаживая из угла в угол. Начал он с того, какой ему виделась героиня: идеальная девушка с простительными изъянами, как в пьесе, – причем идеальная не ради потакания вкусам публики, а ради удовлетворения его, Стара, желания видеть в этом фильме именно такую героиню. Всем понятно? Роль не характерная, девушка будет воплощением жизненной силы, здоровья, решительности и любви. Главное в пьесе – ситуация, в которой она оказалась: в ее руки попал секрет, влияющий на жизни многих людей. У нее есть выбор между верным решением и неверным, и поначалу непонятно, где какое, но под конец все выясняется, она идет и делает что надо. Вот и весь сюжет – незатейливый, чистый и светлый. Никаких метаний и сомнений.

– Она никогда не слыхала слов «массовые волнения рабочих», – сказал Стар. – Она могла бы жить и в двадцать девятом. Понятно, что за героиня мне нужна?

– Вполне, Монро.

– Теперь о ее поступках, – продолжил Стар. – В любой миг, когда мы видим ее на экране, она хочет переспать с Кеном Уиллардом. Это ясно, Уайли?

– Еще как!

– Что бы она ни делала – она думает о постели Кена Уилларда. Идет по улице – значит, идет переспать с Кеном Уиллардом. Завтракает – набирается сил, чтобы переспать с Кеном Уиллардом. При этом зритель должен быть уверен, что ей и в голову не придет желать другой связи с Кеном Уиллардом, кроме законного брака. Мне неловко напоминать вам такие простые истины, но они как-то умудрились выветриться из сюжета.

Стар открыл сценарий и принялся комментировать страницу за страницей. Записи мисс Дулан будут распечатаны в пяти экземплярах, однако Джейн Мелони делала и свои пометки. Брока сидел, заслонив рукой полуприкрытые глаза – он еще помнил времена, «когда режиссер что-то значил», когда сценаристы были или сочинителями реприз, или вдохновенными и конфузливыми юнцами-репортерами, любителями виски, – вот тогда режиссер был фигурой. Никаких продюсеров, никакого Стара…

Услышав свое имя, он встрепенулся.

– Джон, хорошо бы вставить сцену с мальчишкой, который лезет по островерхой крыше: держать его в кадре, только без ощущения угрозы или напряженности. И без всяких метафор – просто ясное утро и мальчишка на крыше. Должно получиться симпатично.

Брока стряхнул задумчивость.

– Понятно: легкий налет опасности.

– Не совсем. С крыши он не сорвется, кадр надо плавно перевести в следующую сцену.

– Окно, – предложила Джейн Мелони. – Пусть он залезет через окно в спальню сестры.

– Хороший ход, – одобрил Стар. – Как раз для эпизода с дневником.

Брока окончательно проснулся.

– Снимать надо снизу, пусть он идет вперед, от камеры. Общий план – камера со спины, неподвижная. Потом вставить крупный план и вернуться к общему, мальчик уходит дальше. Не выхватывать его отдельно, пусть будет на фоне крыши и неба. – Брока уже увлекся идеей: в кои веки ему сулили режиссерский кадр, сущую редкость в теперешних фильмах. Можно снимать с крана – так выйдет дешевле, чем строить бутафорскую крышу на земле и приставлять небо комбинированной съемкой. Вот уж чего у Стара не отнять: пределом он признавал только небо – природное небо в буквальном смысле; Брока достаточно навидался евреев, чтобы верить в легенды об их прижимистости.

– В третьей сцене пусть ударит священника, – распорядился Стар.

– Зачем? – изумился Уайли. – Чтобы католики вцепились нам в глотку?

– Я советовался с цензорами. Джо Брин сказал, что священников били – и ничего.

Стар продолжал говорить; спокойный голос смолк лишь после того, как мисс Дулан взглянула на часы.

– Ну что, не слишком много работы? К понедельнику управитесь? – обратился Стар к Уайли.

Сценарист посмотрел на Джейн – она только метнула ответный взгляд, даже не кивнув. Выходные шли насмарку, но Уайли был уже не тот, что час назад. Когда тебе платят полторы тысячи в неделю, не очень-то станешь увиливать от экстренной работы – особенно если твой фильм под угрозой. Прежде, на вольных хлебах, Уайли Уайта часто подводила небрежность, однако здесь, на студии, обо всех заботился Стар, и эффект его присутствия ощущался далеко за пределами кабинета. Уайли преисполнился творческого пыла; изображенная Старом смесь здравого смысла, тщательно отмеренной сентиментальности, зрелищной новизны и полунаивных представлений об общественном благе вдохновляла его на дальнейшие подвиги и звала немедля вдвинуть свой камень в общее строение – даже если усилиям суждено сгинуть втуне и результат окажется уныл и банален, как древняя пирамида.

Джейн Мелони видела в окно, как персонал ручейком потянулся к студийному кафе. Сама-то она пообедает в кабинете; пока принесут еду, можно закончить один-другой ряд вязания. А в четверть второго заглянет продавец французских духов – их сейчас возят контрабандой из Мексики, как спиртное при «сухом законе», никто не видит в этом греха.

Брока не сводил глаз с Рейнмунда, подлизывающегося к начальству, и отчетливо понимал, что продюсер идет в гору. Сейчас он получает свои семьсот пятьдесят в неделю за частичную власть над режиссерами, сценаристами и кинозвездами, чьи гонорары ему и не снились, и носит дешевые английские туфли, купленные рядом с «Беверли Уилшир» (Брока искренне надеялся, что туфли ему немилосердно жмут), – однако уже скоро станет заказывать обувь у Пила и вышвырнет наконец свою зеленую тирольскую шляпу с пером. Брока, опережающий его на годы, заработал на войне приличный послужной список, однако так и не сумел до конца оправиться от пощечины Айка Франклина.

Пелена табачного дыма и огромный стол отгораживали Стара от остальных – он еще дослушивал уважительно и Рейнмунда, и мисс Дулан, однако отдалялся все больше. Совещание подходило к концу.

* * *

– Из Нью-Йорка звонит мистер Маркус, – объявила мисс Дулан.

– Как так? – требовательно переспросил Стар. – Я видел его здесь вчера вечером.

– Ну, он на проводе – звонят из Нью-Йорка, в трубке голос мисс Джейкобс. Значит, это его контора.

Стар засмеялся.

– Мы встречаемся сегодня за обедом. Самолеты с такой скоростью еще не летают.

Мисс Дулан вернулась к телефону. Стар решил подождать, чем кончится.

– Все разъяснилось, – доложила мисс Дулан через минуту. – Это недоразумение. Мистер Маркус сегодня звонил на восточное побережье – рассказать о землетрясении и потопе на студии – и, видимо, переадресовал их к вам. Новенькая секретарша, должно быть, просто перепутала.

– Это точно, – хмуро заметил Стар.

Принц Агге не понял происходящего, но, изначально настроенный на сильные ощущения, воспринял эпизод как блистательную иллюстрацию к американскому образу жизни: мистер Маркус, сидя в кабинете напротив, звонком велит нью-йоркскому бюро осведомиться у Стара о ночном потопе. Вообразив эту замысловатую связь, принц так и не осознал, что она существовала лишь в уме мистера Маркуса – когда-то остром и изощренном, но в последнее время дающем сбои.

– Подозреваю, что секретарша была совсем уж новенькая, – повторил Стар, разворачиваясь в сторону кафе. – Это все?

– Звонил мистер Робинсон, – сказала мисс Дулан. – Одна из женщин назвала ему имя, но он забыл. Говорит, что-то простое, вроде Смит, Браун или Джонс.

– Неоценимая помощь.

– Она вроде бы переехала в Лос-Анджелес совсем недавно.

– На ней был серебристый пояс, – вспомнил Стар. – С прорезанными звездами.

– Еще я пытаюсь выяснить про Пита Завраса. Звонила его жене.

– И что?

– У них там все ужасно – пришлось продать дом, она тяжело болела…

– А с глазами у него безнадежно?

– Про глаза она ничего не знала. Даже не подозревала, что он начал слепнуть.

– Интересно.

Стар поразмыслил над этим по дороге к кафе, но дело представлялось таким же смутным, как утренний разговор с Родригесом. В вопросах чужого здоровья он разбирался слабо – ведь его не заботило даже свое собственное. В проулке рядом с кафе он посторонился, пропуская открытый электрокар, забитый девушками в костюмах эпохи регентства – со съемочной площадки привезли массовку. Яркие платья трепетали на ветру, юные загримированные личики оборачивались на него с любопытством, и он улыбнулся в ответ.

Одиннадцать боссов и их гость, принц Агге, собрались за обеденным столом в приватном зале студийного кафе. Денежные воротилы и владыки студии, в отсутствие гостей они всегда обедали в тишине, лишь изредка нарушаемой вопросами о женах и детях или замечаниями о текущем деле. Восемь из десяти были евреями, пятеро из десяти (среди них грек и англичанин) родились вне Америки. Всех их связывало давнее знакомство, сложилась своя иерархия – от старика Маркуса до старика Лиенбаума, который некогда купил самую выигрышную долю акций во всей отрасли и которому запрещали тратить на кинопроизводство больше миллиона в год.

Старик Маркус до сих пор славился опасной изворотливостью в делах: безотказное чутье предупреждало его о засадах и вражеских происках, и чем плотнее его норовили окружить, тем грознее он становился. Его бледное лицо обрело такую неподвижность, что даже те, кто раньше замечал рефлекторное подергивание внутреннего уголка глаза, теперь – по милости природы, прикрывшей веко порослью седых волосков – оказывались бессильны проникнуть за неуязвимую броню.

Он оставался старейшим из одиннадцати, Стар был младше всех – и уже не так разительно отличался от них возрастом, как в свои двадцать два, когда впервые сел за этот стол. Тогда – в большей мере, чем сейчас – он был финансистом среди финансистов, мог подсчитать в уме расходы с быстротой и точностью, повергавшей коллег в изумление. Несмотря на легенды о евреях-дельцах, ни один из десятки не обладал талантом или хотя бы выраженными способностями в этой сфере, достигнув успеха за счет разнообразных и временами противоречивых качеств. Однако в любой группе традиция удерживает на плаву и самых несведущих, и удовлетворенно полагаясь на оценки и вычисления Стара – юного гения, как его называли, – они гордились его достижениями как своими, словно болельщики на футбольной игре.

Той способностью Стар пользовался и теперь, хотя, как мы вскоре увидим, она сделалась далеко не главной.

Принц Агге сидел между Старом и главным юристом компании Мортом Флайшекером, напротив него расположился Джо Пополос, владелец кинотеатров. К евреям принц испытывал смутное предубеждение, которое пытался в себе изжить. Нравом он обладал неугомонным и, состоя в иностранном легионе, считал, что евреи слишком уж трясутся за свою шкуру. Однако готов был поверить, что американская жизнь делает их другими, и Стара он уж точно признавал за достойного человека. Остальных же дельцов он числил по большей части крепколобыми занудами – в конечном суждении полагаясь, как всегда, на текущую в его жилах царственную кровь Бернадотов.

Мой отец (вслед за принцем Агге, рассказавшим мне о той встрече, я буду называть его мистером Брейди) беспокоился об очередной картине, и после раннего ухода Лиенбаума сел напротив Стара.

– Как там фильм про латиноамериканцев, Монро?

Принц Агге заметил мимолетную вспышку внимания – десять пар глаз дрогнули ресницами, словно прошелестев крыльями, и вновь замерли в тишине.

– Продвигается, – ответил Стар.

– С тем же бюджетом?

Стар кивнул.

– Расходы несоразмерны, – заметил Брейди. – Время трудное, чудес не будет. Это не «Ангелы ада» и не «Бен Гур», когда тратишь бессчетно, но и получаешь с лихвой.

Вероятно, о нападении условились заранее, поскольку грек Пополос тут же вмешался и понес нечто неразборчивое:

– Неуспешно, Монро, нам хотим успешно жить это времена, которая меняется. Действие раньше на прогрессе выгоды теперь не акцептуальное.

– А вы что скажете, мистер Маркус? – спросил Стар.

Все взгляды устремились к дальнему концу стола, однако мистер Маркус, словно заранее предупрежденный, уже сделал знак личному официанту, который теперь помогал ему встать, держа под обе руки, как корзину. Маркус оглядел коллег таким беспомощным взором, будто и не выходил вечерами на танцы со своей юной канадской пассией.

– Монро – гений в нашем деле, – заявил он. – Доверяю и всецело на него полагаюсь. Наводнения я даже не видел.

– Двух миллионов сейчас в прокате не собрать, – сказал Брейди, когда за Маркусом в полной тишине закрылась дверь.

– Не забрать, – подтвердил Пополос. – Даже если когда возьми их по голове и толкай, не забрать.

– Вероятно, вы правы, – согласился Стар и замолчал на миг, словно проверяя, все ли его слышат. – Думаю, премьерные показы дадут миллион с четвертью. Вместе с остальным наберется миллиона полтора. И четверть миллиона от проката за рубежом.

Вновь воцарилась тишина – на этот раз удивленно-озадаченная. Стар через плечо велел официанту соединить его с конторой.

– А как же бюджет? – спросил Флайшекер. – Насколько я знаю, бюджет картины миллион семьсот пятьдесят тысяч. И вы ожидаете от проката ровно столько же, без всякой прибыли?

– Я столько и не ожидаю, – ответил Стар. – Хорошо, если наберем миллиона полтора.

Зал притих – принц Агге даже услышал, как обвалился пепел с замершей в воздухе сигары. Флайшекер, на лице которого застыло изумление, раскрыл было рот, но в этот миг Стару через плечо подали телефон.

– Ваша приемная, мистер Стар.

– Да-да. Алло, мисс Дулан, я понял про историю с Заврасом. Это все слухи, даю голову на отсечение… А, вы уже… Хорошо. Да, хорошо. Теперь сделайте вот что: отправьте его сегодня же к моему окулисту, доктору Джону Кеннеди. Пусть Заврас возьмет заключение и сделает копию, вы меня поняли?

Стар положил трубку и оживленно обернулся к присутствующим.

– Слыхали, будто Пит Заврас теряет зрение?

Кто-то кивнул; остальные, не в силах перевести дух, пытались понять, не обмолвился ли Стар минуту назад, оглашая суммы.

– Оказалось, полная чушь. Заврас говорит, что сроду не был у окулиста и не знает, почему студии от него отвернулись, – объявил Стар. – То ли враг, то ли болтун постарался – и оператор год ходит без работы.

По залу прошелестел официально-сочувственный шепот. Стар подписал чек и собрался было встать из-за стола.

– Прошу прощения, Монро, – с нажимом сказал Флайшекер. Брейди и Пополос молча ждали. – Я здесь не так давно и, вероятно, не способен в полной мере постичь смысл высказываемого и подразумеваемого. – Он говорил быстро, однако даже вены на его лбу вздулись от гордости за безукоризненные фразы, отточенные за время учебы в нью-йоркском университете. – Верно ли я понимаю, что бюджетные затраты, по вашим оценкам, превосходят сумму ожидаемых сборов на четверть миллиона?

– Это фильм принципиально другого уровня, – невинно заметил Стар.

До остальных начало доходить, однако они все еще подозревали подвох. Стар наверняка надеялся на выгоду. Ведь никто в здравом уме…

– Мы осторожничали два года, – продолжал Стар. – Самое время затеять картину, которая не окупится. Спишите это как расходы на поддержание репутации: фильм принесет нам новых зрителей.

Часть собравшихся еще полагали, что он считает картину выигрышной авантюрой, однако Стар развеял последние сомнения.

– Да, мы останемся в убытке, – сказал он, вставая. Подбородок слегка выдвинулся вперед, глаза сияли улыбкой. – Окупить фильм – значило бы совершить чудо большее, чем «Ангелы ада». Однако, как говорит Пат Брейди на званых ужинах в киноакадемии, у нас есть определенные обязательства перед публикой. Невыгодная картина внесет полезное разнообразие в график съемок.

Он кивнул принцу Агге; тот, наскоро откланиваясь, последним взглядом еще надеялся уловить впечатление, произведенное Старом. Тщетно. Глаза присутствующих – не то чтобы опущенные, скорее уставленные в неопределенную точку над столом – смаргивали чаще обычного, однако в комнате не раздавалось даже шепота.

Из обеденного зала на улицу Стар с принцем Агге выходили через студийное кафе, и принц жадно впился глазами в пестрое сборище цыганок, горожан, солдат времен первой империи с баками и в расшитых галунами мундирах. Издали они и вправду казались настоящими, столетней давности героями, и Агге попытался представить себе, как массовка изобразит его с современниками в каком-нибудь костюмном фильме из будущего.

Однако при виде Авраама Линкольна его настрой сменился. Юность Агге пришлась на самое начало скандинавского социализма, когда все зачитывались биографией Линкольна, написанной Николеем; принца упорно воспитывали в духе почитания Линкольна как великой личности, достойной обожания, отчего Агге его просто возненавидел. А теперь живой Линкольн сидел перед ним за столиком, закинув ногу на ногу и закутавшись в шаль, чтобы не продуло, – и с привычно добрым лицом поглощал обед за сорок центов. Принц Агге, впервые в жизни попавший наконец в Америку, воззрился на него, как турист на мумию Ленина в Кремле. Вот она, легенда… Стар, опередив его, теперь остановился – а принц все не мог оторвать глаз от зрелища.

Вот кто мы на самом деле, – пронеслось у него в мыслях.

Когда Линкольн подцепил треугольный кусок пирога и затолкал в рот, принц Агге поспешил присоединиться к Стару.

– Надеюсь, вам здесь интересно, – сказал тот, словно извиняясь за то, что оставил гостя одного. – Через полчаса у нас просмотр рабочего материала, а потом можете знакомиться с павильонами, пока не надоест.

– Мне хотелось бы остаться с вами.

– Тогда я прежде посмотрю, какие дела меня ждут.

Ждал японский консул по поводу выпуска шпионского фильма, способного оскорбить национальные чувства японцев. Ждали звонки и телеграммы. Ждало известие от Робби.

– Он вспомнил фамилию женщины: точно Смит, он уверен, – доложила мисс Дулан. – Робби предлагал ей тогда зайти на студию и переобуться в сухое, она отказалась – значит, в суд не подаст.

– Ну и задачка – звонить всем Смитам. Не такое уж облегчение. – Стар на минуту задумался. – Попросите у телефонной компании список Смитов, ставших абонентами в последний месяц. И всех обзвоните.

– Хорошо.

Глава 4

– Здравствуйте, Монро, – кивнул режиссер. – Рад вас видеть.

Стар прошел мимо, направляясь к построенной для завтрашних съемок декорации – роскошной комнате в конце павильона. Режиссер Ред Райдингвуд поспешил за ним, однако как он ни пытался идти быстрее, Стар оставался на шаг-другой впереди, и Райдингвуд расценил это как признак недовольства. Он и сам часто прибегал к таким маневрам: когда-то он руководил собственной студией и каких только приемов не использовал, так что пусть Монро хоть из кожи лезет – все равно ничем не удивит. Работа режиссера – ставить сцены, и никакому дельцу, пусть и самому успешному, его тут не переплюнуть. Голдвина, который однажды вмешался, Райдингвуд в тот раз вынудил поактерствовать на виду у полусотни зрителей – и получил ожидаемое: на режиссерскую власть больше никто не посягал.

На пороге роскошной комнаты Стар остановился.

– Декорация негодная, – заявил Райдингвуд. – Никакой выдумки. Делайте что хотите с освещением…

– Зачем вы меня вызвали? – Стар повернулся к режиссеру. – Нельзя было согласовать с художниками?

– Я не просил вас приходить, Монро.

– Вы хотели работать сами по себе.

– Прошу прощения, Монро, – терпеливо повторил Райдингвуд, – я не просил вас приходить.

Стар развернулся и шагнул дальше, к кинокамере. Глаза и раскрытые рты посетителей на миг отвлеклись от героини фильма, обратились к Стару и, не сочтя его достойным внимания, вернулись к актрисе. Посетителям – членам католического братства «Рыцари Колумба» – был не в новинку хлеб, пресуществленный в плоть, но мечту во плоти они видели впервые.

Стар остановился за стулом актрисы. Низко декольтированное платье открывало яркую экзему на груди и спине; перед каждым дублем обезображенную кожу покрывали кремом и удаляли его сразу после съемки. Волосы актрисы цветом и липкостью напоминали полузасохшую кровь, зато в глазах мерцал звездный свет.

Стар не успел заговорить, сзади донесся услужливый голос:

– Ослепительна, просто ослепительна!

Голос принадлежал ассистенту режиссера, рассчитывавшему тонко польстить сразу всем: актрисе, которой не придется поворачивать голову (а значит, напрягать больную кожу), чтобы услышать комплимент; Стару, сумевшему добиться с ней контракта, и даже косвенно Райдингвуду.

– Как дела? Все хорошо? – улыбнулся Стар актрисе.

– О, все замечательно, только вот эти …ые журналисты!

Стар слегка подмигнул.

– Мы их близко не подпустим.

Имя актрисы успело стать равнозначным слову «стерва». Ей, видимо, нравилось подражать героиням из комиксов про Тарзана – повелительницам туземных племен, только туземцами она считала весь мир. На студии к ней относились как к неизбежному злу, которое стоит потерпеть ради одного-единственного фильма.

Райдингвуд вслед за Старом подошел к выходу из павильона.

– Все будет как надо, – заявил он. – Лучшего от нее не добьешься.

Актриса их уже не слышала; Стар, резко остановившись, сверкнул глазами на Реда.

– Вы снимаете несусветную дрянь. Я смотрю материал ежедневно, она похожа на красотку из продуктовой рекламы.

– Я стараюсь выжимать что могу…

– Пойдемте со мной, – бросил Стар.

– С вами? Объявить тут перерыв?

– Оставьте все как есть. – Стар толкнул уплотненную для шумоизоляции входную дверь.

Машина с водителем уже стояла наготове: минуты у Стара обычно были наперечет.

– Садитесь, – кивнул он.

До Реда наконец дошло, что с ним не шутят. Он даже внезапно понял, в чем дело. Актриса взяла его в оборот с первого же дня, от ее хлесткого языка не было спасения – и режиссер, оберегая свой душевный покой, позволил ей отыгрывать роль как попало, лишь бы не связываться.

Стар только подтвердил его мысли.

– Вам с ней не совладать. Я объяснял: мне нужна героиня мерзко-подлая. А у вас она нудно-ленивая. Боюсь, придется отказаться.

– От картины?

– Нет. Я передаю фильм Харлею.

– Хорошо, Монро.

– Не обессудьте, Ред. Когда-нибудь еще попробуем.

Машина подкатила к конторе Стара.

– Доснять начатый дубль? – спросил Ред.

– Им есть кому заняться, – бросил Стар. – Харлей уже на площадке.

– Какого черта…

– Он вошел, когда мы выходили. Сценарий я ему отдал вчера вечером.

– Послушайте, Монро…

– Ред, я сегодня занят, – отрезал Стар. – Вкус к фильму у вас пропал три дня назад.

Вот уж пилюля так пилюля, пронеслось в голове Райдингвуда. Теперь его положение пошатнется – незначительно, но третью женитьбу придется отложить. И ведь даже скандал не затеешь: несогласие со Старом обычно не афишируют. Стар – один из столпов киношного мира, и правда на его стороне. Всегда или почти всегда.

– А пиджак? – вдруг спохватился Ред. – У меня пиджак остался в павильоне. На стуле.

