Людвиг фон Мизес

Всемогущее правительство: Тотальное государство и тотальная война

Предисловие

При обсуждении проблем социально-экономической политики общественные науки рассматривают только один вопрос: способны ли предлагаемые меры достичь результатов, к которым стремятся их авторы, или они ведут к такому положению дел, которое – с точки зрения сторонников этих мер – даже более нежелательно, чем та ситуация, которую намеревались изменить. Экономист не подменяет суждения своих сограждан о желательности конечных целей своим собственным суждением. Он просто задается вопросом: возможно ли достичь целей, преследуемых страной, правительством, группами давления, с помощью методов реально избранных для достижения этих целей.

Разумеется, это весьма неблагодарная задача. Большинство людей нетерпимы к любой критике разделяемых ими социально-экономических убеждений. Они не понимают, что выдвигаемые возражения касаются только негодных методов и не оспаривают конечных целей, на достижение которых направлены их усилия. Они не готовы признать возможность того, что им будет проще достичь своих целей, если они будут следовать советам экономистов, а не отвергать их с презрением. Они называют врагами нации, расы или группы любого, кто рискнет высказать малейшую критику в адрес их любимых мероприятий.

Этот упертый догматизм влечет за собой весьма пагубные последствия и является одной из коренных причин нынешнего международного положения. Экономист, утверждающий, что установление минимальных ставок заработной платы не является подходящим методом повышения уровня жизни наемных работников, вовсе не является врагом рабочих. Напротив, предлагая более подходящие меры для повышения материального благосостояния наемных работников, он делает максимум, что в его силах, для подлинного улучшения их экономического положения.

Указывая на преимущества, которые каждый получает от функционирования капитализма, экономист не защищает интересы капиталистов. Экономист, который 30–40 лет назад отстаивал сохранение системы частной собственности и свободного предпринимательства не боролся за эгоистические классовые интересы богачей того времени. Он стремился оставить свободными руки тем неизвестным и не имеющим ни гроша своим современникам, обладавшим достаточной изобретательностью, чтобы создать новые отрасли промышленности, которые сегодня обеспечивают жизненный комфорт рядовому человеку. Конечно, многие из этих пионеров промышленных изменений разбогатели на этом. Но они приобрели свое богатство, обеспечивая потребителей автомобилями, самолетами, радиоприемниками, холодильниками, кинофильмами и огромным количеством других менее эффектных, но оттого не менее полезных новшеств. Новые товары, безусловно, не были достижением различных государственных контор и чиновников. Ни одним технологическим нововведением мы не обязаны Советам. Максимум чего сумели добиться русские, это скопировать некоторые усовершенствования, изобретенные капиталистами, которых они не перестают осыпать ругательствами. Человечество не достигло состояния окончательного технологического совершенства. Потенциал дальнейшего прогресса и повышения уровня жизни огромен. Творческий дух и изобретательность никуда не делись, несмотря на все утверждения об обратном. Но их потенциал полностью раскрывается только там, где существует экономическая свобода.

Точно так же если экономист пытается показать, что некая страна (назовем ее Туле) причиняет вред своим насущным интересам при проведении той или иной политики внешней торговли или при том или ином обращении с меньшинствами, обитающими в этой стране, не является врагом Туле или ее народа.

Оскорблять людей, критикующих негодные меры экономической политики и высказывать подозрения по поводу их мотивов, занятие бессмысленное. Это заставит замолчать голос истины, но не сделает неподходящие меры экономического политики подходящими.

Сторонники тоталитарного контроля называют взгляды своих оппонентов негативизмом. Они стремятся представить дело так, будто в то время как они сами требуют улучшения неудовлетворительных условий, остальные собираются позволить злу длиться вечно. Это взгляд на социальные проблемы с позиции узколобых бюрократов. Только с точки зрения бюрократов положительные и благотворные меры могут заключаться единственно в создании новых контор, издании новых декретов и увеличении числа государственных служащих, а все остальное – бездеятельность и пассивность.

Программа экономической свободы не носит негативистский характер. Она имеет вполне положительное содержание: установление и сохранение системы рыночной экономики, основанной на частной собственности на средства производства и свободном предпринимательстве. Она стремится обеспечить свободу конкуренции и суверенитет потребителей. В качестве логического следствия из этих требований подлинные либералы возражают против любых попыток заменить функционирование нестесненной рыночной экономики государственным регулированием. Laissez faire, laissez passer{1} не означает: пусть зло продолжает править бал. Напротив, оно означает: не вмешивайтесь в функционирование рынка, поскольку такое вмешательство неизбежно ограничивает объем производства и делает людей беднее. Кроме того, оно означает: не упраздняйте и не калечьте капиталистическую систему, которая, несмотря на все препятствия, созданные на ее пути правительствами и политиками, привела к беспрецедентному повышению уровня жизни широких масс населения.

В отличие от того, что утверждали немецкие предшественники нацизма свобода не является негативным идеалом. То, как сформулирована концепция – в утвердительной или отрицательной форме, – это все лишь вопрос языка. Фраза «свобода от нужды» эквивалентна выражению «стремление к положению дел, при котором люди лучше обеспечены предметами первой необходимости». «Свобода слова» эквивалентна «положению дел, при котором каждый может сказать то, что хочет».

В основе всех тоталитарных доктрин лежит убеждение, согласно которому правители мудрее и благороднее своих подданных и поэтому лучше знают, что принесет пользу последним, чем они сами. Вернер Зомбарт, бывший на протяжении многих лет фанатичным поборником марксизма, а позднее не менее фанатичным адвокатом нацизма, так прямо и заявил, что вождь нации, фюрер, получает приказы от Бога, верховного Вождя, Фюрера, Вселенной, а пребывание Вождем есть постоянное откровение[1]. Тот, кто с этим согласен, разумеется, должен перестать сомневаться в целесообразности всесилия правительства.

Те, кто не согласны с этим теократическим обоснованием диктатуры, требуют для себя права свободно обсуждать соответствующие проблемы. Они не пишут слово «государство» с заглавной буквы. Они не уклоняются от анализа метафизических понятий гегельянства и марксизма, но сводят всю эту торжественную риторику к простому вопросу: подходят ли предлагаемые меры для достижения преследуемых целей? Отвечая на этот вопрос, они надеются оказать полезную услугу огромному большинству своих сограждан.

Людвиг фон Мизес

Нью-Йорк,

январь 1944 г.

Выражение благодарности

Я признателен Фонду Рокфеллера и Национальному бюро экономических исследований за предоставление грантов, позволивших мне предпринять данное исследование. Огромную помощь оказали критические замечания и предложения г-на Генри Хэзлита, который также отредактировал всю рукопись. Г-н Артур Гудмен консультировал меня по вопросам английского языка и стилистики. Г-н Юджин Дэвидсон из издательства Йельского университета оказывал мне самую разнообразную помощь. Ответственность за все высказанные мнения, разумеется, целиком и полностью лежит на мне.

Введение

I

Важнейшим пунктом в планах Германской национал-социалистической рабочей партии стоит завоевание для Германии Lebensraum{2}, т. е. территории настолько обширной и богатой природными ресурсами, чтобы иметь возможность жить в изоляции и иметь уровень жизни не ниже, чем в любой другой стране. Очевидно, что эта программа, представляющая собой вызов и угрозу для всех других народов, не может быть реализована иначе, как при установлении Германией своей гегемонии во всем мире.

Ни социализм, ни тоталитаризм, ни национализм не являются отличительными признаками нацизма. Сегодня во всех странах «прогрессисты» жаждут заменить капитализм социализмом. Пребывая в состоянии войны с германской агрессией, Великобритания и США шаг за шагом перенимают немецкую модель социализма. Общественное мнение обеих стран абсолютно уверено, что во время войны всестороннее государственное регулирование экономики неизбежно, а многие видные политики и миллионы избирателей решительно намерены и после войны сохранить социализм в качестве нового общественного порядка. Ни диктатура, ни насильственное подавление инакомыслящих не являются исключительными чертами нацизма. Они характерны для советской политической системы и в силу этого поддерживаются по всему миру многочисленными друзьями современной России. Национализм, являющийся, как будет показано в этой книге, следствием государственного вмешательства в экономику, в наше время определяет внешнюю политику всех стран. Для нацистов как таковых характерна особая разновидность национализма – стремление к завоеванию жизненного пространства.

Эта цель нацистов в принципе не отличается от целей старых немецких националистов, самая радикальная группа которых в тридцатилетие, предшествовавшее Первой мировой войне, называла себя Alldeutsche (пангерманисты). Именно эти амбиции втравили кайзеровскую Германию в Первую мировую войну, а через 25 лет стали причиной Второй мировой войны.

Программу Lebensraum нельзя вывести из идеологии или прецедентов истории Германии последних пяти столетий. Как и у всех других народов, у немцев были свои шовинисты. Шовинизм не следует смешивать с национализмом. Шовинизм заключается в завышенной оценке достоинств и достижений своего народа и пренебрежении к другим народам; сам по себе он не ведет ни к каким действиям. Национализм же представляет собой проект политических и военных действий и попытку его реализации. История Германии, подобно истории других стран, знает правителей, жаждавших завоеваний, но эти императоры, короли и герцоги стремились к богатству и власти для себя и своего рода, а не к жизненному пространству для своих народов. Агрессивный германский национализм – феномен последних 60 лет. Он порожден современной экономикой и экономической политикой.

Не следует смешивать национализм и со стремлением к народному правительству, национальному самоопределению и политической независимости. Когда в XIX в. немецкие либералы стремились вместо тирании 30 с лишним мелких правителей создать единую демократическую Германию, они не вынашивали враждебных замыслов против других народов. Они хотели избавиться от деспотизма и установить парламентское правление. Они не мечтали о завоеваниях и территориальной экспансии и не намеревались включить в состав задуманной ими единой Германии польские и итальянские территории, завоеванные их правителями. Напротив, они сочувствовали стремлению польских и итальянских либералов к созданию независимых демократических государств в Польше и Италии. Немецкие либералы мечтали о повышении благополучия немецкого народа, но не считали, что их народу пойдет на пользу угнетение других народов и причинение вреда иностранцам.

Национализм не тождественен и патриотизму. Патриотизм направлен на обеспечение благоденствия собственного народа, его процветания и свободы. Национализм – лишь один из методов, предлагаемых для достижения этих целей. Но либералы утверждают, что рекомендуемые национализмом методы непригодны и что их применение не только не приведет к поставленным целям, но, напротив, окажется бедствием для народа. Либералы также являются патриотами, но их представления о величии и правильных способах достижения национального процветания решительно отличаются от того, что предлагают националисты. Либералы рекомендуют режим свободной торговли, международной специализации, сотрудничества и дружбы между народами не из заботы об иностранцах, а ради счастья собственного народа.

Национализм пытается обеспечить благополучие для всего народа или отдельных групп граждан за счет причинения вреда иностранцам. Самый известный метод современного национализма – дискриминация иностранцев в сфере экономики. Иностранные товары не допускаются на рынки страны вовсе или лишь с уплатой таможенных пошлин. Иностранным гражданам запрещено выступать в качестве конкурентов на отечественном рынке труда. Иностранный капитал подлежит конфискации. Если обиженная сторона чувствует себя в силах с помощью оружия добиться отмены мер, вредящих ее собственному благополучию, война станет естественным результатом экономического национализма. Государственная политика образует единое целое.

Внешняя и внутренняя политика тесно связаны между собой, они влияют друг на друга и образуют единую систему. Точно так же как свободная торговля была дополнением режима внутренней экономической свободы, экономический национализм является следствием современной внутренней политики вмешательства в экономику и государственного планирования. Внутренняя экономическая свобода может сочетаться с протекционизмом, но в ее отсутствие протекционизм неизбежен. Власть правительства ограничена территорией страны. У него нет возможности напрямую влиять на ситуацию в других странах. В условиях экономической свободы иностранная конкуренция может, пусть даже на короткий срок, помешать успеху государственного вмешательства в дела отечественных предприятий. Если внутренний рынок до известной степени не изолирован от иностранных рынков, ни о каком государственном регулировании не может идти речи. Чем дальше страна зашла по пути государственного регулирования и регламентации, тем ближе она к экономической изоляции. Международное разделение труда начинает вызывать подозрения, поскольку ограничивает полноту власти правительства. Тогда внутренняя экономическая политика тяготеет к автаркии; таков результат стремления к главенству государства в экономических вопросах.

В мире свободной торговли и демократии нет стимулов для войн и завоеваний. В таком мире не имеет значения обширность территории, на которую распространяется государственный суверенитет. Граждане такой страны не получают никаких выгод от присоединения соседних территорий. Благодаря этому территориальные конфликты могут рассматриваться беспристрастно; можно без особых душевных терзаний проявить справедливость по отношению к требованиям других народов о самоопределении. В условиях свободной торговли Великобритания щедро предоставляла своим заморским колониям статус доминионов, т. е. фактической автономии и политической независимости, и уступила Ионийские острова Греции. Швеция не прибегла к военной силе, чтобы предотвратить отделение Норвегии; королевский дом Бернадоттов утратил норвежскую корону, но рядовым гражданам Швеции было безразлично, является ли их король также и сувереном Норвегии. В эпоху либерализма люди верили, что плебисциты и решения международного трибунала способны мирно разрешать все международные конфликты. Считалось, что еще предстоят отдельные войны и революции, потому что необходимо сокрушить последних тиранов и разрушить сохранившиеся торговые барьеры. Но когда эта цель будет достигнута, причины для войн исчезнут. Человечество сможет направить все силы на повышение всеобщего благосостояния.

Но, предаваясь описанию благоденствия в мире либеральной утопии, филантропы не заметили усиления новых идеологий, приготовившихся вытеснить либерализм и утвердить новый порядок, чреватый антагонизмами, для которых не удастся найти мирного решения. Они не увидели этого, потому что рассматривали новые умонастроения и политический курс как продолжение и воплощение основных принципов либерализма. Антилиберализм завладел общественным мнением под личиной истинного и подлинного либерализма. Сегодня псевдолибералы поддерживают программы, совершенно несовместимые с принципами и доктринами старого либерализма. Они поносят частную собственность на средства производства и рыночную экономику, восторгаясь тоталитарными методами управления экономикой. Они требуют создания всемогущего государства и прославляют любые меры, усиливающие власть чиновничества и правительственных агентств. Они объявляют реакционером и экономическим роялистом каждого, кто не разделяет их страсть к регламентации.

Самозваные либералы и прогрессисты искренне убеждены, что являются истинными демократами. Но их представление о демократии совершенно противоположно тому, которое существовало в XIX в. Путая демократию с социализмом, они не только не видят того, что демократия и социализм несовместимы, но еще и верят, что социализм – это и есть подлинная демократия. Из-за этой ошибки они рассматривают Советскую власть как разновидность народного правления.

Европейские правительства и парламенты уже более 60 лет стремятся стреножить рынок, установить контроль над экономикой и подавить капитализм. Беспечно игнорируя все предупреждения экономистов, они возвели торговые барьеры, поощряли политику кредитной экспансии и дешевых денег и взяли курс на возобновление политики регулирования цен, установления минимума заработной платы и субсидирование отдельных отраслей и предприятий. Они превратили налогообложение в инструмент конфискации и экспроприации и провозгласили безудержные государственные расходы лучшим способом увеличения богатства и повышения благосостояния. Но когда неизбежные последствия такой политики, изначально предсказанные экономистами, стали очевидными, общественное мнение обвинило в этом не свою излюбленную политику, а капитализм. В глазах публики главной причиной экономической депрессии, безработицы, инфляции и роста цен, монополизма и пустой растраты ресурсов, социальных волнений и войны является не антикапиталистическая политика, а капитализм.

Роковой ошибкой, которая сорвала все планы сохранения мира, было именно непонимание людьми того, что только в мире чистого, совершенного и нестесненного капитализма отсутствуют стимулы для агрессии и завоевания. Президент Вильсон руководствовался идеей, что к войне склонны лишь самодержавные режимы, а демократии, не имея возможности извлечь какие-либо выгоды из завоеваний, склонны к миру. Президент Вильсон и другие основатели Лиги наций не поняли того, что эта идея верна только при условии частной собственности на средства производства, свободного предпринимательства и нестесненной рыночной экономики. Где нет экономической свободы, там все совершенно иначе. В современном мире этатизма[2],{3}, где каждый народ стремится к изоляции и автаркии, нельзя утверждать, что человек не получает никакой выгоды от завоевания. В наше время торговых и миграционных барьеров, валютного контроля и экспроприации иностранного капитала война и завоевания могут доставить массу выгод. Почти каждый гражданин кровно заинтересован в противодействии политике иностранных государств, которая может ущемить его материальный интерес. Поэтому нет ничего удивительного в том, что почти каждый гражданин хочет видеть свою страну сильной и могущественной: он рассчитывает получить выгоду от ее военной мощи. Расширение территории, на которую распространяется суверенитет его правительства, означает по меньшей мере, что иностранные правительства больше не смогут причинять ему ущерб.

Мы можем на мгновение отвлечься от вопроса, способна ли демократия выжить при социализме или в условиях систематического вмешательства государства в экономику. В любом случае не подлежит сомнению, что в условиях этатизма рядовые граждане делаются агрессивными, когда обстоятельства сулят военный успех. Малые народы не в силах защитить себя от экономического национализма других народов. Но большие народы верят в несокрушимость своих вооруженных сил. В наши дни воинственность не является следствием алчности правителей или олигархии крупных землевладельцев; она есть результат политики групп давления, отличительная черта которой не стимулы и мотивы, а используемые методы. Сражаясь против экономического национализма других народов, немецкие, итальянские и японские рабочие стремятся к повышению своего уровня жизни. Однако они глубоко заблуждаются: избранные методы не годятся для достижения их целей. Но их ошибки согласуются с широко распространенными в наши дни доктринами классовой войны и социальной революции. Империализм стран Оси{4} не является политикой, вырастающей из целей высшего класса. Пользуясь ложной концепцией вульгарного марксизма, следовало бы назвать ее рабочим империализмом. Перефразируя знаменитое высказывание генерала Клаузевица, можно сказать: это всего лишь продолжение внутренней политики иными средствами; это внутренняя классовая война, перенесенная в сферу международных отношений.

Более 60 лет европейские народы стремились наделить свои правительства все большей властью, расширить сферу государственного сдерживания и принуждения, подчинить государству все виды человеческой деятельности. При этом пацифисты не уставали повторять, что отдельному гражданину нет дела до того, велика его страна или мала, слаба или могущественна. Они превозносили блага мира, тогда как миллионы людей по всей земле связывали свои надежды с агрессией и завоеванием. Пацифисты не понимали, что обеспечить прочный мир можно лишь устранив основные причины войны. Нужно признать, что пацифисты делали робкие попытки противостоять экономическому национализму. Но они никогда не атаковали его конечную причину – этатизм (политику государственного регулирования экономики), а потому все их попытки были обречены на провал.

Конечная цель пацифистов состоит в создании надгосударственной всемирной организации, которая сможет мирно разрешать конфликты между народами и проводить свои решения в жизнь с помощью надгосударственных сил безопасности. Но для удовлетворительного решения самой острой проблемы международных отношений требуется не новая организация со своими комитетами, секретарями, спецуполномоченными, отчетами и нормативами, не новые вооруженные силы миротворцев, а радикальный отказ от умонастроений и внутренней политики, порождающих конфликты. Причиной прискорбного провала женевского эксперимента{5} как раз и была неспособность людей, зараженных бюрократической верой в этатизм, понять, что организации и клерки не в силах решить ни одной проблемы. Существование надгосударственных властных структур и международного парламента имеет второстепенное значение. Самое главное, необходимо отказаться от политического курса, причиняющего ущерб другим народам. Если экономические войны будут продолжаться, никакая международная власть не сможет обеспечить мир. В современную эпоху международного разделения труда свобода торговли является необходимым условием любых дружественных соглашений между народами. А в мире этатизма свобода торговли невозможна.

Диктаторы предлагают нам иное решение. Они планируют установить «новый порядок», систему мировой гегемонии одного народа или группы народов, опирающихся на силу победоносных армий. Немногие привилегированные будут господствовать над огромным большинством «низших» рас. Этот «новый порядок» представляет собой очень старую концепцию. К нему стремились все завоеватели; предшественниками фюрера были Чингисхан и Наполеон. История свидетельствует о провале множества попыток навязать мир с помощью войны, сотрудничество – методами насилия, единодушие – уничтожением несогласных. Гитлер преуспеет не более, чем остальные. Утвердить прочный мир при помощи штыков невозможно. Меньшинство не может править без согласия тех, кем оно управляет; даже в случае временного успеха рано или поздно восстание угнетенных опрокинет такую власть. Но у нацистов нет шансов и на кратковременный успех. Их замысел обречен.

II

В фокусе нынешнего кризиса цивилизации находится Германия. Более половины столетия Рейх был нарушителем мира. В течение 30 лет перед Первой мировой войной главной заботой европейской дипломатии было сдерживание Германии с помощью всевозможных планов и уловок. Если бы не воинственность Германии, то ни имперские притязания царей, ни конфликты и соперничество различных народов Юго-Восточной Европы не смогли бы серьезно нарушить спокойствие в мире. Когда в 1914 г. политика умиротворения провалилась, проснулись силы ада.

Плоды добытой союзниками победы были утрачены из-за просчетов мирных договоров, ошибок послевоенной политики и господства экономического национализма. В сумятице послевоенного времени, когда каждый народ стремился нанести как можно более ощутимый ущерб другим народам, у Германии были все возможности подготовиться к еще более чудовищной агрессии. Но для нацистов ни Италия, ни Япония не являются равными партнерами. Новая война – это немецкая война, каковой была и Первая мировая.

Без понимания основных фактов истории Германии невозможно постичь фундаментальные проблемы этой самой страшной из войн в истории человечества. Сто лет назад немцы были совсем не такими, как сегодня. В то время у них не было планов превзойти гуннов{6} и затмить Аттилу. Их кумирами были Шиллер и Гёте, Гердер и Кант, Моцарт и Бетховен. Их путеводной звездой была свобода, а не завоевание и подавление. Каждый, кто хочет сформировать собственное представление о современной мировой политике и ее проблемах, должен знать стадии процесса, превратившего народ, некогда называемый народом поэтов и мыслителей, в безжалостную банду нацистских штурмовиков. Понимание источников и целей нацистской агрессии имеет чрезвычайную важность как для ведения войны, так и для формирования устойчивого послевоенного порядка. Возможно, более полное и отчетливое уяснение сущности и сил немецкого национализма позволило бы избежать многих ошибок и жертв.

Задача данной книги в том, чтобы обрисовать основные изменения и события, приведшие к современному положению дел в Германии и в Европе. Я стремлюсь прояснить распространенные заблуждения, возникшие в результате искажения исторических фактов и неверного понимания экономического развития и политики. В этой книге затрагиваются как исторические вопросы, так и фундаментальные проблемы социологии и экономики. Я попытался осветить все точки зрения, разъяснение которых необходимо для полного описания мировых проблем нацизма.

III

В истории последних двух столетий прослеживаются два различных идеологических направления. Первым было движение к свободе, укреплению прав человека и гарантиям самоопределения. Индивидуализм привел к падению монархических режимов, установлению демократических правительств, развитию капитализма, технологическому прогрессу и беспрецедентному повышению уровня жизни. Просвещение сменило религиозные суеверия, научные методы исследований вытеснили вековые предрассудки. Это была эпоха грандиозных художественных и научных достижений, время бессмертных музыкантов, художников, писателей и философов. Были уничтожены рабство, крепостное право, пытки и прочие пережитки Средневековья.

Во второй половине этого периода движение к индивидуализму сменилось движением к всемогуществу государства. Теперь людьми овладело стремление наделить всевозможными полномочиями свои правительства, т. е. общественный аппарат социального сдерживания и принуждения. Их целью стал тоталитаризм, т. е. такой порядок, когда всеми делами людей управляет государство. Каждый шаг на пути расширения государственного вмешательства превозносился как шаг к более совершенному миру; возникла уверенность, что правительства превратят землю в райское место. Характерно, что сегодня в странах, особенно далеко зашедших по пути тоталитаризма, даже организация личного досуга считается делом государства. В Италии dopolavoro{7}, а в Германии Freizeitgestaltung{8} являются законной сферой государственного вмешательства. Люди настолько запутались в доктринах культа государства, что даже не замечают этого парадокса – государственное регулирование личного времени.

В задачу этой книги не входит рассмотрение культа государства, или этатизма. В ней исследуются только последствия этатизма для международных отношений. В нашу эпоху международного разделения труда тоталитаризм, ограниченный национальными границами, внутренне противоречив. Экономические соображения толкают любое тоталитарное правительство к мировому господству. Советское правительство было задумано не как национальное, а как мировое правительство, и только неблагоприятные условия отдалили установление его власти над всем миром. В официальном названии режима нет даже упоминания о России. Ленин создавал ядро мирового правительства. Во всех странах есть партии, хранящие верность Советам и считающие свои национальные правительства узурпаторами. И не заслуга большевиков, что эти амбициозные планы до сих пор не реализованы и ожидаемая мировая революция еще не свершилась. Нацисты не стали менять официальное название своей страны – Германский рейх{9}. Но их идеологи считают власти рейха единственным законным правительством, а их политические вожаки открыто рвутся к мировому господству. Интеллектуальные вожди Японии прониклись духом этатизма в европейских университетах, а вернувшись домой, оживили древнюю догму, что их божественный император, сын Неба, предназначен править всеми народами. Даже дуче, несмотря на военное бессилие его страны, объявил о намерении восстановить древнюю Римскую империю. Испанские фалангисты{10} лепечут о восстановлении владений Филиппа II.

В такой атмосфере места для мирного сотрудничества между народами не остается. Суровое испытание, выпавшее в наши дни на долю человечества, – это не результат действия неуправляемых сил природы. Скорее, это закономерный результат популярных доктрин и политики, поддерживаемой миллионами наших современников.

Но было бы роковой ошибкой полагать, что возврат к политике либерализма, несколько десятилетий назад отброшенной цивилизованными народами, позволит исцелиться от этих наваждений и откроет дорогу к мирному сотрудничеству народов и процветанию. Если бы европейцы и расселившиеся по всему миру выходцы из Европы не прониклись идеалами этатизма, если бы они не реализовали грандиозные планы государственного вмешательства в экономику, недавних политических, социальных и экономических бедствий можно было бы избежать. И сегодня люди жили бы в более удовлетворительных условиях и не отдавали бы все свои силы и способности взаимному уничтожению. Но годы конфликтов и антагонизмов оставили глубокий след в умонастроении людей, который не так легко изжить. Были затронуты души, разрушен дух сотрудничества, посеяна ненависть, и на преодоление всего этого потребуются столетия. В нынешних условиях принятие цивилизованными народами Запада бескомпромиссной политики laissez faire, laissez passer было бы эквивалентно безоговорочной капитуляции перед тоталитарными народами. Возьмите, к примеру, миграционные барьеры. Сегодня неограниченная свобода иммиграции в Америку, Австралию и Западную Европу равносильна распахнутым дверям перед авангардом армий Германии, Италии и Японии.

На сегодняшний день нет другой системы, способной обеспечить надежную координацию мирных усилий народов и отдельных людей, кроме так называемого манчестеризма{11}. При всей шаткости подобных упований можно надеяться, что народы западных демократических стран будут готовы признать этот факт и отвергнут сегодняшние тоталитарные тенденции. Но не может быть сомнений, что для подавляющего большинства человечества идеи милитаризма обладают куда большей привлекательностью, чем либеральные идеалы. В ближайшем будущем можно надеяться самое большее на разделение мира на два лагеря: либеральный, демократический и капиталистический Запад, где живет примерно четверть мирового населения, и милитаристский и тоталитарный Восток, охватывающий куда большую часть земной поверхности и населения. Такое положение вещей навязывает Западу политику обороны, которая серьезно затруднит усилия сделать жизнь более цивилизованной и процветающей.

Однако даже эта мрачная перспектива может оказаться чрезмерно оптимистичной. Не видно признаков того, что народы Запада готовы отказаться от политики этатизма. Но в таком случае они не смогут отказаться от взаимной экономической войны, от экономического национализма и не смогут установить мирные отношения между своими странами. Тогда мы вновь окажемся в ситуации, с которой мир однажды уже не справился в период между двумя мировыми войнами. Результатом станет третья война, еще более ужасная и разрушительная, чем предшествовавшие. Последняя часть книги посвящена обсуждению условий, которые могут обеспечить западным демократиям хотя бы относительную политическую и экономическую безопасность. Там я также пытаюсь выяснить, можно ли разработать некий план, который бы обеспечил прочный мир в нашу эпоху всемогущества государства.

IV

Главным препятствием для беспристрастного изучения современных социальных, политических и экономических проблем, а также для всех попыток выдвинуть более приемлемую политику, чем та, которая привела к нынешнему кризису цивилизации, является упертый, бескомпромиссный догматизм нашего времени. Народы охвачены новой разновидностью идолопоклонства – культом государства. Люди требуют наказаний и принуждения, грозят бедами и насилием каждому, кто не преклоняет колени перед новомодными идолами!

Это совершенно бесспорно в отношении сегодняшних России и Германии. Можно назвать русских и немцев варварами и заявить, что такого не может случиться с цивилизованными народами Запада, но это не изменит положение вещей. На Западе осталась лишь горстка сторонников терпимости. И левые, и правые партии повсеместно относятся к свободе мысли с чрезвычайной подозрительностью. Весьма характерно, что в эти годы отчаянной борьбы против нацистской агрессии известный своими просоветскими настроениями британский автор имеет дерзость доказывать полезность инквизиции. «Инквизиция, – пишет Дж. Кроутер, – полезна для науки, когда защищает интересы поднимающегося класса»[3]. Ибо «опасность или достоинство инквизиции зависят от того, используется ли она от имени реакционного или прогрессивного правящего класса»[4]. Но кто «прогрессивен», а кто «реакционен»? Относительно этого вопроса между Гарольдом Ласки и Альфредом Розенбергом есть примечательная разница.

Конечно, за пределами России и Германии инакомыслящие пока что не рискуют быть осужденными на расстрел или медленную смерть в концентрационном лагере[5]. Но мало кто обращает серьезное внимание на их идеи. Если человек пытается оспорить доктрину этатизма или национализма, вряд ли кто-либо возьмется за тщательное изучение его аргументов. Еретиков высмеивают, оскорбляют, игнорируют. Критика взглядов влиятельных групп или сомнение в благотворности государственного всевластия стали восприниматься как нахальство или дурной тон. Набор догм, усвоенных общественным мнением, все в большей степени оказывается вне критики. Во имя свободы и прогресса сами прогресс и свобода постепенно оказываются вне закона.

Защита доктрины с помощью полиции, угроз и насилия – свидетельство ее внутренней слабости. Даже не имей мы иных методов оценки нацистских доктрин, достаточной уликой послужил бы один-единственный факт, что они нуждаются в покровительстве гестапо. Идеи, способные выдержать испытание логикой и разумом, могут обойтись без преследования скептиков.

Нельзя взваливать всю ответственность за эту войну на нацизм. Неспособность других народов вовремя остановить нацизм и воспрепятствовать новой немецкой агрессии способствовали этой катастрофе в той же мере, что и внутренняя эволюция Германии. Притязания нацистов ни для кого не были секретом. Сами нацисты афишировали их в бесчисленных книгах и брошюрах, в каждом номере многочисленных газет и журналов. Никто не может обвинить нацистов в том, что они тайно готовились к осуществлению своих планов. Имеющий уши, чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть, не мог не знать об их намерениях.

Ответственность за нынешнее состояние дел в мире лежит на доктринах и партиях, определявших развитие политики в последние десятилетия. Обвинение в адрес нацистов не снимает ответственности с виновных. Да, нацисты и их союзники – отъявленные злодеи. Но ведь главной целью политиков и должна быть защита народа от враждебных замыслов злодеев. Не будь дурных людей, не было бы и нужды в правительстве. Если те, кто несет ответственность за работу правительства, не сумели предотвратить беды, это означает, что они не справились со своей задачей.

В последние 25 лет на повестке дня не было политической задачи важнее, чем предотвращение этой войны. Но политики были либо поражены слепотой, либо продемонстрировали полную неспособность хоть что-то противопоставить надвигающейся катастрофе.

Левые партии заняли удобную позицию, ведя себя так, как будто на них снизошло откровение, сообщившее им, что хорошо и что плохо. Они знают, что источник всех бед – частная собственность и что общественный контроль над средствами производства превратит землю в рай. Они умывают руки, снимая с себя всякую ответственность; эта «империалистическая» война, как и все войны, случавшиеся в прошлом, является прямым следствием капитализма. Но если присмотреться к политической деятельности социалистических и коммунистических партий Европы, мы сразу обнаружим, что они сделали все возможное, чтобы подтолкнуть нацистов к реализации их агрессивных планов. Прежде всего пропагандой идеи, что нейтралитет и разоружение – лучшее средство остановить нацистов и другие державы Оси. Разумеется, в их планы не входило помогать нацистам. Но имей они такое намерение, трудно придумать лучший способ его реализовать.