– Знаю. Вот, возьмите.

Стар так старался быть терпимым к просчету Райдингвуда, что успел забыть о пиджаке, который держал в руках.

«Проекционный зал мистера Стара» походил на миниатюрный кинотеатр с четырьмя рядами мягких кресел. Вдоль переднего ряда тянулись столы с затененными лампами, кнопками и телефонами; у стены стояло пианино, забытое там с первых дней звукового кино. Хотя в зале сделали ремонт и сменили обивку всего год назад, помещение уже успело обветшать от постоянного использования.

Стар приходил сюда в полтретьего и затем в полседьмого – просматривать кадры, отснятые за день. Обстановка часто бывала напряженной: здесь Стар оценивал свершившийся факт – сухой остаток того, что достигалось месяцами закупок, планирования, сочинения и переписывания, актерских проб, строительных и осветительных ухищрений, утомительных репетиций и съемок; здесь материализовывался результат гениальных предчувствий и отчаянных замыслов, творческого бессилия, заговоров и рабочего пота. Сюда стекались донесения с линии огня – и сложный рабочий процесс замирал в ожидании.

Кроме Стара, на просмотрах бывали продюсеры обсуждаемых картин, координаторы съемок и главы всех технических отделов. Режиссеры не приходили: официально их работа считалась законченной, а деликатничать с оценками в проекционном зале, где с серебристых бобин потоком разматывались живые деньги, никто не собирался – и режиссеры по негласной традиции старались держаться подальше.

Стара уже ждали; при его появлении шепот стих, и как только он сел в кресло, подтянув к подбородку острое колено, свет погас. В заднем ряду чиркнула спичка – и все замерло.

На экране отряд франкоканадцев выгребал на узких каноэ против бурного течения. Сцену снимали в студийном бассейне; в конце каждого дубля, после режиссерской команды «Стоп!», вмиг расслабившиеся актеры со смехом утирали лбы, поток воды останавливался – и иллюзия исчезала. Стар по большей части молчал – лишь отметил, что к технической стороне претензий нет, и назвал номер выбранного дубля.

В следующей сцене, все на той же реке, девушка-канадка (Клодетт Колбер) разговаривала со следопытом (Рональдом Колманом), глядя на него сверху вниз из каноэ. После первых кадров Стар вдруг спросил:

– Бассейн уже размонтировали?

– Да, сэр.

– Монро, он нужен для…

– Смонтировать заново, – отрезал Стар. – Немедленно. Второй эпизод надо переснять.

Мгновенно включился свет; руководитель съемок, соскочив с кресла, вытянулся перед Старом.

– Сцена сыграна прекрасно – и все насмарку! – с холодным гневом произнес Стар. – Кадр не отцентрирован. Камеру поставили высоко: идет диалог, а видна одна макушка Клодетт. Этого мы и добиваемся? Ради этого зритель и приходит в кино – посмотреть на макушку красивой актрисы? Скажите Тиму, с тем же успехом можно было снять дублершу.

Свет вновь погас. Руководитель съемок примостился рядом с креслом Стара, чтобы не мешать. Ленту пустили заново.

– Теперь видите? – спросил Стар. – И еще волосок попал в кадр, вот там справа. Выясните, он в проекторе или на пленке.

В самом конце сцены Клодетт Колбер медленно подняла голову, явив миру огромные влажные глаза.

– Вот что зритель должен видеть с самого начала, – указал Стар. – И ведь сыграно великолепно. Сверьте расписание и доснимите сцену сегодня вечером или завтра.

Уж Пит Заврас не допустил бы такого промаха. Поди найди в Голливуде хоть полдюжины операторов, на которых можно положиться…

Дали свет, координатор с продюсером фильма вышли из зала.

– Монро, есть фрагмент сцены, поступил вчера поздно ночью.

Зал погрузился в темноту, на экране возникла голова Шивы среди толпы богопоклонников – гигантская и невозмутимая, словно ей и не кружиться в потоке наводнения всего через пару часов.

– Когда будете переснимать, – вдруг сказал Стар, – посадите на идола пару ребятишек. Выясните, не обвинят ли нас в неблагопристойности, хотя, думаю, никто не возразит. Детям все можно.

– Хорошо, Монро.

Серебристый пояс с прорезанными звездами… Смит, Джонс или Браун… В рубрику «Объявления»: женщине в серебристом поясе, присутствовавшей…

Со следующим фильмом – гангстерской историей – место действия перенеслось в Нью-Йорк, Стар сделался нетерпелив.

– Сцена откровенно испорчена, – раздался в темноте его голос. – Написана дурно, актеры подобраны отвратительно, смысла никакого. Типажи не те, вместо решительности – сплошной сироп. В чем дело, Ли?

– Сцену писали сегодня утром прямо на площадке, – ответил Ли Кэппер. – Бертон хотел все доснять в шестом павильоне.

– Никуда не годится. Как и следующая сцена. На такую халтуру даже пленку жаль тратить. Героиня не верит тому, что говорит, Кэри тоже. «Я тебя люблю» крупным планом – да вас освистают в первый же сеанс! И на девице слишком много наверчено.

В темноте прозвучал сигнал, проектор замолк, включился свет. Стар сидел с каменным лицом.

– Кто писал сцену? – спросил он чуть погодя.

– Уайли Уайт.

– Трезвый?

– Конечно.

Стар помолчал.

– Сегодня же засадите за эту сцену четверых. Посмотрите, кто свободен. Сидни Ховард не появился?

– Приехал сегодня утром.

– Поговорите с ним. Объясните, чего я хочу. Героиня в смертельном ужасе, она тянет время – только и всего. У людей не бывает по три эмоции сразу. И еще, Кэппер…

Художник-постановщик подался вперед из второго ряда.

– Да.

– С декорацией что-то не то.

В зале переглянулись.

– Что именно, Монро?

– Это я у тебя спрашиваю. Слишком громоздко, глаз мечется. И выглядит все дешевкой.

– Денег-то как раз не жалели…

– Я знаю. Дело в какой-то мелочи. Вернись туда сегодня и посмотри. Может, мебели слишком много или она неподходящая. А может, окна не хватает. Или надо усилить перспективу.

– Проверю. – Кэппер взглянул на часы и стал пробираться к выходу. – Займусь прямо сейчас. За ночь что-нибудь придумаю, утром сделаем.

– Хорошо. Ли, обойдешься пока другими декорациями?

– Думаю, да.

– Ответственность на мне. Эпизод с дракой готов?

– На подходе.

Стар кивнул. Кэппер поспешил прочь, в зале вновь погас свет. На экране четверо персонажей мутузили друг друга в винном погребе. Стар засмеялся:

– Взгляните на Трейси – как налетел на того парня! Уж точно драться ему не в новинку!

Актеры сходились вновь и вновь, драка повторялась. В конце они неизменно взглядывали друг на друга с улыбкой, порой дружески похлопывали противника по плечу. Опасность грозила лишь одному – постановщику боев, профессиональному боксеру: ему ничего не стоило уложить разом всех троих, однако актеры, им же и обученные, под горячую руку могут сбиться с отработанного порядка и начать крушить все подряд. Самый молодой из троих боялся, что ему попортят лицо, и режиссер прикрывал его увертки продуманными ракурсами.

А позже двое все встречались и встречались в дверях, узнавали друг друга и расходились. Встречались, замирали, расходились.

Потом девочка читала под деревом, на котором устроился мальчик с книгой; девочка изнывала от скуки и хотела поговорить, мальчик не обращал внимания и ронял ей на голову яблочный огрызок.

– Длинновато – да, Монро? – раздался голос из темноты.

– Нисколько, – ответил Стар. – Чудный эпизод, хорошо смотрится.

– Мне казалось, что затянуто.

– Порой и десяти футов много, а когда-то и две сотни – слишком коротко. Пришлите ко мне монтажера: я с ним поговорю, пока он не взялся за эту сцену. Зрители ее запомнят.

Пророчество изречено. Споры и вопросы бесполезны. Стар должен быть всегда прав – не «часто», а «всегда», – иначе вся постройка расползется, как сливочное масло в тепле.

Прошел еще час. Обрывки грез повисали в дальнем конце зала, их рассматривали, оценивали и отправляли дальше – либо служить мечтой для толп зрителей, либо сгинуть в небытии. В конце, как обычно, настал черед проб: характерный актер и девушка. После рабочего материала, идущего с жестким ритмом, пробы казались гладкими и отточенными; зрители в зале расслабились, Стар спустил ногу на пол. Мнения приветствовались. Кто-то из техотдела заметил, что не прочь сойтись с девушкой поближе, другие не выказали интереса.

– Она уже мелькала в пробах два года назад. Должно быть, крутится рядом с киношниками, да без толку. А старик недурен. Может, сыграет старого русского князя в «Степях»?

– Он по рождению и есть старый русский князь, – заметил шеф по отбору актеров. – Только он из красных, поэтому титула стыдится. Говорит, что князя играть точно не станет.

– На другое он не способен, – ответил Стар.

Включили свет. Стар, закатав жевательную резинку в обертку, сунул ее в пепельницу и вопросительно взглянул на секретаршу.

– Комбинированные съемки во втором павильоне, – напомнила она.

Комбинированные съемки – когда объект снимают на фоне движущегося изображения, проецируемого на задник хитроумным устройством, – задержали Стара не надолго. После этого он заглянул в кабинет Маркуса, где обсуждали идею снять «Манон» со счастливым финалом, и Стар лишь повторил ранее сказанное – что «Манон» и без счастливого финала благополучно делает сборы уже полтора века. Он упорно стоял на своем (в это время суток он бывал особенно убедителен), и противники перевели разговор на другое: не отрядить ли дюжину знаменитостей на благотворительный концерт для тех жителей Лонг-Бич, кто после землетрясения остался без крова. Следуя порыву, пятеро из них тут же собрали пожертвований на двадцать пять тысяч – однако щедрый жест, лишенный того сострадания, какое испытывает бедняк к бедняку, мало походил на милосердную помощь.

Позже, в кабинете, Стара ждало сообщение от окулиста, к которому он отправил Пита Завраса: зрение у оператора оказалось 19/20 – почти идеальное; письменное заключение оформлено, Пит пошел делать копию. Стар торжествующе прошелся по кабинету, сопровождаемый восхищенным взглядом мисс Дулан. Заглянул принц Агге – поблагодарить за прогулку по съемочным площадкам; во время беседы позвонил продюсер очередного фильма и в завуалированной форме сообщил, что сценаристы, супруги Тарлтон, «обо всем прознали» и собираются уходить.

– Хорошие сценаристы, – объяснил Стар принцу Агге. – Здесь такие редкость.

– Как, вы ведь можете нанять любого! – удивился тот.

– Мы и нанимаем, однако стоит им сюда попасть – они резко портятся, так что работаем с кем можно.

– Например?

– С теми, кто примет нашу систему и не сопьется. Здесь кого только нет – отчаявшиеся поэты, драматурги-однодневки, студентки колледжей. Мы даем им сюжет на двоих, а если дело замедляется – ставим еще двоих, отдельно. У меня бывало по три независимых пары сценаристов на одном сюжете.

– И им это нравится?

– Если узнают – нет. Никто из них не гений, другими путями толку не добиться. Эти Тарлтоны – муж и жена с восточного побережья, неплохие драматурги-соавторы. Обнаружили, что работают над сценарием не одни, и пришли в ужас – наверняка скажут, что система нарушает их чувство единства.

– А чем создается единство?

Стар помолчал, не меняя серьезного выражения лица, лишь чуть блеснули глаза.

– Единство – это я, – ответил он. – Приезжайте еще.

Он встретился с Тарлтонами. Говоря о том, что доволен их работой, Стар обращался к миссис Тарлтон, словно за машинописными буквами сумел различить ее почерк. Доброжелательным тоном он сообщил, что снимает их с фильма и переводит на другой – где больше свободы и меньше спешки. Как он частично и предвидел, сценаристы запросились остаться на том же проекте: здесь был шанс скорее попасть в титры, пусть и вместе с другими. Стар отозвался о системе как о прискорбно грубой, нацеленной на выгоду; он не упомянул лишь о том, что сам ее и изобрел.

После отбытия сценаристов на пороге возникла торжествующая мисс Дулан.

– Мистер Стар, та женщина, с серебристым поясом, ждет на проводе.

Стар в одиночестве прошел в кабинет и, сев за стол, с замиранием сердца поднял трубку. Он не знал, чего хочет, не обдумывал никаких планов – не то что с делом Пита Завраса. Изначально он собирался лишь узнать, не принадлежат ли незнакомки к актерскому цеху: девушка ведь могла профессионально загримироваться под Минну Дэвис, как он сам когда-то велел загримировать молоденькую актрису под Клодетт Колбер и снять в тех же ракурсах.

– Здравствуйте, – произнес он.

– Здравствуйте.

Пытаясь в коротком удивленном слове расслышать отзвук вчерашнего трепета, он почувствовал накатывающий ужас, который пришлось стряхнуть усилием воли.

– Вас не так-то легко найти. «Смит» – и недавний переезд, большего мы не знали. И серебристый пояс.

– Да, – ответил голос – озадаченный, слегка нервный. – На мне вчера был серебристый пояс.

И теперь – что?..

– Кто вы? – В голосе послышалась нотка задетой обывательской гордости.

– Меня зовут Монро Стар.

Пауза. Его имя никогда не указывали в титрах – ей могло потребоваться время, чтобы соотнести.

– А, конечно. Вы были мужем Минны Дэвис.

– Да.

Что за игры?.. Вновь нахлынуло ночное видение – четкое, вплоть до оттенка светящейся, словно фосфоресцирующей кожи, – неужели все кем-то спланировано?.. Не Минна и все же Минна…

Порыв ветра взметнул занавеси, зашелестели на столе бумаги, и сердце слабо сжалось от ощутимой яркости царящего за окном дня. Что будет, если выйти сейчас, увидеть ее вновь – лицо, словно скрытое звездной вуалью, и твердые губы, созданные для дерзкого и беспомощного человеческого смеха…

– Я хотел бы с вами встретиться. Приглашаю вас на студию – придете?

Опять молчание – и отказ.

– Думаю, мне не стоит этого делать. Извините.

Извинение было явно формальным – отставка, пощечина напоследок. На помощь Стару пришло банальное тщеславие, придавшее ему настойчивости.

– Мне нужно вас видеть. Есть причина.

– Ну… боюсь, что…

– Может, я приеду к вам?

Вновь пауза – уже не от сомнений, просто чтобы подобрать слова.

– Вам не все известно, – наконец произнесла она.

– Да, вероятно, вы замужем. – Он сделался нетерпелив. – Не имеет значения. Я приглашаю вас открыто – берите с собой мужа, если есть.

– Это… совершенно невозможно.

– Почему?

– Я и на разговор-то зря согласилась, но ваша секретарша настаивала… Я подумала – может, я вчера что-то обронила в реку и вы нашли…

– Мне очень нужно вас увидеть, на пять минут.

– Предложить сняться в кино?

– Нет, об этом я не думал.

Повисла длинная пауза – он даже решил, что девушка обиделась.

– Где с вами встретиться? – вдруг спросила она.

– Здесь? Или приехать к вам?

– Нет, где-нибудь на улице.

Стар вдруг растерялся. Дома, в ресторане… Где люди встречаются? Дом свиданий? Коктейль-бар?

– Я приду в девять, – добавила она.

– Я не могу, к сожалению.

– Значит, забудьте.

– Тогда хорошо, в девять, но можно ближе к студии? На бульваре Уилшир есть закусочная…

Было без четверти шесть. В приемной ждали двое посетителей, встречу с которыми Стар откладывал день за днем: к этому часу накапливалось утомление, а дело было не таким важным, чтобы себя пересиливать, но и не таким мелким, чтобы вовсе отказаться от разговора. В очередной раз передвинув встречу, Стар посидел недвижно за столом, думая о России – не столько о самой стране, сколько о фильме на русском материале, который сейчас поглотит безысходные полчаса его времени. Он знал, что Россия богата сюжетами – даже если не считать главного из них, – и по его указанию целая бригада сценаристов и историков разрабатывала тему уже год, однако ни один сюжет не давал желаемого тона. Стар видел явную параллель с историей первых тринадцати штатов Америки – а в сюжете то и дело всплывали ненужные мотивы, грозящие лишними осложнениями. Он не собирался очернять Россию и честно хотел остаться к ней справедливым, но фильм при этом неотвратимо превращался в головную боль.

– Мистер Стар, к вам мистер Драммон, мистер Кирстофф и миссис Корнхилл по поводу русской картины.

– Хорошо, пусть войдут.

По окончании встречи, с полседьмого до полвосьмого, он просматривал рабочий материал, отснятый после обеда. Если бы не свидание с девушкой, он провел бы остаток времени в проекционном зале или звуковой лаборатории, но из-за землетрясения ночь выдалась тяжелой, и Стар решил пойти поужинать. В приемной он наткнулся на Пита Завраса с забинтованной рукой на перевязи.

– Вы – Эсхил и Еврипид кинематографа, – просто сказал оператор. – И еще Аристофан и Менандр.

Он поклонился.

– Кто это? – улыбнулся Стар.

– Мои соотечественники.

– Я не знал, что в Греции снимают кино.

– Смеетесь, Монро. Я хотел сказать, вам никто в подметки не годится. Вы меня спасли, стопроцентно.

– Как самочувствие?

– Рука – пустяки: ощущение, как от поцелуйчиков по коже. Ради такого исхода стоило и прыгнуть.

– А почему именно здесь?

– Здесь дельфийский оракул. Эдип, разгадавший загадку. Добраться бы до того подлеца, который пустил сплетню…

– Рядом с вами пожалеешь о собственной необразованности.

– Что проку, – отмахнулся Пит. – Получить диплом бакалавра в Салониках, чтобы оказаться не у дел…

– Ну, пока еще нет.

– Задумаете перерезать кому-нибудь глотку – мой телефон у вас есть.

Стар зажмурился и вновь открыл глаза: силуэт Завраса расплывался в солнечном свете. Опершись сзади о стол, он произнес как можно непринужденнее:

– Удачи, Пит.

Комната резко потемнела; Стар заставил себя в несколько привычных шагов добраться до кабинета и, лишь когда захлопнулась дверь, нащупал таблетки. Стукнул о стол графин, звякнул стакан. Опустившись в кресло, Стар выждал, пока подействует бензедрин, и только тогда пошел ужинать.

На обратном пути он заметил чей-то приветственный жест – и, различив в открытом авто молодого актера с девушкой, проводил их взглядом до ворот, уже сливающихся с летними сумерками. Приятные мелочи радовали его со временем все меньше, ему даже стало казаться, что острота ощущений ушла вместе с Минной: способность к сильным эмоциям притупилась настолько, что сама скорбь по умершей жене грозила вскоре угаснуть. Минна для него по-детски связывалась с небом над головой, и, вернувшись в кабинет, Стар впервые за год велел подать автомобиль с откидным верхом – слишком гнетущим выглядел огромный лимузин, тащивший на себе тяжкую память о бесчисленных совещаниях и усталой дреме.

Выходя со студии, Стар еще чувствовал напряжение, но в открытой машине летний вечер обступил его плотнее, и мало-помалу Стар начал замечать окружающее. Над дальним концом бульвара висела низкая луна – одна из кажущихся многих, словно в знак надежды сменяющих друг друга каждый вечер из года в год. Со смертью Минны голливудские огни горели по-иному: с открытых лотков, полных лимонов, грейпфрутов и зеленых яблок, косыми лучами струилось на улицу туманное сияние; на дороге мигнул лиловый стоп-сигнал передней машины – и на следующем перекрестке мигнул снова. Лучи прожекторов бороздили небо, на безлюдном углу двое загадочных незнакомцев вращали светящийся цилиндр, выписывающий по небесам причудливые дуги.

В закусочной у конфетной витрины стояла женщина – высокая, ростом почти как Стар, и растерянная. Ей явно было не по себе, и не окажись Стар таким серьезным и вежливым, она бы не выдержала. Поздоровавшись и едва обменявшись взглядом, они молча вышли на улицу, и еще чуть ли не в дверях Стар понял: обычная американка. Хорошенькая, но не более. Не красавица. Не Минна.

– Куда мы едем? – осведомилась она. – Я думала, машина с шофером. Впрочем, не обращайте внимания, я умею боксировать.

– Боксировать?

– Невежливое начало, да? – натянуто улыбнулась девушка. – А ведь про вашего брата болтают сущие ужасы.

Мысль о том, что его принимают за злодея, Стара развеселила – но лишь на миг.

– Зачем я вам понадобилась? – спросила она, садясь в машину.

Стар не пошевелился и чуть было не велел ей выйти – однако незнакомка уже расслабилась на сиденье, и он понял, что сам виноват. Стиснув зубы, он обошел машину и сел на водительское место. Уличный фонарь теперь освещал ее лицо, и Стару даже не верилось, что вчерашней ночью он видел ту же девушку. Никакого сходства с Минной.

– Я отвезу вас домой. Где вы живете?

– Домой? – удивилась она. – Я не спешу. Простите, если обидела.

– Вовсе нет. Спасибо, что пришли. Просто я осел. Вчера мне померещилось сходство между вами и одной женщиной из прошлого. Ночь, глаза слепило прожектором…

Девушка почувствовала себя задетой: ей попеняли, что она не похожа на другую.

– И всего-то? – бросила она. – Надо же!

С минуту они ехали молча.

– Вы ведь были женаты на Минне Дэвис, да? – осенило ее. – Извините, что спрашиваю.

Он гнал машину как мог, стараясь лишь, чтобы это не бросалось в глаза.

– Мы внешне разные, если вы о ней, – продолжила девушка. – Вы, наверное, имели в виду мою подругу, она больше похожа на Минну Дэвис.

Ему было уже безразлично, хотелось лишь поскорее отделаться и забыть.

– Может, она вам и нужна? – не отступала его спутница. – Мы живем по соседству.

– Вряд ли. Я запомнил ваш серебристый пояс.

– Значит, то была я.

Они уже свернули к северо-западу от бульвара Сансет и теперь взбирались вверх по каньону среди холмов. Бунгало по краям петляющей дороги светились огнями, электричество просачивалось в вечерний воздух, как радиосигналы.

– Видите огонек на вершине, самый последний? Дом Кэтлин. А я живу на той стороне. – Девушка помолчала минуту и добавила: – Остановите здесь.

– Вы же сказали – на той стороне.

– Хочу зайти к Кэтлин.

– Боюсь, я…

– Мне нужно сюда, – сказала она нетерпеливо.

Стар вышел из машины и безотчетно шагнул за ней к небольшому новому домику, почти скрытому под ветвями одинокой ивы. Позвонив в дверь, девушка обернулась попрощаться.

– Простите, что разочаровала.

Ему сделалось ее жаль – и себя вместе с ней.

– Я сам виноват. Доброй ночи.

В открывшемся дверном проеме возник треугольник света, женский голос произнес: «Кто здесь?» – и Стар поднял глаза.

В дверях стояла она: лицо, фигура, улыбка на фоне льющихся из двери лучей. Лицо Минны – та самая кожа, светящаяся, словно фосфоресцирующая, и горячий изгиб дерзких губ, и разлитая поверх всего та ликующая радость, что пленяла целое поколение зрителей.

Сердце рванулось из груди, как прошлой ночью, только в этот раз не спешило возвращаться, омытое благословенным умиротворением.

– А, Эдна, ко мне сейчас нельзя, – прозвучал тот же голос. – Я делала уборку, весь дом пропах нашатырем.

Эдна громко расхохоталась.

– Кэтлин, он тут явно по твою душу.

Глаза Стара и Кэтлин встретились и схлестнулись, на секунду замерев в любовном слиянии – неповторимом, возможном лишь в первый миг встречи. Взгляд длился, медлительный как объятие и требовательный как зов.

– Он мне позвонил, – объявила Эдна. – Похоже, решил…

Стар прервал ее, шагнув в полосу света.

– Я опасался, что вчера на студии мы обошлись с вами невежливо.

Подлинно сказанное не вмещалось ни в какие слова. Она слушала без стыда, жизнь пылала в обоих ярким пламенем – Эдна казалась частью сумрака где-то вдалеке.

– Вовсе нет, – ответила Кэтлин. Прохладный ветер играл каштановыми локонами над ее лбом. – Мы ведь зашли без спроса.

– Приглашаю вас обеих на студию – пройтись, посмотреть.

– Кто вы? Важная персона?

– Он муж Минны Дэвис, продюсер, – колко вставила Эдна, словно пересказывая редкостную шутку. – Он много чего мне наговорил. Уж точно положил на тебя глаз.

– Замолчи, Эдна, – резко оборвала ее Кэтлин.

Словно устыдившись собственной грубости, Эдна пробормотала: «Позвони мне, ладно?» – и шагнула к дороге, унося с собой тайну – замеченную ею искру, мелькнувшую между двоими во тьме.

– Я вас помню, – сказала Кэтлин Стару. – Вы нас спасали из наводнения.

Что дальше? Эдны теперь не хватало – слишком ничтожна была вещественная опора, слишком многое между ними произошло. Оба парили в небытии: его мир остался где-то вдалеке, ее мир и вовсе вмещал лишь голову идола и полураскрытую дверь.

– Вы ирландка? – попытался он выстроить мир для нее.

Она кивнула.

– Я долго жила в Лондоне. Не знала, что это заметно.

На дороге показался зеленоглазый автобус; они подождали, пока он проедет.

– Вашей подруге я, кажется, не понравился. Наверное, из-за слова «продюсер».

– Эдна здесь тоже недавно. Глупышка, но беззлобная. Уж я-то не стала бы вас бояться.

Она вгляделась в его лицо и, как все, заметила усталость, но тут же о ней забыла – из-за исходящего от Стара ощущения тепла, каким веет от яркой жаровни в прохладную ночь.

– Вам, должно быть, отбоя нет от девушек, что рвутся в актрисы.

– Все давно отчаялись и махнули рукой.

Это было неправдой – он знал, что претендентки по-прежнему осаждают его порог, но их суетливые голоса давно слились для него в невнятный гомон, неотличимый от городского шума. В их глазах он был могущественнее любых королей: монарх способен сделать королевой лишь одну, Стар – как они надеялись – многих.

– С такой жизнью недолго стать циником, – заметила Кэтлин. – Вы не собирались снимать меня в кино?

– Нет.

– Вот и хорошо. Я ведь не актриса. В Лондоне ко мне как-то подошли в отеле «Карлтон» и пригласили на пробную съемку, но я поразмыслила и отказалась.

Все это время они стояли почти недвижно, словно ему через миг уходить, а ей – возвращаться в дом.

– Чувствую себя как сборщик налогов, – рассмеялся вдруг Стар. – Застрял на пороге и не даю закрыть дверь.

Кэтлин тоже улыбнулась.

– К сожалению, в дом вам нельзя. Может, я возьму жакет и посидим здесь?

– Не стоит. – Он и сам не понимал, что за чувство подсказывало ему уйти. Увидит он ее, нет ли – так будет лучше. – Придете на студию? Не обещаю быть вашим гидом, но если захотите у нас побывать – непременно звоните.

Тонкая, как волосок, складка пролегла между ее бровей.

– Не знаю. Но все равно спасибо за приглашение.

Он понял, что ее что-то держит и она не придет. Внезапно она от него ускользнула; оба почувствовали, что миг исчерпан. Ему пора уходить – в никуда, с пустыми руками. Обыденно говоря, он не знал ее телефона или даже фамилии, и сейчас казалось немыслимым о них спрашивать.

Она проводила его до машины; ее лучистую красоту, неизведанную и новую, Стар ощущал чуть ли не кожей – хотя когда они вышли из тени, их разделяло полшага пространства, залитого лунным светом.

– Неужели все? – вырвалось у него.

На ее лице отразилось сожаление, однако губы чуть дрогнули, изогнувшись в тайной улыбке – словно колыхнулся занавес у запретного порога.

– Надеюсь, мы еще увидимся. – Ответ прозвучал почти как дань вежливости.

– Будет печально, если нет.

На миг повеяло отчуждением, но когда Стар развернул машину в ближайшем проулке и тронулся в путь, Кэтлин еще стояла у дома – и он помахал ей рукой, вдруг ощутив прилив сил и порадовавшись тому, что в мире еще есть красота, не рассортированная по студийным картотекам.

Дома, пока дворецкий заваривал чай в русском самоваре, на Стара навалилось одиночество – тяжкой отрадой вернулась старая боль. Два сценария, оставленные на вечер, ждали своего часа; когда-нибудь он воплотит их на экране, реплику за репликой, а пока, раскрывая первый из них, он чуть помедлил, вспомнив Минну, и потянулся к ней мыслью – все пустяк, с тобой никто не сравнится, прости…

Вот таким, в общих чертах, был один день из жизни Стара. Болезнь он держал в тайне, и я не знаю, давно ли она началась – отец лишь упомянул, что Стар раза два терял сознание в тот месяц. Про обед мне рассказал принц Агге, впечатленный намерением Стара сделать неокупаемую картину – намерением необычайным, если учесть личности партнеров и тот факт, что Стар владел большой долей акций и по контракту его доход напрямую зависел от прибыли фирмы.

Многое рассказал Уайли Уайт – и я ему верю: настрой Стара он чувствовал остро, испытывая к боссу нечто среднее между завистью и восхищением. Что до меня – я тогда была влюблена в Стара по уши, так что о моей объективности судите сами.

Глава 5

Неделю спустя, свежа и юна как ясное утро, я отправилась к нему на студию. Уайли за мной заехал, я вышла в костюме для верховой езды: Стар должен подумать, что я скакала по росным лугам чуть не с рассвета.

– Нынче утром брошусь Стару под машину, – объявила я.

– Может, проще под эту? – мотнул головой Уайли. – Лучший подержанный драндулет из всех, в каких ездил Морт Флайшекер.

– Ни за что, – отрезала я. – У вас жена на восточном побережье.

– Все в прошлом, в прошлом. Самомнение – ваш козырь, Сесилия: не будь вы дочерью Пата Брейди, на вас бы никто и не взглянул.

Колкости мы в отличие от материнского поколения принимаем спокойно: замечания от ровесников не имеют ровно никакой цены. Нас убеждают быть современнее, женятся на деньгах, порой и мы убеждаем в том же. Все стало проще. Или, по нашей тогдашней присказке, верно обратное?..

Впрочем, когда при подъеме по каньону Лорел я включила радио и оттуда понеслось «Слышишь, как сердце стучит», я решила не верить Уайли. Лицо у меня хоть и округлое, но с правильными чертами, кожа мягкая (иным только дай случай прикоснуться), красивые ноги и совершенно никакой нужды в бюстгальтерах. Нрав, правда, далек от ангельского, но тут уж не Уайту меня судить.

– Здорово я придумала – зайти утром, да?

– Еще бы. К самому-то занятому человеку в Калифорнии. Он точно оценит. Лучше б и вовсе поднять его в четыре утра.

– В том-то и фокус. К вечеру он устает, да еще весь день перед глазами одни актрисы, и не все из них уродины. А я появлюсь с утра пораньше и задам нужный настрой.

– Слишком уж цинично.

– А что вы предлагаете? Только без грубостей.

– Я вас люблю, – начал он неубедительно. – Люблю вас больше ваших денег, что само по себе немало. Может, ваш папенька повысит меня до продюсера?

– Я могла бы выйти замуж за йельского выпускника и роскошно жить в Саутгемптоне.

Я покрутила настройку и поймала по радио то ли «Потерю», то ли «Разлуку» – в этом году песни пошли хорошие. Раньше, во время депрессии, музыка была убогой, лучшие мелодии тянулись еще с двадцатых годов: Бенни Гудман с «Синим небом», Пол Уайтман с «Когда окончен день» – одни оркестры и можно было слушать. А теперь мне нравилось почти все – ну, за исключением «Малышка, ты устала за день» в исполнении отца, когда он пускался сентиментальничать и изображать любящего родителя.

«Разлука» с «Потерей» наводили не на те мысли, и я снова покрутила радио; поймалось «Славная, милая», самый подходящий для меня текст. На гребне холма я оглянулась: воздух прозрачен настолько, что за две мили можно разглядеть листья деревьев на горе Сансет. Временами поражаешься простым вещам – обыкновенному воздуху, чистому и незамутненному.

– «Славная, милая, сердцу отрада-а-а», – подпела я.

– Вы и для Стара собираетесь петь? – уточнил Уайли. – Тогда вставьте строчку про то, что из меня выйдет хороший продюсер.

– О нет, там будем только я и Стар! Он взглянет на меня и подумает: «Как я мог ее не замечать?»

– Устарело, в этом году такие реплики не пишут.

– …А потом назовет меня «малышкой Сесилией», как в ночь наводнения. И подивится, как я повзрослела.

– Вам даже делать ничего не придется.

– Я буду стоять и расцветать. И он поцелует меня, как ребенка…

– Прямо по моему сценарию, – посетовал Уайли. – А ведь мне его завтра нести к Стару.

– …потом сядет, закроет лицо ладонями и скажет, что никогда не думал обо мне в этом смысле.

– То есть с поцелуем вы накинетесь не по-детски?

– Говорят вам – я стою и расцветаю. Сколько раз повторять: расцветаю!

– Начинает отдавать пошлостью. Может, на сегодня довольно? Мне ведь еще работать.

– А потом он скажет, что это судьба и все предрешено.

– Кинематограф в чистом виде. Продюсерская кровь. – Уайли притворно содрогнулся. – Не дай Бог получить такую при переливании.

– И еще он скажет…

– Все его реплики я знаю наизусть. Интереснее послушать, что вы ответите.

– Тут кто-нибудь войдет…

– И вы вскочите с дивана, оправляя юбки.

– Добиваетесь, чтоб я вылезла из машины и вернулась домой?

Мы уже катили по Беверли-Хиллз, все более хорошеющему от высоких гавайских сосен. Районы в Голливуде четко разделены по уровню достатка: всегда знаешь, где жилье режиссеров и начальства, где техперсонал в своих бунгало, где массовка. Сейчас мы въехали в самый шикарный район, похожий на затейливую витрину с тортами, – далеко не такой романтичный, как последняя захудалая деревушка в Виргинии или Нью-Гэмпшире, но для нынешнего утра вполне привлекательный.

«Вдруг тот, кто был так мил, – пело радио, – нынче изменил?»

Сердце пылало, дым застилал глаза и все такое, но я оценивала шансы примерно пятьдесят на пятьдесят. Шагнуть к Стару так, словно собираюсь то ли пройти насквозь, то ли поцеловать в губы, – и остановиться лицом к лицу, ограничившись лишь словом «привет», которое неминуемо обезоружит Стара соблазнительной недосказанностью.

Так я и сделала. Хотя, конечно же, все вышло иначе: Стар смотрел на меня красивыми темными глазами и – могу поклясться – видел меня насквозь, не выказывая ни малейшей растерянности. Я так и стояла перед ним чуть не вечность, а он лишь дернул уголком губ и сунул руки в карманы.

– Пойдете со мной на сегодняшний бал? – наконец спросила я.

– Что за бал?

– Бал сценаристов в «Амбассадоре».

– А-а, – протянул он. – Нет, с вами не могу, приду позже. В Глендейле будет предварительный показ нового фильма.

Вот так и разбиваются все планы. Мы сели, я положила голову на стол среди телефонов, словно конторскую принадлежность, и посмотрела на Стара. Его темные глаза взглянули на меня по-доброму и совершенно незаинтересованно – мужчины часто не видят, когда девушка сама идет в руки. Все мои труды увенчались лишь одним:

– Отчего вам не выйти замуж, Сесилия?

Не хватало еще, чтобы он снова приплел своего Робби и взялся нас сватать.

– Как мне привлечь внимание интересного мужчины?

– Признаться в любви.

– И не отступать?

– Да, – улыбнулся Стар.

– Ну, не знаю. Если не любит, то и не полюбит.

– Я бы на вас женился, Сесилия, – вдруг сказал он. – Мне чертовски одиноко, но я слишком стар и утомлен, чтобы на что-то решаться.

Я обошла стол и встала рядом.

– Решитесь на меня.

Стар взглянул удивленно, впервые поняв, что я и не думаю шутить.

– Нет-нет. – На миг он показался совсем несчастным. – У меня в невестах лишь кинематограф. И времени не так много… – Он тут же поправился: – Вернее, его совсем нет.

– Вы меня не любите.

– Не в этом дело, – покачал он головой и вдруг произнес ровно те же слова, о каких я мечтала, только совсем по-иному: – Я никогда не думал о вас в этом смысле, Селия. Я знаю вас слишком давно. Мне сказали, вы выходите замуж за Уайли Уайта.

– И вам… безразлично?

– Нет. Я хотел вас предостеречь. Пусть сначала Уайли бросит пить хотя бы на пару лет.

– Я и не собиралась за него замуж, Монро.

Мы уже хорошо сбились со сценария, и тут, как в недавних моих мечтах, кто-то вошел – не иначе как Стар нажал потайную кнопку.

В тот миг, когда мисс Дулан возникла за моей спиной с блокнотом в руках, и закончилось мое детство – закончилось время, когда ты сидишь и увлеченно вырезаешь фотографии из журналов. В Старе я видела не столько живого человека, сколько такой журнальный портрет, постоянно все тот же: глаза, которые смотрят мудро и проницательно и тут же уходят от твоего взгляда, словно прячась в тени высокого лба – вместилища тысяч сюжетов и замыслов; и лицо, не тронутое морщинами невзгод и волнений, но стареющее как бы изнутри – лицо аскета, иссушенное то ли скрытой внутренней борьбой, то ли длительным недугом. Усталые эти черты мне были дороже любых загорелых лиц от Коронадо до Дель-Монте, и Стар оставался для меня кумиром – журнальной фотографией вроде тех, которые приклеиваешь изнутри к дверце своего шкафчика в школьной раздевалке. Так я и сказала тогда Уайли Уайту. А когда о главном герое своего романа рассказываешь второстепенному – значит, ты влюблена не на шутку.

Незнакомку я заметила еще прежде, чем Стар появился в бальном зале. Не хорошенькая – в Лос-Анджелесе их не бывает: хорошенькой можно быть в одиночку, но когда их дюжина – они всего лишь массовка. И не красавица из профессиональных актрис: те настолько стараются привлечь к себе каждый взгляд и вздох, что даже мужчины выходят прочь, чтобы подышать полной грудью. Нет, просто девушка с цветом лица, как у Рафаэлевых ангелов, и стильная настолько, что дважды оглянешься: то ли одета необычно, то ли держится особенно.

Я забыла о незнакомке почти сразу; она сидела в глубине зала, позади колонн. Украшением их стола была увядшая полузнаменитость: в надежде, что ее заметят и дадут сняться в эпизоде, она то и дело выходила вальсировать с какими-то пугалообразными личностями. Я со стыдом вспомнила свою первую вечеринку, где мать раз за разом заставляла меня танцевать все с тем же мальчиком, чтобы я была в центре внимания. Полузвезда пыталась заговорить с кем-то за нашим столом, но мы старательно изображали недоступное высшее общество – она так и ушла ни с чем.

С нашего ракурса казалось, что все от нас чего-то хотят.

– От вас ждут широких жестов, как в старые времена, – объяснил Уайли. – А когда выясняется, что вы склонны держать свое при себе, то просителей это отрезвляет. Отсюда их траурные позы, мужественная мрачность и все такое: строить из себя хемингуэевских героев – для них единственный способ хранить самоуважение. Но в глубине души они вас глухо ненавидят, и вам это известно.

Он был прав: еще с тридцать третьего года я знала, что богатые счастливы только вместе и только вдали от остальных.

Я заметила вошедшего Стара – он остановился в полутьме на верхней площадке лестницы и теперь осматривался, засунув руки в карманы. Из-за позднего часа свет казался тусклым, хотя люстры горели по-прежнему. Представление уже закончилось, остался танцевать лишь затейник с афишей, зазывающей в полночь на фигурное катание: в «Голливудской чаше» сервируют Соню Хени со льдом; однако с каждым танцем прицепленная на спину афиша веселила все меньше.

Несколько лет назад уже многие бы перепились – а сейчас увядшая актриса тщетно искала взглядом пьяных, с надеждой глядя поверх плеча партнера. Я видела, как после танца она подошла к своему столику…

…у которого, к моему изумлению, Стар разговаривал с замеченной мной девушкой. Оба улыбались так, словно мир вокруг только рождался.

Минуту назад, стоя на верхней площадке лестницы, Стар не ожидал ничего подобного. «Предварительный показ» его разочаровал, на выходе из кинотеатра пришлось сцепиться с Жаком Ла Борвицем, о чем Стар теперь только жалел. Он двинулся было к компании Брейди, как вдруг заметил Кэтлин, в одиночестве сидящую в центре длинного белого стола.

Все разом изменилось. Он шагнул к ней. Вдоль его пути люди сливались со стенами, обращаясь в безмолвные фрески, белый стол удлинился и стал алтарем, над которым возвышалась одинокая жрица. К Стару вернулись силы; остановившись у стола, он смотрел на нее и улыбался.

Соседи Кэтлин потихоньку оживали и возвращались на места – Стар танцевал с Кэтлин.

Все ее прежние образы внезапно утратили для него резкость, словно окутались дымкой – на миг она сделалась призраком, эфемерным созданием. Черты лица, видимые вплотную, обычно разрушают волшебство, однако сейчас очарование не исчезло; Стар с Кэтлин кружили в танце, скользя через весь зал, и вдруг ступили в зазеркалье – в иное пространство, где длился другой танец и мелькали другие, едва знакомые лица. Здесь он наконец заговорил, торопливо и настойчиво:

– Как вас зовут?

– Кэтлин Мур.

– Кэтлин Мур…

– Телефона у меня нет, не спрашивайте.

– Когда вы придете на студию?

– Это невозможно. Правда.

– Отчего? Вы замужем?

– Нет.

– Вы не замужем?

– Нет, и никогда не была. Хотя, возможно, все изменится.

– Кто он? Кто-то за тем столом?

– Нет, – засмеялась Кэтлин. – Что за любопытство!

Несмотря на сказанное, она будто сливалась с ним, ее глаза лучились любовным призывом невероятной силы – и, словно осознав это, она испугалась:

– Мне пора. Я обещала этот танец.

– Не хочу вас терять. Может, пообедаем или поужинаем вместе?

– Это невозможно. – Однако лицо ее выдало – слова прозвучали как «Все возможно. Дверь еще приоткрыта, успеете. Но спешите – время на исходе». – Мне пора, – повторила она вслух. А потом вдруг, остановившись, уронила руки и взглянула на него с лукавой улыбкой. – Когда я с вами, дыхание перехватывает.

Кэтлин резко повернулась, подобрала длинное платье и сквозь зеркало ступила обратно в зал. Стар шел за ней; она остановилась чуть не доходя стола.

– Спасибо за танец, – сказала она. – А теперь без шуток – всего доброго. – И пустилась к столу почти бегом.

Стар подошел к своей компании, где его ждали, и сел вместе с «недоступным высшим обществом», собравшимся сюда с Уолл-стрит и Гранд-стрит, из вирджинского Лондона и русской Одессы. Общество с жаром обсуждало очередного фаворита на скачках, тон задавал мистер Маркус. Стар догадывался, что пристрастие евреев к лошадям – символическое: пешие евреи годами трепетали перед верховыми казаками, и теперь обладание лошадьми стало для них знаком небывалого могущества и власти. Стар сидел со всеми, делая вид, что слушает, и даже кивал, когда к нему обращались, – и при этом не сводил глаз с дальнего стола за колоннами. Не случись все именно так – вплоть до путаницы с серебристым поясом, который он приписал не той девушке, – он принял бы все за тонко продуманный план. Однако стремление Кэтлин ускользнуть пресекало все подозрения. Она и впрямь намеревалась сбежать: прощальная пантомима у ее стола не оставляла сомнений. Она уходила – ускользала вновь.

– Сцена прощания Золушки, – язвительно ввернул Уайли. – Туфельку просят предъявить в компанию «Королевская обувь» по адресу Южный Бродвей, 812.

Стар перехватил Кэтлин в длинном верхнем холле, где среди выгороженного тяжелым шнуром пространства восседали пожилые смотрительницы, наблюдающие за входом в бальный зал.

– Это вы из-за меня? – спросил Стар.

– Мне все равно нужно идти. – Она вдруг добавила чуть ли не досадливо: – Со мной обращались так, будто я танцевала по меньшей мере с принцем Уэльским. Не сводили глаз. Один решил написать мой портрет, другой возжелал завтра со мной встретиться.

– Таково и мое желание, – негромко произнес Стар. – И оно намного сильнее, чем у того, кто вас пригласил.

– Вы так настойчивы, – проговорила она устало. – Я уехала из Англии, где мужчины только и знают, что навязывать свою волю. Думала, здесь будет иначе. Я не хочу с вами встречаться – неужели вам мало?

– Обычно этого достаточно, – согласился Стар. – Прошу, поверьте: я и без того выбит из колеи. Чувствую себя идиотом. Но я должен вас видеть, говорить с вами.

Она помолчала.

– Незачем чувствовать себя идиотом, вы для этого слишком хороши. Однако вы не можете не понимать.

– Понимать что?

– Вы же потеряли голову, выстроили вокруг меня замок из грез.

– Я готов был от вас отказаться. Пока не пришел сюда.

– Отказаться в мыслях – может быть. Но в первый же миг встречи я поняла: вы из тех, кого ко мне влечет помимо воли.

Она резко умолкла. Рядом прощались мужчина и женщина: «Передай ей привет, она такая прелесть, – щебетала дама, – и ты тоже лапочка, и вся семья чудо, и дети…» Стар не владел этим модным наречием. И не находил нужных слов.

– Вы совершенно правы, – только и сказал он, пока они шли к лифту.

– Неужели сознаетесь?

– Нет, конечно. Мне просто нравится ваша цельность, вы гармонично созданы – слова, походка, ваш облик в эту самую минуту… – Она чуть смягчилась, и в нем вновь зародилась надежда. – Завтра воскресенье. Обычно я в выходные работаю, но если вам интересен Голливуд, хотите здесь с кем-то встретиться или поговорить – я с удовольствием все устрою.

Они подошли к лифту; двери открылись, но Кэтлин осталась на месте.

– А вы скромны, – заметила она. – Только и говорите что о студии и предлагаете прогуляться по Голливуду. Вы когда-нибудь бываете один?

– Завтра мне будет очень одиноко.

– Ах, бедняжка, жаль до слез. Перед ним готовы плясать чуть не все кинозвезды, а он выбирает меня.

Стар не сдержал улыбки – сам ведь подставился под удар.

Вновь открылись двери, Кэтлин сделала знак лифтеру подождать.