Идеалы левых полностью воплощены в Советской России. Здесь правит пролетариат, и марксизм является господствующим учением. Но попытки Советской России предотвратить эту войну провалились еще более плачевно. Русские прекрасно знали, что нацисты жаждут захватить Украину. Тем не менее они делали все, чего хотел от них Гитлер. Их политика в значительной степени способствовала приходу нацистов к власти в Германии, перевооружению Германии и, наконец, началу этой войны. Их не извиняет то, что они не доверяли всем капиталистическим странам. Политике, препятствующей достижению собственных целей, не может быть оправданий. Невозможно отрицать, что заключенный в августе 1939 г. договор обернулся для России катастрофой. Сталин оказал бы бóльшую услугу своей стране, если бы сотрудничал с Великобританией, вместо того чтобы вступать в дружественные отношения с нацистами.

То же самое можно сказать о поведении всех других стран Европы. Трудно представить более глупую политику, чем аннексия части Чехословакии Польшей в 1938 г. или ухудшение отношений между Бельгией и Францией в 1936 г. Судьба поляков, чехов, норвежцев, голландцев, греков и югославов заслуживает глубочайшего сочувствия. Но нельзя не отметить, что они сами навлекли на себя все эти бедствия. Знай нацисты, что с самого начала им будет противостоять находящаяся под единым командованием коалиция вооруженных сил Великобритании, Франции, России и США, а также всех малых демократических стран Европы, второй Мировой войны просто бы не было.

Исследование глубинных причин прихода нацистов к власти должно показать не только роль событий в Германии, но и то, почему все другие народы не смогли защитить себя от разорения. Для британца, поляка или австрийца главным должен быть не вопрос «что не так с нацистами?», а вопрос «что было не так с нашей политикой противостояния нацистской угрозе?» Столкнувшись с проблемой туберкулеза, врачи не спрашивают: «Что не так с палочкой Коха?» Их интересует другое: «Что не так с нашими методами борьбы с распространением инфекции?»

Жизнь заключается в приспособлении к реальности, и мы должны воспринимать мир таким, каков он есть, а не таким, каким нам хотелось бы его видеть. В мире без микробов и воинственных варваров жилось бы намного лучше. Но чтобы добиться успеха, нужно сосредоточиться на реальности, а не предаваться пустым мечтаниям.

Пока народы не поймут, что они потерпели полное фиаско в решении главной задачи современной политики, не стоит надеяться на возвращение к более удовлетворительному положению вещей. Все современные политические, социальные и экономические доктрины, а также все партии и политические круги, взявшие их на вооружение, виновны перед судом истории; приговор окончателен и обжалованию не подлежит. Бессмысленно ждать от будущего изменений к лучшему, пока люди не осознают, что следовали неверным путем.

В признании того факта, что какая-то страна проводила негодную политику, приведшую к катастрофическим результатам, нет ни малейшей враждебности ни к одному народу. В признании того, что некий класс, политическая группа или организация, заблуждаясь, внесли свой вклад в нынешнее плачевное положение дел, нет враждебности к отдельным людям. Главной задачей современной общественной науки является снятие всех табу, которыми укоренившиеся доктрины пытаются защитить от критики свои заблуждения и ошибки. Тот, кто перед лицом ужасающей катастрофы, последствия которой можно будет оценить только со временем, все еще верит, что какие-то доктрины, институты или политика стоят вне критики, тот не понял смысла предзнаменований.

Пусть пример Германии станет предостережением для всех. Немецкая Kultur была обречена в тот день 1870 г., когда один из самых видных немецких ученых – Эмиль Дюбуа-Реймон – смог публично похвастаться, не встретив никаких возражений, что Берлинский университет служит «интеллектуальным телохранителем дома Гогенцоллернов». Там, где университеты становятся телохранителями, а ученые жаждут занять свое место на «научном фронте», уже широко распахнуты двери для варварства. Тщетны надежды победить тоталитаризм с помощью тоталитарных методов. Свободу могут завоевать только люди, безоговорочно преданные принципам свободы. Для улучшения общественного устройства прежде всего необходимо вернуть неограниченную свободу мысли и слова.

V

Для того чтобы разобраться в нынешнем состоянии политических дел, необходимо знать историю, знать силы, породившие наши проблемы и конфликты. Тем, кто хочет построить более совершенный мир, необходимо историческое знание.

К сожалению, националисты совсем иначе подходят к истории. Для них прошлое является не источником информации и наставления, а арсеналом оружия для ведения войны. Они выискивают факты, которые могут быть использованы для объяснения и оправдания их стремления к агрессии и подавлению. Если такого рода фактов не удается найти в документах, они не брезгуют подтасовками и фальсификациями.

В начале XIX в. один чех подделал рукопись{12}, чтобы доказать, что средневековые предки его народа достигли высокого уровня цивилизации и создавали произведения изящной словесности. Многие десятилетия чешские ученые фанатично доказывали подлинность этой поэмы, которая долгое время входила в официальный курс чешских государственных гимназий, а ее чтение и толкование были главным стержнем изучения чешской литературы. Спустя полвека немец подделал «Хроники Ура-Линда»{13}, чтобы доказать, что «нордические племена» создали более древнюю и выcокую цивилизацию, чем любые другие народы. Некоторые нацистские профессора до сих пор не готовы признать, что эти хроники представляют собой топорную фальшивку, изготовленную невежественным и тупым провинциалом. Но предположим, что оба документы подлинны. Какое значение они могут иметь для националиста? Разве они оправдывают отказ чехов предоставить самоуправление миллионам немцев и словаков или отказ немцев предоставить права автономии всем чехам?

Существует, к примеру, бессмысленный спор о национальности Николая Коперника – был ли он поляком или немцем. Имеющиеся документы не дают ответа. Можно определенно утверждать только то, что Коперник получил образование в школах и университетах, где преподавание велось исключительно на латыни, что он не знал никаких трудов по математике и астрономии, кроме написанных на греческом и латыни, и что свои работы он писал только на латыни. Но предположим, что родным языком его родителей был немецкий. Будет ли это достаточным оправданием того, как немцы обходятся с поляками? Оправдывает ли это немецких учителей, которые – в первое десятилетие нашего века – пороли малышей, чьи родители возражали против замены польского катехизиса на немецкий в населенных поляками районах Пруссии? Дает ли это нацистам право на массовое убийство польских женщин и детей?

Выдвигать исторические или географические доводы в пользу политических притязаний, не совместимых с демократическими принципами, бессмысленно. Демократическое правительство может сохранить мир и международное сотрудничество, потому что оно не стремится к угнетению других народов. Мир невозможен, когда отдельные народы претендуют на право порабощать другие расы, страны или народы, ссылаясь на исторические или географические обстоятельства.

Просто поразительно, насколько глубоко укоренены порочные идеи гегемонии, господства и подавления в умах даже самых выдающихся современников. Сеньор Сальвадор де Мадариага – подлинный интернационалист. Этот ученый, государственный деятель и писатель – превосходный знаток английского и французского языка и литературы. Он демократ, сторонник прогресса и преданный сторонник Лиги наций и всех проектов достижения прочного мира. При этом его отношение к политическим проблемам собственной страны и родного народа исполнено духа непреклонного национализма. Он осуждает басков и каталонцев, требующих независимости, и, опираясь на расовые, исторические, географические, лингвистические, религиозные и экономические соображения, обосновывает доминирующее положение Кастилии. Было бы оправданно, если бы синьор Мадариага отвергал притязания этих лингвистических групп на том основании, что невозможно провести бесспорные границы, а потому их независимость не разрешит, а увековечит конфликт; либо если бы он был сторонником превращения испанского государства, в котором доминирует кастильская культура, в государство, где все лингвистические группы имели бы полную свободу использовать собственные языки. Но сеньор Мадариага имеет в виду совсем другое. Он не является сторонником установления в Испании вместо кастильского правительства наднационального правительства трех языковых групп – кастильцев, каталонцев и басков. Его идеал – это Испания при верховенстве Кастилии. Он не хочет, чтобы на протяжении жизни одного поколения «Испания выпустила из рук достижения многих поколений»[6]. Однако все эти достижения – результат династических браков, а не плоды усилий соответствующих народов. Разумно ли оспаривать утверждение каталонцев, что в XII в. граф Барселонский взял в жены дочь короля Арагонского, а в XV в. король Арагонский женился на королеве Кастильской{14}?

Сеньор Мадариага идет дальше и отрицает право португальцев на автономию и собственное государство. Потому что «португалец – это испанец, спина которого в Кастилии, а глаза устремлены в Атлантику»[7]. Почему же тогда Испания не присоединила Португалию? На это сеньор Мадариага дает странный ответ: «Кастилия не может одновременно быть в браке с Востоком и с Западом»; вероятно, Изабелле, «которая, в конце концов, была женщиной… больше приглянулся не Альфонс, а Фердинанд{15}, потому что ведь и такие вещи делают историю»[8].

Сеньор Мадариага разумно выбрал для цитирования видного испанского автора, Анхеля Ганивета, утверждающего, что союз Испании и Португалии должен быть результатом «их собственного свободного выбора»[9]. Но беда в том, что португальцев не привлекает перспектива кастильского или испанского владычества.

Еще удивительней представления сеньора Мадариаги о колониальной и международной политике Испании. Говоря об американских колониях, он замечает, что испанская монархия создала их в духе «верности руководящему принципу – братства всех людей»[10]. Однако Боливару, Сан Мартину и Морелосу{16} эта разновидность братства была совсем не по душе. Затем сеньор Мадариага пытается оправдать испанские притязания на Марокко ссылкой на «положение Испании, представляющееся бесспорно предопределенным историческими и географическими обстоятельствами»[11]. Непредубежденный читатель вряд ли обнаружит разницу между таким «предопределением» и мистическими силами, которыми гг. Гитлер, Муссолини и Сталин оправдывают захват малых государств. Если историческое «предопределение» оправдывает испанские притязания на Марокко, разве оно же не является достаточным основанием для притязаний русских на Прибалтику и Кавказ, немцев – на Богемию и Голландию, итальянцев – на господство в Средиземноморье?

Невозможно вычеркнуть прошлое из памяти. Но в задачу историков не входит разжигание новых конфликтов посредством воскрешения давно забытой ненависти и поиск в архивах предлогов для новых конфликтов. Мы не обязаны мстить за преступления, совершенные столетия назад королями и завоевателями; мы должны созидать новый и более совершенный мировой порядок. Никакого отношения к проблемам нашего времени не имеет вопрос, кто первым совершил агрессию и посеял семена древней вражды между поляками и русскими или чьи зверства омерзительнее – современных нацистов или наемников пфальцграфа Людвига IV{17}. Наш долг раз и навсегда исключить возможность повторения подобных эксцессов. Лишь эта цель может сделать эту войну благороднейшим из деяний человечества. Безжалостное уничтожение нацизма – это первый шаг к свободе и миру.

Ни судьба, ни история, ни география, ни антропология не должны помешать нам в выборе тех методов организации общества, которые способны обеспечить прочный мир, международное сотрудничество и экономическое процветание.

Часть I Крах либерализма в Германии

Глава I Либерализм в Германии

1. Старый порядок и либерализм

Было бы фундаментальной ошибкой понимать дело так, что нацизм представляет собой воскрешение или продолжение политики и умонастроения ancien régime{18} или проявление «прусского духа». Ни нацизм, ни предшествовавший ему и нашедший в нем свое развитие пангерманизм не являются порождением пруссачества в духе Фридриха Вильгельма I или Фридриха II, прозванного Великим. В намерения пангерманистов и нацистов никогда не входило восстановление политики курфюрстов Бранденбургских или первых четырех королей Пруссии. Иногда они заявляли, что мечтают восстановить утраченный рай старой Пруссии, но это была лишь пропаганда для публики, почитающей героев ушедших дней. Нацистская программа предусматривает не возрождение чего-то прошлого, а установление совершенно нового и неслыханного.

Прусское государство Гогенцоллернов было полностью разрушено французами в битвах при Йене и Ауэрштадте (1806). Прусская армия была окружена в Пренцлау и Раткау{19}, и гарнизоны важнейших крепостей капитулировали без единого выстрела. Король нашел убежище у царя, посредничество которого помогло ему сохранить трон. Но Пруссия к тому времени уже была внутренне надломлена; она прогнила до основания и разложилась, а Наполеон всего лишь нанес последний удар. Дело было в том, что идеология, на которую опиралось государство, утратила былое влияние, рухнув под натиском новых либеральных идей.

Подобно всем прочим государям и герцогам, основавшим свое суверенное правление на обломках Священной Римской империи германской нации{20}, Гогенцоллерны также рассматривали свое королевство как семейное достояние, границы которого они пытались расширить с помощью силы, хитрости и брачных союзов. Обитатели их королевства являлись подданными, обязанными повиноваться приказам. Они были принадлежностью земли, собственностью правителей, имевших право поступать с ними ad libitum{21}. До их счастья и благосостояния дела никому не было.

Естественно, король был заинтересован в материальном благополучии своих подданных. Но этот интерес не имел никакого отношения к идее, что гражданское правительство должно заботиться о благосостоянии народа. Король заботился о повышении зажиточности своих крестьян и горожан, потому что именно из их доходов формировались поступления в казну. Его интересовали не люди, а налогоплательщики. Страна должна была управляться так, чтобы он мог увеличивать свою мощь и пышность двора. Германские князья завидовали богатству Западной Европы, которая обеспечивала королей Франции и Великобритании средствами на содержание сильных армий и флота. Поэтому они поощряли развитие торговли, производства и сельского хозяйства, чтобы увеличивать доходы казны. При этом подданные являлись всего лишь пешками в королевских играх.

Но к концу XVIII столетия отношение подданных существенно изменилось. Из Западной Европы проникали новые идеи. Люди, привыкшие слепо подчиняться данной от Бога власти князей, впервые услышали такие слова, как свобода, самоопределение, права человека, парламент, конституция. Немцы научились понимать смысл опасных лозунгов.

Ни один немец ничего не внес в развитие великой системы либеральной мысли, преобразовавшей структуру общества и заменившей власть королей и их фавориток властью народа. Участвовавшие в развитии этих идей философы, экономисты и социологи думали и говорили на английском или французском языках. В XVIII в. немцы не сумели даже сделать приемлемые переводы этих английских, шотландских и французских авторов. Достижения немецкой идеалистической философии достаточно убоги по сравнению с работами их английских и французских современников. Но немецкие интеллектуалы с энтузиазмом встречали западные идеи свободы и прав человека. Немецкая классическая литература пронизана этими идеями, а великие немецкие композиторы писали музыку на стихи, восхвалявшие свободу. Стихи, пьесы и другие сочинения Фридриха Шиллера от первой до последней буквы являются гимном свободе. Каждое написанное Шиллером слово становилось очередным ударом по отжившей политической системе Германии; его труды восторженно встречались почти всеми немецкими книгочеями и театралами. Разумеется, интеллектуалов было меньшинство. Широкие народные массы с книгами и театрами были незнакомы. Это были бедные крепостные восточных провинций и обитатели католических провинций, медленно высвобождающиеся из пут, наложенных контрреформацией. Даже в более развитых западных районах и в городах было еще полно неграмотных и малограмотных. Массы не интересовались политическими вопросами; они слепо повиновались, потому что жили в страхе перед муками ада, веру в которые им внушила церковь, и в еще большем страхе перед полицией. Они находились вне пределов немецкой цивилизации и культурной жизни; они знали только свои местные диалекты и с трудом понимали того, кто говорил на другом диалекте либо на немецком литературном языке. Но численность отсталых групп постепенно сокращалась. Экономическое процветание и образование делали свое дело. Благодаря повышению уровня жизни все больше становилось тех, кто мог позволить себе заботиться не только о пище и крыше над головой и кто помимо выпивки знал и другие развлечения. Каждый, кому удавалось выбраться из нищеты и присоединиться к обществу цивилизованных людей, становился либералом. Если не считать небольшой группы государей и их аристократических приближенных, практически все, кто интересовался политическими вопросами, были либералами. В те дни в Германии были только либералы и люди, не интересующиеся политикой, но число последних постоянно сокращалось, а ряды либералов росли.

Все интеллектуалы сочувствовали Французской революции. Они ужасались якобинскому террору, но приветствовали великие реформы. В Наполеоне они видели того, кто способен сохранить и завершить эти реформы, и, подобно Бетховену, отвернулись от него, когда он предал свободу и сделался императором.

Никогда прежде никакое интеллектуальное движение не охватывало всю Германию, и никогда прежде немцы не были столь едины в своих чувствах и идеях. Усвоение пришедших с Запада идей фактически превратило людей, говоривших по-немецки и являвшихся подданными владетельных князей, прелатов, графов и городских патрициев, в нацию, в немецкую нацию. Только после этого возникло то, чего раньше еще не бывало: немецкое общественное мнение, немецкая общественность, немецкая литература и сама Германия как родина и отечество. Теперь немцам стали понятны античные авторы, которых они проходили в школе. Они иначе стали смотреть на собственную историю, которая перестала быть только историей войн между князьями за землю и доходы. Усвоение западных идей превратило подданных множества мелких княжеств в граждан Германии.

Новый дух потряс основания княжеских тронов – традиционную лояльность и покорность подданных, всегда готовых подчиняться деспотическому правлению группы привилегированных семей. Теперь немцы мечтали о Германии с парламентским правительством и правами человека. Они стали безразличны к судьбе существовавших немецких государств. Немцы, называвшие себя «патриотами», – новое словечко, пришедшее из Франции, – презирали эти гнезда деспотизма и злоупотреблений властью. Они ненавидели тиранов. И больше всего ненавидели Пруссию, потому что воспринимали ее как самую сильную и опасную угрозу немецкой свободе.

Прусский миф, созданный историками XIX в. с полным пренебрежением к фактам, пытается нам внушить, что современники относились к Фридриху II точно так же, как сами эти историки, – как к борцу за величие Германии, поборнику национальной мощи и единства, народному герою. Нет ничего дальше от истины. Современники воспринимали бесконечные войны этого короля как борьбу за расширение владений Бранденбургской династии, касавшуюся только самой династии. Его полководческим гением восхищались, но жестокость прусской системы вызывала отвращение. Подданные превозносили своего короля по необходимости, чтобы избежать его недовольства, поскольку он отличался свирепой мстительностью. Когда им восторгались люди, жившие за пределами Пруссии, это было замаскированной критикой собственного властителя. Подданные мелких князей использовали этот прием как наименее опасный способ унизить своих карманных Неронов и Борджиа. Они прославляли его военные победы, но считали себя счастливцами, потому что были недосягаемы для его капризов и жестокости. Они одобряли Фридриха только за то, что он воевал с их собственными тиранами.

В конце XVIII в. общественное мнение Германии было столь же единодушным в отрицании старого порядка, как это было во Франции накануне революции. Немцы равнодушно взирали на захват французами территории по левому берегу Рейна, на поражение Австрии и Пруссии, на распад Священной империи и создание Рейнской конфедерации{22}. Они славили реформы, которые проводили правительства всех немецких государств под давлением французских идей. Они восхищались Наполеоном как великим полководцем и правителем точно так же, как прежде Фридрихом Прусским. Немцы возненавидели французов – как и французские подданные императора – только когда в конце концов устали от бесконечных войн. Когда Великая армия погибла в России, люди проявили интерес к кампаниям, покончившим с Наполеоном, но и то лишь потому, что надеялись, что с его падением у них возникнут парламентские правительства. Последующие события развеяли эти иллюзии, и началось революционное брожение, приведшее к восстанию 1848 г.

Утверждалось, что корни современного национализма и нацизма следует искать в сочинениях романтиков, в пьесах Генриха фон Клейста и в политических балладах, распевавшихся в конце войны с Наполеоном. Но это также заблуждение. Утонченные работы романтиков, извращенная эмоциональная атмосфера пьес Клейста и патриотические песни освободительной войны не оказали заметного влияния на публику; философские и социологические эссе, рекомендовавшие возврат к средневековым институтам, считались маловразумительными. Людей интересовало не Средневековье, а парламентская жизнь Запада. Они читали не романтиков, а Гёте и Шиллера, ходили на пьесы Шиллера, а не Клейста. Шиллер стал главным поэтом нации; в его восторженных обращениях к свободе немцы находили свой идеал. Празднование столетия Шиллера (в 1859 г.) вылилось в самую внушительную политическую демонстрацию в истории Германии. Немецкий народ был единодушен в приверженности идеям Шиллера, идеям либерализма.

Все попытки отвратить немцев от идеалов свободы провалились. Учения противников свободы были непопулярны. Полиция Меттерниха безуспешно боролась с усилением либерализма.

Только в последние десятилетия XIX в. влияние либеральных идей начало ослабевать. Их затмили доктрины этатизма. Этатизм – нам придется иметь с ним дело позднее – это система социально-политических идей, не имеющая исторических предшественников, не связанная с прежними теориями и концепциями, хотя – если учитывать особенности рекомендуемой им экономической политики – его можно с известным основанием назвать неомеркантилизмом.

2. Слабость немецкого либерализма

Почему же, несмотря на то, что примерно в середине XIX в. немцы, интересовавшиеся политикой, были едины в приверженности либерализму, страна не сумела стряхнуть ярмо абсолютизма и установить демократию и парламентскую форму правления.

Начнем с сопоставления условий в Германии и в Италии, которая находилась в похожей ситуации. Итальянцы тоже были настроены либерально, но итальянские либералы были беспомощны. Австрийская армия была достаточно сильна, чтобы подавить любую попытку революционного переворота. Иностранная армия держала либерализм в узде; от австрийского владычества Италию освободили другие иностранные армии. В Сольферино, в Кёниггреце и на берегах Марны{23} французы, пруссаки и англичане вели сражения, избавившие Италию от правления Габсбургов. Подобно тому как итальянский либерализм был бессилен против австрийской армии, так и немецкий либерализм не мог противостоять армиям Австрии и Пруссии. В составе австрийской армии немцев было немного. Армия Пруссии, разумеется, была преимущественно немецкоязычная; литовцы, поляки и другие славяне составляли меньшинство. Но огромное число этих людей, говоривших на одном из немецких диалектов, было набрано в армию из политически еще не проснувшихся слоев общества. Это были выходцы из восточных провинций, с восточных берегов Эльбы, в большинстве своем неграмотные и не знакомые с умонастроениями интеллектуалов и горожан. Они ничего не слышали о новых идеях, были воспитаны в традиции повиновения юнкерам, осуществлявшим административную и судебную власть в их деревнях, которым они были обязаны платить дань в виде оброка и барщины и которые были для них законными господами. Вчерашние крепостные были неспособны ослушаться приказа стрелять в людей. Верховный главнокомандующий прусской армии мог на них положиться. Отряды, разгромившие прусскую революцию в 1848 г., состояли именно из этих людей и поляков.

Таковы были условия, помешавшие немецким либералам превратить слово в дело. Они были вынуждены ждать, когда рост благосостояния и образования приведет этих отсталых людей под знамена либерализма. И вот тогда, верили они, победа либерализма станет неизбежной. Время работало на либерализм. Но, увы, эти ожидания не оправдались. Злой рок Германии заключался в том, что прежде чем удалось обеспечить триумф либерализма, либерализм и либеральные идеи оказались низвергнуты – не только в Германии, но и повсюду – другими идеями, которые и на этот раз пришли в Германию с запада. Немецкий либерализм не успел еще выполнить свою задачу, когда потерпел поражение от этатизма, национализма и социализма.

3. Прусская армия

Прусская армия, участвовавшая в Лейпцигском сражении и в битве при Ватерлоо{24}, сильно отличалась от армии, созданной Фридрихом Вильгельмом I, которой Фридрих II командовал в трех больших войнах{25}. Старая прусская армия была разгромлена и уничтожена в 1806 г. и уже не возродилась.

В прусскую армию XVIII столетия людей набирали силой, муштровали с помощью порки и держали в подчинении совершенно варварскими методами. Солдаты были большей частью иностранцами. Короли отдавали им предпочтение перед своими подданными, считая, что последние полезнее, когда работают и платят налоги, чем когда маршируют в строю. В 1742 г. Фридрих II поставил целью довести число иностранцев в пехоте до двух третей и лишь на треть оставить местных уроженцев. Полки комплектовались преимущественно из иностранных дезертиров, военнопленных, преступников, бродяг, бездельников и тех, кого вербовщики загнали в армию обманом и силой. Эти солдаты были готовы бежать при малейшей возможности. Поэтому важнейшей частью военного дела была борьба с дезертирством. Фридрих II начинает свой главный трактат по стратегии «Общие принципы ведения войны» с 14 правил предотвращения дезертирства. Решение тактических и даже стратегических вопросов было подчинено задачам борьбы с дезертирством. Войсковые части можно было использовать только в едином строю. Рассылка патрулей была делом рискованным. Стратегическое преследование разбитого врага было невозможно. Ночные марши и атаки, так же как ночевки в лесистой местности, тщательно избегались. Как в военное, так и в мирное время от солдат требовали бдительно следить друг за другом. Гражданские под страхом тягчайших наказаний были обязаны перекрывать дороги при розысках дезертиров, ловить их и сдавать в армию.

Офицеры в этой армии были, как правило, из дворян. Среди них также было много иностранцев, но большинство составляли выходцы из прусского юнкерства. В своих произведениях Фридрих вновь и вновь повторяет, что люди простого происхождения не могут быть офицерами, потому что их умы заняты наживой, а не честью. Хотя положение офицера было достаточно выгодным и даже командир роты получал довольно высокое жалованье, значительная часть земельной аристократии предпочитала не пускать своих сыновей на военную службу. Короли нередко посылали полицейские отряды для похищения молодых дворян и помещения их в военные училища. Получаемое там образование вряд ли было лучше, чем в начальных школах. Люди с высшим образованием в рядах прусского офицерства были крайне редки[12].

Такая армия могла воевать – а с хорошим полководцем и побеждать – только против армий, организованных на таких же принципах. Наполеон расшвырял эту армию, как солому.

Армии Французской революции и первой империи были истинно народными. Это были армии свободных людей, а не сброд в завитых париках. Их командиры не боялись дезертирства. Поэтому они могли отказаться от традиционной тактики наступления в сомкнутых цепях и стрельбы залпом, не целясь. Они могли принять новую тактику боя – вести войска колоннами и проводить стычки небольшими силами. Новая структура армии принесла с собой новую тактику, а потом и новую стратегию. Против всего этого прусская армия оказалась беспомощной.

Французская модель была взята за образец при реорганизации прусской армии в 1808–1813 гг. В основу был положен принцип воинской повинности для всех физически годных мужчин. В 1813–1815 гг. новая армия выдержала испытание в боях. После этого ее организация оставалась неизменной почти полстолетия. Неизвестно, как эта армия проявила бы себя в случае иностранной агрессии – история не предоставила ей возможность пройти это испытание. Но одно известно наверняка, будучи засвидетельствованным событиями революции 1848 г.: лишь отдельные части согласились воевать против «внутреннего врага», собственного народа, так что в случае непопулярной захватнической войны на этих солдат нельзя было бы положиться.

В ходе подавления революции 1848 г. абсолютно надежными оказались только части королевской гвардии, состоявшие из людей, лично преданных королю, кавалерия и полки, набранные в восточных провинциях. Части, в которых служили призывники из западных районов, милиция (Landwehr) и резервисты из восточных районов оказались в той или иной степени заражены либеральными идеями.

Срок службы в гвардии и кавалерии составлял три года, тогда как в остальных частях только два. Из этого генералы сделали вывод, что два года недостаточно для того, чтобы из гражданского человека сделать солдата, безусловно преданного королю. Для сохранения прусской политической системы с ее королевским абсолютизмом и юнкерским сословием нужна была армия, готовая без лишних вопросов воевать против того противника, на которого укажут командиры. Эта армия – армия его королевского величества, а не народная или армия парламента – должна была в случае необходимости разгромить любое революционное движение в Пруссии или в любом из малых государств Конфедерации, а также отразить возможное вторжение с запада, имеющее целью заставить германских властителей дать своим подданным конституцию и другие послабления. В Европе 1850-х годов, где император Франции{26} и британский премьер-министр лорд Пальмерстон открыто выражали симпатию народным движениям, угрожавшим законным интересам королей и аристократов, армия дома Гогенцоллернов была rocher de bronze{27} посреди поднимавшейся волны либерализма. Сделать эту армию надежной и несокрушимой значило нечто большее, чем сохранение трона Гогенцоллернов и их аристократических прислужников; это означало спасение цивилизации от угрозы революции и анархии. Такова была философия Фридриха Юлиуса Шталя и правых гегельянцев, таковы были идеи прусских историков, принадлежавших школе Kleindeutsche{28}, такими были настроения военных кругов при дворе короля Фридриха Вильгельма IV. Конечно, этот король был невротиком со слабым здоровьем, постепенно сходившим с ума. Но военачальники во главе с генералом фон Рооном, имевшие поддержку принца Вильгельма{29}, брата короля и наследника престола, находились в здравом уме и настойчиво шли к поставленной цели.

Частичный успех революции выразился в создании парламента Пруссии. Но его полномочия были настолько ограничены, что Верховный главнокомандующий имел полную возможность принимать любые меры, которые казались ему необходимыми для превращения армии в абсолютно надежный инструмент власти.

Эксперты считали, что для полноценной подготовки пехотинца совершенно достаточно двух лет службы. Король увеличил срок службы до двух с половиной лет в 1852 г. и до трех в 1856 г. по чисто политическим соображениям. Благодаря этому сильно увеличивались шансы на успех в случае повторения революционного восстания. Военная партия не была уверена, что в ближайшем будущем сил гвардии и регулярных частей окажется достаточно для разгрома плохо вооруженных повстанцев. Исходя из этого, она пошла на всестороннюю реформу армии.

Целью реформы было повышение боеспособности армии и обеспечение ее безусловной верности королю. Численность пехотных частей была почти удвоена, артиллерийских – увеличена на 25 %, а также были созданы новые кавалерийские части. Ежегодный призыв был увеличен с 40 000 до 63 000 человек, и пропорционально выросла численность офицерского корпуса. В свою очередь, милиции предстояло стать резервом регулярной армии. Люди старших возрастов были уволены из милицейских частей как не вполне надежные. На руководящие посты были назначены офицеры действующей армии[13].

В сознании своей силы, которую им дало продление срока службы, и в уверенности, что в обозримом будущем можно не опасаться революционного взрыва, двор провел эту реформу, даже не проконсультировавшись с парламентом.

К тому времени безумие короля стало настолько заметным, что принц Вильгельм был назначен принцем-консортом; теперь королевская власть сосредоточилась в руках сговорчивого сторонника аристократической клики и военных ястребов. В 1859 г., во время войны между Австрией и Францией, была проведена мобилизация прусской армии. Демобилизацию провели таким образом, что оказались достигнуты цели реформы. К весне 1860 г. были созданы все предусмотренные планом реформ воинские подразделения. Только после этого кабинет передал законопроект о реформе в парламент с просьбой утвердить необходимое увеличение расходов[14].

Борьба с этим законопроектом была последним политическим деянием немецкого либерализма.

4. Конституционный конфликт в Пруссии

Прогрессисты, как назвали свою партию либералы, вошедшие в нижнюю палату прусского парламента (палата депутатов), ожесточенно сопротивлялись реформе. Король – Фридрих Вильгельм IV уже умер, и трон унаследовал Вильгельм I – распустил парламент, но избиратели опять обеспечили большинство прогрессистам. Король и министры не смогли справиться с противодействием законодателей. Поэтому реформу они проводили без одобрения парламента, т. е. вне конституционных рамок. Армия провела две кампании и разгромила Данию в 1864 г. и Австрию в 1866 г.{30} И лишь после этого прусский парламент уступил, после присоединения королевства Ганноверского, курфюрства Гессенского, герцогств Нассау, Шлезвиг и Гольштейн, а также вольного города Франкфурта, после утверждения верховенства Пруссии над всеми государствами Северной Германии и заключения военного соглашения с государствами Южной Германии, по которому они также подчинились Гогенцоллерну. Прогрессивная партия раскололась, и некоторые бывшие ее члены поддержали правительство. Король получил большинство в парламенте. Нижняя палата проголосовала за одобрение всех неконституционных мероприятий правительства и задним числом, после шести лет сопротивления, узаконила реформу и все расходы правительства. Конституционный конфликт закончился полной победой короля и столь же полным поражением либерализма.