– Я слабая женщина. Если мы встретимся завтра, разве вы оставите меня в покое? Нет, разумеется. Сделаете только хуже, ничего хорошего не выйдет. Поэтому – вот мое решение: нет. И спасибо.

Она вошла в лифт, Стар шагнул за ней – оба улыбнулись. Лифт скользнул на два этажа вниз, в большой холл, пересеченный крест-накрест киосками и магазинчиками. В конце, сдерживаемая полицией, бурлила толпа, чьи-то головы и плечи норовили сунуться в проход. Кэтлин вздрогнула.

– Когда я пришла, на меня так странно смотрели. Будто злились, что я не знаменитость.

– Я знаю другой путь, – сказал Стар.

Они пробрались через закусочную, прошли по аллее – и очутились у автомобильной стоянки. Их окружала ясная и прохладная калифорнийская ночь, танец остался позади, и оба это почувствовали.

– Здесь жили знаменитости, – указал Стар. – Вон в тех бунгало – Джон Бэрримор и Пола Негри. А там, в высокой башне за дорогой, – Конни Талмадж.

– А сейчас тут кто-нибудь живет?

– Вместе со студиями все перебрались в пригороды… то есть в бывшие пригороды. Но и здесь я когда-то бывал счастлив.

Он не сказал, что там же, за дорогой, жила когда-то Минна с матерью.

– Сколько вам лет? – вдруг спросила Кэтлин.

– Едва помню. Скоро тридцать пять, видимо.

– Там, за столом, вас назвали юным гением.

– Меня так будут звать и в шестьдесят, – мрачно усмехнулся Стар. – Мы завтра увидимся? Вы придете?

– Увидимся. Где?

Вдруг оказалось, что встречаться негде. Кэтлин не хотела ни на частную вечеринку, ни за город, ни на пляж – хотя и посомневалась, – ни в модный ресторан. Стар понимал, что это не каприз, и со временем надеялся узнать причину. Если вдруг она дочь или сестра кого-то из знаменитостей, то ее могли попросить держаться дальше от публики.

Он предложил за ней заехать и уж тогда решить.

– Нет, не нужно, – ответила она. – Давайте здесь же, на этом месте.

Стар кивнул, указывая на арку, под которой они стояли.

Он помог Кэтлин сесть в автомобиль – за который щедрый перекупщик дал бы долларов восемьдесят – и поглядел вслед, когда машина, поскрипывая, отъехала. Толпа у входа разразилась криками при виде очередной знаменитости, и Стар постоял, раздумывая, стоит ли идти наверх прощаться.

Я, Сесилия, вновь рассказываю от своего имени. Стар в конце концов вернулся – чуть ли не в полчетвертого – и пригласил меня танцевать.

– Как дела? – спросил он, словно мы и не виделись утром. – Я тут выходил поговорить со знакомым, задержался.

Он хотел сохранить тайну – значит, встреча значила для него много.

– Прокатил его по окрестностям, – невинно продолжал он. – Даже не думал, что Голливуд так изменился.

– Неужели?

– Еще бы! Невозможно узнать. Сразу и не скажешь, в чем отличие, но изменился совершенно. Будто новый город на старом месте. – Он помолчал и добавил: – Я даже не представлял, насколько изменился.

– А что за знакомый? – отважилась поинтересоваться я.

– Старый приятель, – неопределенно ответил Стар. – Напоминание о былом.

Уайли по моей просьбе уже пытался незаметно расспросить о незнакомке. Увядшая звезда, завидев поблизости Уайли, оживилась и усадила его рядом. Нет, с девушкой она не знакома – приятельница каких-то друзей, даже пришедший с ней кавалер толком ничего не знал…

А теперь мы со Старом танцевали под чудесное «Я на качелях» Гленна Миллера. Толпа частично рассеялась, танцевать стало свободнее, однако зал выглядел безжизненным – более тусклым и одиноким, чем до ухода Кэтлин. Мне, как и Стару, казалось, что она унесла с собой все – включая пронзительную боль, не отпускавшую меня раньше, – оставив бальный зал опустелым и сонным. Все кончилось, и я просто танцевала с усталым человеком, который рассказывал мне, как изменился Лос-Анджелес.

На следующий день, после полудня, они встретились – два незнакомца в чужой стране. Ночь минула, исчезла и та женщина, которую он вел в танце: с террасы к Стару спустилась дымчатая розово-голубая шляпка с легкой вуалью. Стар тоже был не тот – в коричневом костюме с черным галстуком он выглядел более осязаемым, чем вчера в официальном смокинге или тогда, в ночь землетрясения, когда во тьме возникли лишь его лицо и голос.

Он первым узнал в ней ту, прежнюю: сливочная кожа на висках и волны переливчатых, неярко-каштановых волос все так же напоминали Минну. И объятие, случись ему протянуть руку, было бы привычным – она уже была ему знакома: и мягкий пушок на затылке, и линия спины, и дыхание, и уголки глаз, и ткань платья.

– Вы ждали здесь всю ночь? – прошелестел тихий голос.

– Не сходил с места. Даже не пошевелился.

Впрочем, затруднение оставалось все то же – им некуда было идти.

– Не выпить ли чаю? – предложила Кэтлин. – Где-нибудь, где вас не знают.

– Можно подумать, что у кого-то из нас дурная репутация.

– И вправду, – засмеялась она.

– Поедем на берег. Я как-то был в ресторане, где за мной погнался дрессированный морской лев.

– Неужели он и чай готовит?

– Ну, он ведь дрессированный. И к тому же не говорящий – дрессировка так далеко не зашла. Что же вы все-таки пытаетесь скрыть?

– Наверное, будущее, – не сразу ответила она. Беспечно брошенные слова могли значить что угодно – или не значить ничего.

Пока Стар выруливал со стоянки, Кэтлин указала на свою машину:

– Ей здесь ничего не грозит?

– Как сказать. Тут постоянно рыщут подозрительные чернобородые иностранцы, сам видел.

– Правда? – тревожно взглянула на него Кэтлин и тут же увидела, что он улыбается. – Верю каждому вашему слову. У вас такое мягкое обхождение – не понимаю, почему вас боятся.

Она окинула его одобрительным взглядом, с тревогой отметив его бледность, еще более заметную под ярким солнцем.

– Вы много работаете? И по выходным – неужели всегда?

– Не всегда, – ответил Стар: вопрос ее, хоть и нейтральный, прозвучал искренне. – Когда-то у нас… у нас был дом с бассейном и прочими разностями, по воскресеньям приходили гости. Я играл в теннис и плавал. Но потом бросил.

– Почему? Вам полезно. Мне казалось, американцы не могут без плаванья.

– Ноги ослабли несколько лет назад, меня это стесняло. Я много чем занимался: играл в ручной мяч еще мальчишкой и позже, уже здесь. У меня был корт, его потом смыло штормом.

– Вы хорошо сложены. – Простая любезность; Кэтлин лишь подразумевала, что он сложен с тонким изяществом.

Стар мотнул головой, словно отметая комплимент.

– Больше всего я люблю работать. Для этого я и создан.

– Вы всегда хотели делать кино?

– Нет. В детстве я мечтал быть старшим конторщиком – который точно знает, где что лежит.

– Забавно, – улыбнулась Кэтлин. – Вы давно переросли ту мечту.

– Нет, я по-прежнему старший конторщик. Если я и талантлив, то именно в этом. Просто когда я им стал, вдруг выяснилось, что никто не знает точного места для каждой вещи. И пришлось разбираться, почему она там лежит и нужно ли ее трогать. На меня навешивали все больше, обязанности становились сложнее. Вскоре у меня скопились уже все ключи, и вздумай я их вернуть остальным – никто бы не вспомнил, какие замки ими открываются.

Они остановились у светофора, мальчишка-газетчик проблеял: «Убийство Микки-Мауса! Рэндольф Херст объявляет войну Китаю!»

– Придется купить, – сказала Кэтлин.

Когда они тронулись, Кэтлин поправила шляпу и пригладила волосы. Увидев, что Стар за ней наблюдает, она улыбнулась.

Она была сосредоточенной и спокойной – редкие качества по тем временам: усталость и скука сделались обычным явлением, в Калифорнию стекались отчаявшиеся искатели легкой доли. Молодежь обоих полов, мыслями оставаясь в родных восточных штатах, из последних сил вела безнадежную войну против калифорнийского климата. Сохранять постоянный, ровный ритм работы здесь удавалось с трудом – даже Стар едва смел себе в этом признаться. Зато в приезжих ему часто приходилось замечать короткий прилив новой энергии.

Стар и Кэтлин теперь общались приятельски. Любое ее движение и жест оставались в согласии с ее красотой – все мелочи сливались в цельный облик. Глядя на нее, он словно оценивал съемочный кадр, и уже знал, что кадр удался. Она была естественна, непринужденна и – в том смысле, который он вкладывал в это слово, подразумевая ладность, утонченность и соразмерность – она была «хороша».

Они доехали до Санта-Моники, где виднелись роскошные особняки дюжины кинозвезд, тесно вдавленные в бойкое многолюдье Кони-Айленда. Стар свернул к подножию холма, к бескрайнему синему небу и морю, и повел машину вдоль пляжа; берег, выскользнув из-под купальщиков, потянулся перед ними изменчивой – то широкой, то узкой – желтой полосой.

– Я строю здесь дом, – сообщил Стар. – Дальше по дороге. Не знаю зачем.

– Может, для меня?

– Может быть.

– Какая щедрость – выстроить для меня особняк, никогда меня не видя.

– Для особняка он невелик. И крыши еще нет. Я ведь не знал, какую вам захочется.

– Разве нам нужна крыша? Мне говорили, здесь не бывает дождей. Здесь…

Кэтлин резко умолкла – из-за воспоминаний, понял Стар.

– Не обращайте внимания, – обронила она. – Прошлое.

– Тоже дом без крыши?

– Да. Тоже дом без крыши.

– Вы были счастливы?

– Мы жили вместе долго – слишком долго. Мучительная ошибка, обычная для многих. Я хотела уйти, он не мог смириться, все слишком затянулось. Он бы и хотел меня отпустить, да не находил сил. И я просто сбежала.

Стар слушал – взвешивая, но не осуждая. Под розово-голубой шляпкой ничего не переменилось. Кэтлин лет двадцать пять – немыслимо представить, чтобы она никогда не любила и не была любимой.

– Мы были слишком близки, – продолжала она. – Наверное, отвлечь нас друг от друга сумели бы дети, но в доме без крыши не бывает детей.

Наконец-то он хоть что-то о ней знал, и вчерашний внутренний голос не будет твердить, как на сценарном совещании: «С героиней полная неизвестность – не нужно детальной анкеты, но дайте хоть штрих». Теперь за ней реяло туманное прошлое, чуть более ощутимое, чем голова Шивы в лунных лучах.

Площадку вокруг ресторана, к которому они подъехали, загромождали автомобили многочисленных воскресных посетителей; дрессированный морской лев зарычал на Стара, вспомнив давнее знакомство. Хозяин морского льва сказал, что тот не терпит ездить на заднем сиденье и всегда перелезает вперед через спинку кресла – было ясно, что хозяин, сам того не понимая, позволяет льву собой помыкать.

– Я бы взглянула на дом, который вы строите, – заметила Кэтлин. – Мне не хочется чаю. Чай – прошлое.

Она выпила кока-колы, и они тронулись дальше. Через десять миль солнце ослепило глаза, Стар достал две пары очков. Еще через пять миль машина свернула к небольшому мысу и подъехала к коробке дома.

Ветер, веющий со стороны солнца, швырял брызги на прибрежные камни, сыпал водяной пылью над машиной. Бетономешалка, желтые доски и груда строительных камней, приготовленные к рабочей неделе, на фоне морского пейзажа выглядели рваной раной. Стар и Кэтлин обогнули фасад дома, где на месте будущей террасы громоздились огромные булыжники.

Кэтлин взглянула на плоские холмы за спиной, слегка поморщилась от яркого сияния – и Стар увидел…

– Незачем искать то, чего нет, – легко сказал он. – В детстве я всегда мечтал иметь глобус – представьте, будто вы стоите на его поверхности.

– Понимаю, – ответила она чуть погодя. – Тогда чувствуешь, как земля вращается, да?

– Да, – кивнул он. – А иначе это всего лишь mañana, пустое ожидание зари или лунного восхода.

Они вошли под строительные леса. Одна комната – будущая главная гостиная – была совсем готова, вплоть до встроенных книжных полок, гардинных карнизов и люка в полу для кинопроектора. К удивлению Кэтлин, дальше открывалась веранда: кресла с подушками, стол для пинг-понга. Второй такой же стоял посреди свежепостланного дерна за домом.

– Неделю назад я давал здесь что-то вроде репетиции обеда, – объяснил Стар. – И взял реквизит – траву, мебель. Хотелось представить, как дом будет смотреться в готовом виде.

Кэтлин засмеялась.

– Значит, трава бутафорская?

– Нет, почему же. Обычная.

Позади полоски земли – будущего газона – открывался раскоп под бассейн, облюбованный пока чайками, которые при виде людей всей стаей снялись с места.

– Вы намерены жить здесь в одиночку? – спросила Кэтлин. – Даже танцовщицу не заведете?

– Скорее всего. Время, когда я строил планы, уже прошло. Я надеялся, что здесь удобно будет читать сценарии. А домом мне служит студия.

– Да, об американских бизнесменах мне так и рассказывали.

Он уловил неодобрительную нотку в ее голосе.

– Заниматься нужно тем, для чего ты рожден, – негромко произнес он. – Едва ли не каждый месяц кто-то берется меня перевоспитывать – рассказывает, как скучна будет старость, когда я отойду от дел. Однако все не так просто.

Поднимался ветер, пора было уезжать; Стар, вынув из кармана ключи от машины, рассеянно вертел их в руке. Вдруг откуда-то из залитого солнцем пространства донесся серебристый оклик телефона.

Звонило не в доме, и Стар с Кэтлин заметались по саду, как дети, играющие в «холодно-горячо», пока не добрались до будки с инвентарем, поставленной у теннисного корта. Заждавшийся телефон недоверчиво взлаивал на них со стены. Стар помедлил.

– Может, не отвечать?

– Я бы не смогла. Если не знаю, кто на проводе, – всегда отвечаю.

– То ли перепутали номер, то ли звонят наудачу.

Стар снял трубку.

– Алло… Междугородный откуда? Да, меня зовут Стар.

Его манера резко изменилась – Кэтлин увидела то, что за последний десяток лет открывалось лишь немногим: Стар был впечатлен. Он по-прежнему выглядел непринужденно – изображать сильные впечатления ему случалось нередко, – но на миг словно помолодел.

– Это президент, – сказал он Кэтлин нарочито бесстрастно.

– Вашей компании?

– Нет, президент Соединенных Штатов.

Он старался казаться равнодушным, однако голос звучал взволнованно.

– Хорошо, я подожду, – сказал он в трубку и обернулся к Кэтлин: – Я с ним уже говорил.

Кэтлин наблюдала. Стар улыбнулся и подмигнул – дескать, я пока занят, но вас не забываю.

– Алло, – сказал он чуть погодя, прислушался и вновь повторил: – Алло… Нельзя ли громче? – Сдвинув брови, он вдруг переспросил: – Кто?.. Что вам надо?

Кэтлин увидела, как его лицо исказилось отвращением.

– Я не желаю с ним говорить, – бросил он. – Нет!

Стар повернулся к Кэтлин.

– Верьте или нет, это орангутанг. – Он выждал, пока на том конце провода ему что-то пространно объясняли, и повторил: – Я не собираюсь с ним говорить, Лью. У меня нет общих тем для бесед с орангутангами.

Стар подозвал Кэтлин и повернул к ней трубку – там что-то пыхтело и бормотало, а затем послышался голос:

– Монро, это не розыгрыш, он вправду говорящий! И как две капли воды похож на президента Маккинли! Рядом со мной стоит мистер Хорас Уикершем с портретом Маккинли…

– У нас уже был шимпанзе, – ответил Стар, внимательно выслушав до конца. – В прошлом году он отхватил солидный кусок от Джона Гилберта… Ну хорошо, дай ему трубку.

Стар попытался говорить церемонно, как с ребенком:

– Привет, орангутанг.

Он удивленно повернулся к Кэтлин.

– Он сказал «привет»…

– Спросите, как его зовут, – предложила Кэтлин.

– Привет, орангутанг… Боже, подумать только… Как твое имя?.. Нет, видимо, не знает… Послушай, Лью, мы не снимаем ничего в духе «Кинг-Конга», а в «Косматой обезьяне» нет обезьян… Уверен, конечно. Извини, Лью. До свиданья.

Он злился на Лью: поверив, что звонит президент, Стар переменил манеру, будто и впрямь настроился говорить с президентом. Теперь он чувствовал себя неловко, однако Кэтлин поняла и прониклась к нему даже большей симпатией из-за того, что в трубку говорил всего лишь орангутанг.

Они ехали обратно вдоль берега, солнце светило в спину. Оставленный дом казался радушнее, будто согретый их приездом: они уже не были пленниками этого сияющего лунного ландшафта, блеск воспринимался теперь легче. С изогнутой кромки берега открылось розовеющее небо над замершими в нерешительности стенами, и мыс выглядел отсюда приветливым островом, который не прочь когда-нибудь вновь приютить их на время.

После пестрых хижин и рыбацких баркасов Малибу они вновь угодили в людскую гущу: дорога была забита машинами, а пляжи напоминали бесформенные муравейники, рядом с которыми густо роились в море темные мокрые головы.

Теперь на глаза попадался городской реквизит: покрывала, циновки, зонтики, примусы, сумки с одеждой – оковы, сложенные на песок пленниками. Море принадлежало Стару – оставалось лишь вступить во владение или определить, что с ним делать, – остальным лишь из милости дозволялось омочить ладони и ступни в прохладе природного резервуара, расположенного в мире людей.

Свернув с прибрежной дороги и поднявшись по склону каньона, Стар выехал на верх холма, уже слившегося с городом. Людская толпа теперь копошилась позади. У бензоколонки он притормозил заправиться.

– Поужинаем вместе? – чуть ли не с волнением проговорил он, стоя рядом с машиной.

– У вас есть работа на сегодня.

– Нет, я ничего не планировал. Поужинаем?

Он знал, что вечер у нее тоже свободен – ни встреч, ни назначенных дел.

– Может, поесть в закусочной напротив? – нашла она компромисс.

Стар оценивающе поглядел через дорогу.

– Вы и вправду туда хотите?

– Я люблю американские закусочные – в них так непривычно и забавно.

Сидя на высоких табуретах, они ели суп из помидоров и горячие бутерброды. Почему-то их это сблизило больше, чем все предыдущее; оба чувствовали опасное одиночество и угадывали его друг в друге, странно объединенные и запахами кухни – горькими, кисловатыми, сладкими, – и зрелищем загадочной официантки – брюнетки с высветленными лишь частично прядями, – и финальным натюрмортом на опустевших тарелках: картофельный ломтик, кружок маринованного огурца, косточка оливки.

Сгущались сумерки, теперь ничего не стоило улыбнуться ему в машине.

– Я вам очень благодарна, хороший получился день.

Они приближались к дому Кэтлин: дорога пошла от подножия холма вверх, и усилившийся гул двигателя на второй передаче звучал предвестием конца. Бунгало вдоль склона оделись огнями, Стар включил фары. Тоскливо сосало под ложечкой.

– Мы еще увидимся…

– Нет, – мгновенно откликнулась она, будто ожидала. – Я вам напишу. Извините, что напустила таинственности: это только к лучшему, вы мне слишком нравитесь. Постарайтесь работать поменьше. И обязательно жени́тесь.

– Ну зачем же так, – запротестовал Стар. – Целый день мы были вдвоем – лишь вы и я. Может, для вас это ничто, а для меня очень важно. И я еще не успел вам об этом сказать.

Однако продолжать беседу – значило войти в дом: они уже подъехали к крыльцу.

– Мне пора, – покачала головой Кэтлин. – У меня назначена встреча, я просто не говорила.

– Неправда. Но ничего не поделаешь.

Он дошел с ней до двери и остановился на крыльце, еще помнящем отпечатки его вчерашних следов. Кэтлин рылась в сумочке, ища ключ.

– Нашли?

– Нашла.

Оставалось лишь войти – но она, желая взглянуть на Стара еще раз, склонила голову влево, потом вправо, пытаясь рассмотреть его лицо в последних отсветах сумерек. Она медлила слишком долго, и его ладонь сама собой скользнула к ее плечу – он обнял Кэтлин, прижал лицом к своей шее, отгородив от света. Стиснув ключ в руке, она закрыла глаза; до него донеслось то ли восклицание, то ли вздох – и еще вздох, когда он притянул ее ближе и коснулся подбородком щеки, мягко разворачивая лицо к себе. Оба чуть улыбнулись, она слегка нахмурилась – и последний дюйм между ними растаял в темноте.

Когда они оторвались друг от друга, Кэтлин покачала головой – скорее в знак удивления, чем отрицания. В ее голове пронеслось: лишь себя и винить, все сложилось давно, только когда? Мысль о том, что нужно разорвать объятие, с каждым мигом становилась ей все тягостнее и невыносимее. Стар торжествовал – это добавляло ей мук, но она не могла ни осуждать его, ни участвовать в торжестве, которое ощущала как поражение. Однако ей пришло в голову, что если не признать поражения, разорвать объятие и уйти в дом – поражение не обернется победой. Значит, разницы нет.

– Я не хотела, – проговорила Кэтлин. – Вовсе не хотела.

– Можно мне войти?

– Нет! Нет…

– Тогда скорее в машину, бежим отсюда.

Она с облегчением зацепилась за нужное слово: бегство воспринималось спасительным выходом, словно ей надо скрыться с места преступления. Они очутились в машине; дорога шла вниз по склону холма, встречный ветер обдавал прохладой, и Кэтлин постепенно пришла в себя. Теперь все виделось ясно, как в черно-белом кино.

– Вернемся на берег, в ваш дом, – сказала она.

– На берег?

– Да, к вам. И не надо слов. Пусть будет только дорога.

Когда они выехали на берег, небо резко посерело, у Санта-Моники их настиг внезапный ливень. Стар остановился на обочине и, накинув плащ, поднял брезентовый верх.

– Теперь у нас есть крыша, – улыбнулся он.

«Дворник» на лобовом стекле уютно тикал, как старые напольные часы, навстречу то и дело попадались угрюмые машины, сворачивающие к городу от мокрых пляжей. Позже берег затянуло туманом, и края дороги сделались неразличимы; встречные фары словно зависали неподвижно в воздухе, лишь в последний миг вспыхивая совсем рядом.

Стару и Кэтлин, бросившим часть себя в прошлом, теперь стало легко и вольно. В щели сочился туман; Кэтлин спокойным, медленным жестом, приковавшим все внимание Стара, сняла розово-голубую шляпу и положила ее под ремень на заднем сиденье. Встряхнув волосами, она перехватила взгляд Стара и улыбнулась.

Ресторан с дрессированным морским львом маячил на берегу ярким сгустком света. Стар, опустив боковое стекло, вглядывался в дорогу; через несколько миль туман рассеялся, дорога свернула к дому на мысе. Здесь из-за облаков светила луна, над морем реял неверный сумеречный свет.

Дом за это время словно распался на отдельные части: мокрые брусья дверной коробки, нагромождение непонятных предметов высотой по пояс, на которые Стар и Кэтлин натыкались по пути в единственную отделанную комнату. Здесь пахло опилками и влажным деревом, и когда Стар обнял Кэтлин, в полутьме они различали лишь глаза друг друга. Через минуту плащ упал на пол.