Когда делегация палаты депутатов принесла королю примирительный ответ на его речь, произнесенную при открытии новой сессии, он высокомерно заявил, что действовать так, как в последние годы, – его долг, и в будущем в подобных обстоятельствах он будет действовать точно так же. Но в ходе конфликта король не раз был готов сдаться. В 1862 г. он потерял все надежды преодолеть сопротивление народа и был готов отречься от престола. Генерал фон Роон убедил его сделать последнюю попытку и назначить премьер-министром Бисмарка. Бисмарк примчался из Парижа, где был представителем Пруссии при дворе Наполеона III. Король, по его словам, выглядел «утомленным, угнетенным и обескураженным». Когда Бисмарк попытался изложить свое понимание политической ситуации, Вильгельм прервал его словами: «Я предвижу совершенно ясно, чем все это кончится. На Оперной площади, под моими окнами, отрубят голову сперва вам, а несколько позже и мне». Вдохнуть мужество в трепещущего Гогенцоллерна оказалось непростой задачей. Но в конце концов, сообщает Бисмарк, «я воззвал к его воинской чести, и он увидел себя в положении офицера, обязанного защищать свой пост, пока не погибнет»[15].

Королева, принцы и многие генералы были испуганы еще сильнее. В Англии королева Виктория бессонными ночами думала о положении своей старшей дочери, которая была женой кронпринца. По королевскому дворцу в Берлине бродили тени Людовика XVI и Марии Антуанетты.

Однако все эти страхи были беспочвенны. Прогрессисты не замышляли новой революции, а если бы и рискнули, то были бы разгромлены.

Подвергавшиеся со всех сторон нападкам немецкие либералы, эти преданные науке люди, читатели философских трактатов, любители музыки и поэзии, прекрасно понимали, почему провалилось восстание 1848 г. Они знали, что не смогут создать народное правительство в стране, миллионы жителей которой все еще пребывают в тисках религиозных суеверий, неграмотности и дикости. По существу, политическая проблема была проблемой образования. Конечный успех либерализма и демократии представлялся несомненным. Движение в сторону парламентаризма неодолимо. Но для победы либерализма необходимо, чтобы просвещение затронуло тот слой населения, в котором король набирает верных себе солдат, сделав их приверженцами либеральных идей. Тогда король будет вынужден уступить, и власть достанется парламенту без кровопролития. Либералы были настроены всеми силами оберегать немецкий народ от ужасов революции и гражданской войны. Они были уверены, что в не столь отдаленном будущем получат полную власть над Пруссией. Нужно было только подождать.

5. Программа «Малой Германии»

В ходе конституционного конфликта прусские прогрессисты не добивались уничтожения или ослабления армии. Они понимали, что в существовавших обстоятельствах Германия нуждалась в сильной армии для защиты своей независимости. Они лишь хотели отобрать армию у короля и сделать ее инструментом защиты немецкой свободы. Вопрос был в том, кто будет контролировать армию – король или парламент?

Целью немецкого либерализма было преодоление постыдной раздробленности Германии на тридцать с лишним малых государств и создание единого либерального государства. Большинство либералов считали, что будущая Германия не должна включать Австрию. Австрия очень сильно отличалась от других немецкоговорящих стран; у нее были собственные проблемы, чуждые остальной нации. Либералы не могли не рассматривать Австрию в качестве самого опасного препятствия немецкой свободе. Австрийский двор находился под влиянием иезуитов, ее правительство заключило конкордат с папой Пием IX, известным своей враждебностью ко всем современным идеям. Император Австрии не собирался добровольно отказываться от того положения, которое его предки занимали в Германии более 400 лет. Либералы хотели, чтобы у Пруссии была сильная армия, потому что боялись австрийского владычества, новой контрреформации и восстановления реакционной системы покойного князя Меттерниха. Их целью было единое правительство для всех немцев за пределами Австрии (и Швейцарии). Поэтому они называли себя малогерманцы (Kleindeutsche), в противоположность великогерманцам (Grossdeutsche), которые хотели включения в состав будущей Германии тех частей Австрии, которые прежде входили в Священную империю.

Но помимо этого были и другие внешнеполитические обстоятельства, требовавшие увеличения прусской армии. Францией в те годы правил авантюрист, убежденный, что может сохранить трон только военными победами. В первое десятилетие своего царствования он уже провел две кровавых войны. Казалось, что теперь черед Германии. Не было сомнений, что Наполеон III лелеет идею присоединения территории по левому берегу Рейна. Кто, кроме прусской армии, мог защитить Германию?

Была еще одна проблема – Шлезвиг-Гольштейн. Граждане Гольштейна, Лауенбурга и Южного Шлезвига были решительными противниками датского правления. Немецких либералов мало интересовали изощренные аргументы юристов и дипломатов относительно обоснованности разных притязаний на земли Эльбских герцогств. Их не впечатляла доктрина, что вопрос о правителе страны следует решать с учетом положений феодального права и семейных соглашений столетней давности. Они поддерживали западный принцип самоопределения. Жители этих герцогств не желали оказаться под владычеством человека, все притязания которого покоились на том, что он был женат на герцогине с сомнительными правами на трон Шлезвига и безо всяких прав на трон Гольштейна. Они мечтали об автономии в рамках Германской конфедерации. Для либералов был важен этот единственный факт. Почему отказывать этим немцам в том, что получили британцы, французы, бельгийцы и итальянцы? Но поскольку король Дании не собирался отказываться от своих притязаний, без помощи оружия этот вопрос было решить невозможно.

Но было бы ошибкой оценивать все эти проблемы с точки зрения позднейших событий. Бисмарк освободил Шлезвиг-Гольштейн от датских угнетателей только для того, чтобы присоединить его к Пруссии. И он присоединил не только Южный Шлезвиг, но и Северный, население которого предпочитало остаться под эгидой Датской короны. Не Наполеон III напал на Германию; это Бисмарк двинул войска на Францию. В начале 1860-х годов такого поворота событий никто не предвидел. В то время в Европе, да и в Америке, главным нарушителем мира и агрессором все считали императора Франции. Симпатии к стремлению немцев к объединению в значительной степени объяснялись убеждением, что единая Германия составит противовес Франции и, таким образом, обеспечит Европе мирное будущее.

К тому же религиозные предубеждения малогерманцев направили их по ошибочному пути. Подобно большинству либералов, они считали протестантизм первым шагом на пути от средневекового невежества к просвещению. Малогерманцы боялись католической Австрии и предпочитали Пруссию, где большинство населения составляли протестанты. Вопреки опыту они надеялись, что Пруссия более открыта либеральным идеям, чем Австрия. Нужно отметить, что в те критические годы политические условия в Австрии были неудовлетворительными. Но дальнейшие события доказали, что протестантизм защищает свободу не лучше католицизма. Идеалом либерализма является полное отделение церкви от государства, а также равная терпимость ко всем вероисповеданиям.

Но в эту ошибку впали не только немцы. Заблуждение французских либералов доходило до того, что поначалу они приветствовали победу Пруссии в Кёниггреце (Садова). Позже они осознали, что поражение Австрии было приговором и для Франции, и лишь тогда – слишком поздно – их боевым кличем стал лозунг: «Реванш за Садова!»

В любом случае, Кёниггрец был сокрушительным поражением для немецкого либерализма. Либералы понимали, что кампания ими проиграна. Тем не менее они были полны надежд. Они были твердо намерены продолжить борьбу в новом парламенте Северной Германии. Им казалось, что эта борьба должна привести к победе либерализма и сокрушению абсолютизма. Каждый день приближал момент, когда король утратит возможность использовать «свою» армию против народа.

6. Эпизод с Лассалем

Для понимания прусского конституционного конфликта можно было бы обойтись и без упоминания Фердинанда Лассаля. Его появление на политической сцене не сказалось на ходе событий. Но оно стало предвестником чего-то совершенно нового; впервые дали о себе знать силы, которым предстояло определить судьбу Германии и всей западной цивилизации.

В то время как прусские прогрессисты вели борьбу за свободу, Лассаль неистово и ожесточенно воевал против них, проповедуя евангелие классовой войны и подстрекая рабочих отвернуться от прогрессистов. Он говорил, что прогрессисты, эти представители буржуазии, являются смертельными врагами рабочих. Нужно бороться не с государством, а с эксплуататорскими классами. Государство – ваш друг; ну, разумеется, не государство, управляемое господином фон Бисмарком, а государство, во главе которого буду я, Лассаль.

Лассаль не был платным агентом Бисмарка, как подозревали некоторые. Лассаль был неподкупен. Только после его смерти некоторые из его бывших друзей взяли деньги у правительства. Но поскольку и Биссмарк и Лассаль нападали на прогрессистов, они оказались в буквальном смысле слова союзниками. Лассаль очень скоро сблизился с Бисмарком. У них были тайные встречи. Об этих тайных отношениях стало известно лишь много лет спустя. Бессмысленно обсуждать, к чему привел бы открытый и продолжительный союз этих двух честолюбцев, если бы вскоре после начала этих встреч Лассаль не умер из-за раны, полученной на дуэли (31 августа 1864 г.). Они оба стремились к высшей власти в Германии. Ни Бисмарк, ни Лассаль добровольно не отказались бы от борьбы за первое место.

Бисмарк и его друзья в военной и аристократической среде ненавидели либералов настолько, что отдали бы страну социалистам, если б им не хватило силы самим удержать власть. Но в то время они были достаточно сильны, чтобы надежно держать прогрессистов в узде. Им не нужна была поддержка Лассаля.

Неправда, будто Лассаль подал Бисмарку идею, что революционный социализм является мощным союзником в борьбе против либералов. Бисмарк издавна понял, что низшие классы большие монархисты, чем средние классы[16]. Кроме того, когда он был представителем Пруссии в Париже, ему пришлось наблюдать цезаризм{31} в действии. Не исключено, что его пристрастие к всеобщему и равному избирательному праву было усилено разговорами с Лассалем. Но в тот момент он не нуждался в сотрудничестве Лассаля. Социалисты были еще слишком слабы, чтобы считать его важным союзником. К моменту смерти Лассаля во Всеобщем рабочем союзе{32} насчитывалось не более 4000 членов[17].

Агитация Лассаля не мешала деятельности прогрессистов. Это досаждало, но не мешало. Да и ничему полезному научиться от него они не могли. То, что прусский парламент – чистая бутафория и что армия является главной опорой прусского абсолютизма, для них не было новостью. Они противостояли власти именно потому, что знали это.

Короткая демагогическая карьера Лассаля примечательна тем, что впервые на политической сцене Германии идеи социализма и этатизма вступили в борьбу с идеями демократии и свободы. Сам Лассаль не был нацистом; но он был самым видным предшественником нацистов и первым немцем, претендовавшим на роль фюрера. Он отвергал ценности Просвещения и либеральной философии, но не как романтический поклонник Средневековья и королевского абсолютизма. Он отрицал их, но при этом обещал реализовать с еще большей широтой и размахом. Либерализм, утверждал он, стремится к иллюзорной свободе, а я приведу вас к подлинной свободе. И эта его подлинная свобода означала всемогущество государства. Враг свободы – не полиция, а буржуазия.

Именно Лассаль лучше всего выразил дух наступавшей эпохи, сказав: «Государство – это Бог»[18].

Глава II Триумф милитаризма

1. Прусская армия в новой Германской империи

Поздним вечером 1 сентября 1870 г. король Вильгельм I, окруженный пышной свитой из князей и генералов, смотрел с холма, расположенного к югу от реки Маас, на разворачивающуюся битву, когда курьер доставил донесение с сообщением, что капитуляция Наполеона III и всей его армии неминуема. Тут Мольтке повернулся к графу Фалькенбергу, который, как и он, был членом парламента Северной Германии, и произнес: «Отлично, коллега, случившееся сегодня надолго решает нашу военную проблему»{33}. А Бисмарк, обменявшись рукопожатием с наследником Вюртембергского трона, самым влиятельным из немецких князей, сказал ему: «Этот день защитит и укрепит немецких князей и принципы консерватизма»[19]. Это первое, что пришло в голову двум наиболее могущественным государственным деятелям Пруссии в час великой победы. Они торжествовали, потому что победили либерализм. Их не волновали лозунги официальной пропаганды: «разгром потомственного врага», «защита государственных границ», «историческая миссия дома Гогенцоллернов и Пруссии», «объединение Германии», «Германия превыше всего». Князья победили свой народ; только это было для них важно.

В новом Германском рейхе полный контроль над прусской армией принадлежал императору, но не как императору, а как королю Пруссии. По особым соглашениям с Пруссией – не с рейхом – вооруженные силы 23 из 24 объединившихся государств были включены в прусскую армию. Только король Баварии сохранил некоторый контроль над своей армией в мирное время, но в случае войны она также переходила в полное подчинение императора. Законы о призыве и продолжительности военной службы подлежали утверждению рейхстага; более того, его согласие требовалось для выделения денег на содержание армии. Но парламент не имел никакого влияния в собственно военных делах. Армия была армией короля Пруссии, а не народа или парламента. Император и король был Верховным главнокомандующим. Начальник генерального штаба был первым помощником кайзера в проведении операций. Армия не подчинялась гражданскому правительству, а стояла над ним. Каждый командир имел право и обязанность вмешаться, если считал работу гражданской администрации неудовлетворительной. В своих действиях он отчитывался только перед императором. Однажды, в 1913 г., такое вмешательство военных, случившееся в Цаберне{34}, привело к ожесточенным дебатам в парламенте; но случившееся было вне юрисдикции парламента и армия одержала верх.

Надежность армии была безусловной. Никто не сомневался, что все части могут быть использованы для подавления мятежей и революций. Даже предположение о том, что воинская часть может отказаться от выполнения приказа, или что резервист, призванный на действительную службу, вдруг не явится на призывной пункт, было бы сочтено абсурдным. Немецкий народ изменился поразительным образом. Позднее мы обсудим существо и причину этой важной перемены. Главная политическая проблема 1850-х – начала 1860-х годов была решена. Все немецкие солдаты теперь были безоговорочно преданы Верховному главнокомандующему. Армия стала надежным инструментом, которому кайзер мог доверять. Тактичным людям хватало здравого смысла не говорить открыто, что эта армия при случае выступит против внутреннего врага. Но Вильгельму II подобная сдержанность была чужда. Он прямо говорил рекрутам, что их долг – по приказу стрелять в своих отцов, матерей, братьев или сестер. Либеральная пресса выступала с критикой подобных заявлений, но либералы не имели влияния. Преданность солдат была беспредельной; она больше не зависела от продолжительности военной службы. В 1892 г. армия сама предложила сократить срок службы в пехоте до двух лет. При обсуждении законопроекта в парламенте и в прессе никто даже не упоминал о политической благонадежности солдат. Каждый знал, что теперь армия, вне всякой связи с продолжительностью службы, стоит «вне партий и вне политики», т. е. является послушным и надежным инструментом в руках императора.

Между правительством и рейхстагом шли постоянные распри по военным вопросам. Но соображения о полезности армии для поддержания почти незамаскированного имперского деспотизма были здесь совершенно ни при чем. Армия была настолько сильна и надежна, что любая попытка мятежа была бы подавлена в считанные часы. Никто в рейхе и не мечтал о революции; дух мятежа и сопротивления угас. Когда не было трудностей со средствами, рейхстаг был готов одобрить любые предложенные правительством ассигнования на армию. В конечном итоге армия и флот всегда получали то, о чем просил генеральный штаб. Рост вооруженных сил сдерживался не столько финансовыми соображениями, сколько нехваткой людей, которых генералы считали пригодными для офицерских должностей. С увеличением армии перестало хватать дворян для заполнения офицерских должностей. Постепенно росло число офицеров простого происхождения. Но генералы настаивали, чтобы офицерский корпус пополнялся только отпрысками «добропорядочных и зажиточных семей». Число такого рода кандидатов было ограничено. Большинство выходцев из семей верхнего среднего класса предпочитало другие карьеры. Они не рвались стать профессиональными офицерами и терпеть презрительное отношение сослуживцев-аристократов.

Рейхстаг и либеральная пресса время от времени критиковали военную политику правительства также с узкоспециальных позиций. Генеральный штаб всячески противился такому вмешательству гражданских. Генералы настаивали на том, что только военные могут судить о проблемах вооруженных сил. Для них даже Ганс Дельбрюк, видный военный историк и автор отличных работ по вопросам стратегии, был дилетантом. Отставных офицеров, сотрудничавших с оппозиционной прессой, обвиняли в партийной предвзятости. Наконец, общественное мнение признало претензии генерального штаба на непогрешимость, и критики смолкли. События Первой мировой войны доказали, разумеется, что как раз критики разбирались в военных вопросах лучше, чем специалисты генерального штаба.

2. Немецкий милитаризм

Политическую систему новой Германской империи называют милитаризмом. Само по себе наличие сильной армии или флота не является отличительным признаком милитаризма, нужно, чтобы армия занимала главенствующее положение в политической структуре. Даже в мирное время армия доминирует в политической жизни. Подданные должны подчиняться правительству так же, как солдаты должны подчиняться своим командирам. В военном сообществе нет никакой свободы – только послушание и дисциплина[20]. Численность вооруженных сил сама по себе не является определяющим фактором. Некоторые страны Латинской Америки являются милитаристскими, хотя их армии невелики. С другой стороны, Франция и Великобритания в конце XIX в. не были милитаристскими государствами, хотя их сухопутные и морские силы были очень сильны.

Не следует путать милитаризм с деспотизмом, насаждаемым с помощью иностранной армии. Примерами такого рода деспотизма являются правление Австрии в Италии, опиравшееся на австрийскую армию, составленную из неитальянцев, и царское правление в Польше, опиравшееся на русских солдат. Выше уже говорилось, что в 1850-х—1860-х годах аналогичная ситуация сложилась и в Пруссии. Но в Германской империи, возникшей на основе побед под Кёниггрецем и Седаном, положение было совсем иным. Империя не использовала иностранных солдат. Она держалась не на штыках, а на почти единодушном согласии подданных. Нация одобрила систему, а потому и солдаты были надежны. Люди согласились с верховенством «государства», потому что полагали, что такая система справедлива, целесообразна и полезна для них. Некоторые, разумеется, были против, но таких было мало и влияния они не имели[21].

Недостатком системы было монархическое руководство. Наследники Фридриха II не соответствовали уровню стоявших перед ними задач. Вильгельм I нашел в Бисмарке гениального канцлера. Бисмарк был отважным и хорошо образованным человеком, отличным оратором и превосходным стилистом. Он был умелым дипломатом и во всех отношениях превосходил большинство представителей немецкой аристократии. Но ему была свойственна ограниченность. Он был знаком с сельской жизнью, с примитивными методами хозяйствования прусских юнкеров, с патриархальными условиями восточных провинций Пруссии и с придворной жизнью Берлина и Санкт-Петербурга. В Париже он вращался при дворе Наполеона, но не был знаком с интеллектуальной жизнью Франции. Он мало знал о немецкой торговле и промышленности, об умонастроениях бизнесменов и специалистов. Он не сталкивался с людьми из научных, университетских и художественных кругов. Его политическим кредо была старомодная вассальная верность королю. В сентябре 1849 г.{35} он сказал жене: «Не хули короля; мы оба виноваты в этой ошибке. Даже когда он заблуждается и допускает промахи, мы должны отзываться о нем так же, как отзывались бы о своих родителях, потому что мы присягнули на верность и преданность ему и его дому». Такое отношение уместно для королевского мажордома, а не всемогущего премьер-министра великой империи. Бисмарк предвидел беды, которыми грозит народу личность Вильгельма II; у него была возможность изучить характер юного принца. Но, скованный своими понятиями верности и преданности, он ничего не мог сделать, чтобы предотвратить катастрофу.

Сегодня люди несправедливы к Вильгельму II. Да, он оказался не на высоте своих задач. Но он был не хуже большинства его современников. Не его вина, что монархический принцип наследования сделал его императором и королем, и что в качестве императора Германии и короля Пруссии ему пришлось быть самодержцем. Неудача постигла не человека, а систему. Будь Вильгельм II королем Великобритании, у него не было бы возможностей совершить все те серьезные промахи, которых он не смог избежать в качестве короля Пруссии. Пороки системы привели к тому, что лизоблюды, которых он назначал генералами и министрами, оказались некомпетентны. Можно сказать, что Бисмарку и Мольтке тоже не повезло в том, что они были придворными. Хотя молодость победоносного маршала прошла в армии, значительную часть жизни он провел в качестве спутника недомогавшего князя из королевской семьи, который уединенно жил и умер в Риме. У Вильгельма II было много человеческих слабостей, но народную популярность принесли ему как раз те черты, которые отталкивали людей благоразумных. Грубая невежественность в политических вопросах роднила его с большинством подданных, которые были столь же невежественными и полностью разделяли его иллюзии и предрассудки.

В современном государстве наследственная монархия может удовлетворительно работать только в условиях парламентской демократии. Абсолютизм – а тем более замаскированный абсолютизм, прикрытый декоративной конституцией и бессильным парламентом, – требует от правителя качеств, которые не встречаются ни в одном смертном. Вильгельм II потерпел фиаско так же, как Николай II, а еще раньше Бурбоны. Абсолютизм не был отменен; он просто рухнул.

Самодержавие рухнуло не только из-за того, что монархам недоставало умственных способностей. В современном большом государстве самодержавное правление нагружает правителя таким количеством работы, справиться с которым не под силу ни одному человеку. В XVIII в. Фридрих Вильгельм I и Фридрих II еще могли заниматься управлением государством по несколько часов в день. У них оставалось достаточно времени для любимых дел и развлечений. Их наследники оказались не только менее одаренными, но и не столь прилежными людьми. После Фридриха Вильгельма II правили уже не сами короли, а их фавориты. Короля окружало множество дам и господ. Победивший в соперничестве и интригах получал ключевой пост в правительстве, пока его не вытеснял очередной лизоблюд.

Придворная камарилья заправляла и в армии. Фридрих Вильгельм I сам занимался организацией армии. Его преемник лично командовал войсками в важных кампаниях. Их наследники и здесь оказались не на высоте. Они были скверными организаторами и бездарными генералами. Начальник генерального штаба, номинально являвшийся всего лишь помощником короля, фактически стал главнокомандующим. Долгое время этого не замечали. Даже во время войны 1866 г. многие высокопоставленные генералы еще не знали, что приказы, которые им приходится выполнять, исходят не от короля, а от генерала фон Мольтке.

Своими военными успехами Фридрих II во многом был обязан тому факту, что австрийскими, французскими и русскими армиями, с которыми он воевал, командовали не короли, а их генералы. Фридрих сконцентрировал в своих руках всю полноту военных, политических и экономических возможностей своего – сравнительно небольшого, конечно, – королевства. Военачальники противостоявших ему армий обладали весьма ограниченными полномочиями. Их положение было шатким из-за того, что служебные обязанности удерживали их вдалеке от двора и монарха. Пока они находились в армии, соперники плели придворные интриги. Фридрих бросался в отчаянные предприятия, исход которых был никому не ведом. Но ему и не приходилось держать отчет ни перед кем, кроме себя самого. Противостоявшие ему генералы постоянно опасались впасть в немилость у государя. Стремясь разделить ответственность с другими, чтобы иметь оправдание в случае неудачи, они собирали подчиненных генералов на военный совет, чтобы впоследствии можно было прикрыться его решениями. Лучше всего они чувствовали себя, когда получали прямой приказ от монарха, который был подсказан ему либо военным советом, оценивающим ситуацию вдали от места военных действий, либо какими-либо придворными интриганами. Они исполняли такой приказ, даже будучи убеждены в его нецелесообразности. Фридрих превосходно понимал выгоды, создаваемые тем, что вся полнота ответственности ложится на одного военачальника. Он никогда не созывал военных советов и под страхом смерти запрещал созывать их своим генералам. На военных советах, говаривал он, перевес всегда на стороне самых пассивных; там бал правит страх, такова реальность[22]. Эта доктрина, как и все суждения короля Фридриха, стали догмой для прусской армии. Старик Мольтке пришел в ярость, услышав, что король Вильгельм созвал военный совет для выработки плана действий. Король, заявил он, должен выслушивать предложения своего начальника штаба и затем принимать решения; так у нас заведено.

На практике этот принцип делал абсолютной власть начальника генерального штаба, которого, разумеется, назначал король. Не Вильгельм I, а Гельмут фон Мольтке командовал армиями в кампаниях 1866 и 1870–1871 гг. Вильгельм II любил говорить, что в случае войны он лично будет командовать армиями и что начальник штаба нужен ему только в мирное время. Но когда разразилась Первая мировая война, об этой похвальбе позабыли. К поражению на Марне армию привел племянник Гельмута фон Мольтке{36}, придворный, не имевший ни способностей, ни знаний в военной области, робкий и нерешительный, болезненный и нервический адепт сомнительного теософа Рудольфа Штейнера; на этом его военная карьера завершилась. Военный министр Эрик фон Фалькенхайн нашел ему замену, и пребывавший в апатии кайзер дал согласие. Вскоре Людендорф начал интриговать против Фалькенхайна. Умно организованная интрига заставила императора в 1916 г. заменить Фалькенхайна на Гинденбурга. Но теперь настоящим главнокомандующим был уже Людендорф, номинально являвшийся лишь первым заместителем Гинденбурга.

Немецкий народ, слепо уверовавший в доктрину милитаризма, не понял, что поражение потерпела система. Люди говорили: нам недоставало «только» подходящего человека. Вот если бы Шлиффен не умер так рано! Возникла легенда о покойном начальнике генерального штаба. Некомпетентные преемники не сумели реализовать его разумный план. Вот если бы на Марне оказались два армейских корпуса, которые Мольтке без толку отправил на русский фронт! Естественно, рейхстаг тоже сочли виновным. Никто не упоминал тот факт, что парламент никогда не делал решительных попыток воспротивиться решениям правительства по военным вопросам. В частности, козлом отпущения был сделан подполковник Хенча{37}. Утверждали, что этот офицер превысил свои полномочия, возможно, даже был предателем. Но если и в самом деле Хенч несет ответственность за приказ об отступлении, тогда его стоит назвать человеком, который спас немецкую армию от уничтожения в результате окружения ее правого крыла. Не представляет особого труда опровергнуть россказни о том, что если б не вмешательство Хенча, немцы могли бы победить на Марне.

Нет сомнения, что руководители германской армии и флота оказались не на высоте своих задач. Но в промахах, совершенных генералами и адмиралами (а также министрами и дипломатами), нужно винить систему. Система, которая ставит некомпетентных людей на высшие должности, – это плохая система. Нам не дано знать, сумел бы Шлиффен добиться большего успеха; умерев до начала войны, он не имел возможности командовать войсками. Но одно несомненно: во главе «парламентских армий» Франции и Великобритании стояли командиры, которые привели их к победе. Армии короля Пруссии не повезло.

В соответствии с доктриной милитаризма начальник генерального штаба рассматривал себя как первого слугу императора и короля и требовал от канцлера послушания. Эти претензии уже становились причиной конфликта между Бисмарком и Мольтке. Бисмарк требовал, чтобы верховное командование учитывало в своих решениях нужды внешней политики; Мольтке резко отклонил это требование. Конфликт остался неразрешенным. В ходе Первой мировой войны Верховный главнокомандующий стал всесилен. По существу, канцлер был понижен в ранге. Кайзер сохранял только церемониальные и социальные функции; Гинденбург, его начальник генерального штаба, был пустым человеком. Людендорф, первый генерал-квартирмейстер, стал, по сути дела, всесильным диктатором. Если бы Фош не нанес ему поражение, он, возможно, пребывал бы на этом посту до конца жизни.

Такая эволюция ясно демонстрирует непрактичность наследственного абсолютизма. Монархический абсолютизм ведет к возвышению мажордома, сёгуна или дуче.

3. Либералы и милитаризм

Нижняя палата прусского парламента, Abgeordnetenhaus, формировалась на основе всеобщего избирательного права. Во всех избирательных округах граждане были разделены на три разряда, каждый из которых избирал равное число выборщиков, которые уже в ходе окончательного голосования выбирали парламентариев. Первый разряд включал взрослых мужчин, проживавших в данном округе, которые платили налоги по высшей ставке и все вместе вносили треть налоговых поступлений округа; второй разряд объединял тех, кто уплачивал другую треть налогов, а третий разряд, соответственно, всех остальных, также вносивших треть налоговых поступлений. Таким образом, голоса самых богатых граждан имели больший вес, чем голоса остальных жителей округа. Решающее значение на выборах имели голоса средних классов. На выборах в рейхстаг северогерманской федерации, а позднее и всего рейха такой дискриминации не было. Каждый взрослый мужчина отдавал свой голос непосредственно представителю округа; выборы были не только всеобщими, но также равными и прямыми. Благодаря этому беднейшие слои народа получили большее политическое влияние. В этом и заключалась цель и Бисмарка, и Лассаля – с помощью такой избирательной системы ослабить позиции либеральной партии.

Либералы прекрасно понимали, что новая процедура выборов на какое-то время подорвет их влияние в парламенте. Но это их не беспокоило. Они отдавали себе отчет, что победа либерализма может быть достигнута лишь усилиями всего народа. Важной целью было не либеральное большинство в парламенте, а либеральное большинство в народе, а значит, и в армии. В прусской Abgeordnetenhaus{38} прогрессистов было больше, чем сторонников правительства. При этом либерализм оставался бессильным, потому что король мог положиться на преданность большей части армии. Необходимо было привлечь в ряды либералов отсталые, невежественные массы, политическая индифферентность которых обеспечивала сохранение абсолютизма. Только это могло приблизить время демократии и народного правительства.

Так что либералы не опасались, что новая избирательная система может надолго отложить или подвергнуть серьезной опасности неизбежную победу. На ближайшее будущее перспективы были не очень радостными, но в конечном итоге можно было рассчитывать на победу. Стоило лишь посмотреть на Францию. И в этой стране деспотизм самодержца опирался на верность армии и всеобщее и равное право голоса. Но теперь Цезарь повержен, а демократия – восторжествовала.

Либералы не очень опасались социализма. Верно, социалисты достигли определенного успеха. Но можно было рассчитывать, что сознательные рабочие вскоре поймут, что социалистическая утопия неосуществима. Зачем думать, что рабочие, уровень жизни которых растет день ото дня, поддадутся на уловки демагогов, которые, как утверждали злые языки, являлись платными агентами Бисмарка?

Только со временем либералы осознали, что в умонастроении народа происходят необратимые изменения. Многие годы они сохраняли уверенность, что это лишь временный откат, короткий эпизод торжества реакции, который скоро неизбежно окончится. Для них каждый сторонник новой идеологии был либо обманутым, либо ренегатом. Но число отступников росло. Приток молодежи к либералам иссяк. Старые бойцы за либерализм устали. Их ряды таяли с каждой новой выборной кампанией; ненавистная им реакционная система крепла год от года. Некоторые еще хранили верность идеям свободы и демократии, отважно отражали нападки на либерализм и справа и слева. Но это был отряд обреченных. Почти никто из тех, кто появился на свет после битвы при Кёниггреце, не присоединился к партии либерализма. Либералы вымирали. Новое поколение даже не понимало смысла этого слова.

4. Современное объяснение успеха милитаризма

Во всем мире сокрушительная победа немецкого милитаризма истолковывается в соответствии с пропагандистскими легендами немецких социал-демократов. Социалисты утверждают, что немецкая буржуазия отступила от принципов свободы и, таким образом, предала «народ». На базе марксистского исторического материализма были разработаны абсурдные теории происхождения и развития империализма. Капитализм, говорят они, неизбежно ведет к милитаризму, империализму, кровавым войнам, фашизму и нацизму. Финансовые круги и крупные капиталисты завели цивилизацию на край гибели; на марксизме лежит задача спасения человечества.

Подобные объяснения ничего не дают, а лишь затемняют ситуацию, причем намеренно. В начале 1860-х годов в Германии было очень немного активных сторонников династического абсолютизма, милитаризма и авторитарной системы правления, энергично противодействовавших движению к либерализму, демократии и народному правлению. Это меньшинство объединяло преимущественно князей и их придворных, знать, старших офицеров и некоторых чиновников гражданской администрации. Но подавляющее большинство буржуазии, интеллектуалов и политически активных членов бедных слоев общества решительно поддерживало либерализм и мечтало о парламентском правительстве по британскому образцу. Либералы верили в быстрый успех политического воспитания; они были убеждены, что каждый гражданин, отказавшийся от политической индифферентности и ознакомившийся с политическими проблемами, поддержит их позицию по основным вопросам. Они прекрасно понимали, что среди новых участников политической жизни некоторые не станут под их знамена. Ожидалось, что католики, поляки, датчане и эльзасцы создадут собственные партии. Но и эти партии не поддержат претензии короля. Католики и граждане иностранного происхождения были просто обязаны поддержать парламентаризм в преимущественно протестантском и немецком рейхе.

Политизация страны шла быстрее, чем предвидели либералы. К концу 1870-х годов весь народ был охвачен интересом, даже страстью к политике и активно участвовал в политической деятельности. Но результаты оказались вовсе не такими, как рассчитывали либералы. Рейхстаг избегал бросать серьезный вызов едва замаскированному абсолютизму, погрязнув в пустой болтовне и не затрагивая принципиально важных вопросов. И самое важное: солдаты, которых поставлял окончательно политизированный народ, стали настолько безусловно надежными, что было абсурдно сомневаться в их готовности сражаться за абсолютизм против внутреннего врага.