– Подожди. – Она не хотела спешить. Пусть ее переполняли счастье и желание, однако вся эта история ничего не сулила – и Кэтлин пришлось остановиться на миг: вспомнить начало, вернуться на час назад и понять, как же все произошло. Замерев, она слегка повела головой из стороны в сторону – как прежде, только медленнее, не отрывая взгляда от его лица. И почувствовала, как его охватывает дрожь.

Он понял это и ослабил объятие; Кэтлин тут же заговорила – резко, призывно – и притянула его лицо к своему. Обнимая Стара одной рукой, она движением колен сбросила что-то и откинула прочь. Стар, уже не дрожа, вновь обнял ее – и вместе они опустились на пол, покрытый плащом.

Потом они молча лежали; Стар, переполненный любовью и нежностью, сжимал ее в объятиях так, что треснул стежок на платье – легкий звук вернул их к реальности.

– Вставай, я помогу, – шепнул он, беря Кэтлин за руки.

– Подожди, не сбивай с мысли.

Лежа в темноте, она бесцельно думала о том, каким талантливым и неутомимым будет ребенок, – и через некоторое время протянула руки, чтобы Стар ее поднял.

Когда она вернулась, комнату освещала электрическая лампочка.

– Одноламповая система, – объяснил Стар. – Выключить?

– Нет, так хорошо. Хочу тебя видеть.

Они уселись на дубовом подоконнике, соприкасаясь подошвами.

– Ты кажешься таким далеким… – шепнула Кэтлин.

– Ты тоже.

– Удивительно, правда?

– Что именно?

– Что нас опять двое. С тобой тоже так? Думаешь и даже надеешься, что получится быть одним нераздельным, а потом оказывается, что вас все-таки двое.

– Ты мне очень близка.

– Ты мне тоже.

– Спасибо.

– И тебе спасибо.

Оба засмеялись.

– Ты этого и хотел? Вчера вечером?

– Неосознанно.

– Интересно, когда все решилось, – задумчиво проговорила она. – Вроде бы ходишь и знаешь, что ничего не будет. А потом вдруг раз – и оказывается, что это судьба. И иначе никак, хоть весь мир перевернись.

В ее словах звучала опытность; Стар, к своему удивлению, обнаружил, что такая Кэтлин ему нравится даже больше. Настроенный заново прожить – а не повторить – прошлое, он признал, что так и должно быть.

– Во мне много от шлюхи, – ответила она его мыслям. – Видимо, потому я и не распознала Эдну.

– Какую Эдну?

– Ту, кого ты принял за меня. Ты ей звонил. Она жила напротив, только теперь переехала в Санта-Барбару.

– Она и вправду шлюха?

– Да. У вас это называется «девушка по вызову».

– Забавно.

– Будь она англичанкой, я бы сразу ее раскусила. А здесь она не отличалась от прочих. Призналась мне только перед отъездом.

Заметив, что Кэтлин зябко повела плечами, Стар встал и укутал ее плащом. Затем открыл шкаф, на пол вывалились подушки и пляжный матрац. Нашлась и упаковка свечей; Стар зажег их по всей комнате, а на место лампочки присоединил обогреватель.

– Почему Эдна меня боялась? – вдруг спросил он.

– Потому что ты продюсер. С ней приключилась когда-то неприятность – с ней или с подружкой. А еще она непроходимо глупа.

– А как вы познакомились?

– Она зашла в гости, по-соседски. Может, увидела во мне такую же падшую сестру, не знаю. Вполне милая, все повторяла: «Зови меня Эдной, ну пожалуйста, называй просто по имени», – в конце концов мы стали общаться.

Кэтлин поднялась с подоконника – Стар устилал его подушками.

– Помочь? – спросил она, когда он подкладывал подушку ей под спину. – Сижу и бездельничаю.

– Неправда. – Он привлек ее к себе. – Не вставай, сейчас согреешься.

Они помолчали.

– Я знаю, почему ты меня заметил, – сказала она чуть погодя. – Эдна доложила.

– Что доложила?

– Что я похожа… на Минну Дэвис. Мне и раньше говорили.

Он чуть отстранился и кивнул.

– Вот здесь. – Она тронула скулы и чуть сжала пальцами щеки. – Здесь и здесь.

– Да. Так странно… Ты похожа на нее настоящую, на экране она была другой.

Кэтлин встала – словно боялась продолжать тему.

– Я уже согрелась.

Она подошла к шкафу и заглянула внутрь, затем вернулась в коротком переднике с прозрачными снежинками и критически оглядела комнату.

– Все ясно, мы только что вселились. Потому-то в комнате гулко.

Она открыла дверь на веранду и внесла внутрь два плетеных кресла, смахнув с них дождевые капли. Стар следил за ней неотрывно, все еще опасаясь, как бы случайный неверный жест не разрушил очарования. Просматривая актерские пробы, он не раз наблюдал, как прекрасное женское тело, похожее на безупречную статую, вдруг обретает шарнирную грацию картонной куклы – и красота меркнет на глазах. Однако Кэтлин двигалась пластично и уверенно, хрупкость была – как и положено – лишь кажущейся.

– Дождь перестал, – сообщила Кэтлин. – В день моего приезда тоже был ливень. Ревело так, будто ржал табун коней.

– Привыкнешь, – засмеялся Стар. – Особенно если ты здесь надолго. Ты собираешься остаться? Теперь-то можешь сказать? В чем таинственность?

Кэтлин покачала головой:

– Не сейчас – оно того не стоит.

– Тогда иди ко мне.

Она подошла, и он прижался щекой к прохладной ткани передника.

– Ты устал. – Она запустила пальцы в его волосы.

– Не в этом смысле.

– Конечно, – торопливо согласилась Кэтлин. – Я о том, что если будешь столько работать – здоровье не выдержит.

– Не веди себя по-матерински.

«Будь шлюхой», – добавил он мысленно. Его тянуло сломать инерцию жизни: если смерть так близка, как утверждали двое его врачей, то надо на время перестать быть Старом, надо добиваться любви, как другие – бесталанные, безымянные юнцы, вглядывающиеся в женщин на вечерних улицах.

– Снимаешь с меня передник? – мягко сказала она.

– Да.

– Вдруг по берегу кто-то пойдет? Может, погасить свечи?

– Не надо, пусть горят.

…Позднее, лежа на белой подушке, она улыбнулась.

– Чувствую себя Венерой на створке раковины.

– Почему?

– Только взгляни – чем не Боттичелли?

– Не знаю, – улыбнулся он. – Раз ты говоришь – верю.

Она зевнула.

– Такой чудесный день. И ты такой замечательный.

– Ты много знаешь, да?

– Ты о чем?

– Чувствуется по твоим словам. Или скорее по манере.

Кэтлин помолчала.

– Знаний у меня не так уж много, – наконец ответила она. – Университетов я не заканчивала. Но тот, с кем я жила, знал все на свете и порывался обучить меня наукам. Планировал занятия, записывал меня на лекции в Сорбонне, водил по музеям. Так я и набралась разного.

– Кто он был?

– Что-то вроде художника. И еще скандалист, горячий нравом. Всего не перечислишь. Хотел, чтобы я прочла Шпенглера, добивался как одержимый. История, философия, гармония – все ради того, чтобы перейти к Шпенглеру. Впрочем, до него мы не добрались, я сбежала раньше. Не удивлюсь, если из-за Шпенглера он и не хотел меня отпускать.

– Кто такой Шпенглер?

– Говорю же – до него мы не добрались, – засмеялась Кэтлин. – А теперь я усиленно стараюсь все забыть: вряд ли мне еще встретится такой же любитель наук.

– Зачем же забывать, – потрясенно выговорил Стар, чье глубокое почтение к учености было унаследовано от поколений предков, взращенных в синагогах. – Не вздумай!

– Вся эта наука была просто заменой детям.

– Научишь ей детей.

– Думаешь, смогу?

– Конечно. Дашь им знания с самого детства. Мне, например, все приходится выяснять у вечно пьяных сценаристов. Так что от знаний не отказывайся.

– Хорошо. – Она поднялась. – Научу детей. Правда, конца этому нет: чем больше знаешь, тем больше открывается неизведанного. Тот любитель Шпенглера мог бы стать кем угодно, не будь он глупцом и трусом.

– Однако ты его любила.

– Да, очень. – Кэтлин выглянула в окно, прикрыв глаза ладонью. – Откуда-то свет на берегу. Пойдем посмотрим?

Стар даже подпрыгнул.

– Это же атерина-грунион!

– Что?

– Сегодня срок! В газетах писали! – Он выскочил за дверь, хлопнула дверца машины, Стар тут же вернулся с газетой. – В десять шестнадцать. Через пять минут.

– Затмение или что-то в этом роде?

– Нет, невероятно пунктуальная рыба. Оставь чулки и туфли, пойдем.

Ясное вечернее небо сделалось темно-синим, наступало время прилива, и мелкие серебристые рыбки качались на береговой волне, дожидаясь шестнадцати минут одиннадцатого. Через две-три секунды после назначенного срока волны уже кишели рвущимися на берег рыбешками, и Стар с Кэтлин переступали босыми ногами через изгибающиеся на песке тела. Подошедший откуда-то негр собирал рыбу в два ведра, как хворост. Рыбы выбрасывались на берег и по две-три, и взводами, и ротами, упорные и ликующие, полные презрения к босоногим чужакам, стоящим на берегу, – точно так же они выбрасывались веками до того, как сэр Фрэнсис Дрейк прибил здесь медную табличку к береговой скале.

– Мне бы еще ведро, – пожаловался негр, остановившись перевести дух.

– Неблизко вам сюда добираться, – заметил Стар.

– Я, бывало, ездил в Малибу, да тамошние киношники нас не жалуют.

Нахлынувшая волна качнула всех назад и тут же отступила, вновь оставив на берегу живой покров из выгибающихся рыб.

– Доход от этого есть?

– Я не за выгодой. Прихожу сюда читать Эмерсона. Знаете такого?

– Я знаю, – ответила Кэтлин. – Читала кое-что.

– За пазухой вот держу. У меня и розенкрейцерские писания при себе, да наскучили уже.

Ветер сменился, волны усилились, все трое теперь шли вдоль пенной кромки прибоя.

– А у вас что за работа? – спросил негр Стара.

– Я делаю фильмы.

– А, вот оно как. – Негр помолчал. – Никогда не хожу в кино.

– Почему? – резко откликнулся Стар.

– Без толку. И детей не пускаю.

Кэтлин, готовая вступиться за Стара, не спускала с него глаз, пока он разглядывал негра.

– Фильмы бывают и хорошими, – заметила она, но слова заглушило шумом прибоя, и негр не услышал. Желая настоять на своем, она повторила, на этот раз удостоившись лишь равнодушного взгляда.

– Розенкрейцеры не одобряют кино? – спросил Стар.

– Они сами не знают, чего хотят. Нынче говорят одно, через неделю другое.

Одни лишь рыбешки знали свое предназначение – все прибывали и прибывали, хотя прошло уже полчаса. Негр с полными до краев ведрами побрел наконец к дороге – не подозревая, что ему удалось пошатнуть целую индустрию.

Стар с Кэтлин двинулись обратно к дому.

– Бедняга Самбо, – сказала Кэтлин, пытаясь развеять охватившую Стара задумчивость.

– Что?

– Разве вы не зовете негров «бедняга Самбо»?

– Мы их никак не зовем. – Стар помолчал. – У них свое кино.

В доме Кэтлин устроилась у обогревателя и принялась натягивать чулки и туфли.

– Теперь мне Калифорния нравится больше, – неторопливо произнесла она. – Я, кажется, успела изголодаться по сексу.

– Разве у нас был только секс?

– Сам знаешь, что нет.

– Мне с тобой хорошо.

Она поднялась с легким вздохом – настолько легким, что Стар его не заметил.

– Я не хочу тебя терять, – признался он. – Не знаю, что ты обо мне думаешь и думаешь ли вовсе. Наверняка догадываешься, что сердце мое умерло… – Он помедлил, раздумывая, не солгал ли. – Красивее тебя я никого не встречал уже не помню сколько лет. Не знаю цвета твоих глаз, но мне жаль весь мир…

– Прекрати, прекрати! – засмеялась Кэтлин. – Иначе я неделями не оторвусь от зеркала. У моих глаз нет цвета – мне они нужны, чтобы видеть. И я совершенно обыкновенная. Зубы неплохи для англичанки…

– Они превосходны.

– …но я и в подметки не гожусь здешним красавицам…

– А вот теперь сама прекрати! – перебил ее Стар. – Я говорю правду – и обычно не бросаю слов на ветер.

Кэтлин замерла на миг, словно вслушиваясь в себя. Взглянула на Стара, затем снова внутрь себя – и отбросила мысль прочь.

– Пора ехать, – только и сказала она.

Трогаясь в обратный путь, Стар и Кэтлин уже не походили на себя прежних. Береговой дорогой они проезжали сегодня в четвертый раз, и каждый раз были новой парой. Любопытство, грусть, влечение остались позади, нынешний путь был истинным возвращением – к себе, к собственному прошлому и будущему, к неминуемо близящемуся завтрашнему дню. В машине Кэтлин по просьбе Стара села к нему теснее, но между ними уже не чувствовалось прежней близости – ведь чтобы не исчезнуть, близость должна расти, ничто не остается неизменным. Стар хотел было пригласить Кэтлин переночевать в доме, который для себя снимал, но побоялся выглядеть в ее глазах слишком уж одиноким. На склоне холма, почти у дома Кэтлин, она пошарила рукой за подушкой сиденья.

– Что-то потеряла?

– Наверное, он выпал. – В темноте она ощупью перебирала содержимое сумочки.

– Выпал?

– Конверт.

– Что-то важное?

– Нет, так просто.

Однако у дома, когда Стар включил свет на приборном щитке, Кэтлин помогла ему вытащить подушки и вновь оглядела машину.

– Ничего особенного, – уверила она его по пути к крыльцу. – По какому адресу ты живешь?

– Называется просто «Бель-Эр», дом без номера.

– А где этот Бель-Эр?

– В новом районе рядом с Санта-Моникой. Но проще застать меня на студии.

– Что ж… спокойной ночи, мистер Стар.

– «Мистер»? – удивился он.

– Хорошо, тогда спокойной ночи, Стар, – мягко поправилась она. – Так лучше?

Его будто слегка оттолкнули.

– Как хочешь. – Он пытался не поддаться отчужденности и, по-прежнему глядя на Кэтлин, повел головой из стороны в сторону ее собственным движением, словно говоря: «Ты ведь знаешь, что со мной происходит». Кэтлин вздохнула, подчинилась его объятию – и вновь стала принадлежать ему одному. Прежде чем миг ушел, Стар шепнул «спокойной ночи» и, отпустив ее, направился к машине.

Спускаясь с холма, он прислушивался к чему-то в себе – словно в нем готовилась зазвучать мощная, властная и прежде незнакомая мелодия, сочиненная неведомым автором. Авторы менялись, каждый раз все бывало по-новому, и лейтмотив, который вот-вот оформится, он в первый миг даже не сумеет распознать. Музыка может возникнуть из рева автомобильных клаксонов на ярких, как в цветном кино, бульварах, или легко коснуться слуха еле слышным постукиванием пальцев по тонкой мембране лунного диска. Он силился распознать нужный звук, зная лишь, что музыка уже рождается – новая, желанная и загадочная, странно нарастающая откуда-то из глубины души: такую не выключишь посреди трансляции и не допоешь по памяти.

С той же неотступностью, словно переплетаясь с музыкой, его преследовала мысль о встреченном на берегу негре; и дома, и завтра на студии тот будет ждать Стара все с теми же ведрами, полными серебристых рыб. Слова о том, что негр не позволит своим детям внимать сказкам Стара, отдавали предубежденностью и неправотой; его следовало переубедить – фильмами, множеством фильмов, распланированных на десятилетие вперед. После разговора с негром Стар уже мысленно отказался от четырех картин, одна из которых запускалась в ближайшие дни: все четыре картины теперь выглядели ненужным хламом. Зато он вернул в план сложную ленту, некогда брошенную на растерзание своре Маркуса, Брейди и прочих: в то время другой выигрыш казался главнее. А теперь картину предстоит спасти – ради негра с серебристой рыбой.

Стар подъехал к дому; на крыльце зажегся свет, слуга-филиппинец спустился вниз, чтобы поставить машину в гараж. В библиотеке обнаружился список звонков:

Ла Борвиц

Маркус

Харлоу

Рейнмунд

Фэрбенкс

Брейди

Колман

Скурас

Флайшекер и так далее.

Вдруг вошел филиппинец с письмом.

– Выпало из машины, – сообщил он.

– Благодарю. Я его искал.

– Будете ли сегодня смотреть фильмы, мистер Стар?

– Нет, спасибо. Можете ложиться.

К его удивлению, письмо было адресовано Монро Стару, эсквайру. Он потянулся было его распечатать – но ему пришло в голову, что Кэтлин хотела взять письмо обратно и, может быть, вовсе уничтожить. Будь у нее телефон, Стар позвонил бы спросить разрешения.

Со странным чувством он повертел письмо в руках. Написанное прежде сегодняшней встречи, оно явно утеряло всякую силу – стало пустым напоминанием о настрое, канувшем в прошлое.

И все же ему не хотелось читать письмо без позволения. Положив конверт на стол, Стар взял из стопки сценариев верхний и уселся с ним в кресло. То, что он не поддался порыву вскрыть письмо, его порадовало – это означало, что он пока не теряет голову. Он не терял ее и с Минной: их брак был величественным и в высшей степени достойным. Минна любила его всегда, и перед самой ее кончиной, чуть ли не против воли охваченный внезапным приливом нежности, он почувствовал такую же любовь – к самой Минне и к тому миру смерти, в котором она казалась настолько покинутой и одинокой, что он готов был не оставлять ее и там.

Его никогда не тянуло влюбляться – в отличие от брата, то и дело терзавшегося по поводу очередной красотки или, вернее, очередной преемницы очередной красотки. Стар же в юные годы сходился с женщинами лишь по разу и не более: так некоторые пьют виски лишь по бокалу за вечер. Подобно многим гениям, он обладал трезвым холодным умом, ценившим развлечения более захватывающие, чем череда эмоциональных всплесков. Его первый опыт, лет в двенадцать, сопровождался обычной для таких людей брезгливостью, настроем «запомни, это отвратительно и гадко, лживо и фальшиво» – и, подобно другим мужчинам своего склада, Стар отнесся к нему с пренебрежением. Правда, в отличие от большинства прочих он не сделался стервецом и мерзавцем: окинув взглядом опустошенное пространство вокруг, он понял, что дальше так нельзя – и выучился терпимости, доброте, такту и даже нежности, как школьник выучивается арифметике.

Слуга-филиппинец, поставив на стол графин воды и вазы с орехами и фруктами, пожелал хозяину спокойной ночи и удалился. Стар раскрыл первый сценарий и начал читать.

Он работал три часа, временами останавливаясь, чтобы мысленно выправить текст без всяких карандашных пометок. Порой он отрывался от страниц, охваченный смутным ощущением счастья, никак не связанного со сценарием, и каждый раз, на миг запнувшись в поисках причины, вспоминал о Кэтлин и бросал взгляд на письмо. Приятная штука – письмо…

В три часа начала вздуваться вена на руке – пора было отдыхать. Посреди тающей ночи все образы Кэтлин словно отодвинулись, стали воспоминанием о трепетной незнакомке, появившейся в его жизни на несколько скудных часов. Теперь вскрыть конверт казалось уместным.

«Дорогой мистер Стар!

Через полчаса мы встретимся, как условлено. При прощании я вручу вам это письмо – оно сообщит вам, что я скоро выхожу замуж и не смогу с вами видеться после нынешней встречи.

Мне следовало все сказать вчера вечером, но вас, кажется, это не занимало. А признаться сегодня – значит весь день наблюдать, как постепенно тает ваш интерес. Пусть же он исчезнет сразу – сейчас. Наверняка вы уже убедились, что я звезд с неба не хватаю (только что услышала это выражение от моей вчерашней соседки по столу, она заходила в гости и просидела не меньше часа. По ее мнению, никому, кроме вас, до звездного неба даже не дотянуться. Думаю, она рассчитывала, что я вам это передам, поэтому возьмите ее в какой-нибудь фильм, если можно).

Мне очень лестно, что человек, вокруг которого толпится столько красавиц… не могу закончить фразу, впрочем, вам и так понятно. Пора запечатывать письмо, иначе опоздаю на нашу встречу.

С наилучшими пожеланиями,

Кэтлин Мур».

Первое ощущение Стара было сродни испугу; затем пришла мысль, что письмо недействительно: ведь Кэтлин пыталась найти и забрать конверт. Однако затем он припомнил и слова «мистер Стар», и попытку выспросить его адрес. Наверняка у нее уже наготове следующее письмо – тоже прощальное. Забыв о порядке событий, он поразился тому, что Кэтлин ни словом не упомянула о случившемся позже, и вновь перечел письмо: она явно не предполагала того, что между ними произойдет. И все же, возвращаясь домой, Кэтлин решила оставить письмо в силе, несмотря на их близость. Несмотря на то что весь день никто, кроме Стара, не занимал ее мысли. Впрочем, в последнее уже не верилось, и по мере того, как Стар вспоминал сегодняшнюю поездку, все представало в ином свете. Машина, холм, шляпка, музыка, само письмо – все распадалось в клочья, как листы толя, обрываемые ветром с каменной кладки его дома. Кэтлин на глазах обращалась в ничто, унося с собой багаж из памятных жестов, покачиваний головы, жадного сильного тела, босых ног на кипящем от прибоя песке. Мутнело бледное небо, тоскливый дождь сгонял серебристых рыб обратно в море. Очередной ничем не примечательный день уходил в прошлое, оставляя после себя лишь стопку непрочитанных сценариев.

Стар поднялся наверх, в спальню. По пути на него навалилось воспоминание о смерти Минны, и с каждой ступенькой он вновь забывал ее, медленно и мучительно. Наверху его встретил пустой этаж – ни единой живой души за закрытыми дверями. В своей спальне Стар снял галстук, сбросил туфли и сел на краю кровати. Все кончилось, маячила лишь смутная мысль, которую никак не удавалось ухватить. Наконец он вспомнил: машина Кэтлин попрежнему стоит на стоянке у гостиницы. Он завел будильник, отводя себе шесть часов сна.

Вновь я, Сесилия, перехватываю нить рассказа. Наверное, на этом этапе лучше переключиться на мои собственные похождения, поскольку за этот период жизни мне особенно стыдно. А из того, чего стыдятся, обычно выходит хороший сюжет.

Когда я подослала Уайли к столу Марты Додд, он так и не сумел ничего разузнать про незнакомку, однако для меня это стало чуть ли не главным жизненным интересом. Я подозревала (как оказалось, правильно), что для Марты Додд тоже. Сидеть за одним столом с предметом восхищения царственной особы – то есть с представительницей высшей аристократии, по меркам нашей феодальной системы, – и даже не знать ее имени!

С Мартой я была знакома лишь шапочно, и идти к ней напрямую значило бы выказывать слишком явную заинтересованность. Поэтому в понедельник я отправилась на студию и заглянула к Джейн Мелони.