Не следует затруднять себя поиском ответов на вопросы «почему банкиры и богатые предприниматели и капиталисты отвернулись от либерализма?» или «почему профессора, доктора и юристы не пошли на баррикады?». Требуется объяснить совсем другое: почему немецкий народ избрал в рейхстаг депутатов, которые не избавились от абсолютизма? Почему армия, в значительной степени состоявшая из тех, кто проголосовал за католиков или социалистов, была безусловно послушна своим командирам? Почему антилиберальные партии, прежде всего социал-демократы собирали миллионы голосов, тогда как группы, сохранявшие верность либерализму, все больше теряли поддержку избирателей? Почему миллионы социалистически настроенных избирателей, охотно разглагольствовавших о революции, подчинялись власти государей и придворных?

Утверждение о том, что у большого бизнеса были некие причины для поддержки Гогенцоллернов или что ганзейские купцы и судовладельцы одобрительно относились к усилению военно-морского флота, нельзя считать удовлетворительным ответом на эти вопросы. Подавляющее большинство немецкого народа состояло из наемных рабочих и служащих, из ремесленников, лавочников и мелких фермеров. Результат выборов определяли именно эти люди; их представители заседали в парламенте и призывались на службу в армию. Попытки объяснить изменение умонастроения немцев ссылкой на классовые интересы, приведшие богатых буржуа в лагерь реакции, – чистый вздор, будь то объяснения предельно наивные, как легенда о «стальной плите»[23], или столь изощренные, как марксистская теория империализма.

Часть II Национализм

Глава III Этатизм

1. Новое умонастроение

Самым важным событием в истории последнего столетия было вытеснение либерализма этатизмом.

Этатизм предстает сразу в двух ипостасях: социализма и интервенционизма. Они преследовали общую цель – безусловное подчинение индивида государству, общественному аппарату сдерживания и принуждения.

Как и либерализм, этатизм появился в Западной Европе и только позднее пришел в Германию. Некоторые утверждают, что в Германии у этатизма есть собственные корни, ссылаясь при этом на социалистическую утопию Фихте и социологическое учение Шеллинга и Гегеля. Однако трактаты этих философов были столь далеки от проблем и задач социально-экономической политики, что не могли оказать непосредственного влияния на политику. Какую пользу может извлечь политик из следующего утверждения Гегеля: «Государство есть действительность нравственной идеи, нравственный дух как явная, самой себе ясная субстанциальная воля, которая мыслит и знает себя и выполняет то, что она знает и поскольку она это знает». Или из такого его высказывания: «Государство как действительность субстанциальной воли, которой (действительностью) оно обладает в возведенном в свою всеобщность особенном самосознании, есть в-себе и для-себя разумное»[24].

Этатизм возлагает на государство задачу руководства гражданами и заботы о них. Он нацелен на ограничение личной свободы действий. Он стремится определять судьбу индивидуума, наделив всей полнотой инициативы исключительно государство. Этатизм пришел в Германию с Запада[25]. Его основы заложили Сен-Симон, Оуэн, Фурье, Пеккёр, Сисмонди, Огюст Конт. Первым всестороннюю информацию о новых доктринах принес в Германию Лоренц фон Штейн. Появление в 1842 г. первого издания его книги «Социализм и коммунизм в современной Франции» было важнейшим событием домарксистского социализма. Практика государственного вмешательства в экономику, а также трудовое законодательство и профсоюзное движение[26] также пришли в Германию с Запада. В Америке Фридрих Лист познакомился с теорией протекционизма Александра Гамильтона.

Либерализм приучил немецких интеллектуалов принимать западные политические идеи с благоговейным трепетом. Теперь, решили они, либерализм – это уже пройденный этап, старомодную либеральную ортодоксию вытеснило государственное вмешательство, которое неизбежно приведет к социализму. Тот, кто не хотел выглядеть отсталым, должен был стать социальным, т. е. либо интервенционистом, либо социалистом. Новые идеи расцвели лишь спустя какое-то время; потребовались годы, чтобы они стали достоянием более широких интеллектуальных кругов. «Национальная система политической экономии» Листа была опубликована в 1841 г., за несколько месяцев до книги Штейна. В 1847 г. Маркс и Энгельс выпустили «Манифест Коммунистической партии». С середины 1860-х годов престиж либерализма начал таять. Очень скоро в университетских лекциях по экономике, философии, истории и юриспруденции либерализм начали преподносить в окарикатуренном виде. Обществоведы старались перещеголять друг друга в экспрессивной критике британской системы свободы торговли и laissez faire, философы поносили «маклерскую» этику утилитаризма, поверхностность Просвещения и негативный характер понятия свободы, юристы демонстрировали парадоксы демократических и парламентских институтов, а историки – моральный и политический упадок Франции и Великобритании. В свою очередь, студентов приучали восторгаться «социальным королевством Гогенцоллернов» от Фридриха Вильгельма I, «благородного социалиста», до Вильгельма I, великого кайзера социального страхования и трудового законодательства. Социал-демократы открыто презирали западную «плутодемократию» и «псевдосвободу» и высмеивали доктрины «буржуазных экономистов».

На критически мыслящих людей занудный педантизм профессоров и хвастливая риторика социал-демократов не произвели никакого впечатления. Этатизм завоевал элиту с помощью других людей. Из Англии пришли идеи Карлейля, Рескина и фабианцев{39}, из Франции – идеи солидаризма{40}. К хору присоединились Церкви всех исповеданий. Романы и песенки пропагандировали новое учение о государстве. Популярности этатизма способствовали Шоу и Уэллс, Шпильхаген и Герхарт Гауптман, а также множество менее талантливых авторов.

2. Государство

По своей сущности государство является аппаратом сдерживания и принуждения. Характерная черта его деятельности в том, чтобы силой или угрозой применения силы принудить людей вести себя иначе, чем им хотелось бы.

Однако не всякий аппарат сдерживания и принуждения называется государством. Как правило государством называют только такой аппарат, который обладает достаточной мощью, чтобы собственными силами какое-то время поддерживать свое существование. Банда грабителей, которая ввиду относительной слабости своих сил не имеет перспектив достаточно долго противостоять силам другой организации, не может называться государством. Такую банду государство либо уничтожает, либо терпит. В первом случае банда не является государством, потому что ее независимость слишком кратковременна; во втором случае она не является государством, потому что опирается не на собственную силу. Банды погромщиков в императорской России не были государством, потому что могли убивать и грабить только благодаря потворству правительства.

Такое ограничение понятия государства прямо ведет к появлению концепций территории и суверенитета. Опора на свою собственную силу предполагает, что на земной поверхности есть место, где деятельность аппарата государства не ограничена вмешательством другой организации; это место и есть территория государства. Суверенитет (suprema potestas, верховная власть) означает, что организация стоит на собственных ногах. Государство без территории – бессодержательное понятие. Государство без суверенитета – противоречие в терминах.

Полная совокупность правил, в соответствии с которыми власти предержащие осуществляют сдерживание и принуждение, именуется правом. Однако характерной чертой государства являются не эти правила, а применение или угроза применения силы. Государство, руководители которого признают только одно правило: делать то, что им кажется соответствующим требованиям момента, – это государство без права. Не имеет никакого значения, являются ли эти тираны «великодушными». Термин право используется и во втором значении. Совокупность соглашений, заключенных – в явной или неявной форме – суверенными государствами между собой, регулирующих отношения между ними, называется международным правом. Однако для наличия государственного статуса организации не принципиально, чтобы другие государства признавали его посредством заключения таких соглашений. Существенны не формальности, а факт суверенитета в границах определенной территории.

Люди, контролирующие рычаги государственного механизма, могут брать на себя и другие функции, обязанности и виды деятельности. Правительство может владеть и управлять школами, железными дорогами, больницами и сиротскими приютами. Но для концепции государства такого рода деятельность имеет второстепенное значение. Какие бы иные функции оно на себя ни принимало, государство всегда характеризуется применением сдерживания и принуждения.

В силу особенностей природы человека государство – институт необходимый и незаменимый. Если государство организовано правильно, оно является фундаментом общества, сотрудничества между людьми и цивилизации. С точки зрения стремления человека к счастью и благополучию это самый благотворный и полезный инструмент. Но это всего лишь инструмент и средство, а не конечная цель. Государство – не Бог, а просто сдерживание и принуждение. Государство – это полицейская власть.

Пришлось задержаться на этих трюизмах, потому что этатистская мифология и метафизика окутали эти концепции мистикой. Государство – это человеческий институт, а не некое высшее существо. Тот, кто говорит «государство», подразумевает сдерживание и принуждение. Тот, кто говорит «нужен закон для регулирования этих вопросов», подразумевает, что вооруженные люди правительства должны заставить людей делать то, чего они делать не хотят, или не делать того, что им нравится. Тот, кто говорит «нужно обеспечить выполнение закона», подразумевает, что полиция должна принудить людей выполнять этот закон. Тот, кто говорит «государство – это Бог», обожествляет армию и тюрьмы. Обожествление государства – это обожествление силы. Самой большой опасностью для цивилизации является правление некомпетентных, коррумпированных или подлых людей. Из всех бед, испытанных человечеством, самые большие были причинены дурными правительствами. Государство может стать, как это часто бывало в истории, главным источником бед и несчастий.

Аппаратом сдерживания и принуждения всегда управляют простые смертные. Время от времени случается, что компетентностью и справедливостью правители превосходят своих современников и соотечественников. Но существует также очень много исторических свидетельств обратного. Тезис этатизма о том, что члены правительства и их помощники умнее, чем народ, и что они лучше, чем сам человек, знают, что будет для него благом, – чистый вздор. Фюреры и дуче – не Бог и не его наместники.

Существенно важные черты государства и правительства не зависят от конкретной структуры и конституции. Они присутствуют и в деспотических и в демократических государствах. В демократии также нет ничего божественного. Ниже мы будем говорить о благах, приносимых обществу демократическим правлением. Но сколь бы ни были велики его достоинства, никогда не следует забывать, что большинство не меньше королей и диктаторов подвержено ошибкам и эмоциям. То, что большинство считает какой-то факт верным, не доказывает его истинности. Если большинство считает какую-либо политику целесообразной, это еще не доказывает ее целесообразности. Люди, составляющие большинство, не боги, и их совместное решение не всегда божественно.

3. Политическая и социальная доктрины либерализма

Анархизм учит, что общественное сотрудничество между людьми можно обеспечить без принуждения или насилия. Согласно этой доктрине возможно общественное устройство, при котором все люди будут осознавать преимущества, обеспечиваемые сотрудничеством, а потому будут готовы добровольно делать все что нужно для поддержания общества и добровольно откажутся от всех действий, вредных для общества. Но анархисты не учитывают двух фактов. Умственные способности некоторых людей настолько ограничены, что они не в силах понять все выгоды, получаемые ими от общества. А кроме того, есть люди, плоть которых столь немощна, что они не в силах воздержаться от искушения получить личную выгоду посредством действий, вредных для общества. Существование анархического общества будет зависеть от милости каждого отдельного человека. Можно допустить, что каждый разумный взрослый человек наделен способностью понимать выгоды общественного сотрудничества и действовать соответственно. Но ведь, кроме них, есть еще дети, престарелые и сумасшедшие. Можно согласиться, что тот, кто совершает антиобщественные поступки, должен быть признан душевнобольным и подвергнут лечению. Но пока еще не все излечены, и пока у нас есть дети и старики, нужно принять какие-то меры и не дать им разрушить общество.

Либерализм в корне отличается от анархизма. Он не имеет ничего общего с абсурдными иллюзиями анархистов. Приходится подчеркивать этот момент, потому что этатисты порой пытаются обнаружить сходство между ними. Либерализм не настолько глуп, чтобы стремиться к устранению государства. Либералы полностью отдают себе отчет в том, что без определенного минимума сдерживания и принуждения невозможны ни общественное сотрудничество, ни цивилизация. Правительство обязано защищать общественные институты от тех, кто замышляет действия, пагубные для их поддержания и функционирования.

Главным в учении либерализма является утверждение о том, что общественное сотрудничество и разделение труда возможны только в системе частной собственности на средства производства, т. е. только в условиях рыночной экономики, или капитализма. Все остальные принципы либерализма – демократия, личная свобода, свобода слова и печати, религиозная терпимость и мир между народами – вытекают из этого главного постулата. Они возможны только в обществе, базирующемся на частной собственности.

Исходя из этого, либерализм ставит перед государством задачу по защите жизни, здоровья, свободы и собственности всех своих граждан от мошенничества и насилия.

Из того, что либерализм стремится к частной собственности на средства производства, следует, что он отрицает общественную собственность на средства производства, т. е. социализм. В силу этого либерализм возражает против обобществления средств производства. Нелогично, подобно многим этатистам, говорить, что либерализм враждебен государству, потому что он выступает против передачи государству собственности на железные дороги или хлопкопрядильные фабрики. Если человек говорит, что серная кислота не пригодна в качестве крема для рук, он не выражает никакой враждебности к серной кислоте как таковой; он просто выражает свое мнение о том, что ее применение иногда неуместно.

В задачу данного исследования не входит определение того, какая программа – социализма или либерализма – более пригодна для реализации цели, общей для всех политических и социальных стремлений, т. е. счастья и благополучия людей. Мы лишь пытаемся выяснить роль либерализма и антилиберализма – социалистического или интервенционистского толка – в развитии событий, приведших к установлению тоталитаризма. Поэтому мы можем ограничиться кратким рассмотрением социально-политической программы либерализма и того, как он работает.

Фокусом экономической системы, основанной на частной собственности на средства производства, является рынок. Работа рыночного механизма заставляет капиталистов и предпринимателей вести производство так, чтобы удовлетворять желания потребителей настолько хорошо и дешево, насколько позволяют качество и количество наличных материальных ресурсов и рабочей силы, а также данное состояние технологических знаний. Когда капиталисты и предприниматели не могут справиться с этой задачей и производят товары низкого качества или слишком дорогие или не те товары, которые нужны потребителю, они несут убытки. В этом случае, если они не изменят свои методы, чтобы лучше удовлетворять требования потребителей, в конце концов они будут вытеснены с занимаемых позиций капиталистов и предпринимателей. Их место займут другие люди, умеющие лучше услужить потребителям. В рыночном обществе работа ценового механизма делает потребителей высшей инстанцией. Через уплачиваемую ими цену и количество покупок они определяют количество и качество производимых товаров. Они непосредственно определяют цены потребительских товаров и тем самым косвенным образом определяют цены всех материальных факторов производства и заработную плату всех работающих.

В рыночном обществе каждый служит всем своим согражданам, и каждый получает услуги от них. Это система взаимного обмена товарами и услугами, где каждый и отдает и получает. В этом непрестанно крутящемся механизме капиталисты и предприниматели являются слугами потребителей. Потребители – господа, капризы которых диктуют предпринимателям и капиталистам направление инвестиций и методы производства. Рынок отбирает предпринимателей и капиталистов и устраняет тех, кто не справляется со своими задачами. Рынок – это демократия, в которой каждый грош дает право голоса, и где голосование повторяется ежедневно.

Аппарат сдерживания и принуждения и его рулевой, правительство, находятся вне рынка. Задача государства и правительства – поддерживать мир внутри страны и за ее пределами. Потому что только в условиях мира экономическая система может достигать своих целей – наиболее полного удовлетворения человеческих нужд и потребностей.

Но кто должен командовать аппаратом сдерживания и принуждения? Иными словами, кто должен править? Одним из главных достижений либеральной мысли является понимание, что правительство опирается на мнение, а потому в длительной перспективе ему не удержаться, если входящие в него люди и используемые ими методы не будут одобрены большинством тех, кем оно управляет. Если их не устраивает ход политических дел, граждане, в конце концов, сумеют силой свергнуть правительство и заменить его людьми, считающимися более компетентными. Правители всегда в меньшинстве. Если большинство откажет им в доверии, они не удержатся у власти. Крайними средствами борьбы с непопулярным правительством являются революция и гражданская война. Либерализм стремится к демократическому правлению во имя сохранения внутреннего мира. Таким образом, демократия – не революционный институт. Напротив, ее предназначение заключается в предотвращении революций. Демократия представляет собой систему, обеспечивающую мирную смену правительства в соответствии с волей большинства. Когда люди, работающие в правительстве, и их методы больше не устраивают большинство народа, их уберут – на ближайших же выборах – и заменят другими людьми, которые будут использовать другие методы. Демократия направлена на сохранение мира внутри страны и между гражданами.

Либерализм стремится обеспечить мирное сотрудничество всех людей. Он также нацелен на мир между народами. Когда повсюду существует частная собственность на средства производства, и когда законы, суды и административные органы одинаково относятся к своим гражданам и к иностранцам, не так уж важно, где проведены границы страны. Завоевание никому не приносит выгоды, зато в боях могут пострадать многие. В войне больше нет смысла; нет мотива для нападения. Население всех территорий вольно выбрать государство, к которому хотело бы принадлежать, или же создать собственное государство. Все народы могут мирно сосуществовать, потому что ни один из них не заботится о размерах своей страны.

Этот призыв к миру и демократии, естественно, слишком холоден и бесстрастен. Это просто логика философии утилитаризма. Она столь же далека от мистической мифологии божественного права королей, как и от метафизики естественного права или естественных и неотъемлемых прав человека. Она опирается на соображения об общей пользе. Свобода, демократия, мир и частная собственность считаются благом, потому что в наибольшей степени способствуют счастью и благосостоянию. Либерализм хочет обеспечить человеку жизнь, свободную от страха и нужды. Только и всего.

Примерно в середине XIX столетия либералы были уверены, что стоят на пороге осуществления своих планов. Это была иллюзия.

4. Социализм

Социализм – это социальная система, основанная на общественной собственности на средства производства. В социалистическом обществе все материальные ресурсы принадлежат государству, которое ими и распоряжается. Отсюда следует, что государство является единственным работодателем, и что никто не может потреблять больше, чем выделило государство на его долю. Термин «государственный социализм» – плеоназм; социализм всегда по необходимости является государственным. Сегодня популярным синонимом социализма стало планирование. До 1917 г. понятия «коммунизм» и «социализм» обычно использовались как синонимы. Фундаментальный документ марксистского социализма, который все социалистические партии, объединенные в различные международные союзы рабочих, признавали и до сих пор признают вечным и неизменным евангелием социализма, носит название «Манифест Коммунистической партии». После того как русские большевики пришли к власти, большинство людей начали проводить различие между коммунизмом и социализмом. Но все различие сводится к вопросам политической тактики. Современные коммунисты и социалисты расходятся только относительно методов достижения поставленных целей, но цели у них одинаковы.

Немецкие социалисты марксистского толка называют свою партию социал-демократической. Считается, что социализм совместим с демократической системой правления, и даже более того, что демократическая программа может быть полностью реализована только в социалистическом обществе. В Западной Европе и в Америке это мнение до сих пор распространено. Вопреки опыту, т. е. всему тому, что происходило после 1917 г., многие упрямо разделяют убеждение, что истинная демократия и истинный социализм суть одно и то же. Россия, классическая страна диктатуры и угнетения, считается демократической, потому что в ней господствует социализм.

Однако любовь марксистов к демократическим институтам была всего лишь уловкой, лицемерным жульничеством для обмана широких масс[27]. В коммунистическом обществе нет места для свободы. Там, где все типографии принадлежат государству, невозможна свобода печати. Там, где единственным работодателем является государство, предписывающее каждому задачу, которую требуется выполнять, невозможен свободный выбор профессии или занятий. Там, где государство может прикрепить человека к его рабочему месту, невозможна свобода выбора места жительства. Там, где все библиотеки, архивы и лаборатории принадлежат государству, имеющему право любого направить туда, где он не сможет продолжать свои исследования, невозможна подлинная свобода научных исследований. Там, где государство назначает, кому быть творцом, невозможна свобода художественного и литературного творчества. Там, где правительство может направить любого оппонента в места, где жить опасно для здоровья, либо нагрузить непосильной работой, разрушающей человека физически и интеллектуально, невозможны свобода слова и совести. В социалистическом обществе отдельный гражданин может быть свободен не в большей степени, чем солдат в армии или воспитанник сиротского приюта.

Социалисты возражают, что в решающем отношении социалистическое общество не имеет ничего общего с этим описанием: у его обитателей есть право выбирать правительство. Однако они забывают, что в социалистическом обществе право выбора превращается в фарс. У граждан нет иных источников информации, кроме принадлежащих правительству. Пресса, радио и помещения для митингов находятся в руках администрации. Оппозиционная партия не имеет возможности ни организоваться, ни пропагандировать свои идеи. Стоит только посмотреть на Россию или Германию, чтобы понять истинный смысл выборов и референдумов при социализме.

То, как социалистическое правительство управляет экономикой, не может контролироваться парламентом или гражданами. Экономические предприятия и капиталовложения рассчитаны на длительный период. На подготовку и реализацию проектов требуются многие годы, а плоды они приносят с большой задержкой. Если в мае принята поправка к уголовному кодексу, то в октябре ее можно отменить безо всякого вреда и ущерба. Назначенного министра иностранных дел можно спокойно снять с должности через пару месяцев. Но если начато большое промышленное строительство, его необходимо довести до конца, а потом эксплуатировать построенный завод до тех пор, пока он способен приносить прибыль. Изменение первоначального плана обходится слишком дорого. Отсюда с необходимостью следует, что заменить персонал экономических ведомств не так-то легко. Те, кто составлял план, должны его выполнить. А затем им же придется управлять построенным заводом, потому что никто другой не сможет обеспечить его правильную эксплуатацию. Народ, однажды согласившийся на знаменитые четырех– и пятилетние планы, в буквальном смысле слова отказался от своего права менять систему и состав правительства не только на протяжении этих четырех или пяти лет, но и на последующий период, когда построенные в соответствии с планом мощности будут введены в эксплуатацию. В итоге социалистическое правительство должно оставаться на посту неопределенно долгое время. Его больше нельзя считать исполнителем воли народа; в случае недовольства людей его нельзя безболезненно сменить, не нанося чувствительного ущерба делу. Его решения не подлежат изменению. Оно превращается в хозяина своего народа; оно мыслит и действует вместо всего общества и не терпит вмешательства посторонних в «свои дела»[28].

В капиталистическом обществе предприниматель зависит от рынка и потребителей. Ему приходится подчиняться приказам, которые потребители отдают ему, покупая его товары или воздерживаясь от покупки, и выданный ему мандат на право заниматься своим бизнесом может быть отозван в любой момент. Каждый предприниматель и каждый владелец средств производства должен подчиняться требованиям потребителей и, таким образом, ежедневно доказывать свою общественную полезность.

На управляющих социалистической экономикой не давит необходимость приспосабливаться к действиям рынка. Они обладают абсолютной монополией. Они не зависят от желаний потребителей. Они сами решают, что следует делать. В отличие от коммерсантов, они не состоят на службе у потребителей. Они их обеспечивают подобно тому, как отец обеспечивает своих детей или директор школы – своих воспитанников. Они являются властью, которая снисходит до раздачи благ, а не коммерсантами, горящими желанием привлечь клиентов. Продавец благодарит покупателя за то, что тот не обходит вниманием его заведение, и просит заходить еще. А социалисты говорят: будьте благодарны Гитлеру, скажите спасибо Сталину, ведите себя воспитанно и прилично, и тогда великий вождь будет добр к вам.

Главным инструментом демократического контроля за действиями администрации является бюджет. Ни одного клерка невозможно нанять, ни одного карандаша купить, если парламент не выделил на это деньги. Правительство должно отчитываться за каждый потраченный цент. Перерасход выделенных средств или использование их не на те цели, что указаны парламентом, – это нарушение закона. Такого рода строгие ограничения не годятся при управлении заводами, рудниками, фермами или транспортными системами. Их расходы должны приспосабливаться к постоянно изменяющимся условиям. Нельзя заранее определить, во что обойдется очистка поля от сорняков или очистка железнодорожного полотна от снега. Такие решения принимаются на месте в соответствии с обстоятельствами. Контроль бюджетных расходов народными представителями, этот самый эффективный инструмент демократического управления, в социалистическом государстве исчезает.

Таким образом, социализм неизбежно ведет к исчезновению демократии. Характерными чертами капиталистической системы являются суверенитет потребителей и демократия рынка. В царстве политики их дополняют суверенитет народа и демократический контроль за деятельностью правительства. Парето, Жорж Сорель, Ленин, Гитлер и Муссолини были правы, осуждая демократию как капиталистический метод. Каждый шаг, ведущий от капитализма к планированию, по необходимости является шагом в направлении абсолютизма и диктатуры.

Защитники социализма, достаточно проницательные, чтобы понимать это, говорят нам, что массам не нужны свобода и демократия. Людям, говорят они, нужны еда и крыша над головой; они рады отказаться от свободы и самостоятельности и подчиниться компетентным, по-отечески заботливым властям, чтобы получать более качественное и обильное питание. На это старые либералы обычно отвечали, что социализм вызовет не повышение, а, напротив, понижение уровня жизни масс, потому что социализм – менее эффективная система производства, чем капитализм. Но это возражение не способно остановить разглагольствования сторонников социализма. Даже если считать доказанным, отвечают многие из них, что социализм приведет не к всеобщему богатству, а к уменьшению производства, все равно массы будут более счастливы в условиях социализма, потому что они будут делить заботы со всеми согражданами, и не будет богатых классов, вызывающих зависть бедняков. Голодные и оборванные рабочие Советской России, говорят они нам, живут в тысячу раз более радостной жизнью, чем рабочие Запада, которые, по сравнению с уровнем жизни в России, просто купаются в роскоши; равенство в нищете лучше, чем благополучие в условиях, когда есть люди, бахвалящиеся тем, что они богаче среднего гражданина.

От подобных споров мало проку, потому что в них упускается главное. Обсуждать сомнительные преимущества социалистического управления вообще не имеет смысла. Полный социализм просто-напросто неосуществим{41}, потому что не является системой производства; он ведет к хаосу и краху.

Основной проблемой социализма является проблема экономического расчета. В условиях системы разделения труда и, соответственно, общественного сотрудничества производство нуждается в методах расчета издержек, потому что всегда можно представить разные пути достижения поставленных целей. В капиталистическом обществе экономические расчеты осуществляются на основе рыночных цен. Но в системе, где все факторы производства принадлежат государству, рынка нет, а значит, на них не существует цен. Поэтому в социалистическом обществе управляющие не способны ничего рассчитать. Они не могут знать, разумно или нет то, что они планируют и к чему стремятся. В их распоряжении нет способов определить, какой из рассматриваемых методов производства наиболее предпочтителен. Они не могут найти реальную базу для количественного сопоставления различных материальных факторов производства и разных услуг; поэтому сравнить необходимые затраты с ожидаемым результатом невозможно. Для таких сравнений нужна общая единица, а такую единицу дает нам только рыночная система цен. Социалистические управляющие не могут рассчитать, что выгоднее – построить новую железнодорожную линию или новую автотрассу. А если они решат строить железную дорогу, то не смогут узнать, какой из множества возможных маршрутов выгоднее. В системе частной собственности для разрешения такого рода проблем используют расчеты в деньгах. На основе сравнения различных классов расходов и доходов в натуральном выражении никакие расчеты невозможны. Нечего и думать о том, чтобы свести к общей единице измерения количества различных видов квалифицированного и неквалифицированного труда, железа, разных строительных материалов, машин и всего прочего, что необходимо для строительства, ремонта и эксплуатации железной дороги. Но без этого невозможно сделать эти планы предметом экономического расчета. Планирование требует, чтобы всевозможные товары и услуги, которые нужно учесть, можно было выразить в деньгах. В социалистической экономике управляющие окажутся в положении капитана корабля, который ведет корабль через океан, когда звезды затянуты облаками, а компас и прочие навигационные приборы отсутствуют.

В общемировом масштабе социализм как способ производства невозможен, потому что в рамках социалистической экономики экономические расчеты неосуществимы. Человечество выбирает не между двумя этими экономическими системами, а между капитализмом и хаосом.

5. Социализм в России и Германии

Перед русскими большевиками и немецкими нацистами, пытающимися воплотить социалистическую программу в реальность, проблема экономических расчетов при социализме не стоит. Эти две социалистические системы работают в мире, значительная часть которого до сих пор привержена рыночной экономике. Правительства этих двух социалистических стран основывают свои расчеты, служащие им ориентиром для принятия решений, на ценах, существующих за рубежом. Не будь этих цен, их действия оказались бы бесцельными и беспорядочными. Только опора на эту систему цен дает им возможность вести экономические расчеты, учет и разработку планов. С учетом сказанного можно согласиться с утверждением различных социалистических авторов и политиков, что социализм, построенный в одной или нескольких странах, – еще не настоящий социализм. Разумеется, они вкладывают в свои слова иной смысл, имея в виду, что вся благословенность социализма раскроется лишь в условиях всемирной коммуны. Мы же, все остальные, напротив, должны осознать, что именно тогда, когда социализм охватит бóльшую часть земной поверхности, он приведет к полному хаосу.

Общее в немецкой и русской системах социализма лишь то, что правительства обеих стран имеют полный контроль над средствами производства. Они решают, что и как производить. Они выделяют каждому отдельному человеку его долю потребительских благ для поддержания жизни. Если бы это было не так, эти системы нельзя было бы назвать социалистическими.

Но между ними существует и разница, хотя она и не затрагивает главные характеристики социализма.

Русская модель социализма предельно бюрократична. Все экономические предприятия, подобно армии или почте, входят в систему государственного управления. Каждый завод, магазин или ферма находятся в таком же положении относительно центрального руководящего органа, как отделение связи относительно министерства связи.

Немецкая модель отличается от русской тем, что (внешним образом и номинально) сохраняет частную собственность на средства производства и поддерживает иллюзию обычных цен, рынков и заработной платы. Однако здесь больше нет предпринимателей; есть только управляющие производством (Betriebsführer{42}). Последние покупают и продают, платят рабочим заработную плату, берут кредиты и выплачивают проценты по ним. Но рынка труда не существует: величина жалованья и заработной платы устанавливается государством. Государство диктует управляющим производством, что и как производить, по каким ценам и у кого покупать, по каким ценам и кому продавать. Государство предписывает капиталистам, кому и на каких условиях они должны доверять свои средства, где и за какую оплату должны трудиться рабочие. Рыночный обмен является всего лишь имитацией. Все цены, заработная плата и процентные ставки устанавливаются центральной властью. Они только по видимости являются ценами, заработной платой и процентными ставками; в действительности они представляют собой лишь количественные коэффициенты в постановлениях правительства. Не потребители, а государство направляет производство. Это социализм, маскирующийся под капитализм. Некоторые ярлыки капиталистической рыночной экономики сохранены, но означают они нечто совершенно иное, чем в настоящей рыночной экономике.

В обеих странах реализация модели была не настолько жесткой, чтобы исключить элементы другой модели. В Германии также есть заводы и фабрики, которыми напрямую управляют государственные чиновники; это прежде всего государственные железные дороги, кроме них, есть еще государственные рудники и государственные телефонные и телеграфные линии. Большинство этих предприятий представляют собой результат национализации, проведенной прежними правительствами, реализовывавшими программу прусского милитаризма. В то же время, в России существуют отдельные независимые предприятия, особенно в сельском хозяйстве. Но эти исключения не меняют общих характеристик двух систем.

Вовсе не случайность, что Россия приняла бюрократическую модель, а Германия – модель Zwangswirtschaft{43}. Россия является самой обширной страной мира и сравнительно мало населена. Ее территория изобилует богатейшими ресурсами. Природа одарила ее щедрее, чем любую другую страну. Она может без большого ущерба для благополучия своего населения отказаться от международной торговли и жить в экономической самоизоляции. Если бы не чинимые царизмом препоны капиталистическому производству, а позднее – дефекты большевистской системы, русские даже без международной торговли могли бы наслаждаться самым высоким уровнем жизни в мире. В такой стране нельзя исключить возможность бюрократической системы производства, если управляющие смогут использовать для экономических расчетов цены, складывающиеся в капиталистических странах, и применять технику, созданную предприимчивостью иностранных капиталистов. При таких условиях социализм ведет не к полному хаосу, а всего лишь к крайней нищете. Несколько лет назад на Украине, в самой плодородной стране Европы, миллионы человек в буквальном смысле слова умерли от голода.

В преимущественно промышленной стране условия иные. Характерной особенностью промышленной страны является то, что ее население не может жить без импорта продовольствия и сырья[29]. За импорт нужно платить экспортом промышленных товаров, производимых, главным образом, на основе импортного сырья. Жизнеспособность страны зависит от ее заводов и внешней торговли. Рисковать эффективностью промышленного производства – то же самое, что поставить под угрозу основу существования. Если понизится качество производимых товаров или повысится их стоимость, они не смогут конкурировать на мировом рынке, где им противостоят товары других стран. Если экспорт уменьшится, соответственно упадет импорт продовольствия и других необходимых товаров, а народ лишится главного источника средств к существованию.