Отношения у нас были приятельские; несмотря на ее статус сценариста, мне она с детства казалась чем-то вроде семейной приживалки. Я выросла с убеждением, что сценаристы – то же, что секретарши, только от них пахнет коктейлями и они чаще приходят к нам обедать. О секретаршах и сценаристах за глаза отзывались одинаково, исключение делалось только для породы драматургов с восточного побережья: если они здесь не задерживались, их уважали; если оседали в Калифорнии – неминуемо опускались до класса обычных конторских служащих.

Кабинет Джейн располагался в «старом сценаристском корпусе» – строении времен немого кино, похожем на средневековые темницы, из которых до сих пор неслись стоны замурованных трудяг и халтурщиков. Рассказывали, как случайно забредший туда новенький продюсер прибежал в главное здание, взволнованно спрашивая:

– Кто все эти люди?

– Сценаристы.

– Я тоже так думал! Но я там проторчал десять минут – и двое из них не написали ни строчки!

Джейн сидела за пишущей машинкой, до обеда оставалось недолго. Я без обиняков заявила ей, что у меня есть соперница.

– Темная лошадка, – добавила я. – Даже имени не знаю.

– Вот как. Ну, может, мне что-то и известно. Слыхала кое от кого.

Этот «кое-кто», разумеется, был ее племянник Нед Соллинджер, рассыльный Стара. Когда-то Джейн возлагала на него горделивые надежды; он, поступив с ее помощью в нью-йоркский университет, записался там в футбольную команду, а на первом же курсе медицинского факультета, отвергнутый возлюбленной, вырезал в анатомичке самую недемонстрируемую часть женского трупа и послал избраннице. Не спрашивайте меня почему. В раздоре с миром и судьбой[99], он вновь очутился на самом дне.

– Что ты знаешь? – спросила я.

– В ночь землетрясения она упала в озеро за студией, Стар нырнул и спас ей жизнь. А еще говорили, она прыгнула с его балкона и сломала руку.

– А кто она?

– Тоже забавно…

Грянул телефон; все время разговора я изнывала от нетерпения. Звонил Джо Рейнмунд и, судя по репликам, пытался выяснить, насколько опытна Джейн и написала ли она в жизни хоть один сценарий. Это Джейн-то, на глазах у которой Гриффит изобрел съемку крупным планом!.. Пока Рейнмунд разглагольствовал, Джейн беззвучно стонала, заламывала руки, строила гримасы телефону, утыкала трубку в колени, чтобы не слышать звука, – и время от времени бросала мне реплики вполголоса.

– Он что, пытается убить время между совещаниями?.. Уже десять раз спрашивал… Все ему в анкете написала…

И в трубку:

– Если дойдет до Монро, я ни при чем. Буду стоять насмерть.

Она вновь мученически прикрыла глаза.

– А теперь он набирает актеров… на вторые роли… думает приглашать Бадди Эбсена… Господи, да он просто бездельем мается… теперь про Уолтера Давенпорта… про Дональда Криспа… у него там целый каталог актеров: слышу, как страницы шуршат… важничает, прямо второй Стар, а мне до перерыва еще две сцены закончить…

Рейнмунд в конце концов отстал – или, может, его отвлекли. Вошел официант с обедом для Джейн и кока-колой для меня (в то лето я не обедала). Прежде чем приняться за еду, Джейн дописала еще фразу в сценарий. Мне всегда было интересно, как она сочиняет. Однажды я видела, как они вдвоем с молодым сценаристом перекраивали сюжет, позаимствованный из «Сатердей ивнинг пост», – меняли характеры персонажей и прочее. А потом взялись писать: каждая реплика перекликалась с предыдущей, и все выглядело как в жизни, когда кто-то старается выказать себя другим – смешным, добрым или храбрым. Я так и не собралась посмотреть тот фильм, хотя очень хотела.

Джейн была милой, как незатейливая игрушка из детства. Зарабатывая три тысячи в неделю, она умудрялась заводить мужей, которые все как один были пьяницами и избивали ее чуть не до смерти.

– Так ты не знаешь ее имени? – вернулась я к разговору, намеренная добиться своего.

– Ах да, – спохватилась Джейн. – Стар ей позже названивал. А потом сказал Катрин Дулан, что зовут ее по-другому.

– Он ее все-таки нашел. Ты знаешь Марту Додд?

– Бедняжка, ей так не повезло! – воскликнула Джейн с хорошо отрепетированным сочувствием.

– Может, пригласишь ее завтра на обед?

– Вряд ли она голодает. Один мексиканец…

Я объяснила, что затеваю все не ради благотворительности. Джейн согласилась помочь и позвонила Марте Додд.

На следующий день, встретившись в Беверли-Хиллз, мы сидели в «Коричневой шляпе» – томном ленивом ресторане, где посетители выглядят так, будто вот-вот прилягут отдохнуть. За обедом, правда, публика слегка оживляется, в первые пять минут после еды дамы устраивают чуть ли не дивертисмент, – но наша троица оставалась тихой. Я напрасно медлила, надо было сразу налететь на Марту Додд с расспросами. Марта, девушка из глубинки, так и не поняла, что же произошло с ее карьерой, и не могла похвастаться ничем, кроме безнадежно погасшего взгляда. Она по-прежнему считала, что былой успех вернется, надо лишь выждать срок.

– В двадцать восьмом году, – говорила она, – у меня была такая вилла – залюбуешься. Тридцать акров, мини-поле для гольфа, бассейн и шикарный вид. Весной в ромашках хоть купайся.

В итоге я пригласила ее встретиться с отцом – тем самым наказав себя разом и за попытку «двойной игры», и за то, что ее стыдилась. В Голливуде лучше играть открыто, остальное сбивает с толку. Всем и так все ясно, к тому же сам климат не располагает к усилиям, двойные игры здесь – слишком явная трата времени.

Джейн попрощалась с нами у ворот студии, недовольная моей трусостью. Воспоминаниями о карьере Марта успела внутренне себя взвинтить если не до решимости – все-таки сказывались семь лет забвения, – то уж точно до состояния нервной уступчивости, и я собралась всерьез поговорить с отцом. Студия не заботилась об актерах вроде Марты, когда-то приносивших невероятные прибыли: им позволяли жить в нищете и пробавляться эпизодическими ролями. Милосерднее было бы просто отправить их с глаз долой. А отец в то лето страшно мной гордился, я устала его одергивать – он то и дело начинал живописать кому-нибудь подробности того, как из меня гранили такой редкостный бриллиант. Ах, Беннингтон, заведение для избранных! Подумать только!.. Я устала его убеждать, что туда собирали прирожденных кухарок и служанок, умело маскируя их некоторым количеством неудачливых претенденток на место в дорогих борделях, – тщетно: отец гордился колледжем так, будто сам его закончил. «Ты получила все, что можно», – счастливо приговаривал он. Это «все» включало в себя два года во Флоренсе, где я единственная во всей школе умудрилась сохранить девственность, и протокольный дебют в бостонском светском обществе. Я была ни дать ни взять цветущим побегом на рафинированном древе товарно-денежной аристократии.

Поэтому я точно знала, что отец пойдет навстречу Марте Додд, и на пороге его приемной уже мечтала, как сумею помочь и «ковбою» Джонни Суонсону, и Эвелине Брент, и прочим былым знаменитостям. Он всегда обаятельный и милый – если не вспоминать тот раз, когда я наткнулась на него в Нью-Йорке, – и такой трогательный в роли отца. А коль он мне отец – значит, сделает для меня что угодно.

В приемной мы застали одну Розмари Шмиль. Она говорила по телефону второй секретарши, Берди Питерс, и сделала мне знак присесть, однако я, полная решимости, велела Марте не нервничать, нажала рычаг под столом Розмари и направилась в отцовский кабинет.

– Ваш отец на совещании, – крикнула мне вслед Розмари. – То есть не на совещании, но мне нельзя…

Я уже прошла в дверь, миновала короткий холл и вторую дверь и застала отца без пиджака – весь в поту, он пытался открыть окно. День выдался жарким, но не настолько. Не заболел ли?..

– Нет, все хорошо, – уверил меня отец. – Что у тебя?

И я рассказала. Вышагивая по кабинету, я излагала теорию о людях вроде Марты Додд: как их можно использовать и гарантировать постоянную работу. Отец, по-видимому, принимал мою речь близко к сердцу – кивал, соглашался. Такая близость между нами бывала нечасто – я подошла и поцеловала его в щеку. Он дрожал, рубашка промокла насквозь.

– Ты болен? Или нервничаешь?

– Нет, все в порядке.

– Что случилось?

– Да опять Монро. Голливудский мессия, будь он неладен! День и ночь никакого покоя!

– Что на этот раз? – спросила я намного прохладнее.

– Сидит, прах его побери, чистый пастор или раввин: это он делает, того он не делает!.. Позже расскажу, сейчас не могу. Тебе не пора уходить?

– Я не брошу тебя в таком состоянии.

– Ступай, говорю!

Я принюхалась, но отец никогда не пил.

– Иди причешись, – велела я. – Хочу, чтобы ты поговорил с Мартой Додд.

– Прямо здесь? Да от нее тогда не отделаться!

– Значит, выйдешь в приемную. Поди умойся. И переодень рубашку.

С театральным жестом отчаяния он скрылся в смежной ванной. В комнате стояла духота, будто здесь часами не проветривали – может, потому отцу и сделалось дурно. Я открыла еще два окна.

– Ступай, – велел отец из-за закрытой двери ванной. – Я сейчас приду.

– Будь с ней поласковее, – крикнула я в ответ. – И никаких благотворительных жестов.

Словно ответ самой Марты, до меня донесся глухой стон. Я вздрогнула – и тут же застыла от ужаса: стон повторился. Стонали не в ванной и не на улице: звук шел из стенного шкафа напротив. Не знаю, как я набралась смелости – подскочив к шкафу, я дернула дверцу, и отцовская секретарша, Берди Питерс, вывалилась оттуда в чем мать родила, как труп в детективных фильмах. Из шкафа повеяло тяжелым спертым воздухом; Берди, вся в поту и еще сжимая в руке одежду, упала на пол – как раз когда отец вышел из ванной. Он стоял у меня за спиной, и я не оборачиваясь знала, какой у него вид: мне уже случалось заставать его врасплох.

– Прикрой ее! – велела я и сама потянулась набросить на Берди диванный плед. – Прикрой!

Я вышла в приемную. Увидев мое лицо, Розмари Шмиль пришла в ужас. Ни ее, ни Берди Питерс я с тех пор не видела.

– Что случилось, милая? – спросила Марта, когда мы выходили. Не дождавшись ответа, она добавила: – Ты сделала что могла. Наверное, мы просто не вовремя. Знаешь что? Давай сходим к одной прелестной англичанке. Ты видела за нашим столом ту девушку, с которой танцевал на балу Стар?

Вот так, ценой легкого купания в семейной канализации, я добилась чего хотела.

Я не очень хорошо помню наш визит к незнакомке. Прежде всего – ее не оказалось дома. Дверь была не заперта, и Марта переступила порог, весело по-дружески выкликая «Кэтлин!». Комната, где мы очутились, была пуста и безжизненна, как гостиничный номер; тут и там стояли цветы – явно не подарочные букеты. На столе Марта нашла записку: «Оставь платье. Ушла искать работу. Загляну завтра».

Марта перечитала ее дважды; записка была явно не для Стара. Мы подождали минут пять. Жилище в отсутствие хозяев всегда выглядит безжизненным – не то чтобы я думала, будто без присмотра дом пустится в пляс, но здесь стояла особая, почти чопорная тишина и неподвижность, лишь кружила в воздухе безучастная муха да колыхался от ветра уголок занавески.

– Интересно, что за работа, – заметила Марта Додд. – В воскресенье они со Старом куда-то ездили.

Однако меня уже ничто не занимало. Продюсерская кровь, испуганно подумала я и в панике вытащила Марту на солнце. Тщетно: от черноты и жути меня это не избавило. Я всегда гордилась собственным телом и относилась к нему как к геометрической сущности: что ею ни делай – все будет казаться гармоничным. И уж точно в мире нет таких мест (включая церкви, кабинеты и святилища), где людям не случалось обниматься. Но меня никогда не запихивали голышом в стенной шкаф посреди рабочего дня.

* * *

– Представьте, что вы пришли к фармацевту, – начал Стар.

– В аптеку? – с британской педантичностью уточнил Боксли.

– В аптеку, – согласился Стар. – Допустим, кто-то из родственников слег…

– Заболел?

– Да, и вы покупаете ему лекарство. Все, что вы заметите в окне, что привлечет ваше внимание, – это и может стать основой сюжета.

– Вы хотите сказать – если за окном кого-то убивают?

– Опять вы за свое, – улыбнулся Стар. – Может, просто паук ткет паутину на оконной раме.

– Да-да, понимаю.

– Боюсь, что нет, мистер Боксли. Вы применяете это к себе, а не к нам. Бережете пауков для себя, а нам оставляете убийства.

– Хоть бросай все и уезжай, – заметил Боксли. – Вам от меня никакого толку, три недели псу под хвост! Сколько сюжетов предлагал – ни один не записали.

– Останьтесь, вы здесь нужны. Какая-то часть вашей натуры не любит кино, не любит препарировать сюжет по законам жанра…

– Да сколько можно! – взорвался Боксли. – Никакого простора…

Он запнулся, взял себя в руки. Он знал, что Стар – кормчий – выкраивает для него время посреди давно бушующего шторма, и беседы идут под скрип корабельной оснастки, пока судно лавирует опасными галсами в открытом море. А порой ему представлялось, что они со Старом бродят в огромном карьере, где даже по свежему пласту мрамора вьется резьба старинных фронтонов с полустертыми письменами.

– Начать бы все сначала, – выговорил Боксли. – Вся эта массовая продукция…

– Таковы ограничения, будь они неладны, – ответил Стар. – Без них не обойтись. Мы делаем фильм о Рубенсе: представьте, что я вам заказал портреты богатых остолопов вроде Пата Брейди, меня, Гэри Купера и Маркуса, а вам хочется писать Христа. Чем не ограничение? Вот и мы ограничены: работаем с любимыми сказками публики – берем их, перелицовываем и вручаем обратно под видом новых. Остальное – глазурь. Ее-то мы от вас и ждем, мистер Боксли.

Боксли с удовольствием посидел бы вечером в джазовом «Трокадеро» на пару с Уайли Уайтом, перемывая косточки Стару. Однако ему случалось читать биографические труды лорда Чарнвуда, и он понимал, что Стар, подобно Линкольну, ведет длительную войну на много фронтов. За десять лет, чуть не в одиночку пробивая дорогу кинематографу, он достиг того, что ассортимент добротных высокобюджетных фильмов сделался шире и богаче театрального репертуара. Стар был продюсером – как Линкольн полководцем – лишь вынужденно, в силу обстоятельств.

– Пойдемте со мной к Ла Борвицу, – предложил Стар. – Вот уж где без глазури не обойтись.

В кабинете Ла Борвица сидели два сценариста, стенографистка и притихший продюсер; судя по пустым лицам, напряженности и табачному дыму, им так и не удалось выбраться из того тупика, в котором Стар их оставил три часа назад.

– Слишком много персонажей, Монро, – доложил Ла Борвиц чуть ли не с благоговением перед грандиозностью провала.

Стар понимающе хмыкнул.

– В том-то и главная идея фильма.

Вытащив из кармана горсть мелочи, он взглянул на люстру и подкинул полудолларовую монету – та упала в плафон. Стар взглянул на остальную мелочь и выбрал двадцатипятицентовик.

Ла Борвиц наблюдал за ним с несчастным видом – он знал любимую забаву Стара и уже понял, что траты времени не миновать. На него никто не смотрел; улучив момент, Ла Борвиц вытащил руки из-под столешницы и резко вскинул их в воздух – словно сбросив кисти с запястий, а потом поймав их в падении. Маневр сработал, ему полегчало.

Кто-то из сценаристов вытащил мелочь, тут же уговорились о правилах:

– Кидать монету, чтоб не задела цепочки. Все, что свалится в плафон, идет победителю.

Игра затянулась на полчаса, не участвовали двое: Боксли, усевшись в сторонке, вчитывался в сценарий, стенографистка вела счет. Время всех четверых игроков оценивалось ею в тысячу шестьсот долларов; в итоге Ла Борвиц выиграл пять долларов пятьдесят центов – и вахтер принес стремянку, чтобы выгрести монеты из плафона.

– У вас тут сплошная начинка для пирога и ничего больше, – вдруг заявил Боксли.

– Что?

– Это не сценарий.

Все воззрились на него удивленно, Стар сдержал улыбку.

– Вот и дока объявился, – не смолчал Ла Борвиц.

– Нагромождение красивых речей и ни одной коллизии, – бестрепетно продолжал Боксли. – Вы же не роман пишете. И вообще слишком многословно. Не могу толком объяснить, но подход явно неверный. Не увлекает.

Боксли теперь возвращал то, что в него вкладывали в течение трех недель. Стар отвернулся, исподволь наблюдая за остальными.

– С чего вы взяли, что героев много? – продолжал Боксли. – Наоборот, их нужно больше. Как я понимаю, для сценария это главное.

– Так и есть, – подтвердили сценаристы.

– Верно, – кивнул Ла Борвиц.

– Пусть каждый персонаж видит себя на месте другого, – продолжал Боксли, воодушевленный общим вниманием. – Полицейский собирается арестовать вора – и видит у преступника свое собственное лицо. То есть надо так показать. Представим, что фильм называется «Побудь на моем месте».

Вдруг снова закипела работа – сценаристы подхватывали и развивали тему по очереди, как джазовые солисты; может, завтра ее тоже отвергнут за ненадобностью, но пока что жизнь возродилась. Не меньше, чем вмешательство Боксли, помогла игра с монетами, создавшая нужную атмосферу: Стар, не снисходя до роли поводыря, держался – и порой выглядел – как мальчишка, разыгрывающий спектакль.

Уже повернувшись к выходу, он подчеркнуто одобрительным жестом тронул Боксли за плечо – чтобы остальные не накидывались на него слишком уж откровенно.

В кабинете ждал доктор Бэр с помощником-мулатом, держащим наготове переносной кардиограф – Стар называл его детектором лжи.

Стар разделся до пояса: начинался еженедельный осмотр.

– Как самочувствие в последнее время?

– Как обычно.

– Работаете много? Спать удается?

– Нет. Не больше пяти часов. Если ложусь рано – не засыпаю.

– А снотворное?

– От желтой таблетки наутро мутит.

– Принимайте две красные.

– Тогда снятся кошмары.

– Значит, по одной, желтую первую.

– Хорошо, попробую. А вы сами как поживаете?

– Я-то о себе забочусь, Монро, не трачу себя понапрасну.

– Черта с два, вы порой ночь напролет не спите.

– Зато потом сплю целый день.

Через десять минут Бэр заметил:

– Вроде бы все неплохо. Давление на пять единиц выше.

– Хорошо. Ведь это хорошо, да?

– Да. Вечером проявлю кардиограммы. Когда поедем отдыхать?

– Когда-нибудь, – беззаботно ответил Стар. – Месяца через полтора станет полегче.

Бэр взглянул на него с искренней симпатией, укрепившейся с годами.

– В тридцать три вам полегчало после отдыха. Пусть всего лишь трехнедельного.

– Когда-нибудь соберусь.

Никогда, подумал Бэр. Несколько лет назад он с помощью Минны раз-другой уговорил Стара на короткий отпуск. А в последнее время усиленно пытался вызнать, кого Стар считает ближайшими друзьями – кому под силу отвлечь его от работы и не подпускать к студии. Впрочем, вряд ли затея удастся. Стару оставалось жить недолго – не больше полугода. Что толку проявлять кардиограммы? Таких людей невозможно оторвать от дела, насильно уложить в постель и заставить полгода разглядывать небо – Стар предпочтет умереть. Несмотря на отговорки, им руководила ощутимая тяга к полному самоизнурению, знакомому по прошлым временам; усталость была не только ядом, но и наркотиком, дававшим ему редкое, почти физическое наслаждение от работы в утомленном полубреду, на износ. Такое перерождение жизненной силы Бэр уже видел – и с некоторых пор предпочитал не вмешиваться: вылечив одного-двух, он понял всю бесплодность исцеления, убивающего личность и триумфально сохраняющего лишь оболочку.

– Пока все по-прежнему, – заметил доктор.

Они обменялись взглядом. Знает ли Стар? Скорее всего да. Неизвестны лишь сроки – Стар не подозревает, насколько близок исход.

– Если все по-прежнему, – ответил Стар, – я не смею мечтать о большем.

Мулат закончил упаковывать аппарат.

– На следующей неделе в то же время?

– Хорошо, Билл. Всего доброго.

Дверь закрылась, Стар включил диктограф. Тут же донесся голос мисс Дулан:

– Вы знакомы с мисс Кэтлин Мур?

– Что? – ошеломленно переспросил Стар.

– На проводе некая мисс Кэтлин Мур. Говорит, вы просили ее позвонить.

– Боже правый! – Его обуял гневный восторг: прошло пять дней – куда это годится!

– Она на связи?

– Да.

– Ладно, соедините.

Через миг он услышал ее совсем рядом.

– Свадьба состоялась? – Его голос прозвучал негромко и мрачно.

– Пока нет.

В памяти всплыло ее лицо и фигура – он сел, и Кэтлин будто бы склонилась к столу, чтобы остаться вровень с его взглядом.

– К чему этот звонок? – спросил Стар тем же мрачным тоном, тяжело ему давшимся.

– Значит, письмо к тебе все-таки попало?

– Да. В тот же вечер.

– О нем-то я и хотела поговорить.

В конце концов он нашел нужный тон – оскорбленный.

– О чем тут говорить?..

– Я хотела написать вслед другое письмо, но не вышло.

– Это я тоже знаю.

Пауза.

– Ну же, не злись, – вдруг сказала она. – Ты на себя не похож. Это ведь Стар? Тот милый мистер Стар, которого я знаю?

– Я чувствую себя оскорбленным, – произнес он почти высокопарно. – Не вижу смысла продолжать. По крайней мере у меня оставались приятные воспоминания.

– Я не верю, что это ты. Сейчас ты, чего доброго, пожелаешь мне счастья на прощанье. – Она внезапно рассмеялась. – Ты ведь так и хотел? Знаю, как ужасно бывает, когда задумываешь сказать…

– Я не ожидал никаких звонков, – произнес он с достоинством.

Впустую. Кэтлин вновь засмеялась – коротким смешком, как смеются женщины и дети: то ли выдох, то ли радостное восклицание.

– Знаешь, как я себя чувствую, пока с тобой говорю? Как в Лондоне во время нашествия гусениц: мне тогда свалилось в рот что-то верткое и мохнатое.

– Мне очень жаль.

– Да очнись же, пожалуйста! – взмолилась Кэтлин. – Я хочу тебя видеть. По телефону не объяснишь. Мне ведь тоже несладко, пойми!

– Я занят. У меня сегодня предварительный просмотр в Глендейле.

– Это приглашение?

– Со мной идет английский писатель Джордж Боксли. – И неожиданно для себя Стар добавил: – Хочешь присоединиться?

– А как мы поговорим? – Кэтлин задумалась. – Приезжай за мной после фильма, покатаемся по городу.

Мисс Дулан, сидя у внушительного корпуса диктографа, пыталась пробиться к Стару и соединить его с режиссером – звонок режиссера считался единственным дозволенным поводом прервать разговор. Стар, щелкнув тумблером, бросил нетерпеливое «Позже!».

– Часов в одиннадцать? – заговорщически спросила Кэтлин.

Идея «покататься по городу» казалась Стару настолько безрассудной, что начни он подбирать слова для отказа – он бы неминуемо их произнес, однако ему не хотелось походить на гусеницу. Внезапно схлынули все мысли, осталась лишь одна: по меньшей мере день прожит. Впереди вечер – начало, середина, конец.

Он постучал в дверь, услышал из дома отклик Кэтлин и в ожидании задержался у края участка. Снизу по склону доносилось гудение газонокосилки: сосед Кэтлин посреди ночи косил траву на своей лужайке. Луна светила ярко, Стар четко различал соседа даже в сотне футов: тот, опершись на ручку, остановился передохнуть перед следующим заходом. Повсюду царила летняя суматоха – наступил август, пора любовных безрассудств и преступных порывов. Ничего другого лето уже не сулило, оставалось жадно жить настоящим или, если его нет, придумывать себе замену.

Наконец Кэтлин вышла – изменившаяся, радостная. Идя к машине, она то и дело поправляла пояс костюма бестрепетным, задорным, подбадривающим жестом, словно говоря: «Пристегнем ремни – и вперед». Стар на этот раз взял лимузин с водителем; закрытый салон отгородил их от целого мира, и новый поворот ночной дороги прогнал всякую отчужденность. Редко когда Стар бывал так счастлив, как в ту короткую поездку; его не покидала странная уверенность, что если ему суждено умереть, то уж точно не сегодня.

Кэтлин рассказывала о своей жизни. Безмятежная и сияющая, она воодушевлялась все больше, говоря о дальних странах и встреченных ею людях. Рассказ поначалу был сбивчив; «прежним» она называла того, кого любила и с кем жила, «американцем» – того, кто спас ее из трясины.

– Кто он, этот американец?

О, что пользы в именах? Он не такая важная персона, как Стар, и не богач. Раньше жил в Лондоне, теперь они обоснуются здесь. Она будет ему хорошей женой, все по-настоящему. Он сейчас разводится – не только из-за нее, – и оттого все отложилось.

– А прежний, первый? – спросил Стар. – Как ты угодила в такую нелепую историю?

Да нет, сначала казалось, что повезло. С шестнадцати лет до двадцати одного была одна забота – не умереть с голоду. В день, когда мачеха представила ее ко двору, они потратили на еду шиллинг – чтобы не стало дурно от слабости. Еду разделили поровну, и все равно мачеха следила за каждым проглоченным куском. Через несколько месяцев мачеха умерла, и Кэтлин впору было продаваться за тот же шиллинг, но не оставалось сил выйти на улицу. Лондон бывает жесток – немилосердно жесток.

И никто не помогал?

Друзья из Ирландии присылали сливочное масло. Перепадал бесплатный суп для бедных. Однажды накормил родной дядя, который тут же принялся с ней заигрывать – она отказала и вдобавок выудила из него пятьдесят фунтов за обещание не говорить жене.

– А работать было нельзя? – спросил Стар.

– Я работала. Продавала машины. Однажды продала.

– А получить постоянное место?

– Это сложно, там все по-другому. Считалось, что люди вроде меня отбирают хлеб у тех, кто уже работает. Одна женщина меня даже ударила, когда я пыталась устроиться в отель горничной.

– И все-таки ты была представлена ко двору?

– Да, мачеха надеялась, что поможет. Сама-то я никто. Отца убили в двадцать втором как участника ирландского восстания, я была совсем маленькой. Он когда-то написал книгу – «Последнее благословение». Не приходилось читать?

– Я не читаю книг.

– Может, стоит сделать по ней кино. Хорошая книжка. Я даже получаю отчисления с тиражей – десять шиллингов в год.

Потом она встретила «того, прежнего», они объехали весь мир. Кэтлин побывала во всех странах, о которых Стар снимал фильмы, и жила в городах, названий которых он даже не слышал. Со временем «прежний» обрюзг, начал пить, не брезговал горничными, пытался сбыть Кэтлин друзьям. Друзья как один хотели, чтобы Кэтлин с ним осталась: мол, она его однажды спасла и теперь не должна бросать – никогда, до самого конца. Эти рассуждения о долге едва ее не сломили, но она встретила «американца» – и в конце концов сбежала.

– Надо было сбежать раньше.

– Все не так просто. – Она помолчала и наконец решилась: – Понимаешь, я сбежала от короля.

Мировосприятие Стара враз пошатнулось: она умудрилась его превзойти. Из возникшего в голове сумбура всплыло лишь давнее смутное убеждение, что короли бывают только больные.

– Нет, он не король Англии, – продолжала Кэтлин. – Безработный монарх, он сам так говорил. В Лондоне королей предостаточно. – Она засмеялась и добавила чуть ли не с вызовом: – Он был очень красив, пока не начал пить и скандалить.

– Король какой страны?

Кэтлин сказала – и Стар припомнил лицо из старых кадров кинохроники.

– Он много знал, – добавила Кэтлин. – Мог научить всему на свете. И не так уж походил на короля. В тебе королевского гораздо больше. Больше, чем во всех остальных.

На этот раз Стар засмеялся.

– Ты сам понимаешь, о чем я. Их время ушло. Большинство из кожи вон лезли, чтобы приспособиться, как им советовали. Один, например, был синдикалистом. А другой вечно таскал с собой газетные заметки про теннисный турнир, где он вышел в полуфинал. Показывал мне раз десять.

Они проехали насквозь Гриффит-парк, миновали неосвещенные студии Бербанка и аэропорты и теперь направлялись к Пасадене, оставив позади неоновые вывески придорожных кабаре. Его к ней влекло, но время было позднее, да и простая автомобильная прогулка казалась редким счастьем. Они держались за руки; в какой-то миг она прильнула к Стару, он ее обнял.

– Ты замечательный. С тобой так хорошо!

Но Кэтлин витала мыслями где-то еще – сегодняшний вечер, в отличие от воскресного дня, не принадлежал полностью Стару. Она была погружена в себя, взвинчена после рассказа о былом; Стар не мог отделаться от мысли, что ему преподносят историю, которую приберегали для «американца».

– А с «американцем» ты знакома давно?

– Несколько месяцев. Мы часто встречались, понимаем друг друга. Он то и дело повторяет «похоже, это теперь навсегда».

– Тогда зачем ты мне звонила?

Кэтлин помедлила.

– Хотелось увидеть тебя снова. И еще – он должен был сегодня приехать, но вчера дал телеграмму, что на неделю задержится. И меня тянуло поговорить с кем-то близким – ты ведь мне близок…

Он желал ее все сильнее, однако разум неотступно твердил: Кэтлин нужно знать, влюблен ли я, женюсь ли – тогда она решит, отказать ли «американцу». Сначала она ждет, чтобы я открылся.

– «Американца» ты любишь?

– Да, уже все решено. Он спас и меня, и мой рассудок. Ради меня переезжает на другой конец света. Я настояла.

– Ты не сказала, любишь ли.

– Конечно, люблю. Конечно.

Это «конечно» говорило, что никакой любви нет: она ждет признания Стара – и все решит позже. Он обнял ее, поцеловал в губы и долго не отпускал.

– Не сегодня, – шепнула она.

– Хорошо.

Они ехали по «мосту самоубийц», недавно забранному высоким ограждением.

– Я знаю, что это такое, – сказала Кэтлин. – Все равно глупо. В Англии не так – если не можешь получить желаемого, никому не придет в голову прыгать с моста.

Лимузин, развернувшись у отеля, двинулся обратно. Порыв страсти схлынул, оба замолчали. После рассказов Кэтлин о королях перед глазами Стара почему-то замелькали воспоминания юности: пятнадцатилетним мальчишкой, незадолго до переезда в Нью-Йорк, он жил в пенсильванском городе Эри. Там, в перламутровом освещении главной улицы, был ресторан с выставленными в витрине омарами, с зелеными водорослями и яркими бликами на ракушечной стене грота; позади, за алым занавесом, творилось неспешное завораживающее таинство – двигались люди, пели скрипки. Кэтлин напомнила ему о тех омарах и свежих рыбах во льду: она была «красавица куколка» – и тем отличалась от Минны.

Они посмотрели друг на друга. Ее глаза спросили: выходить мне замуж за «американца»?

Стар не ответил.

– Давай поедем куда-нибудь на выходные, – предложил он чуть погодя.

– То есть завтра? – подумав, уточнила Кэтлин.

– Да.

– Тогда я скажу завтра.

– Ответь сегодня. А то вдруг…

– …вдруг обнаружится письмо в машине? – засмеялась она. – Нет, обойдемся без писем. Ты знаешь почти все.

– Почти?

– Да, почти. Остались мелочи.

Оставшееся он тоже выяснит, она расскажет завтра. Он не верил – не хотел верить – в многочисленность романов: все-таки связь с «прежним», с королем, была долгой и прочной. Три года жить в немыслимо противоречивом статусе – одной ногой во дворце, другой на задворках. «Приходилось смеяться, – сказала она тогда. – Я научилась смеяться чаще».

– Что ему мешало – женился бы на тебе, как Эдуард Восьмой на миссис Симпсон, – возразил Стар.

– У него была жена. И он не был таким романтиком… – Кэтлин осеклась.

– Как я?

– Да, – неохотно подтвердила она, словно открывая козырь. – Отчасти ты романтик. В тебе уживаются три или четыре личности, и каждая видна как на ладони. Как обычно у американцев.

– Не доверяй американцам так безраздельно, – улыбнулся Стар. – Они открыты, но переменчивы.

Кэтлин нахмурилась.

– Правда?

– Меняются быстро и внезапно, – подтвердил Стар. – И к прежнему уже не возвращаются.

– Ты меня пугаешь. С американцами было так надежно…

Кэтлин вдруг показалась одинокой, и Стар взял ее за руку.

– Куда поедем завтра? Можно в горы. У меня полно дел, но они подождут. Если выехать в четыре, засветло успеем.

– Не знаю. Ты меня озадачил. Я, кажется, уже не та Кэтлин, которая приехала в Калифорнию искать новой жизни.

В этот миг ему сказать бы «ты ее нашла» – он знал, что так оно и есть, что нельзя отпускать Кэтлин, – однако иное чувство склоняло его не поддаваться мальчишеским порывам, решить взвешенно. И ничего не говорить до завтра. Кэтлин смотрела на него попрежнему, скользя взглядом от лба к подбородку и обратно, знакомо поводя головой из стороны в сторону.

…Это твой шанс, Стар, остерегайся его упустить. Эта женщина создана для тебя, она может тебя спасти, вернуть к жизни – о ней нужно будет заботиться, ты обретешь для этого силы. Удержи ее. Скажи что хотел, не дай ей уйти. Вам обоим невдомек, что где-то вдали, за границей ночи, «американец» изменил планы. Его поезд мчится через Альбукерке, расписание выверено, машинист пунктуален. К утру «американец» будет здесь.

…Водитель свернул вверх по холму, к дому Кэтлин. Место казалось Стару уютным даже во тьме: присутствие Кэтлин словно придавало особое очарование всему – лимузину, прибрежному дому на мысе, даже городским дорогам, видевшим их вместе. Холм, на который они сейчас поднимались, тихо светился, приглушенные звуки наполняли душу радостью.

Прощаясь, он вновь ощутил, что не в силах ее отпустить, даже на короткие часы. При разнице всего в десять лет его чувство скорее казалось ему похожим на беспокойную, нетерпеливую любовь стареющего человека к юной девушке. Отчаянно не хватало времени, сердце-хронометр отсчитывало секунды, подталкивая Стара нарушить логику всей прежней жизни – войти в дом вместе с Кэтлин и сказать: «Теперь это навсегда».

Кэтлин тоже медлила в нерешительности – розово-серебристый иней готов был растаять под весенним солнцем. По-европейски почтительная к властям предержащим, она все же обладала безграничным самоуважением, которое не позволяло ей ступить далее. Она не питала иллюзий насчет мотивов, правящих королями.

– Завтра съездим в горы, – сказал Стар.

От его решений порой зависели многие тысячи жизней – и вдруг так внезапно теряется чутье, которым ты жил двадцать лет…

Назавтра, субботним утром, Стар занимался делами. В два часа, вернувшись после обеда, он застал в кабинете ворох телеграмм: съемочное судно пропало в Арктике, кинозвезда замешана в скандале, сценарист требует через суд миллион долларов. Гибнут евреи в Германии. Последняя телеграмма бросилась в глаза:

Я вышла замуж сегодня в полдень. Прощай.

И рекламная наклейка: Лучший ответ – телеграмма «Вестерн Юнион».

Глава 6

Ничего этого я не знала. Я уехала на озеро Луиз, а когда вернулась – к студии не подходила. Наверняка так и отправилась бы на восток в середине августа, не позвони мне Стар.

– Хочу попросить о помощи, Сесилия: не устроите ли мне встречу с коммунистом?

– С каким? – ошеломленно переспросила я.

– С любым.

– Вам их что, на студии не хватает?

– Мне нужен кто-то из главных – из Нью-Йорка.

Прошлым летом я с головой ушла в политику и могла бы устроить встречу хоть с Гарри Бриджесом. Но потом я вернулась в колледж, мой парень погиб в автокатастрофе, и я напрочь выпала из той среды. Сейчас и до меня доносились лишь слухи, что поблизости обретается кто-то из марксистского журнала «Нью мэссес».

– Неприкосновенность гарантируете? – шутливо спросила я.

– Разумеется, – всерьез ответил Стар. – Не трону даже пальцем. Только чтоб не косноязычный. И пусть захватит литературу.

Он будто собрался встречаться с адептами культа «Я есть».

– Вам блондинку или брюнетку?

– Нет-нет, мужчину, – поспешно вставил Стар.

Звук его голоса меня оживил: с тех пор, как я застала отца с секретаршей, все на свете казалось мне лишь барахтаньем в чьих-то плевках. Со звонком Стара все изменилось – и мое отношение к происшедшему, и даже сама атмосфера.

– Вашему отцу, наверное, лучше не знать, – продолжал Стар. – Может, выдадим коммуниста за какого-нибудь болгарского музыканта?

– Не волнуйтесь, они давно уже одеваются как все, – заверила я его.

С организацией встречи пришлось потрудиться. Переговоры Стара с гильдией сценаристов, тянувшиеся больше года, к этому времени зашли в тупик; наверное, от Стара ждали попыток подкупа – у меня спрашивали, что он «предлагает». Позже Стар рассказывал мне, что перед встречей просмотрел ленты о русской революции, хранившиеся в его домашней фильмотеке, и еще «Андалузского пса» Сальвадора Дали и «Доктора Калигари» – видимо, считал их относящимися к теме. Русские фильмы поразили его еще в двадцатые годы, и тогда же по совету Уайли Уайта он запросил у сценарного отдела двухстраничное изложение «Манифеста коммунистической партии».

И все же его ум отказывался осознавать ход событий. Рационалист, привыкший строить умозаключения без помощи книг, Стар только что выбрался из тысячелетней еврейской традиции – и оказался где-то в конце восемнадцатого века. Слишком приверженный, как все выскочки, к воображаемому прошлому, он не мог смириться с разрушением устоев.

Встречу я устроила в зале, который называла «тонко-кожаным», – он, как еще пять комнат в доме, когда-то был декорирован по эскизам художника из фирмы Слоуна, и термин «кожа тонкой выделки» запал мне в память. Зал был в высшей степени художественным: на ковер из ангорской шерсти цвета рассветных сумерек (более нежного дымчато-серого я никогда не видела) боязно было ступить, а при виде серебристых стен, кожаных столиков, палевых панно и хрупких безделушек хотелось затаить дыхание, чтобы ненароком их не запятнать. Зато с порога зал смотрелся великолепно, особенно при открытых окнах, когда меланхолично подрагивают под ветром занавеси. Прямой наследник старых американских гостиных, отпиравшихся только по воскресеньям, зал прекрасно подходил для выбранной цели, и я надеялась, что предстоящая встреча добавит ему характера и сделает его полноправной частью жилого дома.

Стар приехал первым – бледный, нервный и встревоженный, лишь голос звучал, как всегда, ровно. Меня восхищала его манера при встрече подойти вплотную, отодвинув случившуюся на пути помеху, и взглянуть так, будто смотрит в самую душу и не может ничего с собой поделать. Я, почему-то не удержавшись, поцеловала его и проводила в зал.

– Когда возвращаетесь в колледж? – спросил Стар.

Эту захватывающую тему мы уже обсуждали.

– Может, я на ваш вкус слишком рослая? Низкие каблуки и гладкая прическа не помогут?

– Давайте сегодня поужинаем вместе, – предложил Стар. – Меня примут за вашего отца, но я не возражаю.

– Ужасно люблю стариков, – заверила я его. – Если мужчина без костыля – любые отношения покажутся школьным романом.

– И много их у вас было?

– Достаточно.

– Все только и делают, что влюбляются и охладевают, да?

– Каждые три года или около того. Так говорит Фанни Брайс, я читала в газете.

– Интересно, как им это удается. Судя по окружающим – так и есть, и ведь каждый настолько уверен в своих чувствах! И вдруг раз – все схлынуло. А потом уверенность возвращается – и опять все сначала.

– Вам надо снимать меньше фильмов.

– Насколько же они уверены в любви во второй раз, и в третий, и в четвертый?.. – не отступал он.

– Чем дальше, тем больше. В последний раз – сильнее всего.

– Видимо, да. – Он задумался. – В последний раз сильнее всего…

Мне не понравился его тон; Стар, несмотря на привычный облик, показался несчастным.

– До чего все некстати, – посетовал он. – Поскорее бы отделаться.

– Как так? – воскликнула я. – Неужели кинематограф в ненадежных руках?

Доложили о прибытии Бриммера – коммуниста, которого мы ждали. Шагнув к порогу его встретить, я поскользнулась на шелковистом коврике и проехалась до двери, чуть не упав в его объятия.

Бриммер был привлекательным – слегка в духе Спенсера Трейси, только с более волевым и подвижным лицом. Пока они со Старом улыбались, обменивались рукопожатием и принимали боевую стойку, я не могла отделаться от мысли, что такой собранности и сосредоточенности, как у этих двоих, я никогда не встречала. Они вмиг настроились друг на друга, хотя оба, разумеется, демонстрировали подчеркнутую вежливость и при обращении ко мне явственно смягчали интонацию.

– Чего ваши люди добиваются? – требовательно спросил Стар. – Запугали здесь всю молодежь.

– Зато мы держим их в тонусе, не так ли?

– Сначала мы пустили на студию полдюжины русских – они, видите ли, пожелали изучить ее как образцовый пример. А теперь вы пытаетесь разбить то единство, которое и делает студию образцовой.

– Единство? – переспросил Бриммер. – Вы о том, что называют коллективным духом?

– Нет, разумеется, – нетерпеливо отмахнулся Стар. – Подозреваю, что вы целите в меня. На прошлой неделе ко мне в контору явился сценарист – пьяница, по которому сумасшедший дом годами плачет – и начал учить меня жизни.

– Уж вас-то не очень поучишь жизни, мистер Стар, – улыбнулся Бриммер.

Оба не отказались от чая. Когда я вернулась, Стар со смехом рассказывал о братьях Уорнерах.

– Еще был случай. Русский танцовщик Баланчин путал их с братьями Ритц, комедиантами. Забывал, кто из них его ученики, а кто работодатели, и жаловался направо и налево: «Попробуй научи танцевать этих братьев Уорнеров!»

Беседа вроде бы текла мирно. Бриммер спросил Стара, почему продюсеры не поддерживают Антинацистскую лигу.

– Из-за вас, – ответил Стар. – Вы подбираетесь к сценаристам. Но будущее покажет, что зря стараетесь: сценаристы как дети – даже в спокойные времена не могут сосредоточиться на деле.

– В вашей отрасли они все равно что фермеры, – доброжелательно отозвался Бриммер. – Выращивают зерно, которое достается другим. И злятся на продюсеров, как фермер злится на горожан.

Я то и дело вспоминала девушку Стара – интересно, не закончился ли их роман. Позже, когда Кэтлин рассказала мне всю историю, стоя под дождем на грязной дороге под названием Голдвин-авеню, я поняла, что Стар встречался с Бриммером примерно через неделю после той телеграммы. Телеграмма была единственным выходом. «Американец» приехал неожиданно и тут же повез Кэтлин в бюро бракосочетаний, ни секунды не сомневаясь, что она только этого и ждет. Было восемь утра; Кэтлин настолько растерялась, что думала лишь о том, как известить Стара. Конечно, теоретически можно встать и заявить «прости, забыла сказать, я встретила другого» – но колея была проторена так надежно и тщательно, с такими жертвами и с таким чувством освобождения, что когда все внезапно сбылось, Кэтлин почувствовала себя в западне – словно вагон загнали на тупиковый путь. Пока она писала телеграмму, «американец» смотрел на нее через стол, и Кэтлин оставалось надеяться, что он не разберет перевернутые буквы.

Когда я вернулась мыслями к происходящему в зале, с бедными сценаристами уже разделались: Бриммер даже признал их «нестойкими».

– Они не способны кого-то за собой вести, – говорил Стар. – Волю ничем не заменишь: если ее нет, приходится имитировать.

– По себе знаю.

– Надо просто решить: «будет так – и никак иначе», даже если не уверен. Десяток раз в неделю я сталкиваюсь с ситуациями, где нет оснований предпочесть одно другому. И тогда делаешь вид, будто для выбора есть причины.

– Вождям такое знакомо, – заметил Бриммер. – И профсоюзным, и тем более военным.

– Вот мне и пришлось выбрать позицию в этой истории с гильдией. Там налицо попытка взять власть, а я намерен давать сценаристам только деньги.

– Некоторым вы даете слишком мало. Тридцать долларов в неделю.

– Это кому же? – удивился Стар.

– Тем, кого вы считаете легко заменяемым товаром.

– У меня таких нет.

– Есть, и именно у вас, – настаивал Бриммер. – В отделе короткометражек двое получают по тридцать долларов в неделю.

– Кто?

– Некто Рэнсом и некто О’Брайан.

Мы со Старом улыбнулись.

– Это не сценаристы, – ответил он. – Это родня отца Сесилии.

– На других студиях тоже таких немало, – настаивал Бриммер.

Стар налил себе в чайную ложку какого-то лекарства из склянки.

– Что такое «шпик»?

– «Шпик»? Штрейкбрехер или тайный агент компании.

– Так я и думал, – кивнул Стар. – Здесь есть писатель с жалованьем в полторы тысячи, который в студийном кафе бормочет «шпик!» за стулом каждого из сценаристов. Жаль, они пугаются до смерти, а то было бы забавно.

– Посмотреть бы, – улыбнулся Бриммер.

– Хотите – приходите, проведете со мной день на студии, – предложил Стар.

Бриммер искренне рассмеялся.

– Нет, мистер Стар. Впрочем, не сомневаюсь, что получил бы массу впечатлений: говорят, во всех западных штатах не сыскать другого, кто работал бы так неутомимо и плодотворно, как вы. Жаль отказываться от такой чести, однако ничего не поделаешь.

Стар взглянул на меня.

– Мне нравится ваш друг. Он безумен, но мне нравится. – Он пристальнее вгляделся в Бриммера. – Вы коренной американец?

– Да, не в первом поколении.

– И все похожи на вас?

– Отец был священник-баптист.