Сегодня Германия является преимущественно промышленной страной. В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, ее предприниматели неуклонно наращивали экспорт и дела в стране шли хорошо. Ни в одной другой стране Европы уровень жизни масс не увеличивался быстрее, чем в императорской Германии. Перед немецким социализмом даже не стоял вопрос об имитации русской модели. Любая попытка в этом направлении немедленно разрушила бы экспортную торговлю Германии. Это ввергло бы в пучину нищеты страну, избалованную достижениями капитализма. Бюрократы не в состоянии конкурировать на мировом рынке; они процветают только под защитой государства с его средствами сдерживания и принуждения. Поэтому немецким социалистам пришлось обратиться к методам, которые они и назвали немецким социализмом. Нет сомнений, что эти методы намного менее эффективны, чем частная инициатива. Но они гораздо эффективнее советской бюрократической системы.

У немецкой системы есть и дополнительное преимущество. Немецкие капиталисты и Betriebsführer, бывшие предприниматели, не верят в вечность нацистского режима. Напротив, они убеждены, что в один прекрасный день власть Гитлера рухнет, и они опять станут владельцами заводов, которые были в их собственности до прихода нацистов к власти. Они помнят, что в ходе Первой мировой войны программа Гинденбурга{44} также буквально лишила их собственности, но после падения империи они были де-факто восстановлены в правах. Капиталисты верят, что то же самое произойдет и на этот раз. Поэтому они осмотрительно управляют номинально принадлежащими им заводами, которые сейчас доверены им в управление. Они делают все возможное, чтобы предотвратить расточительство и сохранить инвестированный капитал. Только благодаря этому корыстному интересу Betriebsführer немецкий социализм в состоянии производить достаточное количество вооружений, судов и самолетов.

В общемировом масштабе социализм, лишенный возможности производить экономические расчеты, оказался бы совершенно нереализуем. Когда он ограничен одной или несколькими странами, находящимися в капиталистическом окружении, он представляет собой просто неэффективную систему. А из двух моделей реального социализма немецкая менее неэффективна, чем русская.

6. Интервенционизм

До нашего времени в основе всех цивилизаций лежала частная собственность на средства производства. Если бы история могла нас чему-нибудь научить, то главный урок заключался бы в том, что цивилизация неразрывно связана с частной собственностью.

Правительства всегда относятся к частной собственности с подозрением. Они никогда не бывают настроены либерально. В природе людей, управляющих аппаратом сдерживания и принуждения, преувеличивать возможности этого аппарата и пытаться подчинить его непосредственному влиянию все сферы человеческой жизни. Этатизм – профессиональное заболевание правителей, завоевателей и государственных служащих. Правительства становятся либеральными только под давлением граждан.

Правительства с незапамятных времен были склонны вмешиваться в работу рыночного механизма. Их усилия никогда не приводили к задуманным результатам. Обычно люди приписывали эти неудачи неэффективности примененных мер и мягкотелости исполнителей, считая, что если взяться за дело энергичнее и проявить побольше жестокости, тогда успех будет гарантирован. Только в XVIII столетии люди начали догадываться, что интервенционизм всегда обречен на провал. Экономисты классической школы продемонстрировали, что каждой конфигурации рынка соответствует своя структура цен. Цены, заработная плата и процентные ставки определяются игрой спроса и предложения. Государственное вмешательство всякий раз пробуждает рыночные силы, стремящиеся восстановить нарушенное естественное положение дел. Вместо достижения поставленных целей правительственные указы лишь вносят беспорядок в работу рынка и ставят под угрозу интересы потребителей.

Самая популярная доктрина современного интервенционизма, вступая в открытое противоречие с экономической наукой, утверждает, что может существовать устойчивая система экономического сотрудничества, не являющаяся ни социализмом, ни капитализмом. Третья система мыслится как порядок, основанный на частной собственности на средства производства, но при этом государство с помощью предписаний и запретов будет корректировать осуществление прав собственности. Утверждается, что эта система интервенционизма равно далека как от капитализма, так и от социализма; что она представляет собой нечто среднее между социализмом и капитализмом; и что, сохранив достоинства обеих систем, она избежит присущих им недостатков. Таковы претензии интервенционизма, пропагандируемые старой немецкой школой этатизма, американскими институционалистами и многими группами в других странах. Если не считать социалистических России и Германии, все современные правительства практикуют политику интервенционизма. Самые яркие примеры интервенционистской политики мы находим в Sozialpolitik{45} императорской Германии и в политике Нового курса в современной Америке.

Марксисты не поддерживают интервенционизм. Они признают обоснованность предостережений экономической науки о пагубности интервенционистской политики. Ряд теоретиков марксизма одобрили политику интервенционизма, имея в виду, что это парализует и разрушит капиталистическую экономику, что, по их мысли, должно ускорить наступление социализма. Но последовательные ортодоксальные марксисты высмеивают интервенционизм как бессильный реформизм, причиняющий вред интересам пролетариата. Они не рассчитывают, что, затрудняя эволюцию капитализма, можно ускорить приход социализма; напротив, они верят, что только полное развитие производительных сил капитализма может привести к социализму. Последовательные марксисты воздерживаются от любого вмешательства в процесс, который они считают естественным ходом развития капитализма. Но марксисты, как правило, не отличаются последовательностью. Поэтому большинство марксистских партий и профсоюзов, находящихся под контролем марксистов, с энтузиазмом поддерживают интервенционизм.

Смешение капиталистических и социалистических принципов невозможно. Если в обществе, основанном на частной собственности на средства производства, некоторые из этих средств находятся в общественной собственности, это еще не создает смешанную систему, объединяющую капитализм и социализм. Предприятия, принадлежащие к общественному сектору и управляемые государством и муниципалитетами, не меняют характерных черт рыночной экономики. В качестве покупателей сырья и материалов, оборудования и рабочей силы, а также как продавцы товаров и услуг они вынуждены действовать по правилам рыночной экономики. Они подчиняются законам, направляющим производство в соответствии с нуждами потребителей. Они должны стремиться к прибыли или, по крайней мере, избегать убытков. Когда государство пытается смягчить эту зависимость, покрывая убытки предприятий из общественных фондов, оно достигает лишь того, что эта зависимость смещается в другую сферу. Средства для покрытия убытков можно получить только за счет налогов. Но налогообложение также оказывает влияние на рынок. Не государство, собирающее налоги, а работа рыночного механизма решает, на кого ляжет бремя налогов и как это отразится на производстве и распределении. Не государство, а рынок определяет работу предприятий общественного сектора.

Интервенционизм не следует путать с немецкой разновидностью социализма. Важнейшая черта интервенционизма в том, что он не стремится к полному устранению рынка; у него нет цели сделать частную собственность совершенной фикцией, а предпринимателей превратить в простых управляющих. Интервенционистское государство не хочет расставаться с частным предпринимательством; оно лишь желает регулировать его работу посредством отдельных корректирующих вмешательств. Эти меры не рассматриваются в качестве элементов будущего всеохватывающего механизма приказов и запретов, создаваемого для управления всем процессом производства и распределения; их целью не является замена частной собственности и рыночной экономики на социалистическое планирование.

Чтобы понять смысл и последствия политики интервенционизма, достаточно изучить работу двух важнейших видов государственного вмешательства: вмешательство посредством ограничения и вмешательство посредством регулирования цен.

Вмешательство посредством ограничения прямо нацелено на отклонение производства от пути, предписываемого рынком и потребителями. Государство запрещает производство определенных товаров или использование определенных методов производства либо затрудняет применение этих методов с помощью налогов или штрафов. Тем самым устраняются некоторые средства, способные удовлетворять потребности людей. Наиболее известными примерами являются импортные пошлины и другие торговые барьеры. Очевидно, что все подобные меры делают людей беднее, а не богаче. Они не дают людям использовать свои знания и способности, свой труд и материальные ресурсы со всей возможной эффективностью. На свободном рынке действуют силы, направленные на использование всех средств производства таким образом, чтобы достичь наивысшего удовлетворения потребностей людей. Вмешательство государства заставляет использовать ресурсы иным образом и тем самым вредит производству.

Нам не нужно задаваться вопросом, не служит ли оправданием ограничительных мер, несмотря на сокращение предложения товаров, выигрыш в других областях. Нет нужды обсуждать проблему, не могут ли потери от роста цен на хлеб из-за импортных пошлин быть перекрыты ростом дохода отечественных производителей сельскохозяйственной продукции. Для нашей цели достаточно понять, что ограничительные меры не могут рассматриваться как меры по повышению богатства и благосостояния, поскольку это не что иное как расходы. Подобно субсидиям, выплачиваемым государством из налоговых платежей граждан, они представляют собой мероприятия не политики стимулирования производства, а политики государственных расходов. Они не входят в систему создания богатства, а представляют собой каналы его потребления.

Регулируя цены, государство стремится установить цены, ставки заработной платы и процентные ставки не на том уровне, который установил бы рынок. Для начала рассмотрим случай установления потолка цен, когда правительство добивается, чтобы цены были ниже рыночного уровня.

Цены, устанавливаемые на свободном рынке, соответствуют равновесию спроса и предложения. Каждый, кто готов заплатить рыночную цену, может купить столько, сколько ему хочется. Каждый, кто готов продавать по рыночной цене, может продать столько, сколько ему хочется. Это равновесие будет нарушено, если государство, не обеспечив необходимого увеличения предложения какого-то товара, своим указом постановит, что этот товар должен покупаться и продаваться по более низким ценам, объявив незаконным запрашивать или уплачивать потенциальную рыночную цену. При неизменном предложении товара на рынке появится больше потенциальных покупателей, число которых увеличится за счет тех, кто не может заплатить более высокую рыночную цену, но готов купить по более низкой декретной цене. Одновременно появляются потенциальные покупатели, которые не в состоянии купить, хотя готовы заплатить декретную или даже более высокую цену. Цена перестает быть инструментом, разделяющим потенциальных покупателей на тех, кто может купить, и на тех, кто не может. Начинает действовать другой принцип отбора. Товар достается тем, кто приходит первым, остальные – опоздали. Наглядным следствием такого положения дел являются длиннейшие очереди у дверей продовольственных магазинов, в которых стоят дети и домохозяйки, – зрелище, знакомое каждому, кто посещал Европу в эту эпоху регулирования цен. Если государство не хочет, чтобы товар доставался только тем, кто пришел раньше (или личным друзьям продавца), а все остальные уходили бы с пустыми руками, оно должно регулировать распределение имеющихся товаров, введя, скажем, карточную систему.

Но установление потолка цен не только не способствует росту предложения, но уменьшает его. Эта мера не достигает цели, преследуемой властями. Напротив, она ведет к такому положению дел, которое, с точки зрения государства и общественного мнения, еще хуже, чем до обращения к политике регулирования цен. Если государство желает, чтобы дети бедняков не знали недостатка в молоке, оно должно покупать молоко по рыночной цене и продавать его себе в убыток малоимущим семьям по более низкой цене. Убыток можно покрыть из налоговых поступлений. Но если правительство просто устанавливает цену на молоко на уровне ниже рыночного, результат будет противоположным желаемому. Предельные производители, имеющие самые высокие издержки, во избежание убытков перестанут производить и продавать молоко. Они используют своих коров и свой труд для других, более прибыльных целей. К примеру, они могут заняться производством сыра, масла или мяса. Предложение молока станет меньше, а не больше. Тогда государству придется выбирать между двумя возможностями: либо отказаться от всякого регулирования цен на молоко и отменить принятый ранее декрет, либо дополнить первый указ еще одним. Во втором случае ему придется зафиксировать цены факторов производства, используемых в производстве молока, на таком уровне, чтобы предельные производители больше не несли убытков и воздержались от сокращения производства молока. Но тогда та же самая проблема повторяется на следующем переделе. Предложение факторов производства, необходимых для получения молока, сократится, и государство вновь окажется там, откуда начинало, столкнувшись с провалом своей затеи. Если оно будет упорствовать, ему придется пойти еще дальше, устанавливая потолок цен на факторы производства, необходимые для производства тех факторов производства, которые необходимы для производства молока. И так, шаг за шагом, государству придется идти все дальше и дальше, фиксируя цены всех потребительских благ и всех факторов производства – людских (труд) и материальных – и принуждая каждого предпринимателя и каждого рабочего продолжать свое дело при пониженном уровне цен и заработной платы. Ни одна отрасль промышленности не избежит этого всеохватывающего процесса установления цен и заработной платы и общего декрета, предписывающего производить товары в таких количествах, какие считает нужным государство. Если оставить вне регулирования какие-либо отрасли промышленности, туда начнут перетекать труд и капитал, а в итоге упадет производство всего того, на что государство установит потолок цен. При этом пострадает производство именно тех товаров, которые государство считает особенно важными для удовлетворения потребностей народных масс[30].

Но в момент установления всестороннего контроля над экономикой вместо рыночной экономики мы уже имеем германскую модель социалистического планирования. Теперь всю деловую активность регулирует правительственный совет производителей, который и решает, как следует использовать средства производства – рабочую силу и материальные ресурсы.

Изолированные мероприятия по регулированию цен не достигают поставленных целей. Фактически они дают эффект, обратный задуманному. Если правительство, пытаясь устранить эти неизбежные и малоприятные последствия собственной политики, будет идти в том же направлении все дальше, оно в конечном итоге трансформирует систему капитализма и свободного предпринимательства в социализм.

Многие американские и британские сторонники регулирования цен восторгаются мнимыми успехами нацистской политики в этой области. Они верят, что германский опыт доказал возможность регулирования цен в рамках рыночной экономики. Нужно только действовать столь же энергично, стремительно и жестоко, как нацисты, полагают они, и все у вас получится. Эти люди, желающие воевать с нацизмом, перенимая его методы, не понимают, что нацисты преуспели в создании социалистического государства, а не в реформе рыночной экономики.

Между рыночной экономикой и социализмом нет третьей системы. Человечеству нужно выбрать между этими двумя системами, пока одной из альтернатив не стал хаос[31].

То же справедливо для случая, когда правительство берется устанавливать нижний уровень цен. Самым важным примером установления цен на уровне более высоком, чем сложился бы на свободном рынке, является законодательное установление минимальной заработной платы. В некоторых странах уровень минимальной заработной платы напрямую устанавливается государством. Правительства других стран воздействуют на ставки заработной платы косвенными методами. Они предоставляют свободу действий профсоюзам, наблюдая со стороны за тем, как они используют меры сдерживания и принуждения по отношению к работодателям и наемным работникам. Без этого забастовки не достигали бы нужных профсоюзам целей. Забастовка не смогла бы вынудить предпринимателя согласиться на заработную плату более высокую, чем устанавливает свободный рынок, будь он волен нанимать новых работников вместо бастующих. Сущность современной политики профсоюзов заключается в применении насилия или угрозы применить насилие при благосклонном покровительстве властей. Таким образом, профсоюзы представляют собой важный элемент государственного аппарата сдерживания и принуждения. Когда они добиваются ограничения минимума заработной платы, это равносильно вмешательству государства с той же целью.

Профсоюзы добились больших успехов в принуждении предпринимателей повышать заработную плату. Но результат их усилий совсем не тот, что им приписывают. Искусственно завышенные ставки заработной платы создают постоянную безработицу для существенной части потенциальной рабочей силы. При повышенных ставках заработной платы становится невыгодно нанимать рабочих с наименьшей производительностью. Предпринимателям приходится ограничивать производство, и спрос на рабочие руки падает. Профсоюзы редко задумываются об этом неизбежном результате своей деятельности; им безразлична судьба тех, кто не входит в ряды их братства. Но с государством, которое стремится к росту благосостояния всего народа и хочет доставить выгоду не только членам профсоюзов, но и всем тем, кто потерял работу, дело обстоит иначе. Государство стремится увеличить доходы всех рабочих, и то, что многие из них не могут найти работу, никак не отвечает его намерениям.

Эти безрадостные последствия политики минимальной заработной платы делаются все более очевидными по мере укрепления профсоюзов. Пока профсоюзы охватывали только часть рабочих, преимущественно квалифицированных, обеспечиваемый профсоюзами рост заработной платы вел не к безработице, а к перетеканию рабочих рук в те отрасли бизнеса, где профсоюзы были слабы или их вовсе не было. Рабочие, потерявшие работу из-за деятельности профсоюзов, предлагали свой труд в тех отраслях, где не было профсоюзов, и там ставки заработной платы снижались. Следствием роста заработной платы для организованных рабочих было снижение заработной платы для неорганизованных рабочих. Но с распространением профсоюзов ситуация изменилась. Теперь рабочим, потерявшим работу в одной отрасли, трудно ее найти в других. Они приносятся в жертву.

Безработица существует даже в отсутствие вмешательства государства или профсоюзов. Но на свободном рынке труда господствует тенденция к исчезновению безработицы. Тот факт, что безработные ищут работу, ведет к установлению ставок заработной платы на таком уровне, который позволяет предпринимателям принимать на работу всех, кто хочет работать и зарабатывать. Но если закон о минимуме заработной платы не позволяет привести ставки заработной платы в соответствие с условиями спроса и предложения, тогда безработица становится постоянным массовым явлением.

Есть только одно средство обеспечить рост рыночных ставок заработной платы для всех, желающих работать: увеличить количество капитальных благ, что даст возможность улучшить технологические методы производства и тем самым повысить предельную производительность труда. Печально, что большая война, разрушившая часть накопленных средств производства, должна привести к временному снижению реальных ставок заработной платы как раз в тот момент, когда будет ликвидирован дефицит рабочей силы, созданный призывом миллионов мужчин в армию. Именно в силу полного понимания этих нежелательных последствий либералы считают войну не только политическим, но и экономическим бедствием.

Государственные расходы не могут считаться подходящим средством борьбы с безработицей. Если государство финансирует свои расходы за счет налогов или займов на открытом рынке, оно тем самым сокращает способность частных лиц инвестировать и тратить ровно в той степени, в какой оно увеличило собственные возможности расходовать деньги. Когда государство финансирует свои расходы инфляционными методами (путем выпуска дополнительных бумажных денег или займов у коммерческих банков), это приводит к общему росту товарных цен. Если после этого денежные ставки заработной платы не вырастут совсем или хотя бы вырастут не в той степени, что цены, массовая безработица может исчезнуть. Но ведь она исчезнет именно потому, что реальные ставки заработной платы снизились.

Технологический прогресс повышает производительность труда. С тем же количеством труда и капитала теперь можно производить больше, чем прежде. Высвобождающийся избыток труда и капитала делает возможным расширение уже существующих отраслей или создание новых. Как временное явление может возникнуть «технологическая безработица». Но безработные очень скоро найдут себе работу либо в новых отраслях, либо в расширяющихся старых. Сегодня многие миллионы рабочих заняты в отраслях, созданных за последние десятилетия. И сами рабочие являются главными покупателями продукции этих новых отраслей. От длительной массовой безработицы можно избавиться только одним способом: отказавшись от политики повышения заработной платы при помощи государственных декретов или исходящих от профсоюзов насилия и угроз его применения.

Те, кто оправдывает интервенционизм из желания саботировать капитализм и таким способом достичь социализма, хотя бы последовательны. Они знают, к чему стремятся. Но те, кто не желает замены частной собственности на немецкую систему Zwangswirtschaft или на русский большевизм, прискорбным образом заблуждаются в своих симпатиях к регулированию цен и профсоюзному насилию.

Наиболее осторожные и искушенные сторонники интервенционизма достаточно проницательны, чтобы понимать, что вмешательство государства в экономику в конечном итоге не достигает поставленных целей. Но, говорят они, необходимо действовать без промедления, не нужно заглядывать далеко вперед. Интервенционизм хорош, потому что ближайшие его результаты благоприятны, пусть даже отдаленные последствия ужасны. Не нужно думать о завтрашнем дне, важен только сегодняшний. В связи с таким подходом нужно подчеркнуть два момента: (1) сегодня, после десятилетий интервенционистской политики, мы уже имеем дело с долгосрочными последствиями интервенционизма; (2) регулирование ставок заработной платы обречено на неудачу даже в краткосрочной перспективе, если только не сопровождается протекционистскими мерами.

7. Этатизм и протекционизм

Этатизм – будь то интервенционизм или социализм – как разновидность государственной политики принят на вооружение правительствами разных стран. Их забота – делать все, что, по их мнению, служит благу их собственного народа. Их не интересует судьба или счастье иностранцев. Они свободны от запретов, которые помешали бы причинить вред чужакам.

Мы уже разбирали, как политика этатизма подрывает благополучие целых народов, причем именно тех групп или классов, ради благополучия которых все и делается. Для цели этой книги еще важнее подчеркнуть, что в мире свободной торговли не может работать никакая национальная система этатизма. Этатизм и свобода международной торговли несовместимы, причем не только в долгосрочной перспективе, но даже в краткосрочной. Этатизм должен сопровождаться мерами, ослабляющими связи внутреннего рынка с иностранными рынками. Современный протекционизм с его тенденцией сделать каждую страну в максимально возможной степени экономически самодостаточной, неотделим от интервенционизма с присущей ему тенденцией к превращению в социализм. Экономический национализм представляет собой неизбежный результат этатизма.

В прошлом, обращаясь к протекционизму, правительства обосновывали свою политику различными доктринами и соображениями. Экономическая теория показала ошибочность всех этих аргументов. Ни один человек, сносно знакомый с экономической теорией, не возьмется сегодня защищать эти давно разоблаченные ошибки. До сих пор играя важную роль в широких публичных дискуссиях и являясь излюбленной темой крикливых демагогов, они тем не менее не имеют ничего общего с протекционизмом нашего времени. Современный протекционизм является необходимым и неизбежным следствием политики государственного вмешательства в экономику. Интервенционизм вызывает к жизни экономический национализм, разжигая антагонизмы, ведущие к войне. Избавиться от экономического национализма не удастся до тех пор, пока не прекратится вмешательства государства в экономику. Свобода международной торговли предполагает свободу внутренней торговли. Это принципиально важно для понимания современных международных отношений.

Очевидно, что все интервенционистские меры, имеющие целью повышение внутренних цен на благо отечественных производителей, и все меры, непосредственным следствием которых является рост внутренних издержек производства, не дадут эффекта, пока иностранные товары либо не будут отсечены от внутреннего рынка полностью, либо не будут обложены запретительными импортными пошлинами. Когда, при прочих равных, трудовое законодательство эффективно сокращает продолжительность рабочего дня или как-то иначе обременяет предпринимателей в пользу наемных работников, это немедленно ведет к росту производственных издержек. Как следствие, иностранные производители получают более выгодные, чем прежде, условия для конкуренции как внутри страны, так и за рубежом. Осознание этого факта уже давно послужило толчком для идеи выровнять трудовое законодательство в разных странах. Эти планы приняли более конкретные формы после международной конференции, созванной правительством Германии в 1890 г.{46} В 1919 г. все это вылилось в учреждение Международного бюро труда{47} в Женеве. Достижение, надо сказать, весьма сомнительное. Единственный эффективный способ выровнять условия труда во всем мире – обеспечение свободы передвижения. Но именно против этого всеми силами сражаются организованные в профсоюзы рабочие щедро одаренных природой и сравнительно малонаселенных стран.

Рабочие стран с более благоприятными для производства естественными условиями и сравнительно малочисленным населением имеют преимущество в виде более высокой предельной производительности труда. У них более высокая заработная плата и уровень жизни. Они активно защищают свое выгодное положение с помощью запретов или ограничения иммиграции[32], а также объявляют «демпингом» конкуренцию товаров, произведенных в странах с более низким уровнем оплаты труда, и требуют защиты от импорта подобных товаров.

Сравнительно перенаселенные страны, т. е. страны, в которых предельная производительность труда ниже, чем у других, имеют лишь одно средство для конкуренции с более благополучными странами: низкая заработная плата и низкий уровень жизни. В Венгрии и Польше ставки заработной платы ниже, чем в Швеции или Канаде, потому что природных ресурсов у них меньше, а население относительно имеющихся ресурсов более многочисленное. Никакое международное соглашение или вмешательство Международного бюро труда не может изменить этого факта. В Японии средний уровень жизни ниже, чем в США, потому что равное количество труда дает в Японии меньшее количество продукции, чем в США.

При таких условиях целью международных соглашений относительно трудового законодательства не может быть выравнивание ставок заработной платы, продолжительности рабочего дня и тому подобных мер «в пользу рабочих». Единственной целью может быть координация этих параметров, так чтобы не менялись сложившиеся условия конкуренции. Если, например, в Америке вследствие нового закона или давления профсоюзов стоимость строительства выросла на 5 %, придется считать, насколько это повысит себестоимость производства в различных отраслях промышленности, в которых Америка и Япония конкурируют или где конкуренция может возникнуть при изменении стоимостных отношений. Тогда потребуется исследовать, при помощи какого рода мер можно сделать японские товары более дорогими, чтобы не изменились конкурентные возможности обеих стран. Очевидно, что такого рода расчеты крайне трудны. Эксперты будут спорить об используемых методах и о возможных результатах. Но даже если они договорятся, соглашение заключить не получится. Потому что такие компенсационные меры противоречат интересам японских рабочих. Им выгоднее расширить экспорт за счет американского экспорта; в результате спрос на их труд возрастет, а положение японских рабочих улучшится. Руководствуясь этими идеями, Япония будет готова минимизировать рост производственных издержек, вызванный изменениями в Америке, и откажется проводить компенсационные мероприятия. Ожидания, что с протекционизмом можно справиться путем заключения международных соглашений в области социально-экономической политики, совершенно необоснованны.

Следует отдавать себе отчет, что практически каждая новая мера в пользу рабочих, обременяющая работодателей, ведет к росту издержек производства, а значит, и к изменению условий конкуренции. Не будь протекционизма, неспособность этих мер достичь поставленных целей выяснилась бы очень быстро. Их единственным результатом стало бы сокращение производства и, следовательно, рост безработицы. Безработные могут найти работу только за меньшую оплату; а если они не согласны на более низкие ставки заработной платы, то остаются безработными. Даже недалекие люди поняли бы, что экономические законы неумолимы и что государственное вмешательство в экономику не может достичь желаемых целей, а должно привести лишь к положению дел, которое – с точки зрения государства и сторонников его политики – будет еще менее приемлемым, чем то, которое хотели изменить.

Протекционизм, разумеется, не в силах устранить неизбежные последствия интервенционизма. С его помощью можно создать лишь видимость улучшения, замаскировать истинное положение дел. Его цель – повышение внутренних цен. Более высокие цены компенсируют рост издержек производства. Рабочие не страдают из-за падения денежной заработной платы, но им приходится больше платить за покупаемые ими товары. В том, что касается внутреннего рынка, кажется, что проблема решена.

Но возникает новая проблема: монополия.

8. Экономический национализм и монопольные цены внутреннего рынка

Покровительственные тарифы используются для того, чтобы ликвидировать нежелательные последствия государственного вмешательства, ведущего к повышению внутренних издержек производства. Они предназначены для сохранения конкурентоспособности отечественной промышленности в условиях увеличения себестоимости продукции.

Однако само по себе установление импортных пошлин достигает цели только в случае товаров, спрос на которые отечественная промышленность удовлетворить не в состоянии. Отраслям, производящим больше, чем нужно для внутреннего потребления, тарифы могут помочь только в сочетании с монополией.

В европейских промышленных странах, например в Германии, рост импортных пошлин на пшеницу повышает внутренние цены до уровня мирового рынка плюс импортная пошлина. Несмотря на то что рост внутренних цен на зерно ведет к увеличению производства, с одной стороны, и сокращению потребления внутри страны – с другой, удовлетворить внутренний спрос без импорта не получается. Поскольку издержки предельного торговца зерном включают цену мирового рынка и импортную пошлину, внутренние цены поднимаются до этого уровня.

Иное положение с товарами, которые Германия производит в таком объеме, что часть их может быть экспортирована. Немецкие импортные пошлины на товары, которые Германия производит не только для внутреннего рынка, но и на экспорт, не смогут, что касается экспортной торговли, компенсировать рост стоимости производства внутри страны. Безусловно, они помешают иностранным производителям продавать на немецком рынке. Но рост издержек производства внутри страны будет и дальше подрывать экспортную торговлю. С другой стороны, конкуренция между отечественными производителями на внутреннем рынке устранит те немецкие заводы, на которых производство станет невыгодным из-за роста производственных издержек, вызванного вмешательством государства. Возникнет новое равновесие, и внутренние цены достигнут уровня цен на мировом рынке плюс импортные пошлины. Теперь внутреннее потребление будет меньшим, чем до введения импортных пошлин и повышения стоимости отечественной продукции. Сокращение внутреннего потребления и экспорта означает сжатие производства с соответствующим ростом безработицы и ростом давления на рынок труда, ведущего к падению денежной заработной платы. Провал Sozialpolitik становится очевидным[33].

Но есть еще один выход. Поскольку импортные пошлины изолировали внутренний рынок, отечественные производители получают возможность организовывать монопольные схемы. Они могут создать картель и брать с внутренних потребителей монопольную цену, которая будет лишь чуть выше цен мирового рынка плюс величина импортной пошлины. Получая монопольную прибыль на внутреннем рынке, они смогут снизить экспортные цены. Производство вырастет. Провал Sozialpolitik окажется искусно скрытым от глаз невежественной публики. Но отечественным потребителям придется платить больше. Все, что рабочему удается выгадать благодаря росту денежной заработной платы и трудовому законодательству, обременяет его в качестве потребителя.

Но государство и профсоюзы достигли своей цели. Теперь они могут хвастать, что предприниматели ошибались, предсказывая, что рост заработной платы и льготы по трудовому законодательству сделают их заводы неприбыльными и помешают производству.

Из-за успешного распространения марксистских мифов вокруг проблемы монополии много пустой болтовни. Согласно марксистскому учению об империализме в свободном рыночном обществе господствует тенденция к монополизации. В соответствии с этим учением монополия представляет собой зло, создаваемое силами, действующими на нестесненном рынке. В глазах реформаторов это худший из пороков системы laissez faire, являющийся главным оправданием интервенционизма. Борьба с этим злом должна быть первостепенной целью государственного вмешательства в экономику. Одно из серьезнейших последствий монополизма состоит в том, что он порождает империализм и войну.

Следует признать, что в некоторых случаях монополия – всемирная монополия – может возникнуть и без поддержки государственного аппарата сдерживания и принуждения. К примеру, поскольку месторождений ртути крайне мало, монополия может возникнуть даже без содействия государства. Бывают случаи, когда из-за неудачного месторасположения высокие транспортные расходы делают возможным возникновение местной монополии на громоздкие грузы, скажем на строительные материалы. Но большинство людей, обсуждая проблему монополии, имеют в виду совсем не эту проблему. Почти все монополии, которые не одобряются общественным мнением и с которыми обещает бороться государство, созданы самим государством. Это национальные монополии, возникшие под прикрытием импортных пошлин. В условиях свободной торговли они немедленно рухнут.

Распространенная трактовка проблемы монополий совершенно лжива и бесчестна. Более мягкой характеристики не придумать. Вина лежит на государстве, которое поднимает внутренние цены товаров выше мирового уровня, чтобы на короткое время продлить действие прорабочей политики. Высокоразвитые производства в США, Великобритании и Германии не нуждались бы ни в какой защите от иностранной конкуренции, если б не политика их собственных правительств, ведущая к повышению издержек производства отечественной продукции. Но, как показано выше, тарифная политика может работать только при наличии картеля, устанавливающего монопольные цены на внутреннем рынке. При отсутствии такого картеля производство внутри страны упадет, поскольку иностранные производители, на которых не распространяется новое прорабочее законодательство, получат преимущество в виде более низких производственных издержек. Сильно развитое профсоюзное движение при поддержке того, что принято называть «прогрессивным трудовым законодательством», обречено на быстрое фиаско, если внутренние цены не поддерживаются на уровне выше мировых и экспортеры (которым нужно продолжать экспортировать) не имеют возможности компенсировать снижение экспортных цен за счет монопольной прибыли, извлекаемой на внутреннем рынке. В странах, где производственные издержки растут из-за вмешательства государства или из-за сдерживания и принуждения со стороны профсоюзов, экспортная торговля нуждается в субсидиях. Субсидии могут быть как открытыми и предоставляться правительством, так и замаскированными под монополию. В последнем случае отечественные потребители субсидируют экспорт, уплачивая более высокие цены за товары, которые монополия продает на внешнем рынке по более низким ценам. Если бы государство желало всерьез бороться с монополизмом, оно применило бы очень простое средство. Отмена импортных пошлин одним махом устранила бы опасность монополии. Но правительства и их друзья стремятся к повышению внутренних цен. Их борьба с монополизмом – не более чем имитация.

Справедливость утверждения, что целью государства является рост цен, легко продемонстрировать на примере ситуации, когда введение импортных пошлин не может привести к созданию картельной монополии. Американские фермеры, выращивающие пшеницу, хлопок и другую сельскохозяйственную продукцию, по чисто техническим причинам не в состоянии создать картель. Поэтому для повышения цен американскому правительству пришлось ввести ограничения на объемы производства и с помощью государственных закупок и государственных кредитов изъять с рынка огромные объемы товаров. Эта политика стала аналогом и заменой фермерского картеля или фермерской монополии, создать которые невозможно из-за особенностей сельского хозяйства как отрасли производства.

Столь же очевидны попытки создать международные картели, предпринимаемые различными государствами. Если покровительственные тарифы ведут к созданию картеля на уровне государства, международное картелирование во многих случаях может быть достигнуто благодаря соглашению между национальными картелями. Таким соглашениям очень хорошо способствует еще одно направление деятельности государства – предоставление патентов и других привилегий на новые изобретения. Но когда характеристики отрасли не позволяют создать национальный картель, как почти всегда бывает с сельскохозяйственной продукцией, такое международное соглашение оказывается недостижимым. Здесь опять приходится вмешиваться государству. История периода между двумя мировыми войнами пестрит примерами государственного вмешательства ради поощрения монополизма и ограничения производства с помощью международных соглашений. Были попытки организовать зерновой пул, ввести ограничения на рынках каучука, олова и т. п. Разумеется, в большинстве случаев эти картели быстро разваливались[34].

Такова истинная картина современного монополизма. Он не является следствием свободных рынков и естественной эволюции капитализма, как пытаются внушить нам марксисты. Напротив, это результат государственной политики, преследующей цель реформировать рыночную экономику.

9. Автаркия

Интервенционизм стремится к установлению государственного контроля над рынком. Поскольку суверенитет государства ограничен территорией, подчиненной его верховной власти, и юрисдикция государства не распространяется за пределы национальных границ, оно рассматривает все виды международных экономических отношений как серьезную помеху собственной политике. Конечной целью его международной торговой политики является экономическая самодостаточность. Общепризнанным направлением такой политики является, разумеется, максимально возможное уменьшение импорта, а поскольку экспорт нужен лишь для того, чтобы оплачивать импорт, они сокращаются одновременно.

Стремление к экономической самодостаточности особенно ярко демонстрируют социалистические государства. В социалистическом обществе производство для внутреннего потребления больше не направляется вкусами и желаниями потребителей. Центральный орган управления производством снабжает внутренний рынок тем, что, по его разумению, лучше всего подходит отечественному потребителю; он больше не служит потребителю, а заботится о людях. С производством на экспорт обстоит дело иначе. Иностранные покупатели не подвластны руководителям социалистического государства, поэтому приходится им угождать, учитывать их капризы и причуды. Социалистическое правительство может быть самовластным, когда снабжает отечественных потребителей, но во внешней торговле ему приходится смиряться перед суверенитетом иностранных потребителей. На внешних рынках приходится конкурировать с другими производителями, товары которых лучше и дешевле. Мы уже отмечали ранее, как зависимость от импорта, а значит и от экспорта, предопределила структуру германского социализма[35].

Согласно Марксу, важнейшей целью социалистического производства является устранение рынка. Пока социалистическое сообщество вынуждено продавать часть произведенного за рубеж – иностранным социалистическим правительствам или иностранным капиталистам – оно все еще производит для рынка, и ему приходится учитывать законы рыночной экономики. Пока социалистическая система не обеспечит себе экономической самодостаточности, она будет оставаться несовершенной.

Международное разделение труда является более эффективной системой производства, чем экономическая автаркия каждой страны. То же самое количество труда и материальных факторов производства дает больше продукции, которая приносит пользу всем участникам. Протекционизм и автаркия всегда приводят к перемещению производства из мест, характеризующихся более благоприятными условиями, скажем, где можно из того же количества сырья получать больше готовой продукции, в места с менее благоприятными условиями. Более производительные ресурсы остаются неиспользованными, а менее производительные – вовлекаются в производство. В результате происходит общее уменьшение продуктивности человеческих усилий, а значит, и понижение уровня жизни во всем мире.

Экономические последствия интервенционистской политики и приближения к состоянию автаркии одинаковы для всех стран. Но существуют качественные и количественные различия. Социальные и политические последствия различны для относительно перенаселенных промышленных стран и для сравнительно малонаселенных сельскохозяйственных стран. В промышленных странах вырастут цены на самые необходимые продукты питания. Это быстрее и сильнее скажется на благосостоянии населения, чем в аграрных странах отзовется соответствующее удорожание промышленных товаров. Кроме того, у рабочих промышленных стран больше возможностей довести до властей свое недовольство, чем у фермеров и батраков в сельскохозяйственных странах. Государственные деятели и экономисты промышленных стран боятся этого. Они осознают, что природные условия ограничивают возможности их страны заместить импортное продовольствие и сырье тем, что производится внутри страны. Они прекрасно понимают, что европейские промышленные страны не смогут ни одеть, ни прокормить свое население тем, что производится внутри страны. Они предвидят, что дальнейшее движение в сторону протекционизма и изоляции, к самодостаточности вызовет ужасающее падение уровня жизни, а возможно, и голод. Поэтому они начинают искать выход.

Эти соображения питают агрессивный немецкий национализм. Более 60 лет немецкие националисты рисовали картины того, какие последствия для Германии будет иметь протекционистская политика других стран. Германия, указывали они, не может жить без импорта сырья и продовольствия. Чем она сможет оплатить этот импорт, если в один прекрасный день страны, поставляющие им эти материалы, преуспеют в создании собственной промышленности и откажутся от германского экспорта? Есть, говорили они себе, только один выход: мы должны завоевать место для жизни, расширить Lebensraum.

Немецкие националисты отлично знают, что многие другие страны – например, Бельгия – находятся в столь же неблагоприятном положении. Но, говорят они, здесь есть важное различие. Бельгия – страна небольшая, а потому беспомощная. Германия достаточно сильна, чтобы завоевать необходимую территорию. Германии повезло, говорят они сегодня, что на свете есть две сильных страны, находящихся в том же положении, что и Германия, – Италия и Япония. Они являются естественными союзниками Германии в войне неимущих против имущих.

Германия стремится к автаркии не из-за желания воевать. Она стремится к войне, потому что жаждет автаркии, потому что она хочет жить в условиях экономической самодостаточности.

10. Немецкий протекционизм

Вторая германская империя, основанная в Версале в 1871 г.{48}, была не только могущественной державой; несмотря на депрессию, начавшуюся в 1873 г., экономически страна процветала. И на внешнем и на внутреннем рынках ее заводы чрезвычайно успешно конкурировали с иностранными товарами. Некоторые ворчуны находили недостатки в немецкой продукции; немецкие товары, говорили они, дешевые, но низкокачественные. Но за границей существовал огромный спрос именно на такие дешевые товары. Для массового потребителя важнее была дешевизна, чем высокое качество. Тому, кто стремился к росту сбыта, приходилось снижать цены.

В оптимистичных 1870-х все были совершенно уверены, что Европа находится на пороге длительного мира и процветания. Войн больше не будет, торговые барьеры исчезнут, люди в большей степени будут нацелены на строительство и производство, чем на разрушение и убийство. Конечно, дальновидные люди не могли не замечать тот факт, что культурное превосходство Европы мало-помалу будет сходить на нет. В заморских странах более благоприятные условия для производства. Капитализм готовится к разработке природных ресурсов отсталых народов. Некоторые отрасли промышленности не смогут выдержать конкуренции вновь открытых территорий. В Европе упадут сельскохозяйственное производство и горнодобыча. Европейцы будут всё это покупать, а на экспорт пойдут промышленные товары. Но их это не пугало. Они не рассматривали углубление международного разделения труда как опасность, а, напротив, считали его источником богатства. Свободная торговля непременно принесет всем странам еще большее процветание.

Немецкие либералы стояли за свободу торговли, золотой стандарт и экономическую свободу внутри страны. Немецкие производители не нуждались ни в какой защите. Они триумфально завоевывали мировой рынок. Ссылаться на незрелость промышленности было абсурдно. Немецкая промышленность достигла зрелости.

Разумеется, было еще много стран, склонных бороться с импортом. Однако аргументы Рикардо в пользу свободы торговли были неопровержимы. Из них следовало, что даже если все другие страны обратятся к протекционизму, в интересах каждой страны придерживаться свободы торговли. Внушительный пример показали Великобритания и ряд малых стран, таких как Швейцария. Всем им свобода торговли пошла на пользу. Следует ли Германии взять на вооружение их политику? Или она должна копировать полуварварские страны вроде России?

Германия выбрала второй путь. Это решение стало поворотным пунктом современной истории.

Сегодня много заблуждений относительно современного немецкого протекционизма.

Прежде всего важно понять, что учение Фридриха Листа не имеет никакого отношения к современному немецкому протекционизму. Лист не требовал покровительственных тарифов для сельскохозяйственной продукции. Он настаивал на защите зарождающихся отраслей. При этом он недооценивал конкурентоспособность тогдашней немецкой промышленности. Даже в его время, в начале 1840-х годов, немецкое производство стояло на ногах намного лучше, чем представлял себе Лист. Спустя 30–40 лет оно доминировало на европейском континенте и очень успешно конкурировало на мировом рынке. Учение Листа сыграло важную роль в развитии протекционизма в Восточной Европе и в Латинской Америке. Но немецкие сторонники протекционизма не имеют оснований ссылаться на Листа. Он не был безусловным противником свободы торговли; оправдывая таможенную защиту неокрепших отраслей, и только на переходный период, он нигде не выступал в поддержку защиты сельскохозяйственных производителей. Лист был бы решительным противником внешнеторговой политики, проводившейся Германией в последние 65 лет. Типичным поборником современного немецкого протекционизма был Адольф Вагнер. Сущность его учения такова: все страны с избыточным производством продовольствия и сырья стремятся к развитию собственной промышленности и к отказу от продукции иностранных производителей; мир движется к экономической самодостаточности всех стран. Что ждет в таком мире народы, не способные ни одеть, ни прокормить себя тем, что добывается и выращивается в их стране? Они обречены на голодную смерть.

Адольф Вагнер не отличался остротой ума и был никудышным экономистом. То же самое относится к его сторонникам. Но они были не настолько бестолковы, чтобы не понимать, что покровительственные тарифы не спасут от предсказываемых ими опасностей. Рекомендуемым ими средством было завоевание дополнительных территорий – война. Они потребовали защиты для немецкого сельского хозяйства, чтобы поощрить производство на тощих землях, потому что хотели обеспечить Германии сельскохозяйственную независимость в предстоящей войне. Для них импортные пошлины на продовольствие были краткосрочным средством на переходный период. Окончательным решением была война и завоевание. Однако неверно было бы считать, что Германия обратилась к политике протекционизма в порядке подготовки к войне. Вагнер, Шмоллер и другие катедер-социалисты{49} издавна проповедовали евангелие завоевания на своих лекциях и семинарах. Но до конца 1890-х годов они не рисковали пропагандировать эти взгляды в печати. Более того, соображения военной экономики могут оправдать только покровительственные сельскохозяйственные тарифы; эти аргументы не приложимы к продукции обрабатывающей промышленности. Необходимость подготовки к войне не играла важной роли в протекционистской защите немецкой промышленности.

Главным мотивом установления пошлин на промышленные товары была Sozialpolitik. Прорабочая политика привела к росту производственных издержек и сделала необходимым защитить ее краткосрочные результаты. Внутренние цены пришлось поднять выше мирового уровня, чтобы избежать дилеммы: либо понижение денежной заработной платы, либо сокращение экспорта и рост безработицы. Каждое очередное достижение Sozialpolitik и каждая успешная забастовка вносили беспорядок и ухудшали положение немецких предприятий, терявших способность соперничать с иностранными конкурентами на внешнем и внутреннем рынках. Знаменитая Sozialpolitik была возможна только под прикрытием покровительственных тарифов.

Так Германия создала характерную для нее систему картелей. С внутренних потребителей картели взимали высокие цены, а за границу отдавали товары по дешевке. Прибавка зарплаты рабочих, полученная благодаря трудовому законодательству и профсоюзам, съедалась возросшими ценами. Правительство и профсоюзные лидеры хвастали успехами своей политики: рабочие получили более высокую денежную заработную плату. Но реальная заработная плата увеличивалась только в меру роста предельной производительности труда.

Но все это было понятно лишь отдельным наблюдателям. Некоторые экономисты оправдывали протекционизм в промышленности необходимостью защиты плодов Sozialpolitik и профсоюзного движения – так называемый социальный протекционизм (den sozialen Schutzzoll). Они не сумели понять, что весь процесс демонстрирует тщетность усилий по улучшению условий труда посредством насильственного вмешательства государства и профсоюзов. Значительная часть публики вообще не догадывалась о наличии тесной связи между Sozialpolitik и протекционизмом. По их мнению, картелирование и монополизация экономики являлись лишь одними из многих отвратительных последствий капитализма. Они яростно обличали алчность капиталистов. Марксисты интерпретировали этот феномен как концентрацию капитала, предсказанную Марксом. Они намеренно игнорировали тот факт, что все это было не результатом свободного развития капитализма, а следствием государственного вмешательства, тарифов и – в случае таких отраслей, как добыча угля и производство поташа, – прямого государственного принуждения. Отдельные менее проницательные университетские социалисты (Луйо Брентано, например) в своей непоследовательности доходили до того, что одновременно обосновывали свободу торговли и радикальную прорабочую политику.

В течение 30 лет, предшествовавших Первой мировой войне, Германия сумела затмить все другие европейские страны своей прорабочей политикой, только потому что пошла по пути протекционизма и картелирования экономики.

Позднее, когда в ходе депрессии 1929 г. и последующих лет численность безработных сильно выросла из-за того, что профсоюзы требовали, чтобы заработная плата оставалась на том же уровне, что и в период бума, сравнительно мягкий таможенный протекционизм превратился в гиперпротекционистскую политику системы квот, которой сопутствовали девальвация марки и валютный контроль. В то время Германия уже не была лидером в области прорабочей политики – ее превзошли другие страны. Великобритания, бывшая когда-то поборником свободы торговли, переняла немецкую идею социальной защиты. Так же поступили и другие страны. Современный гиперпротекционизм является следствием современной Sozialpolitik.

Не приходится сомневаться, что почти 60 лет именно Германия подавала Европе пример как Sozialpolitik, так и протекционизма. Но соответствующие проблемы касаются не только Германии.

Наиболее развитые страны Европы обделены природными ресурсами. Они сравнительно перенаселены. Доминирование в современном мире тенденций к автаркии, миграционным барьерам и экспроприации иностранных инвестиций поставило их в очень сложное положение. Изоляция для них означает резкое падение уровня жизни. После этой войны Великобритания – расставшись с заморскими владениями – окажется точно в таком же положении, что и Германия. То же самое можно сказать об Италии, Бельгии, Швейцарии. Возможно, Франции будет чуть полегче, потому что в этой стране уже давно низкий уровень рождаемости. Но даже небольшие, преимущественно сельскохозяйственные восточно-европейские страны окажутся в критическом положении. Чем они смогут оплатить импорт хлопка, кофе, различных видов минерального сырья и т. п.? Их почвы намного беднее, чем в зерновом поясе Канады или Америки; их продукция будет неконкурентоспособной на мировом рынке.

Так что эта проблема касается не только Германии. Это немецкая проблема лишь постольку, поскольку немцы попытались – безуспешно – решить ее путем войны и завоевания.

Глава IV Этатизм и национализм

1. Принцип национальности

В начале XIX в. политическая терминология граждан Соединенного королевства Великобритании и Ирландии не делала различий между концепциями государства, народа и нации. Завоевания, расширявшие королевство и подчинявшие ему страны и их обитателей, не меняли размеры нации и государства. Присоединенные территории, так же как заморские поселения британских подданных, оставались за пределами нации и государства. Они представляли собой собственность короны под контролем парламента. Нацию и народ составляли граждане трех королевств: Англии, Шотландии и Ирландии. Англия и Шотландия создали союз в 1707 г., а в 1801 г. к союзу присоединилась Ирландия. Намерений включить в это образование граждан, поселившихся за океаном, в Северной Америке, не возникало. В каждой колонии был свой парламент и собственное местное правительство. Когда парламент в Вестминстере попытался взять под свою юрисдикцию колонии Новой Англии и расположенные к югу от нее, возник конфликт, который привел к провозглашению независимости Северо-Американских штатов. В Декларации независимости 13 колоний назвали себя народом, отличным от народа, представленного в парламенте в Вестминстере. Провозгласив свои права на независимость, отдельные колонии образовали политический союз и тем самым дали новой нации, возникшей в силу законов природы и истории, адекватную политическую организацию.

Даже в период американского конфликта британские либералы сочувствовали целям колонистов. В течение XIX в. Великобритания полностью признала право белых поселенцев ее заморских владений создавать автономные правительства. Граждане доминионов не были частью британской нации. Они сформировали собственные нации, имеющие все права, положенные цивилизованным народам. Не предпринималось попыток расширить территорию, на которой избирались члены Вестминстерского парламента. Если часть империи получала независимость, она образовывала государство со своей собственной конституцией. Размеры территории, граждане которой представлены в парламенте в Лондоне, не увеличивались с 1801 г.; они даже уменьшились в результате образования Ирландской республики.

Для французских революционеров термины «государство», «нация» и «народ» также были синонимами. Для них Франция была страной в пределах исторических границ. Зарубежные анклавы (вроде папского Авиньона и владений германских князей) были, согласно естественному праву, частью Франции, а потому подлежали воссоединению. Победоносные войны революционных и наполеоновских армий временно заставили забыть об этих понятиях. Но после 1815 г. их прежний смысл был восстановлен. Франция – это страна в границах, закрепленных Венским конгрессом. Позднее Наполеон III включил в состав французских владений Савойю и Ниццу, территории с франкоязычным населением, для которого не нашлось места в новом Итальянском королевстве, включившем государство Савойя-Пьемонт-Сардиния. Такое расширение страны не вызвало у французов энтузиазма, поскольку Франции теперь предстояло долго переваривать новые области. Планы Наполеона III присоединить Бельгию, Люксембург и левый берег Рейна не пользовались во Франции популярностью. Французы не считали валлонов{50}, франкоязычных швейцарцев или канадцев частью своего народа или нации. Они воспринимались как иностранцы, говорившие на французском языке, старые добрые друзья, но не французы.

С немецкими и итальянскими либералами все было иначе. Государства, которые они хотели реформировать, возникли в результате династических войн и браков, которые нельзя было назвать естественными образованиями. В самом деле, разве не парадокс – сокрушить деспотию князя Рейсса Младшего (Reuss Junior Branch{51}), чтобы основать демократическое правление на разрозненных территориях, принадлежавших этому властителю? Подданные подобного крошечного княжества считали себя немцами, а не рейссианцами или саксен-веймар-айзенахцами. Целью их было не построение либерального Шомбург-Липпе. Они мечтали о либеральной Германии. То же самое было в Италии. Итальянские либералы сражались не за свободное государство Парму или Тоскану, а за свободную Италию. Как только либерализм достиг Германии и Италии, возникла проблема государства и его границ. Решение казалось простым. Нация – это сообщество людей, говорящих на одном языке, поэтому географические границы государства должны совпадать с ареалом распространения языка. Германия – это страна, населенная людьми, говорящими на немецком языке. Италия – страна людей, использующих итальянские идиомы. Старые границы, проложенные в результате династических интриг, были обречены на исчезновение. Таким образом, как только либерализм стал политическим фактором в Центральной Европе, право на самоопределение, разработанное западным либерализмом, превратилось в принцип национальной принадлежности. В политической терминологии возникает различие между государством и нацией (народом). Народ (нация) – это все, кто говорит на одном языке; национальность означает принадлежность к языковому сообществу.

Согласно этой идее, каждая нация должна сформировать независимое государство, включающее всех членов нации. В тот день, когда это будет достигнуто, войны исчезнут. Князья воевали друг с другом, потому что стремились к большей власти и богатству для себя. У наций не будет такого мотива. Протяженность национальной территории определяется естественным образом. Национальные границы – это языковые границы. Никакое завоевание не может сделать нацию больше, богаче и даже могущественнее. Принцип национальности – золотое правило международного права, которое принесет Европе нерушимый мир. Когда короли еще замышляли войны и завоевания, революционные движения «Молодая Германия» и «Молодая Италия»{52} уже сотрудничали ради реализации этой многообещающей конституции Новой Европы. К хору присоединились поляки и венгры. Их притязания также встретили сочувствие либеральной Германии. Немецкие поэты воспевали борьбу поляков и венгров за независимость.

Но притязания поляков и мадьяр очень существенно отличались от чаяний итальянских и немецких либералов. Первые мечтали о воссоздании Польши и Венгрии в старых исторических границах. Их чаяния были устремлены не в новую либеральную Европу, а назад, в славное прошлое своих победоносных королей и завоевателей, о которых повествовали их историки и писатели. Для поляков Польша включала все страны, которыми когда-либо владели их короли и магнаты. Для мадьяр Венгрия включала все страны, которыми в Средние века правили преемники святого Стефана{53}. Не имело значения, что в этих королевствах обитали многие народы, говорившие на других языках, не на польском и венгерском. Поляки и мадьяры на словах признавали принципы национальности и самоопределения, и это привлекало к их программам симпатии западных либералов. Но то, что они замышляли, было не освобождением, а подавлением чужих языковых групп.

То же самое относится к чехам. Правда, в самом начале некоторые сторонники чешской независимости предлагали поделить Богемию согласно языковым границам. Но скоро их заглушили другие сограждане, для которых чешское самоопределение было синонимом подавления миллионов нечехов.

Принцип национальности был выведен как следствие либерального принципа самоопределения. Но поляки, чехи и мадьяры подменили этот демократический принцип агрессивным национализмом, нацеленным на господство над людьми, говорящими на иных языках. Очень скоро такую же позицию заняли итальянские и немецкие националисты, а также многие другие языковые группы.

Было бы ошибкой приписывать господство современного национализма человеческой злобности. Националисты агрессивны не от природы; их делает агрессивными исповедуемая ими концепция национализма. Они оказались в условиях, неизвестных сторонникам старого принципа самоопределения. А этатистские предрассудки мешают им найти иное решение стоящей перед ними проблемы, чем то, которое предлагает агрессивный национализм.

Западные либералы упустили из виду тот факт, что существуют обширные территории, заселенные людьми, говорящими на разных языках. Этой проблемой можно пренебречь в Западной Европе, но не в Восточной. Принцип национальности не может быть основополагающим в стране, где нераздельно перемешаны разные языковые группы. Здесь невозможно провести границы, которые бы четко разделили эти языковые группы. При любом территориальном устройстве непременно образуются меньшинства, живущие под властью иностранцев.

Проблему усугубляет подвижность языковых границ. Люди не обязательно живут там, где родились. Они всегда мигрируют из относительно перенаселенных местностей в относительно малонаселенные. В нашу эпоху быстрых экономических перемен, приносимых капитализмом, тяга к миграции многократно усилилась. Миллионы людей перебираются из сельскохозяйственных районов в центры горнодобычи, торговли и промышленности. Миллионы переселяются из стран, отличающихся сравнительной бедностью почв, туда, где существуют более благоприятные условия для сельского хозяйства. Эти миграции превращают меньшинства в большинство, и наоборот. Они приводят чужестранцев в страны, прежде отличавшиеся языковой однородностью.

Принцип национальности основывался на предположении, что каждый человек всю жизнь говорит на языке своих родителей, усвоенном им в раннем детстве. Это тоже ошибка. В течение жизни люди меняют язык, они могут ежедневно и рутинно говорить не на языке своих родителей. Языковая ассимиляция не всегда бывает спонтанным результатом условий, в которых живет человек. Ей способствуют не только внешние и культурные факторы; государство может поощрять или даже силой проводить этот процесс. Не стоит считать, что язык служит естественным критерием беспристрастного определения границ. При определенных условиях государство может оказать влияние на языковый состав своих граждан.

Главным инструментом принудительного стирания национальных особенностей и ассимиляции является образование. Западная Европа создала систему обязательного государственного образования. Восточная Европа заимствовала ее как достижение западной цивилизации. Но на лингвистически смешанных территориях она превратилась в чудовищный инструмент в руках государства, намеренного изменить языковую принадлежность своих подданных. Английские филантропы и педагоги, пропагандировавшие систему государственного образования, не предвидели тех волн ненависти и возмущения, которые породит этот институт.

Но школа – далеко не единственный инструмент языкового подавления и тирании. Этатизм вкладывает в руки государства сотни иных орудий. Для достижения политических целей правительства может быть использовано любое действие правительства, которое может и должно быть осуществлено административным решением в соответствии со специфическими особенностями каждого случая. С языковыми меньшинствами обходятся как с врагами или преступниками. Они напрасно будут просить о выдаче лицензии на обмен валюты в условиях валютного контроля или лицензии на импорт, когда действует система квот. Полиция закрывает их магазины и мастерские, их клубы и школьные здания под предлогом несоблюдения правил пожарной безопасности или отклонения от строительных норм и правил. По каким-то причинам их дети всегда проваливаются на собеседованиях, открывающих путь к государственной службе. Когда они подвергаются нападениям вооруженных банд горячих представителей господствующей языковой группы, полиция отказывает им в защите собственности, личной безопасности и даже жизни. Они даже лишены возможности защититься самостоятельно: им не выдают лицензий на право владения оружием. Сборщики налогов всегда обнаруживают, что они должны казне намного больше, чем показано в представленной ими декларации о доходах.

Из всего этого совершенно ясно, почему были обречены на провал все попытки Лиги наций защитить меньшинства на основе международного права и с помощью международных трибуналов. Никакой закон не способен защитить против мер, якобы диктуемых соображениями экономической целесообразности. Во всех странах, населенных разными языковыми группами, для причинения вреда париям используются любые возможные формы государственного вмешательства в экономику. Дискриминация может осуществляться с помощью таможенных тарифов, налогообложения, валютного регулирования, субсидий, трудового законодательства и т. п., причем в суде ничего доказать невозможно. Правительство всегда может объяснить эти меры соображениями экономической целесообразности. С помощью такого рода мер можно, формально не выходя за рамки требований закона, сделать жизнь нежелательных лиц невыносимой. В эпоху интервенционизма и социализма от злонамеренного правительства невозможно защититься с помощью закона. Каждый акт государственного вмешательства в экономику становится актом национальной войны против членов преследуемой языковой группы. По мере усиления этатизма вражда между языковыми группами становится все более ожесточенной и непримиримой.

Таким образом, в Центральной и Восточной Европе смысл понятий западной политической теории претерпел радикальное изменение. Народы проводят различие между плохим государством и хорошим. Они обожествляют государство, как и остальные этатисты. Но они имеют в виду только хорошее государство, т. е. такое, в котором доминирует их собственная языковая группа. Такое государство для них – Бог. Другие государства, в которых их собственная языковая группа не имеет господствующего положения, – это, по их мнению, исчадия ада. Их представление о согражданах включает всех, кто говорит на их родном языке, всех Volksgenossen{54}, как говорят немцы, и совершенно безразлично, в какой стране они живут; но сюда не входят граждане их собственного государства, если они говорят на другом языке. Эти – враги и варвары. Volksgenossen, живущие под иностранным ярмом, должны быть освобождены. Они – ирредента{55}, неосвобожденные.

Любое действие считается оправданным и справедливым, если оно может ускорить наступление дня спасения. Обман, преступное нападение и убийство рассматриваются как доблесть, если служат делу воссоединения. Война за освобождение Volksgenossen считается справедливой. Высшими критериями нравственности являются величие языковой группы и слава правильного и истинного государства. В расчет принимается лишь одно – их собственная языковая группа, сообщество людей, говорящих на одном языке, Volksgemeinschaft{56}.

2. Языковая группа

Экономисты, социологи и историки предложили различные определения термина «нация». Но здесь нас не интересует, как понимают этот термин ученые. Мы исследуем, какое значение терминам «нация» и «национальность» приписывают европейские сторонники принципа национальности. Важно разобраться, как эти термины используются в современной политической деятельности, и понять их роль в реальной жизни и в современных конфликтах.

В американской или австралийской политике принцип национальности неизвестен. Когда американцы освободились от власти Великобритании, Испании и Португалии, их целью было самоопределение, а не создание национального государства в том смысле, который сообщает термину «нация» принцип национальности. В языковом плане они были близки к старым заморским странам, из которых когда-то в Америку прибыли их предки. Народ, образующий ныне Соединенные Штаты Америки, не стремится аннексировать англоязычную Канаду. Да и франкоязычные канадцы, недовольные британской системой администрации, не воюют за франкоязычное государство. Обе языковые группы более или менее мирно сотрудничают в рамках доминиона Канада; здесь нет никакой ирреденты. Латинская Америка также свободна от языковых проблем. Не язык отделяет Аргентину от Чили или Гватемалу от Мексики. В западном полушарии много расовых, социальных, политических и даже религиозных конфликтов. Но пока еще американская политическая система не сталкивалась с серьезными языковыми проблемами.

В современной Азии также отсутствуют серьезные языковые проблемы. В плане языка Индия неоднородна, но здесь религиозная вражда между индуизмом и исламом играет куда большую роль, чем проблема языка.

Возможно, очень скоро все изменится. Но в настоящий момент принцип национальности – это более или менее европейская идея. Это главная политическая проблема Европы.

В соответствии с принципом национальности каждая языковая группа должна создавать собственное независимое государство, и эти государства должны включать всех людей, говорящих на этом языке. Престиж этого принципа столь велик, что группа людей, по какой-то причине желающих создать собственное государство, не отвечающее принципу национальности, готова изменить язык, лишь бы оправдать свои притязания в свете этого принципа.

Сегодня норвежцы говорят и пишут на языке, почти идентичном датскому. Но они не склонны отказываться от политической независимости. И вот, чтобы создать лингвистическое обоснование своей политической программы, видные норвежцы выразили желание развить собственный язык, преобразовать свой местный диалект в новый язык, что-то вроде возвращения к древнескандинавскому, использовавшемуся в XV столетии. Величайший норвежский писатель Генрик Ибсен считал эти намерения сумасшествием и высмеял их в поэме «Пер Гюнт»[36].

Ирландцы говорят и пишут по-английски. Некоторые выдающиеся английские писатели по происхождению ирландцы. Но ирландцы жаждут политической независимости. Поэтому, рассуждают они, нужно вернуться к гаэльскому языку, на котором говорили в их стране в прошлом. Они взялись за старые книги и рукописи и пытаются теперь вдохнуть жизнь в этот язык. И до известной степени они даже преуспели в этом.

Сионисты стремятся создать независимое государство для тех, кто исповедует иудаизм. Для них евреи – это и народ, и нация. Здесь нас не интересуют исторические аргументы, приводимые за и против этих притязаний, равно как и вопрос об осуществимости или неосуществимости такого проекта. Но факт состоит в том, что евреи говорят на множестве разных языков; с точки зрения принципа национальности притязания сионизма не более обоснованы, чем притязания ирландцев. Поэтому сионисты пытаются побудить евреев писать и говорить на иврите. Эти планы парадоксальны в свете того факта, что во времена Христа обитатели Палестины не говорили на иврите; их родным языком был арамейский. Иврит был языком только религиозной литературы. Народ его не понимал. Вторым языком общения, как правило, был греческий[37].

Эти факты демонстрируют значение и престиж принципа национальности. В том виде, в каком используют термины «нация» и «национальность» сторонники этих принципов, они эквивалентны термину «языковая группа». В империи Габсбургов для обозначения таких конфликтов говорили die nationale Frage (национальный вопрос) или использовали синонимичные выражения die Sprachenfrage (языковая проблема), nationale Kämpfe (национальная борьба) или Sprachenkämpfe (языковая борьба). Главным предметом конфликтов всегда было одно и то же: какой язык должен использоваться органами власти, судами и армией, какой язык следует учить в школе?

Английские и французские книги и газеты совершают серьезную ошибку, определяя эти конфликты как расовые. В Европе не существует межрасовых конфликтов. У людей, относящихся к разным группам, отсутствуют разделяющие их ярко выраженные телесные особенности, которые можно зафиксировать антропологически с помощью научных анатомических методов. Проведя анатомическое обследование любого человека, антрополог не мог бы установить, кто перед ним – немец, чех, поляк или венгр.

У людей, принадлежащих к любой из этих групп, нет и общего происхождения. На правом берегу Эльбы, во всей Северо-Восточной Германии 800 лет назад обитали только славянские и балтские племена. Они стали немецкоязычными только в ходе процессов, которые немецкие историки называют колонизацией Востока. В эти края с юга и запада переселялись немцы; но по большей части здесь живут потомки исконно обитавших здесь славянских и балтских народов, которые под влиянием церкви и школы приняли немецкий язык. Прусские шовинисты, разумеется, утверждают, что жившие здесь некогда славяне и балты были уничтожены, так что все сегодняшнее население представляет собой потомков немецких колонистов. Эта концепция не имеет никаких подтверждений. Прусские историки изобрели ее, чтобы оправдать – в глазах немецких националистов – притязания Пруссии на господствующее положение в Германии. Но даже они никогда не рисковали отрицать, что не может быть сомнений в славянском происхождении коренных правящих династий (Померании, Силезии и Мекленбурга) и большинства аристократических фамилий. Прусская королева Луиза, которую все немецкие националисты считают идеалом немецкой женщины, была отпрыском герцогского дома Мекленбургов, славянского происхождения которого никто никогда не оспаривал. Можно доказать, что многие знатные семьи северо-востока Германии имеют славянские корни. Генеалогическое древо средних классов и крестьянства не удается проследить столь же далеко во времени, как у представителей дворян, и лишь по этой причине невозможно доказать их славянское происхождение. Довольно парадоксально предположение, что славянские князья и рыцари уничтожили славянских крепостных, чтобы заселить свои деревни импортированными немецкими крепостными.