– Нет, я об убеждениях – много ли среди вас красных. Хотел бы я посмотреть на того еврея, который думал сгубить завод Форда. Как его…

– Франкенстин?

– Он самый. Наверняка в эти идеалы кое-кто верит.

– И даже многие, – сухо отозвался Бриммер.

– Но не вы?

По лицу Бриммера скользнула тень раздражения.

– И я тоже.

– Ну уж нет. Может, вы в них и верили, но давно.

– Не исключено, что как раз наоборот, – пожал плечами Бриммер. – В глубине души вы знаете, что я прав.

– Нет, – возразил Стар. – Все это бред и вздор.

– …вы говорите себе «он прав», однако считаете, что система вас переживет.

– Неужто вы собираетесь свергнуть правительство?

– Нет, мистер Стар. Мы думаем, это сделаете вы.

Они задирали друг друга, обмениваясь мелкими колкостями, как порой свойственно мужчинам. У женщин такое выливается в беспощадную битву, но и за мужчинами наблюдать тревожно: никогда не знаешь, чем кончится. Приятных ассоциаций декорированному залу это не обещало, поэтому я вывела спорщиков в наш золотистожелтый калифорнийский сад.

Несмотря на август, омытая дождевателями лужайка сияла весенней свежестью – Бриммер воззрился на нее чуть ли не со стоном. За пределами комнаты он оказался широкоплечим и высоким – на несколько дюймов выше, чем я думала, – и напомнил мне Супермена, когда тот снимает очки. Привлекателен он был настолько, насколько это под силу мужчине, не заботящемуся об успехе у женщин.

Мы по очереди сыграли в пинг-понг – ракеткой Бриммер владел прилично. Я услышала, как в дом вошел отец с ненавистным «Малышка, ты устала за день» на устах и тут же замолк, вспомнив, что мы не разговариваем. Было полшестого, моя машина стояла у крыльца, и я предложила поужинать в «Трокадеро».

Глядя на Бриммера, я живо вспомнила священника, отца О’Ни – как в Нью-Йорке он перевернул воротничок задом наперед и отправился со мной и отцом смотреть русский балет. Коммунист явно чувствовал себя не в своей тарелке, и когда Берни – фотограф, по обыкновению, выжидающий дичь покрупнее, – подошел к нам, Бриммер взглянул совсем затравленно. Жаль, что Стар отправил Берни восвояси: от снимка я бы не отказалась.

К моему удивлению, Стар выпил три коктейля подряд.

– Теперь ясно, что в любви вам не повезло, – заметила я.

– С чего вы взяли, Сесилия?

– Коктейли.

– Я же не пью. Желудок слабый, я в жизни не напивался.

– …два, три, – пересчитала я.

– Не заметил. Даже вкуса не почувствовал. Так и знал, что-то не то.

Его взгляд остекленел, сделался чуть ли не безумным – но лишь на миг.

– А у меня первый глоток за неделю, – поддержал беседу Бриммер. – Отпьянствовал свое на флоте.

Стар вновь поглядел остекленело, по-дурацки мне подмигнул и заявил:

– Промывал мозги морякам, сукин сын.

Бриммер, сбитый с толку, по-видимому, решил принять выпад за часть вечерней программы и слабо улыбнулся. Стар тоже ответил улыбкой – и я, с облегчением рассудив, что все идет в согласии с великой американской традицией, попыталась взять беседу в свои руки, однако Стар вдруг пришел в себя.

– Вот вам типичный пример, – отчетливо сказал он Бриммеру. – Лучший голливудский режиссер, в работу которого я не вмешиваюсь, то и дело норовит вставить в картину то педераста, то еще что-нибудь оскорбительное для публики. Впечатывает как водяной знак в купюру – не вырежешь. И каждый раз католический «Легион благопристойности» подступает на шаг ближе, приходится жертвовать частью хорошего фильма.

– Типичная организационная проблема, – согласился Бриммер.

– Именно. Бесконечная борьба. А теперь этот режиссер мне заявляет: дескать, у них есть режиссерская гильдия и мне не позволят угнетать бедных. Вот чем вы вредите.

– Мы здесь напрямую не замешаны, – улыбнулся Бриммер. – На режиссеров не очень-то повлияешь.

– Режиссеры всегда были мои друзья, – гордо сообщил Стар. Так, наверное, Эдуард Седьмой хвастался тем, что вращается в лучшем европейском обществе. – Хотя кое-кто меня и возненавидел. С появлением звука я стал брать режиссеров из театров – всем пришлось из кожи вон лезть и заново учиться, мне этого так и не простили. Тогда же мы привезли сюда целую орду сценаристов; я их считал славными парнями, пока они не сделались поголовно красными.

Вошел Гэри Купер и сел в углу со свитой, члены которой ловили каждый его вздох и, судя по всему, преспокойно жили на его средства. Женщина у дальней стены обернулась – я узнала Кэрол Ломбард. Что ж, по крайней мере Бриммер насмотрится на знаменитостей.

Стар заказал порцию виски с содовой, тут же вторую, а съел только несколько ложек супа. Зато нес ужасающий вздор о том, что вокруг одни бездельники, на которых ему, мол, плевать, потому что он при деньгах, – обычная тема для отца с приятелями. Стар, видимо, понял, что при посторонних такое звучит дико – может, раньше он таких бесед и не слышал, – во всяком случае, он замолк и выпил крепкого кофе. Я любила Стара несмотря ни на какие речи, но страшно было подумать, что в памяти Бриммера он останется именно таким. Мне хотелось, чтобы Бриммер увидел его виртуозом своего дела, а вместо этого Стар изображал из себя злобного надзирателя, причем до такой степени бездарно, что сам же первый закричал бы «халтура!», случись ему увидеть всю сцену на экране.

– Я создаю фильмы, – добавил он, словно желая смягчить прежнее впечатление. – И прекрасно отношусь к сценаристам – по-моему, я их понимаю. И не собираюсь выгонять работников, если они заняты делом.

– И не надо, – доброжелательно отозвался Бриммер. – Вы нам выгоднее как преуспевающее предприятие.

Стар мрачно кивнул.

– Посидеть бы вам среди моих компаньонов. Вот уж у кого десятки причин гнать вас подальше.

– Спасибо за заступничество, – чуть иронично откликнулся Бриммер. – Говоря по правде, вы нам сильно мешаете – ваше отеческое отношение к делу создало вам колоссальный авторитет.

Стар его не слушал.

– Никогда не считал себя умнее сценариста, просто его мозги принадлежат мне – ведь я знаю, к чему их приспособить. Это как с римлянами: говорят, они ничего не изобрели, зато умели применять чужое. Понимаете? Не поручусь, что это идеальный подход, но я ему следую с самого детства.

– Вы хорошо себя знаете, мистер Стар, – оживился Бриммер впервые за вечер.

Он, видимо, уже хотел откланяться. Его целью было узнать Стара поближе – и теперь он решил, что ему это удалось. Все еще надеясь, что беседа пойдет на лад, я опрометчиво уговорила Бриммера поехать с нами, однако, увидев, что Стар по пути застрял у барной стойки, тут же об этом пожалела.

Снаружи нас обступил мягкий, безобидный субботний вечер, на дороге было полно машин. Рука Стара лежала поверх спинки сиденья, касаясь моих волос. Мне вдруг захотелось сбросить лет десять, чтобы стать девятилетней; Бриммер тогда в свои восемнадцать учился бы в каком-нибудь колледже на Среднем Западе, а двадцатипятилетний Стар, только что унаследовавший весь мир, сиял бы уверенностью и счастьем – и мы смотрели бы на него с обожанием. А сейчас вместо этого над нами нависал серьезный взрослый разлад, осложненный усталостью и выпивкой, – без малейшего намека на мирную развязку.

Мы свернули в аллею и подъехали к саду.

– Мне пора, – сказал Бриммер. – Нужно кое с кем встретиться.

– Нет, останьтесь, – предложил Стар. – Я не досказал всего. Поиграем в пинг-понг, выпьем – и вгрыземся друг другу в горло.

Бриммер явно колебался. Стар включил наружное освещение и взял ракетку, а я, не посмев ослушаться, ушла в дом за бутылкой виски.

Вернувшись, я застала их у стола для пинг-понга: Стар, распечатав коробку новых шариков, один за другим слал их через стол Бриммеру, тот отбивал. При моем появлении Стар отложил ракетку и уселся с бутылкой на границе освещенного пространства, глядя из полумрака величественно и грозно. Бледность его граничила с полупрозрачностью, когда чуть ли не наяву видишь, как алкоголь смешивается с другим ядом – утомлением.

– Субботний вечер – самое время отдохнуть, – пробормотал Стар.

– Ничего себе отдых, – заметила я.

Он тщетно пытался бороться с раздирающим его надвое безумием.

– Сейчас побью Бриммера, – заявил он через миг. – Дело чести.

– Может, кого-нибудь наймете? – осведомился коммунист.

Я сделала ему знак молчать.

– С грязной работой я управляюсь сам, – бросил Стар. – Вышибу дух и отправлю к чертям собачьим.

Он встал и шагнул вперед, я обхватила его руками.

– Перестаньте! Что за глупое упрямство!

– Этот тип вас испортил, – мрачно изрек Стар. – Всех вас, молодых. Сами не знаете, что творите.

– Пожалуйста, возвращайтесь домой! – попросила я Бриммера.

Стар вдруг вырвался из моих объятий – шелковистая ткань скользнула под руками так, что не удержать, – и шагнул к Бриммеру. Тот отступил за дальний край стола, странно искаженное лицо словно говорило: «И все? Эта ходячая немощь и есть главный противник?»

Стар, вскинув кулаки, подступил ближе, Бриммер удержал его левой рукой – и я отвернулась, чтобы не видеть дальнейшего.

Когда я взглянула в ту сторону, Стар лежал где-то позади стола, а Бриммер смотрел на него сверху вниз.

– Уходите, – попросила я.

– Хорошо. – Пока я огибала стол, Бриммер не сводил глаз со Стара. – Всегда мечтал послать в нокаут десять миллионов долларов, только не знал, что все так выйдет.

Стар лежал без движения.

– Уйдите, пожалуйста.

– Не расстраивайтесь. Может, помочь…

– Нет. Уходите отсюда. Я все понимаю.

Бриммер вновь глянул на недвижное тело – словно удивляясь масштабу эффекта, произведенного им за какой-то миг, – затем зашагал через газон к выходу, а я, склонившись над Старом, потрясла его за плечи. Его тут же передернуло судорогой, Стар очнулся, вскочил на ноги и крикнул:

– Где он?

– Кто? – невинно спросила я.

– Американец! Какого черта ты выскочила за него замуж, дурочка бестолковая?

– Монро… Здесь никого нет, я не замужем. – Я усадила его в кресло и солгала: – Он уже полчаса как уехал.

Шарики для пинг-понга раскинулись в траве, как созвездие. Я включила дождеватель и намочила платок, но на лице Стара не было ни отметины – видимо, удар пришелся в ухо. Стар отошел за деревья, его стошнило; было слышно, как он ногой сгребает землю, чтобы присыпать. Он явно ожил, но в дом идти отказался, попросил чего-нибудь прополоскать рот. Я унесла бутылку виски и принесла полоскание. Его жалкая попытка напиться этим и закончилась; более беспомощных кутежей, начисто лишенных вакхического духа, я не наблюдала даже среди зеленых первокурсников. Ему явно не везло – ни в чем.

Мы вошли в дом; повар сказал, что отец с мистером Маркусом и Флайшекером сидят на веранде, поэтому мы остались в «тонкокожаном зале». Переменив пару-тройку мест, где мы неминуемо соскальзывали с гладкой обивки, мы наконец уселись: я на меховом коврике, а Стар рядом на скамеечке для ног.

– Я его ударил? – спросил он.

– Да. Еще как!

– Не верю. – Он помолчал. – Я не собирался драться. Просто хотел его выгнать. Видно, он напугался и полез с кулаками.

Его такое объяснение устраивало – меня тоже.

– Вы его вините?

– Нет. Я был пьян. – Стар огляделся. – Первый раз вижу этот зал – кто его делал? Декораторы со студии?

К нему вернулся былой доброжелательный тон.

– Надо вас отсюда вытащить, Сесилия. Хотите, поедем с ночевкой к Дугу Фэрбенксу на ранчо? Я знаю, он вам обрадуется.

Так начались две недели наших появлений на публике. Луэлле Парсонс с ее колонкой светских сплетен хватило и половины этого срока, чтобы нас поженить.

(На этом рукопись обрывается.)

Примечания

1

«Галантные праздники» (фр.).

2

Все стихи с английского языка в этом романе переведены В. Роговым.

3

«Безжалостная краса» (фр.) – стихотворение Китса.

4

Лови мгновение (лат.).

5

Не мешай жить по-своему (фр.).

6

«Лунный свет» (фр.) – стихотворение Верлена.

7

Очень (фр.).

8

Издалека Льется тоска

Скрипки осенней

– И, не дыша, Стынет душа

В оцепененье (фр.).

9

Час прозвенит —

И леденит

Отзвук угрозы,

А помяну

В сердце весну —

Катятся слезы (фр.).

Представлено стихотворение П. Верлена «Осенняя песня» в переводе А. Гелескула.

10

Сила жизни (лат.).

11

«Вечный покой» (лат.).

12

«Крейсер «Пинафор»» – комическая опера английского композитора Артура Салливана (1842–1900). – Здесь и далее примеч. пер.

13

Билфизм – одно из оккультных течений, популярных в начале XX века.

14

Фамилия героя Пэтч переводится как «заплата».

15

Болван (англ.).

16

Ганимед – прекрасный троянский юноша, которого похитил Зевс и сделал виночерпием на Олимпе.

17

С любовью (лат.).

18

Презираю невежественную толпу (лат.).

19

Перевод А. Грибанова. – Здесь и далее примеч. пер.

20

Bonne (фр.) – добрый, хороший; ass (англ.) – ослица.

21

Oyster (англ.) – устрица.

22

Flesh (англ.) – тело, плоть.

23

В этом лунном сиянии, О, друг мой Пьеро, Свое перышко дай мне Написать письмецо. Уж свеча догорает. Нет больше огня. Отвори ж, Бога ради, Приюти ты меня (фр.).

24

«Plagued by the Nightingale» (англ.) – роман американской писательницы Кей Бойл (Kay Boyle), вышедший в 1931 г.

25

Неточность автора. Подобная дуэль описана в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени».

26

Простите, господа. Нам нужно уладить вопрос с моим гонораром. Разумеется, только за медицинские услуги. У месье Барбана только тысячная банкнота, поэтому он не может расплатиться, а тот, другой господин, забыл дома бумажник (фр.).

27

Сколько? (фр.)

28

Удар милосердия (фр.).

29

«…доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем». Книга Екклесиаста, 12:6.

30

– Ты видел револьвер? Такой маленький, совсем крохотный – как игрушка.

– Зато достаточно мощный! Ты видел его рубашку? Крови было – как на войне (фр.).

31

Дыхание Чейна-Стокса – периодическое дыхание, при котором поверхностные и редкие дыхательные движения постепенно учащаются, углубляются и, достигнув максимума на пятом-седьмом вдохе, снова становятся слабее и реже, после чего наступает пауза.

32

Видимо, имеется в виду Фернан Леже.

33

Мосби, или мистер Мосби – чрезвычайно популярный в свое время персонаж американских мультипликационных сериалов.

34

Роско Конклинг «Толстяк» Арбакл – американский актер немого кино, комик, режиссер и сценарист. В 1921 г. был обвинен в изнасиловании и непреднамеренном убийстве актрисы Вирджинии Рапп. Фильмы Роско были запрещены, его карьера угасла, а он сам был публично унижен.

35

Горица, или Гори́ция – город и коммуна в итальянском регионе Фриули-Венеция-Джулия, на границе со Словенией, город расположен на правом берегу реки Изонцо. Во время Первой мировой войны он оказался в центре нескольких сражений и в 1916 г. был сильно разрушен.

36

День хлопка́ (англ. Tap Day) – традиционный день приема студентов в студенческий клуб или общество. Член такого клуба или общества хлопает кандидата по плечу и вручает ему значок в качестве приглашения на выборы. Церемония проводится каждый семестр.

37

«Элайхью» – одно из старейших (основано в 1903 г.) и самых престижных студенческих братств Йельского университета.

38

Повести в письмах американской писательницы Джин Уэбстер (1876–1916), внучатой племянницы Марка Твена, которые принесли ей мировую славу.

39

Роман Элинор Холливел Эбботт.

40

Мне нет до этого дела (фр.).

41

Еще меньше и еще меньше понимающий (фр.).

42

Всегда Ваша (фр.).

43

Очень эффектный мужчина (фр.).

44

Имеется в виду один из ключевых моментов Великой французской революции: 10 августа 1792 г. восставшие парижане осадили резиденцию Людовика XVI – дворец Тюильри. На стороне короля оставалась лишь дворцовая охрана – полк швейцарских гвардейцев. Однако восставшие имели значительный численный перевес, дворец был захвачен, король арестован. Во время штурма погибло около 600 швейцарских воинов, еще 60 были казнены, а 200 захвачены в плен. Лишь 350 солдатам и офицерам из 1110 удалось избежать гибели.

45

Ульрих Цвингли (1484–1531) – швейцарский реформатор церкви, христианский гуманист и философ.

46

Прекрасный (исп.).

47

Доброй ночи, сеньора (исп.).

48

Ради бога! Принеси, пожалуйста, Дику еще стакан пива! (нем.)

49

– Здравствуйте, доктор.

– Здравствуйте, месье.

– Хорошая погода.

– Да, чудесная.

– Вы теперь будете здесь?

– Нет, я приехал только на один день.

– А, понятно. Тогда до свидания, месье (фр.).

50

Ein Versuch die Neurosen und Psychosen gleichmässig und pragmatisch zu klassifizieren auf Grund der Untersuchung von fünfzehn hundert pre-Krapaelin und post-Krapaelin Fällen wie siz diagnostiziert sein würden in der Terminologie von den verschiedenen Schulen der Gegenwart… Zusammen mit einer Chronologic solcher Subdivisionen der Meinung welche unabhänging entstanden sind (нем.).

51

«Рвать цветы запрещается» (фр.).

52

Супруги Вернон и Айрин Касл – известная танцевальная пара начала XX в., их выступления и организованная ими школа способствовали популяризации современного танца. В 1939 г. был снят фильм «The Story of Vernon and Irene Castle» («История Вернона и Айрин Касл»).

53

Энтони Уэйн (1745–1796) – американский генерал и государственный деятель, участник Войны за независимость США. За отвагу получил прозвище Безумный Энтони.

54

Мне на все наплевать (фр.).

55

Мистенгетт (фр. Mistinguett, настоящее имя Жанна-Флорентина Буржуа, 1875–1956) – знаменитая французская певица, актриса кино, клоунесса-конферансье.

56

«Только не в губы» (фр.) – вероятно, имеется в виду оперетта Андре Барда и Мориса Ивена, впервые поставленная в 1925 г.

57

У. Макалистер (1827–1895) – американский общественный деятель и публицист, составил в 1892 г. список четырехсот семейств Нью-Йорка, принадлежащих к истинно «хорошему обществу».

58

Синдикат инициативы (фр.) – нечто вроде местного управления туризма и информации.

59

Штурмовые отряды (нем.).

60

«Железная дева» (англ. Iron Maiden) – средневековое орудие смертной казни или пыток, представлявшее собой сделанный из железа шкаф в форме женщины с гвоздями на внутренней поверхности.

61

Мадам, не мог бы я оставить с вами этих малышей на две минуты? Это очень срочно. Я дам вам десять франков.

62

Конечно (фр.).

63

– Оставайтесь с этой милой дамой!

– Хорошо, Дик (фр.).

64

Седьмая дочь седьмой дочери, рожденной на берегах Нила… Входите, месье… (фр.)

65

– Нет, вы только посмотрите!

– Посмотрите-ка на эту англичанку! (фр.)

66

Свенгали – зловещий гипнотизер, герой романа «Трильби» Джорджа Дю Морье, сильный человек, подчиняющий своей воле другого.

67

Благодарю, месье. Ах, месье слишком щедр. Это было одно удовольствие. Месье, мадам. До свидания, детки (фр.).

68

У Дайверов сломалась машина (фр.).

69

Гороховый суп (нем.).

70

Сосиски (нем.).

71

Забава кайзера (нем.).

72

Позолоченный век – эпоха быстрого роста экономики и населения США после Гражданской войны и реконструкции Юга. Название происходит от книги Марка Твена и Чарльза Уорнера «Позолоченный век» и обыгрывает в ироническом ключе термин «золотой век».

73

Майкл Арлен – английский писатель армянского происхождения (настоящее имя и фамилия Тигран Куюмджян), переехавший в Америку. Его самое знаменитое произведение, роман «Зелёная шляпа» (1924), получил всемирную известность и был экранизирован в Голливуде при участии Греты Гарбо и Джона Гилберта.

74

«Звени, моя фанфара» (ит.).

75

Двести лир (ит.).

76

Я не понимаю по-английски (ит.).

77

Ну, хорошо же! Хо-ро-шо! Хорошо! (ит.)

78

Все время прямо, направо, налево (ит.).

79

Местное вино (фр.).

80

Нам, героям, требуется время, Николь. Мы не можем ограничиваться мелкими упражнениями в героизме – нам нужны крупные композиции (фр.).

81

Говорите со мной по-французски, Николь (фр.).

82

«Железка» (фр.) – разновидность карточной игры «баккара».

83

Джон Хелд-мл. (1889–1958) – один из самых известных американских журнальных иллюстраторов и карикатуристов 1920-х годов.

84

Какое ребячество! (фр.)

85

Можно подумать, что он декламирует Расина! (фр.)

86

Кофе с молоком (фр.).

87

Гваяковое дерево (лат.).

88

Свершившиеся факты (фр.).

89

Пак – в фольклоре скандинавов – лесной дух, пугающий людей или заставляющий их блуждать по чаще.

90

Как ты? (фр.)

91

Да-да… А с кем я разговариваю?.. Да… (фр.)

92

Жертв нет, никто не разбился в автомобиле (фр.).

93

Средняя кружка пива (фр.).

94

Прекратите! Убирайтесь отсюда! (фр.)

95

Она должна получить от меня больше, чем получала от вас (фр.).

96

Семейное счастье (фр.).

97

Вероятно, имеется в виду «A. and P.» – популярная американская сеть недорогих супермаркетов, основанная в 1859 г. в Нью-Йорке и получившая широкое распространение.

98

«Все прах. – Одно, ликуя, // Искусство не умрет» (фр.). Из стихотворения Теофиля Готье «Искусство» (пер. Н. Гумилева). – Здесь и далее примеч. пер.

99

Строка из 29-го сонета Шекспира (пер. С. Маршака).

Content

Фрэнсис Скотт Фицджеральд
Все романы в одном томе
Сборник

По эту сторону рая

Книга первая. Романтический эгоист

Глава I. Эмори, сын Беатрисы

Глава II. Шпили и химеры

Глава III. Эгоист на распутье

Глава IV. Нарцисс не у дел

Книга вторая. Воспитание личности

Глава I. Ее первый бал

Глава II. Методы излечения

Глава III. Ирония юности

Глава IV. Высокомерное самопожертвование

Глава V. Эгоист становится личностью

Прекрасные и обреченные

Книга первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Книга вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Книга третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Великий Гэтсби

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Ночь нежна

Книга первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Книга вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Книга третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

Последний магнат

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Примечания