Переход людей из одной языковой группы в другую происходил не только в давние времена. Такое случалось и случается настолько часто, что никто не обращает на это внимания. Многие видные личности в нацистском движении в Германии и Австрии, а также в районах Словении, Венгрии и Румынии, на которые претендуют нацисты, являются сыновьями родителей, родным языком которых не был немецкий. То же самое характерно для всей Европы. Во многих случаях переход сопровождается изменением фамилии, но чаще люди сохраняют прежние фамилии, отдающие иностранным языком. Бельгийские поэты Метерлинк и Верхарн сочиняли свои произведения на французском, а судя по фамилиям, они были фламандского происхождения. Венгерский поэт Александр Петёфи, который возглавил восстание в Пеште и погиб в бою (1849), был выходцем из семьи славян по фамилии Петрович. Каждому, кто знаком с европейской историей и культурой, известны тысячи таких случаев. Европа тоже представляет собой плавильный котел, вернее, целый ряд плавильных котлов.

Где бы ни поднимался вопрос о признании группы отдельной нацией, а значит, о признании ее права претендовать на политическую автономию, все упирается в одно – говорит ли эта группа на отдельном языке или всего лишь на диалекте. Русские утверждают, что украинский, или русинский, язык, – это диалект, подобно тому как являются диалектами нижненемецкий (Platt-Deutsch) в Северной Германии и провансальский в Южной Франции. Чехи использовали тот же аргумент против политических притязаний словаков, а итальянцы – против ретророманского языка. Лишь несколько лет назад правительство Швейцарии предоставило ретророманскому диалекту правовой статус национального языка. Нацисты объявили, что голландский – это не отдельный язык, а диалект немецкого, Platt, присвоивший себе статус самостоятельного языка.

В политическую жизнь Швейцарии принцип национальности проник с запозданием. Можно выделить две причины, по которым Швейцария до сих пор так успешно сопротивлялась его разлагающему влиянию.

Во-первых, это достоинства трех главных языков Швейцарии: итальянского, французского и немецкого. Знание любого из этих языков составляет важное преимущество для любого обитателя континентальной Европы. Если швейцарец немецкого происхождения овладеет французским или итальянским, он не только получит больше возможностей в бизнесе, но еще и откроет для себя одну из величайших мировых литератур. То же самое относится к швейцарцам итальянского или французского происхождения в случае овладения французским или немецким, соответственно. Поэтому швейцарцы не возражают против двуязычного образования. Они считают, что их детям очень полезно знать еще один или оба главных языка страны. Но что даст французу бельгийского происхождения знание фламандского языка, словаку – венгерского или венгру – румынского? Образованный поляк или чех обязан знать немецкий, но для немца изучение чешского или польского будет пустой тратой времени. Это объясняет, почему в языковых условиях Швейцарии проблема образования не имеет важного значения.

Во-вторых, это политическая структура. Страны Восточной Европы никогда не были либеральными. Из монархического абсолютизма они шагнули прямо в этатизм. Начиная с 1850-х годов они придерживались политики интервенционизма, которая захлестывает Запад лишь в последние десятилетия. Их непреклонный экономический национализм является следствием их этатизма. Швейцария накануне Первой мировой войны была еще преимущественно либеральной страной. После этого она начала скатываться к интервенционизму, и параллельно с этим нарастала серьезность языковой проблемы: итальянский ирредентизм в Тичино, пронацистская партия в немецкоязычных кантонах, французские националисты на юго-западе страны. Победа союзных демократических сил, несомненно, остановит эти процессы, но тогда залогом целостности Швейцарии будет тот же фактор, который способствовал ее созданию и сохранению в прошлом, а именно политические условия в соседних странах.

В континентальной Европе в одном случае две нации разделены не по языку, а по религиозной принадлежности и алфавиту. Сербы и хорваты говорят на одном языке, но если сербы используют кириллицу, то хорваты – латиницу. Сербы исповедуют православие, а хорваты – католики.

Я должен еще раз подчеркнуть, что расизм и соображения расовой чистоты и солидарности не играют никакой роли в европейской борьбе языковых групп. Националисты, действительно, в своей риторике часто говорят о «расе» и «общем происхождении». Но это всего лишь пропаганда, не оказывающая практического влияния на политику и политические действия. Напротив, имея дело с политическими проблемами и действиями, националисты сознательно и целенаправленно отвергают расизм и пренебрегают расовыми характеристиками отдельных людей. Немецкие расисты создали образ благородного немецкого или арийского героя и дали детальное описание его физических характеристик. Каждый немец знаком с этим идеальным образцом и в большинстве своем они уверены, что портрет верен. Но ни один немецкий националист никогда не использовал эту идеальную модель для отделения истинных немцев от неистинных. Критерием немецкости является не сходство с этим архетипом, а немецкий язык[38]. Если немецкоязычные группы разделить по сходству с арийским прообразом, 80 % немецкого народа окажутся не немцами. Ни Гитлер, ни Геббельс, ни большинство других сторонников немецкого национализма не походят на созданного расовым мифом героя-арийца.

Венгры гордятся своим происхождением от монгольских племен, которые в раннем Средневековье завоевали страну и назвали ее Венгрией{57}. Румыны похваляются своим происхождением от римских колонистов. Греки считают себя потомками античных греков. Ко всем этим утверждениям историки относятся скептически. Современный политический национализм их игнорирует. Для него практическим критерием национальности является язык, а не расовые характеристики и не доказательства кровного родства с благородными предками.

3. Либерализм и принцип национальности

Враги либерализма не смогли опровергнуть учение либерализма о достоинствах капитализма и демократического правления. Достигли ли они большего в критике третьей части либеральной программы – проекта мирного сотрудничества между разными народами и государствами? Отвечая на этот вопрос, следует еще раз подчеркнуть, что принцип национальности не является либеральным решением проблемы отношений между народами. Либералы настаивают на самоопределении. Принцип национальности – это интерпретация, данная принципу самоопределения народами Центральной и Восточной Европы, никогда толком не понимавшими значения либеральных идей. Это не усовершенствование, а искажение либеральной идеи.

Мы уже показали, что французские и англосаксонские отцы либерализма просто не осознали возможных проблем. Когда эти проблемы встали во весь рост, период творческого подъема либерализма уже шел к концу. Великие борцы ушли. На сцене остались эпигоны, неспособные успешно бороться с нарастанием социалистических и интервенционистских тенденций. Этим людям недоставало сил для решения новых проблем.

Но бабье лето старого классического либерализма породило один документ, достойный великой традиции французского либерализма. Эрнеста Ренана, правда, нельзя счесть либералом. Плохо понимая экономические теории, он делал уступки социализму; в силу этого он слишком легко шел на компромиссы с антидемократическими предубеждениями своего времени. Но его знаменитая лекция «Что такое нация?», прочитанная в Сорбонне 11 марта 1882 г., представляет собой великое порождение либеральной мысли[39]. Она явилась последним высказыванием старого западного либерализма по проблемам нации и государства.

Для правильного понимания идеи Ренана необходимо вспомнить, что для французов, как и для англичан, термины «нация» и «государство» являются синонимами. Когда Ренан спрашивает: что есть нация? – он подразумевает иной вопрос: что должно определять границы разных государств? И его ответ таков: не языковое сообщество, не расовое родство, основанное на происхождении от общих предков, не религиозное сродство, не гармония экономических интересов, не географические или стратегические соображения, но только – право народа самому определять свою судьбу[40]. Нация – это следствие того, что люди решили жить в одном государстве[41]. Большая часть лекции посвящена демонстрации того, как возникает дух национальной принадлежности.

Нация – это душа, духовный принцип (une âme, un principe spirituel)[42]. Нация, говорит Ренан, ежедневно подтверждает свое существование, проявляя волю к политическому сотрудничеству в рамках одного государства, ежедневно проводя плебисцит по этому вопросу. Соответственно нация не имеет права сказать провинции: ты принадлежишь мне, я хочу взять тебя. В провинции живут люди. Если кто-то в этом случае и должен быть услышан, то именно они. Пограничные споры следует решать с помощью плебисцитов. Важно понять, чем такое толкование права на самоопределение отличается от принципа национальности. Право на самоопределение, которое имеет в виду Ренан, – это право не языковых групп, а право отдельного человека. Источником его являются права человека. «Человек принадлежит не расе и не языку; он принадлежит самому себе»[43].

С точки зрения принципа национальности существование таких государств, как Швейцария, состоящая из разноязычных народов, – такая же аномалия, как и то, что англосаксы и французы не стремятся включить в состав своих государств всех, кто говорит на их языке. Ренан же не видит в этих фактах ничего странного.

Интересно не то, что Ренан говорит, а то, чего он не говорит. Ренан не видит проблем языковых меньшинств и языковых изменений: спросите у людей, пусть они решают. Отлично. Но что если заметное меньшинство не согласится с решением большинства? На это возражение Ренан не дает удовлетворительного ответа. Он провозглашает – в связи с предположением, что плебисциты могут привести к распаду старых наций и к созданию множества мелких государств (сегодня мы называем это балканизацией), – что принципом самоопределения не следует злоупотреблять, что он должен быть общим руководством (d’une façon très générale).

Блистательная лекция Ренана доказывает, что Запад не подозревал о проблемах, угрожающих Восточной Европе. Его памфлет предваряется пророчеством: впереди нас ждут разрушительные войны на уничтожение, потому что мир отверг принцип добровольного союза и предоставил нациям, как в прежние времена династиям, право присоединять провинции вопреки их желаниям[44]. Но Ренан видел лишь половину проблемы, а потому и предложил лишь половинчатое решение.

Но было бы ошибкой утверждать, что в этой области либерализм потерпел поражение. Выдвинутые либерализмом предложения о сосуществовании и сотрудничестве государств и народов – это лишь часть либеральной программы. Они могут быть реализованы лишь в мире, устроенном на либеральных принципах. Главное преимущество либерального проекта социального, экономического и политического устройства именно в этом – он делает возможным мирное сотрудничество народов. Нельзя вменить в вину либеральной программе международного мира то, что ее невозможно реализовать в антилиберальном мире и что она обречена на поражение в эпоху интервенционизма и социализма.

Чтобы понять смысл либеральной программы, нужно представить себе мир, в котором бал правит либерализм. В нем либеральны либо все государства, либо достаточное их число, так что, объединившись, они в состоянии отразить военную агрессию. В либеральном мире либо в либеральной части мира преобладает частная собственность на средства производства. Государство не вмешивается в работу рынка. Торговые барьеры отсутствуют; люди могут жить и работать там, где им больше нравится. На карте прочерчены границы, но они не препятствуют перемещению людей и товаров. Местные уроженцы имеют не больше прав, чем приезжие. Функции правительств и органов власти ограничены защитой жизни, здоровья и собственности от мошеннических и насильственных посягательств. Отсутствует дискриминация иностранцев. Суды повсеместно независимы и действенно защищают права каждого от нападок власти. Каждый пользуется свободой говорить, писать и публиковать то, что ему нравится. Государство не вмешивается в образование. Правительства действуют как ночной сторож, которому граждане доверили задачу охраны порядка. Люди, занимающие государственные должности, воспринимаются как простые смертные, а не как высшие существа или патерналистские власти, имеющие право и обязанность опекать народ. У правительств нет права диктовать гражданам, на каком языке общаться в повседневной жизни и на каком языке воспитывать детей. Органы власти и суды обязаны в общении с каждым использовать именно его язык, при условии, разумеется, что в данной местности этим языком пользуется достаточное число жителей.

В таком мире не имеет значения, где и как проведены внешние границы страны. Ни у кого нет особой материальной заинтересованности в расширении территории своего государства, и никто не терпит ущерба, если часть этого государства отделится. Не имеет значения также, составляют ли все части государства единое географическое пространство или разделены территориями других государств. Лишено экономического значения наличие или отсутствие выхода к океану. В таком мире жители любой деревни или района смогут решать на референдуме, в составе какого государства они предпочитают жить. Войны прекратятся, потому что исчезнут стимулы для агрессии. Война перестанет быть выгодной. Армии и военно-морской флот станут не нужны. Для борьбы с преступностью будет достаточно и полиции. В таком мире государство – не метафизическое единство, а просто производитель мира и безопасности, по презрительному выражению Лассаля – всего лишь ночной сторож. Но он хорошо справляется со своими задачами. Ничто не нарушает сон граждан, бомбы не сыплются на их дома, а если поздно ночью кто-то постучит в дверь, это не будет гестапо или ОГПУ.

Реальность, в которой мы живем, сильно отличается от описанного выше совершенного воплощения идеала либерализма. Но причина этого лишь в том, что люди отвергли либерализм ради этатизма. Они загрузили государство, которое способно быть более или менее эффективным ночным сторожем, множеством иных задач. К этатизму привели не действие неподконтрольных человеку высших сил, не природа вещей, а исключительно действия самих людей. Сбитые с толку диалектическими софизмами и фантастическими иллюзиями, слепо доверяющие ошибочным доктринам, ослепленные завистью и ненасытной алчностью, люди подвергли капитализм осмеянию и завели вместо него порядок, порождающий конфликты, не имеющие мирного решения.

4. Агрессивный национализм

Этатизм – в виде интервенционизма или социализма – неизбежно ведет к конфликтам, войнам и тоталитарному угнетению больших групп населения. В условиях этатизма правильным и настоящим государством считается такое, в котором главенство принадлежит мне и моим друзьям, говорящим на моем языке и разделяющим мои мнения. Все остальные государства поддельные. Не приходится отрицать, они тоже существуют в этом несовершенном мире. Но они являются врагами моего государства, единственного настоящего государства, даже если оно пока что существует только в моих мечтах и желаниях. Наше немецкое нацистское государство, говорит Штединг, – это рейх; все остальные государства – это отклонения от него[45]. Политика, говорит главный нацистский юрист Карл Шмитт, – это различение между друзьями и врагами[46].

Для понимания этих доктрин нужно сначала ознакомиться с отношением либерализма к проблеме языкового антагонизма.

Тот, кто принадлежит к языковому меньшинству, живущему в окружении языковой группы, составляющей большинство, лишен возможности влиять на политику страны. (Мы не рассматриваем особый случай, когда языковое меньшинство занимает привилегированное положение и угнетает большинство, как это было, например, с немецкоязычной аристократией в прибалтийских герцогствах до их русификации). В условиях демократии исход выборов, а значит и политические решения, определяет общественное мнение. Чтобы сделать свои идеи политически значимыми, нужно повлиять на общественное мнение с помощью слов – речей и публикаций. Если человек сумеет убедить сограждан, его идеи получат поддержку и восторжествуют.

Языковое меньшинство лишено возможности принимать участие в этой борьбе идей. Оно оказывается безгласным зрителем политических дебатов, подготавливающих исход выборов. Оно не может участвовать в дискуссиях и переговорах. Но исход выборов определяет их судьбу. Для них демократия не означает самоопределения; они находятся под властью другого народа. Они граждане второго сорта. Именно поэтому в демократическом мире люди считают принадлежность к языковому меньшинству недостатком. Это же объясняет, почему не было языковых конфликтов в прежние времена, когда еще не было демократии. В наше демократическое время люди в основном предпочитают жить там, где они говорят на том же языке, что и большинство сограждан. Поэтому в ходе референдумов по вопросу о принадлежности к тому или иному государству люди – как правило, хоть и не всегда – голосуют за ту страну, где они не будут принадлежать к языковому меньшинству.

Однако признание этого факта никоим образом не ведет либерализм к признанию принципа национальности. Либерализм не говорит: каждая языковая группа должна создавать одно и только одно государство, и каждый отдельный человек, принадлежащий к этой группе, должен, если это только возможно, быть гражданином этого государства. Но он не говорит и следующего: никакое государство не должно включать народы, принадлежащие к разным языковым группам. Либерализм постулирует самоопределение. То, что люди, осуществляя это право, считают возможным руководствоваться языковыми соображениями, – для либерализма просто факт, а не принцип и не нравственный закон. Если люди решат иным образом, как это было, например, с немецкоязычными эльзасцами, это их личное дело. Такое решение также следует уважать.

Но в наше время торжества этатизма все стало иначе. Этатистское государство по необходимости стремится к максимальному расширению территории. Блага, которыми оно может наделить своих граждан, увеличиваются прямо пропорционально размеру территории. Все, что может дать интервенционистское государство, более крупное государство может предоставить в большем объеме, чем меньшее по размерам. Привилегии тем ценнее, чем обширнее территория, на которой они имеют силу. Сущность этатизма в том, чтобы забирать у одной группы и наделять этим другую. Чем больше государство может отнять, тем больше в состоянии дать. Группы, патронируемые государством, заинтересованы в том, чтобы оно расширялось насколько возможно. Отсюда популярность политики территориальной экспансии. Народ начинает стремиться к завоеваниям не менее сильно, чем правительство. Любой повод для агрессии считается оправданным. Теперь люди признают лишь один аргумент в пользу мира: вероятный противник достаточно силен, чтобы отразить атаку. Горе слабым!

Внутренняя политика националистического государства вдохновляется целью улучшить положение каких-то групп граждан за счет притеснения иностранцев и тех, кто говорит на иностранном языке. Во внешней политике экономический национализм означает ущемление иностранцев в правах. Во внутренней политике это означает умаление в правах тех, кто говорит на языке, отличном от языка правящей группы. Эти парии не всегда являются меньшинством в буквальном смысле слова. В районах компактного проживания немецкоязычные обитатели Мерано, Бозена и Бриксена{58} составляют большинство; они являются меньшинством только потому, что их земли были аннексированы Италией. То же самое относится к немцам в Эгерланде{59}, украинцам в Польше, мадьярам в транссильванском Секлере (Сикуле), для словенцев в оккупированной итальянцами Карниоле. Человек, для кого родным является язык, иностранный для того государства, в котором он живет, представляет собой изгоя, для него гражданские права практически не существуют.

Лучшим примером политических последствий такого агрессивного национализма служит положение дел в Восточной Европе. Если опросить представителей языковых групп о справедливых границах их национального государства и нанести эти границы на карту, вы обнаружите, что на значительную часть территории претендуют минимум по две нации, а нередко и по три и даже больше[47]. Каждая языковая группа защищает свои претензии с помощью языковых, расовых, исторических, географических, стратегических, экономических, социальных и религиозных аргументов. Даже из соображений целесообразности ни одна нация не поступится наименьшим из своих притязаний. Каждая готова отстаивать свои притязания силой оружия. Не удивительно поэтому, что каждая языковая группа воспринимает своих непосредственных соседей как злейших врагов и полагается на то, что соседи их соседей силой оружия помогут отстоять территориальные претензии к общему врагу. Каждая группа пытается выгадать на каждой возможности удовлетворить свои притязания за счет соседей. История последних десятилетий доказывает правильность этого меланхолического описания.

Возьмите, например, случай украинцев. Сотни лет они находились под гнетом русских и поляков. В наши дни украинцы не имеют собственного государства. Можно было бы предположить, что представители народа, столько натерпевшегося от иностранных угнетателей, будут сдержанны в своих притязаниях. Но националисты не в силах поступиться ничем. Поэтому украинцы претендуют на территорию площадью более 360 000 кв. миль с населением около 60 млн человек, из которых, даже по их собственным словам, украинцев «более сорока миллионов»[48]. Угнетенным украинцам недостаточно собственного освобождения; они хотят притеснять 20 или более миллионов неукраинцев.

В 1918 г. для чехов создания собственного независимого государства оказалось мало. Они включили в состав своего государства территории, на которых проживали миллионы немецкоязычных людей, всех словаков, десятки тысяч венгров, украинцев из Закарпатья и – для удобства железнодорожного сообщения – некоторые районы Нижней Австрии. А какой спектакль устроила Польская республика, за 21 год своей независимости попытавшаяся отхватить куски территории у соседей – России, Литвы и Чехословакии!

Очень точно эту ситуацию описал Август Стриндберг в своей трилогии «Дорога в Дамаск»[49]:

Отец Мельхер: Хорошо! На станции Амстег Готардской железной дороги ты видел башню, называемую Цвинг-Ури, воспетую Шиллером в «Вильгельме Телле». Она воздвигнута в память о чудовищном угнетении жителей Ури немецкими императорами! Великолепно! По другую сторону Сен-Готарда в направлении Италии находится, как тебе известно, станция Беллинона. Там множество башен, но самая примечательная – Кастель-де-Ури. В память о чудовищном угнетении итальянских кантонов жителями Ури! Ты понял?

Неизвестный: Свобода! Равна свободе угнетать! Моя последняя!{60}

Стриндберг, однако, забыл добавить, что в условиях либерального XIX в. эти три кантона (Ури, Швиз и Унтервальден) мирно сотрудничали с Тичино, народ которого они подавляли почти три столетия.

5. Колониальный империализм

В XV в. европейцы начали захватывать территории неевропейских стран, населенные нехристианским обитателями. Они гнались за драгоценными металлами и сырьем, которого нельзя было добыть в Европе. Объяснять эту колониальную экспансию поиском новых рынков значило бы искажать факты. Купцам нужны были колониальные товары. За них приходилось платить, но их привлекала возможность заполучить то, чего не было дома. Будучи торговцами, они не были настолько глупы, чтобы верить в абсурдную доктрину меркантилизма, старого и нового, согласно которой выгода внешней торговли заключается в возможности экспорта, а не импорта. Экспорт их интересовал настолько мало, что они были рады возможности получить желаемое безо всякой платы. Зачастую они в большей степени были пиратами и работорговцами, чем просто купцами. В отношениях с язычниками и варварами они не придерживались никаких нравственных норм.

В планы королей и королевских купцов, возглавивших заморскую экспансию европейцев, не входило расселение европейских фермеров на захваченных территориях. Они недооценили обширнейшие леса и степи Северной Америки, где не рассчитывали найти ни драгоценных металлов, ни пряностей. Правителей Великобритании куда меньше привлекало создание поселений на американском континенте, чем всевозможные предприятия на островах Карибского бассейна, в Африке и в Ост-Индии, а также участие в работорговле. Не британское правительство, а колонисты создали англоязычные поселения в Америке, а позднее в Канаде, Австралии, Новой Зеландии и Южной Африке. В XIX в. колониальная экспансия стала совсем иной, чем в предыдущие века. Она вдохновлялась преимущественно соображениями национальной славы и гордости. Французские офицеры, поэты и застольные ораторы – но отнюдь не весь народ – глубоко страдали от комплекса неполноценности, развившегося из-за поражений в битвах при Лейпциге и Ватерлоо, а позднее еще при Метце и Седане. Они жаждали славы и величия; и эту жажду невозможно было утолить ни в либеральной Европе, ни в Америке, отгородившейся доктриной Монро. Для Луи-Филиппа явилось большим утешением, что его сыновья и генералы смогли снискать лавры в Алжире. В целях восстановления боевого духа армии и флота Третья республика{61} покорила Тунис, Марокко, Мадагаскар и Тонкин. Комплекс неполноценности, вызванный неудачами при Кустоцца и Лисса{62}, привел Италию в Абиссинию, а чтобы компенсировать поражение при Адуе{63}, пришлось взять Триполи. Одним из главных мотивов вовлечения Германии в политику колониальных завоеваний были неуемные амбиции ничтожных авантюристов вроде д-ра Карла Петерса.

Были и другие случаи. Бельгийский король Леопольд II и Сесил Родс были запоздалыми конкистадорами. Но главным побуждением тогдашних колониальных завоеваний служило стремление к военной славе. Слишком сильным искушением оказалась беззащитность жалких аборигенов, единственным оружием которых были непривлекательность и непроходимость их стран. Их можно было покорить без больших усилий и не подвергая себя опасности, чтобы потом вернуться домой героем.

Главной колониальной державой современного мира была Великобритания. Ее владения в Индии превосходили колониальные владения всех остальных европейских стран. В 1820-х годах она была фактически единственной колониальной державой. Испания и Португалия утратили почти все свои заморские территории. Франция и Голландия сохранили после поражения Наполеона ровно столько, сколько решила им оставить Британия; они владели оставшимися колониями только по милости британского флота. Но британский либерализм в корне изменил смысл колониального империализма. Британские поселенцы получили автономию – статус доминиона, а Индия и другие колонии управлялись в соответствии с принципом свободы торговли. Задолго до того, как Лига наций выработала концепцию мандата и подмандатной территории, Великобритания действовала фактически как держатель мандата европейской цивилизации в странах, население которых было, по мнению британцев, не готово к получению независимости. Главное, что может быть поставлено в вину британской политике в Индии, это чрезмерное почтение к некоторым туземным обычаям; например, мало было сделано, чтобы улучшить положение касты неприкасаемых. Но если б не Англия, Индии бы сегодня вообще не существовало. Ее территория представляла бы собой разнородный конгломерат тиранически управляемых крошечных княжеств, воюющих между собой по любому поводу, где царили бы анархия, голод, эпидемии.

Люди, представлявшие в колониях Европу, редко оказывались неуязвимы для особого рода морального риска, вытекавшего из их высокого положения среди отсталого населения. Их контакты с местными жителями были отравлены снобизмом. Удивительные достижения британской администрации в Индии затенялись тщеславным высокомерием и тупой расовой спесью белого человека. Азия открыто восстала против джентльменов, которые в социальном плане почти не проводили различий между собаками и туземцами. Впервые в своей истории Индия была единодушна по одному вопросу – в ненависти к англичанам. Это чувство настолько сильно, что на какое-то время ослепило даже те группы, которые прекрасно сознают, что независимость Индии принесет им горе и угнетение: 80 млн мусульман и 40 млн неприкасаемых, миллионы сикхов, буддистов и индийских христиан. Это трагическая ситуация, угрожающая задачам, стоящим перед Организацией Объединенных Наций. Одновременно это явный крах величайшего в истории эксперимента с филантропическим абсолютизмом. В последние десятилетия Британия не особо противилась постепенному освобождению Индии. Она не мешала укреплению системы протекционизма в Индии, направленного, главным образом, против британских производителей. Она сквозь пальцы смотрела на развитие кредитно-денежной и фискальной систем, которые рано или поздно приведут к фактической ликвидации британских инвестиций и требований. В эти последние годы единственная задача британской администрации в Индии состояла в том, чтобы помешать различным политическим партиям, религиозным группам, языковым группам и кастам воевать друг с другом. Но индусы не ждут милостей от британцев.

Британская колониальная экспансия продолжалась и в последние 60 лет. Но это уже была экспансия, навязанная Великобритании страстью к завоеваниям, которой горели другие народы. Каждый захват куска земли Францией, Германией или Италией сокращал рынок для продукции других стран. Британцы были верны принципам свободы торговли и не делали поползновений исключить из этого процесса другие народы. Но им приходилось захватывать большие территории хотя бы для того, чтобы они не попали в руки соперников. Не их вина, что в условиях, которые создавали колониальные администрации Франции, Германии, Италии и России, только методы политического контроля помогали сохранить открытость торговли[50].

То, что в XIX в. колониальная экспансия европейских держав якобы велась в интересах финансовых и промышленных групп, – марксистское изобретение. Было несколько случаев, когда правительства вступались за своих граждан и их заморские капиталовложения; целью таких интервенций была защита инвестиций от экспроприации или отказа выплаты долгов. Но исторические исследования показали, что инициаторами больших колониальных проектов были не деловые и финансовые круги, а правительства. Декларируемые экономические интересы были всего лишь дымовой завесой. Глубинной причиной русско-японской войны 1904 г. было не стремление русского правительства защитить интересы группы инвесторов, желавших эксплуатировать лесные концессии в Корее. Напротив, поскольку правительству был нужен предлог для интервенции, оно развернуло «боевой авангард, замаскированный под лесопромышленников». Итальянское правительство захватило Триполи не потому, что это было нужно Banco di Roma. Напротив, банк пошел в Триполи, чтобы проторить правительству путь для завоевания. Решение банка вкладывать деньги в Триполи было результатом заинтересованности, созданной итальянским правительством: банк получал привилегию переучета векселей в Банке Италии, а также компенсацию в форме субсидий для его навигационной службы. Banco di Roma был не в восторге от этого рискованного проекта, способного в лучшем случае принести весьма скромную прибыль. Германскому рейху были глубоко безразличны интересы фирмы Mannesmanns в Марокко. Просто ситуация с этой мало что значащей немецкой фирмой была использована как слабое оправдание для притязаний. Немецким крупным промышленникам и финансистам вся эта история была не нужна. МИД безуспешно уговаривал их инвестировать в Марокко. «Как только упоминаешь о Марокко, – сетует министр иностранных дел Германии, герр фон Рихтгофен, – все банки бастуют, даже самые слабые»[51].

Перед началом Первой мировой войны в германских колониях жило менее 25 000 человек, большей частью солдаты и чиновники вместе с членами их семей. Торговля метрополии с колониями была ничтожна – менее 0,5 % внешнеторгового оборота Германии. Италии, самой агрессивной из колониальных держав, не хватало капитала и для внутреннего развития; ее инвестиции в Триполи и в Эфиопии существенно обострили внутреннюю нехватку капитала.

Современный предлог для колониальных завоеваний сконцентрирован в лозунге, состоящем из одного слова – «Сырьё». Гитлер и Муссолини пытались оправдать свои планы ссылкой на то, что природные ресурсы распределены на земле неравномерно. Считая себя обделенными, они жаждали отбить свою справедливую долю у тех наций, которые захватили больше, чем им положено. Как же можно называть их агрессорами, когда они всего лишь хотели получить то, что – в силу естественного и божественного права – им принадлежало?

В капиталистическом мире сырье покупают и продают, как любые другие товары. Не имеет значения, нужно ли их ввозить из-за рубежа или покупать внутри страны. Английский покупатель австралийской шерсти ничего не выигрывает оттого, что Австралия является частью Британской империи: ему приходится платить столько же, сколько платит немецкий или итальянский конкурент.

Страны – производители сырья, которое не добывается в Италии или Германии, не пустуют. Там живут люди; и обитатели этих стран не горят желанием стать подданными европейских диктаторов. Граждане Техаса и Луизианы рады продавать свой хлопок любому, кто за него заплатит, но перспектива оказаться под пятой Италии или Германии их не привлекает. То же самое с другими странами и другими видами сырья. Бразильцы не считают себя приложением к своим кофейным плантациям. Шведы не согласны, что их железная руда оправдывает немецкие притязания. Да и сами итальянцы сочли бы датчан сумасшедшими, если бы те потребовали себе область в Италии, чтобы получить справедливую долю цитрусовых, красного вина и оливкового масла.

Было бы разумно, если б Италия и Германия потребовали всеобщего возвращения к свободе торговли и laissez passer и отказа от всяких – до сих пор неудачных – попыток многих правительств поднять цены на сырье, административными мерами сокращая производство. Но такие идеи чужды диктаторам, которые стремятся не к свободе, а к Zwangswirtschaft и экономической самодостаточности.

Современный колониальный империализм – это отдельное явление. Его не следует путать с европейским национализмом. Великие войны нашего времени имеют причиной не колониальные конфликты, а националистические притязания европейских государств. Колониальные конфликты порождали колониальные войны, не нарушавшие мира в отношениях между европейскими нациями.

Несмотря на всё бряцание саблями, конфликты в Фашода, Марокко и Эфиопии{64} не привели к европейской войне. В сложных международных отношениях между Германией, Италией и Францией колониальные проекты занимали побочное место. Колониальные притязания были чем-то вроде спортивных состязаний на открытом воздухе; в мирное время колонии были превосходной турнирной площадкой для честолюбивых молодых офицеров.

6. Иностранные инвестиции и займы

Главной предпосылкой промышленных изменений, превративших мир ремесленников и мастеровых, лошадей, парусных судов и ветряных мельниц в мир паровых двигателей, электричества и массового производства, было накопление капитала. Страны Западной Европы создали политические и институциональные условия для охраны сбережений и инвестиций широких масс населения и, таким образом, обеспечили предпринимателей необходимым капиталом. Накануне промышленной революции технологическая и экономическая структура западной экономики принципиально не отличалась от того, что существовало в других частях обитаемой земной поверхности. Но уже ко второй четверти XIX в. между развитыми странами Запада и отсталым Востоком зияла широкая пропасть. В то время как Запад быстро двигался по дороге прогресса, на Востоке царил застой.

Простое знакомство с западными методами производства, транспортировки и маркетинга ничем не смогло бы помочь отсталым народам. Они не располагали капиталом, требующимся для освоения всего этого. Западную технику имитировать не трудно. Но было почти невозможно трансплантировать умонастроения и идеологии, создавшие социальную, правовую, конституционную и политическую атмосферу, давшую жизнь этому современному технологическому прогрессу. Легче скопировать современный завод, чем окружающую обстановку, способствующую накоплению капиталов внутри страны. Новую промышленную систему породил новый дух либерализма и капитализма. Она стала следствием умонастроения, для которого удовлетворение нужд потребителей было важнее, чем войны, завоевания и сохранение древних обычаев. Главной отличительной особенностью развитого Запада была не техника, а моральная атмосфера, поощрявшая бережливость, образование капитала, предпринимательство, бизнес и мирную конкуренцию.

Возможно, отсталые народы могли понять значение этой главной проблемы и заняться таким преобразованием своих социальных структур, чтобы стало возможным накопление капитала внутри их собственных стран. Но даже тогда процесс шел бы медленно и мучительно, заняв много времени. Пропасть между Востоком и Западом, между развитыми и отсталыми нациями продолжала бы расширяться. У Востока не было никаких надежд восполнить упущенные возможности и догнать Запад.

Но история пошла иным путем. Возникло новое явление – интернационализация рынка капитала. Развитый Запад обеспечил все части мира капиталом, необходимым для новых инвестиций. Кредиты и прямые инвестиции дали возможность снабдить все страны атрибутами современной цивилизации. Махатма Ганди демонстрирует отвращение к технике ограниченного и поверхностного Запада и дьявольского капитализма. При этом он передвигается на автомобилях и по железным дорогам, а заболев, обращается в больницу, оснащенную новейшей западной медицинской техникой. Ему, по-видимому, не приходит в голову, что именно западный капитал дал индусам возможность всем этим пользоваться.

Гигантский поток капитала из Западной Европы в другие части мира был одним из самых выдающихся событий эпохи капитализма. Стало возможным использование природных ресурсов самых отдаленных уголков земли. Повысился уровень жизни народов, которые с незапамятных времен не знали никаких улучшений своего материального положения. Разумеется, экспортируя капитал, развитые страны руководствовались соображениями не благотворительности, а собственной выгоды. Но выгода была не односторонней, а взаимной. У некогда отсталых народов не было причин для сожалений, потому что иностранные капиталисты обеспечивали их техникой и транспортными возможностями.

Но в наше время антикапитализма враждебность к иностранному капиталу стала всеобщей. Страны-должники стремятся конфисковать собственность иностранных капиталистов. От уплаты долгов отказываются либо открыто, либо прикрываясь хитроумными методами валютного контроля. Иностранная собственность подвергается дискриминационному, по сути дела конфискационному, налогообложению. Практикуется даже неприкрытая конфискация, безо всякой компенсации.

Было много разговоров о так называемой эксплуатации стран-должников странами-кредиторами. Но если к этим отношениям и применима концепция эксплуатации, то скорее имеет место эксплуатация инвестиций принимающими странами. Эти кредиты и капиталовложения не были подарками. Займы предоставлялись под строгое обязательство выплатить проценты и основную сумму долга. Капиталы вкладывались в расчете на то, что права собственности будут уважаться. Если не считать обширных инвестиций в экономику США, некоторых британских доминионов и ряда небольших стран, эти ожидания не оправдались. Дефолты по займам уже объявлены или будут объявлены в ближайшие несколько лет. Прямые инвестиции уже конфискованы или будут конфискованы в ближайшее время. Странам, экспортирующим капитал, остается лишь списывать убытки.

Посмотрим на эту проблему с точки зрения промышленных стран Европы. Природа обделила богатствами эти сравнительно перенаселенные страны. Чтобы оплачивать ввоз крайне необходимых сырья и продовольствия, им нужно экспортировать промышленные товары. Экономический национализм стран, имеющих возможность продавать им сырье и продовольствие, захлопывает дверь у них перед носом. Для Европы ограничение экспорта означает голод и нищету. Но пока можно было рассчитывать на иностранные инвестиции, надежда еще оставалась. Страны-должники были обязаны экспортировать какие-то объемы своей продукции, чтобы погасить проценты и дивиденды. Даже достигнув цели современной внешнеторговой политики – полного отказа от импорта промышленных товаров, странам-должникам все равно нужно было бы позаботиться, чтобы у стран-кредиторов были средства оплатить часть избыточного производства сырья и продовольствия. Тогда потребители стран-кредиторов имели бы возможность покупать эти товары на внутреннем рынке у тех, кто получает платежи из-за рубежа. Эти иностранные капиталовложения некоторым образом представляют собой долю стран-кредито-ров в природных ресурсах стран-должников. Существование этих инвестиций до известной степени сглаживает неравенство между имущими и неимущими.

В каком смысле довоенная Британия была нацией «имущей»? Явно не в том, что она «владела» империей. Но британские капиталисты владели значительной долей иностранных инвестиций, доход от которых позволял стране покупать соответствующее количество иностранной продукции сверх того, что Британия зарабатывала на экспорте промышленных товаров. Различие в экономическом положении Великобритании и Австрии до войны состояло именно в том, что у Австрии не было таких заморских активов. Британские рабочие могли обеспечить себе значительные количества иностранного продовольствия и сырья, работая на заводах, продававших свою продукцию на защищенном британском рынке тем, кто получал эти платежи из-за рубежа. Все было так, будто иностранные пшеничные и хлопковые поля, каучуковые плантации, нефтяные скважины и рудники были расположены на территории Британии.

После текущей войны, когда ее иностранные владения уйдут либо в счет погашения военных расходов, либо будут так или иначе конфискованы правительствами стран-должников, Великобритания и ряд других стран Западной Европы получат статус сравнительно бедных стран. Эта перемена очень серьезно повлияет на положение британской промышленности. Чтобы иметь те количества иностранных товаров и продовольствия, которые прежде страна получала из-за рубежа в качестве процентных и дивидендных выплат, придется отчаянно искать покупателей промышленных товаров, перед которыми теперь все хотят захлопнуть дверь.

7. Тотальная война

При старом порядке монархи страстно стремились к расширению своих владений. Они пользовались любой возможностью развязать победоносную войну и что-нибудь захватить. Они создавали армии, сравнительно небольшие. Армии участвовали в битвах. Граждане питали отвращение к войнам, от которых терпели всяческий ущерб, в том числе в виде налогов. Но результат кампаний их не интересовал. Им было более или менее безразлично, будет ли ими править Габсбург или Бурбон. В те дни Вольтер провозгласил: «Народы отнюдь не вмешиваются в войну, которую ведут их владыки»[52].

Современная война не похожа на те, в которых участвовали королевские войска. Это война народов, тотальная война. Это война государств, которые не позволяют своим подданным остаться в стороне; все население рассматривается как элемент вооруженных сил. Кто не может воевать, должен работать, участвовать в снабжении и вооружении армии. Армия и народ едины. Граждане неистово отдаются войне. Потому что войну ведет их государство, их Бог.

Сегодня агрессивные войны популярны у тех народов, которые убеждены, что только победа и завоевание способны улучшить их материальное положение. В то же время, граждане страны, подвергшейся нападению, очень хорошо понимают, что должны воевать ради собственного выживания. Поэтому каждый человек в обоих воюющих лагерях горячо заинтересован в исходе сражений.

В 1871 г. присоединение Эльзаса и Лотарингии к Германии никак не отразилось на доходах или богатстве среднего немца. Обитатели аннексированных территорий сохранили свою собственность. Они стали гражданами рейха и выбирали депутатов в рейхстаг. Немецкое казначейство собирало налоги на вновь приобретенных территориях. Но, с другой стороны, ему приходилось оплачивать управление этими землями. Так было в эпоху laissez faire.

Старые либералы были правы, когда говорили, что ни один гражданин либеральной и демократической страны ничего не выигрывает от победоносной войны. Но в наше время, время миграционных и торговых барьеров, все по-другому. Политика иностранных правительств, отказывающих его стране в доступе к местам, в которых условия производства лучше, чем в его родной стране, причиняет вред каждому крестьянину, рабочему и служащему. Каждый труженик терпит ущерб, когда иностранцы устанавливают ввозные пошлины, затрудняющие сбыт его продукции. Если победоносная война разрушит торговые и миграционные барьеры, то материальное благополучие масс вырастет. Эмиграция части рабочих может облегчить давление на внутренний рынок труда. В новых странах эмигранты зарабатывают больше, а сокращение численности рабочей силы на внутреннем рынке обеспечивает повышение заработков и здесь. Устранение импортных пошлин увеличивает экспорт, а значит, и спрос на рабочие руки на внутреннем рынке труда. Фермеры бросают самые неплодородные земли и переезжают в страны, где хорошая земля еще свободна. Средняя производительность труда растет по всему миру, потому что сокращается производство при наименее благоприятных условиях в странах, откуда идет эмиграция, и увеличивается производство в странах с более благоприятными физическими условиями.

Но, с другой стороны, наносится ущерб интересам рабочих и фермеров относительно малонаселенных стран. Для них тенденция к выравниванию заработной платы и доходов фермеров (в расчете на одного работника, обрабатывающего единицу земли), порождаемая условиями свободной миграции труда, ведет в ближайшем будущем к падению дохода, не важно, насколько благотворны будут более отдаленные последствия свободы миграции.

Бессмысленно отрицать, что в сравнительно малонаселенных странах, прежде всего в Австралии и в Америке, существует безработица и что иммиграция даст только рост безработицы, а не улучшение материального положения иммигрантов. Безработица как массовое явление всегда есть результат установления минимума заработной платы на более высоком уровне, чем установил бы свободный рынок труда сам по себе. Если бы профсоюзы не добивались так настойчиво увеличения ставок заработной платы выше уровня, который установился бы на свободном рынке, многие рабочие не страдали бы от длительной безработицы. Проблема не в том, что профсоюзы разных стран добиваются разных минимумов заработной платы, а в соотношении этого минимума с потенциальным решением самого рынка. Если бы профсоюзы не манипулировали ставками заработной платы, Австралия и Америка могли бы принять многие миллионы рабочих из других стран, и тогда произошло бы выравнивание заработной платы. В Австралии, Новой Зеландии и Северной Америке рыночные ставки заработной платы в промышленности и в сельском хозяйстве во много раз выше, чем в континентальной Европе. Причина этого в том, что в Европе до сих пор эксплуатируются бедные рудные месторождения, тогда как в заморских странах намного более богатые остаются неиспользуемыми. Европейские фермеры обрабатывают каменистые и малоплодородные почвы в Альпах, в Карпатах, на Апеннинах и в горных районах Балкан, они возделывают песчаные почвы Северо-Восточной Германии, тогда как миллионы акров несравнимо более плодородных почв остаются невозделанными в Америке и в Австралии. Всем этим людям не дают переехать в края, где их труд стал бы намного продуктивнее и где они могли бы оказывать более ценные услуги потребителям.

Теперь должно быть понятно, почему этатизм неизбежно ведет к войне везде, где неимущие верят в возможность победы. В нашу эпоху торжества этатизма положение дел таково, что немцы, итальянцы и японцы могли ожидать выгод от победоносной войны. Японию втянула в безжалостную войну не каста воинов, а соображения политики заработной платы, не отличающейся от политики профсоюзов. Австралийские профсоюзы изо всех сил пытаются закрыть свои порты для иммигрантов, чтобы поднять ставки заработной платы Австралии. Японские рабочие хотят открыть австралийские порты, чтобы поднять заработную плату рабочих своей расы.

В эпоху этатизма пацифизм обречен. В стародавние времена королевского абсолютизма филантропы обращались к королям со следующими призывами: «Пожалейте страждущее человечество; будьте щедры и милостивы! Победа и завоевание могут быть выгодны для Вас. Но подумайте о горе вдов и сирот, об отчаянии изувеченных, искалеченных и изуродованных, о нищете тех, чьи дома были разрушены! Вспомните заповедь: не убий! Откажитесь от славы и величия! Храните мир!» Они обращались к глухим. Потом пришел либерализм. Либералы не произносили речей с осуждением войны, а стремились создать такие условия, в которых война стала бы непривлекательна; они хотели уничтожить войны, устранив порождающие их причины. Либералы не достигли успеха, потому что на смену либерализма пришел этатизм. Когда современные пацифисты говорят людям, что война не улучшит их материальное положение, они заблуждаются. Агрессивные нации продолжают верить, что победоносная война может улучшить жизнь их граждан.

Эти рассуждения не означают, что следует открыть Америку и британские доминионы для немецких, итальянских и японских иммигрантов. В существующих условиях открыть порты для нацистов, фашистов и японцев было бы самоубийством для Америки и Австралии. С таким же успехом они могли бы просто капитулировать перед фюрером и микадо. Сегодня иммигранты из тоталитарных стран являются авангардом их армий, пятой колонной, вторжение которой сделает бесполезными все оборонительные усилия. Америка и Австралия могут сохранить свою свободу, цивилизацию и экономический порядок, только жестко перекрыв доступ на свою территорию подданным диктаторов. Но все это результат этатизма. В либеральном прошлом иммигранты приходили не как передовой отряд вторжения, но как лояльные граждане своей новой страны.

Однако было бы серьезным упущением не отметить тот факт, что многие современники выступают за иммиграционные барьеры даже вне всякой связи с проблемой ставок заработной платы и доходов фермеров. Они хотят сохранить существующее географическое разделение различных рас. Они рассуждают так: западная цивилизация – это достижение людей белой расы, заселивших Центральную и Западную Европу, и их потомков в заморских странах. Она обречена, если в эти страны, населенные западными народами, нахлынут выходцы из стран Азии и Африки. Такое вторжение принесет вред как западным людям, так и азиатам и африканцам. Изоляция разных рас благотворна для всего человечества, потому что она предотвратит распад западной цивилизации. Если азиаты и африканцы останутся там, где жили многие тысячи лет, они получат помощь ради дальнейшего прогресса цивилизации белых. У них всегда будет перед глазами образец для подражания и адаптации к собственным условиям. Возможно, в далеком будущем им также удастся внести вклад в дальнейшее развитие культуры. Возможно, к тому времени окажется возможным устранение барьеров и отказ от сегрегации. Но в наши дни, говорят они, такие планы не могут даже обсуждаться.

Не следует закрывать глаза на то, что эти взгляды разделяет значительное большинство людей. Бессмысленно отрицать, что проекты отказа от географической сегрегации различных рас вызывают отторжение. Противниками массовой иммиграции цветных являются даже те, кто отдает должное достоинствам и культурным достижениям цветных народов и решительно возражает против любой дискриминации в отношении тех представителей этих рас, кто уже живет среди белых. Редко встретишь белого, не вздрагивающего от мысли о миллионах желтых и черных, живущих в их собственных странах.

Задача разработки системы, обеспечивающей гармоническое сосуществование, мирное экономическое и социальное сотрудничество между разными расами, будет решаться будущими поколениями. Но человечеству не справиться с решением этой проблемы, если оно полностью не откажется от этатизма. Не будем забывать, что действительную угрозу нашей цивилизации представляет не конфликт между белыми и цветными народами, а конфликты между различными народами Европы, в том числе и народами европейского происхождения. Некоторые авторы пророчили решающую схватку между белой и цветными расами. Однако реальностью нашего времени является война между группами белых народов, а также между японцами и китайцами, принадлежащими к монголоидной расе. Эти войны есть порождение этатизма.

8. Социализм и война

Социалисты настаивают, что война – это одно из многих бед, присущих капитализму. В будущем социалистическом рае, верят они, не будет никаких войн. Конечно, до наступления этой мирной утопии придется пережить еще несколько кровавых гражданских войн. Но с неизбежным триумфом коммунизма все конфликты исчезнут.

Достаточно очевидно, что, когда земля окажется под властью единого владыки, все войны между нациями и государствами уйдут в прошлое. Если социалистический диктатор сумеет подчинить себе все страны до одной, внешних войн больше не будет, если, разумеется, ОГПУ хватит сил, чтобы предотвратить распад этого мирового государства. Но ведь то же самое было бы и с любым другим завоевателем. Если бы монгольские ханы сумели достичь своей цели, они тоже обеспечили бы вечный мир на земле. Как жаль, что христианская Европа была столь упорна, что добровольно не уступила их притязаниям на мировое господство[53].

Однако мы рассматриваем не проекты замирения путем завоевания и порабощения всего человечества, но лишь вопрос построения мира, в котором не будет причин для конфликтов. Такую возможность предусматривал либеральный проект мирного сотрудничества демократических наций в условиях капитализма. Он потерпел неудачу, потому что мир отверг как либерализм, так и капитализм.

Существует две возможных модели мирового социализма: сосуществование независимых социалистических государств, с одной стороны, или создание единого всемирного социалистического правительства – с другой.

Первая система законсервирует существующее неравенство. Будут нации богатые и бедные, страны сравнительно малонаселенные и перенаселенные. Если бы человечество пришло к такому устройству 100 лет назад, разработка нефтяных месторождений Мексики или Венесуэлы, закладка каучуковых плантаций в Малайе или банановых – в Центральной Америке были бы невозможны. В соответствующих странах просто не было капитала и подготовленных специалистов для разработки своих природных ресурсов. Социалистическая модель не допускает иностранных инвестиций, международных займов, выплаты дивидендов и процентов и прочих институтов капитализма.

Давайте рассмотрим, какими будут условия в мире равноправных социалистических наций. Есть страны перенаселенные, с белым населением. Они работают, пытаясь повысить свой уровень жизни, но их усилия подрываются недостатком природных ресурсов. Они отчаянно нуждаются в сырье и продовольствии, которые могут быть произведены в других, лучше обеспеченных странах. Но облагодетельствованные природой страны отличаются малонаселенностью и нехваткой капиталов для разработки своих природных богатств. Их обитатели не обладают ни усердием, ни умением извлекать выгоду из природных богатств. Они неинициативны; они цепляются за устаревшие методы производства; их не привлекают развитие и технический прогресс. Они не горят желанием увеличивать производство каучука, олова, копры и джута, чтобы обменивать все это на промышленные товары других стран. В силу такого отношения к жизни они оказывают влияние на уровень жизни тех народов, которые не наделены ничем, кроме умения и трудолюбия. Согласятся ли народы стран, обделенных природой, терпеть такое положение вещей? Захотят ли они работать усерднее и производить меньше, потому что народы, обласканные природой, упрямо отказываются более эффективным образом разрабатывать свои ресурсы? В таких условиях войны и завоевания не избежать. Рабочие сравнительно перенаселенных стран вторгаются в сравнительно малонаселенные области земли, завоевывают и присоединяют эти страны. А далее начинаются войны между победителями за долю в добыче. Каждый народ склонен считать, что не получил того, что ему положено по справедливости, что другие народы получили слишком много и что нужно заставить их поделиться. Сосуществование независимых социалистических стран неминуемо приведет к бесконечным войнам.

Это рассуждение подводит нас к разоблачению абсурдных марксистских теорий империализма{65}. При множестве взаимных противоречий у всех этих теорий есть одно общее: все они строятся на утверждении, что капиталисты стремятся инвестировать за рубежом, потому что с прогрессом капитализма прибыльность производства внутри страны падает, а внутренний рынок в условиях капитализма к тому же не может потребить всю производимую продукцию. Стремление капиталистов к экспорту товаров и капитала, говорят марксисты, враждебно классовым интересам пролетариата. Кроме того, оно ведет к международным конфликтам и войнам.

Но ведь капиталисты вкладывают деньги в других странах не для того, чтобы уменьшить потребление внутри страны. Напротив, они делают это, чтобы снабжать внутренний рынок сырьем и продовольствием, которых в противном случае просто не производилось бы, либо они были бы доступны в ничтожных количествах или по более высокой цене. Без экспортной торговли и зарубежных капиталовложений европейские и американские потребители никогда не имели бы того высокого уровня жизни, который обеспечил им капитализм. К экспорту товаров и капитала капиталистов подталкивали потребности отечественных потребителей. Если бы потребители охотнее и в большем количестве приобретали те товары, которые могут быть произведены внутри страны без использования иностранного сырья, чем те, для производства которых необходим импорт сырья и продовольствия, было бы прибыльнее расширять производство внутри страны, чем инвестировать за рубежом.

Марксистские доктринеры сознательно закрывают глаза на неравенство, создаваемое неравномерностью распределения природных богатств. Но ведь это неравенство и является главной проблемой международных отношений[54]. Будь это не так, тевтонские, а потом монгольские племена не стали бы вторгаться в Европу. Они довольствовались бы огромными пустыми пространствами тундры или северной тайги. Без учета неравенства природных ресурсов и климата мы будем видеть не мотивы войны, а, скажем, только дьявольские заговоры, зловещие махинации капиталистов в марксистском варианте или, как говорят нацисты, интриги мирового еврейства.

Подобное неравенство естественно и никогда не исчезнет. Для единого мирового социалистического правительства оно также будет представлять неразрешимую проблему. Мировое правительство, разумеется, может выбрать политику всеобщего равенства; оно может, не учитывая законных интересов групп трудящихся, или различных стран, или разных языковых групп, заняться перемещением рабочих и капитала из одной области в другую. Но не стоит питать иллюзий, что переселенцы, уровень жизни которых в результате подобной политики будет снижаться, станут безропотно это терпеть. Ни один западный социалист не готов принять модель социализма, при которой (даже если представить, что социализм повысит производительность труда) уровень жизни в его собственной стране упадет. Западные рабочие не горят желанием уравнивания доходов с более чем миллиардом чрезвычайно бедных рабочих и крестьян Азии и Африки. По той же причине, по какой они выступают против иммиграции при капитализме, эти рабочие будут противиться политике перемещения трудовых ресурсов мировым социалистическим правительством. Они скорее будут воевать, чем согласятся на устранение существующего неравенства между счастливыми обитателями сравнительно малонаселенных районов и невезучими жителями перенаселенных областей мира. Не имеет значения, как мы назовем результат – гражданской войной или войной между народами.

Западные рабочие привержены социализму, потому что надеются улучшить свое положение за счет уничтожения того, что они называют незаработанным доходом. Мы сейчас не будем говорить об иллюзорности этих надежд. Лишь подчеркнем, что западные социалисты не хотят делиться своими доходами с обездоленными массами Востока. Они не готовы отказаться от самой ценной привилегии, которую имеют в условиях этатизма и экономического национализма, – от недопущения иностранцев на внутренний рынок труда. Американские рабочие выступают за сохранение того, что они называют «американским образом жизни», а не за мировой социалистический образ жизни, который будет представлять нечто среднее между сегодняшним американским уровнем и уровнем жизни кýли{66}, причем вероятно, что намного ближе к уровню последних. Такова реальность, и никакая социалистическая риторика ничего не изменит.

Те же самые эгоистические групповые интересы, которые, создав иммиграционные барьеры, сорвали либеральные планы мирного мирового сотрудничества народов, государств и отдельных людей, будут причиной разрушения гражданского мира во всемирном социалистическом государстве. Обещание всеобщего мира столь же беспочвенно и ошибочно, как и все остальные аргументы, призванные продемонстрировать осуществимость и целесообразность социализма.

Глава V Опровержение ряда ошибочных объяснений

1. Недостатки существующих объяснений

Существующие объяснения современного национализм далеки от признания того факта, что в нашем мире – мире международного разделения труда национализм является неизбежным следствием этатизма. Мы уже показали ущербность самого популярного из объяснений – марксистской теории империализма. Теперь нужно обратить внимание на некоторые другие доктрины.

Ошибочность марксистской теории объясняется несостоятельностью ее экономического фундамента. Большинство теорий, которыми мы займемся теперь, вообще не принимают в расчет экономические факторы. Для них национализм относится к сфере явлений, не подверженных влиянию факторов, обычно именуемых экономическими. Некоторые из этих теорий доходят даже до намеренного невнимания к экономическим аспектам событий.

Тщательное рассмотрение всех существующих мнений потребовало бы от нас анализа всех фундаментальных проблем социальной жизни и социальной философии. Поскольку мы не можем сделать это в исследовании, посвященном национализму и порождаемым им конфликтам, придется по возможности сузить границы анализа.

Говоря о самых распространенных ошибках, стоит, пожалуй, подчеркнуть, что здесь мы рассматриваем политику и политические действия, а также влияющие на них доктрины, а не просто взгляды и мнения, не имеющие практических последствий. В нашу задачу не входит ответ на такие вопросы, как: чем отличаются друг от друга представители разных наций, государств, языковых и прочих социальных групп? Или: любят они друг друга или ненавидят? Мы хотим знать, почему политика экономического национализма и войны возобладала над мирным сотрудничеством? Даже нации, ожесточенно ненавидящие друг друга, придерживались бы политики мира и свободы торговли, если бы полагали, что такая политика в наилучшей степени отвечает их собственным интересам.

2. Мнимая иррациональность национализма

Некоторые считают, что дали удовлетворительное объяснение национализма, показав его иррациональность. Предположение, что действия человека всегда рациональны, они считают серьезной ошибкой, свойственной в основном экономистам. Человек, говорят они, не является рациональным существом. Конечные цели его действий если не всегда, то довольно часто иррациональны. Люди нередко выбирают славу и величие собственного народа, государства, расы, языковой группы или социального класса в ущерб росту богатства и благосостояния или повышению уровня жизни. Людям не нужны мир, безопасность или спокойная жизнь. Их привлекают превратности войны и завоеваний, перемены, приключения и опасности. Им нравится убивать, грабить и разрушать. Их приводит в восторг перспектива маршем идти на врага с развернутыми знаменами, под бой барабанов и рев труб.

Однако нужно отдавать себе отчет, что концепции рациональности и иррациональности приложимы только к выбору средств, но никоим образом не к выбору конечных целей. Ценностные суждения, позволяющие выбирать между несовместимыми конечными целями, не являются ни рациональными, ни иррациональными. Они произвольны, субъективны и отражают личную точку зрения. Объективной абсолютной ценности, независимой от личных предпочтений, не существует. Конечной целью, как правило, считается сохранение жизни. Но всегда были люди, предпочитавшие умереть, когда сохранить жизнь можно было только на недопустимых условиях. Действия человека всегда представляют собой выбор между двумя считающимися неэквивалентными видами блага или двумя видами зла. Когда альтернативы совершенно эквивалентны, человек остается равнодушным и бездеятельным. Но что такое хорошо, а что – еще лучше, или, что такое плохо, а что – еще хуже, всегда определяется на основе личных критериев, которые у каждого свои и даже у одного человека, бывает, меняются в зависимости от обстоятельств.

Прилагая к ценностным суждениям критерии рациональности и иррациональности, мы сводим цели к средствам. Ссылаясь на нечто, выбранное в качестве условной цели, мы оцениваем сделанный выбор в соответствии с тем, насколько он эффективен в достижении этой цели. Имея дело с действиями других людей, мы заменяем их ценностные суждения своими собственными, а размышляя о сделанном нами в прошлом, мы замещаем свои тогдашние оценки сегодняшними.

Рационально или иррационально всегда означает: разумно или нет с точки зрения поставленных целей. Абсолютной рациональности или иррациональности не существует.

Теперь можно понять, что пытаются сказать, утверждая, что национализм иррационален. Этим подразумевается, что либерализм ошибался, предполагая, что люди всегда больше заботятся об улучшении своего материального положения, чем о достижении иных целей, скажем, славы, наслаждений опасностями жизни или садистского удовольствия. Люди, говорят они, отвергли капитализм и свободу торговли, потому что им нужно нечто иное, чем то, что предлагает либерализм. Они не гонятся за жизнью, свободной от страхов и нужды, и не жаждут роста богатства и безопасности; для них важнее то, что могут дать только тоталитарные диктаторы.

Истинность или неистинность подобных суждений невозможно определить на основе философских или априорных соображений. Это суждения о фактах. Нужно задаться вопросом, действительно ли жизненные позиции наших современников таковы, как пытаются внушить нам эти объяснения.

Несомненно, есть такие люди, которые улучшению своего материального положения предпочтут совсем иные цели. Всегда были люди, добровольно отказывавшиеся от многих радостей и удовольствий ради того, что они считали истинным и моральным. Люди шли на пытки, но не отрекались от того, что считали истиной. Они выбирали ссылку и нищету, потому что хотели быть свободными в поиске истины и мудрости. В истории прогресса цивилизации, благосостояния и просвещения самые доблестные страницы были вписаны людьми, не отступившими ни перед какими опасностями, бросившими вызов тирании и всевластию королей и фанатических масс. История рассказывает о героическом упорстве еретиков, сожженных на костре, философах, о выбравших смерть, – от Сократа до Джордано Бруно, о евреях и христианах, героически сохранявших веру, несмотря на пытки и казни, и о многих менее прославленных, но не менее поразительных проявлениях верности идеалам честности и чести. Но эти примеры самоотверженности и готовности к самопожертвованию всегда были исключением; это всегда является привилегией немногочисленной элиты.

Кроме того, всегда были люди, жаждавшие славы и власти. Но такого рода притязания не противоречат обычному стремлению к достатку, росту дохода и роскоши. Жажда власти не предполагает отречения от материальных благ. Напротив, люди стремятся к власти ради богатства, которого они не могут приобрести иными методами. Многие предполагают, что, ограбив остальных, они приобретут больше, чем пытаясь услужить потребителям. Многие выбирают путь авантюризма, потому что уверены, что они больше преуспеют на этой стезе. Гитлер, Геббельс и Геринг были просто-напросто непригодны ни к какому честному труду. В мирной жизни капиталистического общества они были совершенно бесполезны. Они жаждали славы, власти и лидерства, и на этом пути стали самыми богатыми людьми в современной Германии. Бессмысленно предполагать, что их «воля к власти» чем-либо противоположна жажде материального благополучия.

Данное объяснение войны и национализма имеет отношение не только к вождям, но и к их последователям. По отношению к последним следует задаться вопросом: верно ли, что люди – избиратели, массы наших современников – сознательно отвергли либерализм, капитализм и свободу торговли, заменили их этатизмом (интервенционизмом или социализмом), экономическим национализмом, войнами и революциями, потому что предпочли терпеть опасности и нищету, а не жить в достатке, мире и процветании? Действительно ли они предпочли жить беднее, но при условии, что и все будут жить одинаково, чем вести более обеспеченную жизнь, когда вокруг есть люди богаче их? Действительно ли они выбрали хаос интервенционизма, социализма и бесконечных войн, прекрасно сознавая, что для них лично это означает бедность и лишения? Только человек, совершенно утративший чувство реальности, неспособный видеть и понимать, рискнет ответить положительно на этот вопрос. Очевидно, что люди отвергли либерализм и воюют с капитализмом, потому что верят, что интервенционизм, социализм и экономический национализм сделают их не беднее, а богаче. Социалисты никогда не говорили и не говорят массам: мы хотим снизить ваш уровень жизни. Протекционисты не обещают: импортные пошлины обернутся для вас материальным ущербом. Интервенционисты не расхваливают свою политику, акцентируя ее свойство понижать общее благосостояние. Напротив, все эти группы вновь и вновь настаивают, что их последователи добьются лучшей жизни. Люди поддерживают этатизм, потому что верят, что при нем заживут лучше. Они отвергают капитализм, потому что поверили, что этот строй отказал им в справедливой доле богатства.

Основной посыл нацистской пропаганды в 1919–1933 гг. состоял в следующем: мировое еврейство и западный капитализм привели вас к нищете; мы дадим бой этим врагам и сделаем вас зажиточными. Немецкие нацисты и итальянские фашисты воюют за сырье и плодородные земли и обещают своим сторонникам жизнь в богатстве и роскоши. Итальянский sacro egoismo{67} – это менталитет не идеалистов, а грабителей. Муссолини восхваляет жизнь в опасности не ради нее самой, а как путь к богатой добыче. Сказав, что пушки важнее масла, Геринг пояснил, что в ближайшем будущем немцам придется ограничить потребление масла, чтобы иметь пушки для завоевания всех богатств мира. Если это и есть альтруизм, самоотречение или иррациональный идеализм, тогда образцовыми альтруистами и идеалистами были джентльмены из бруклинского синдиката убийц.

Националисты всех стран сумели убедить своих последователей, что только предлагаемая ими политика действительно сулит выгоду всему народу и всем честным гражданам – нам; а все остальные партии готовы предательски распродать все национальные богатства иностранцам – им. Назвав себя «националистами», они намекают на то, что все остальные партии обслуживают интересы заграницы. Во время Первой мировой войны немецкие националисты называли себя партией Отечества, фатерлянда, и тем самым объявили предателями и врагами народа всех сторонников мирных переговоров, искренне заявлявших, что Германия не стремится аннексировать Бельгию, или призывавших перестать использовать подводные лодки против пассажирских судов. Они не могли признать, что их противники честно стремятся ко всеобщему благу. Всякий, кто не был националистом, в их глазах был отступником и предателем.

Такое отношение характерно для всех современных антилиберальных партий. Так называемые «рабочие партии», например, претендуют на то, что только их курс благоприятен для – ну разумеется – материальных интересов рабочего класса. Для них всякий оппонент превращается во врага рабочих. Они не допускают разумного обсуждения выгодности своей политики для рабочих. Их самовлюбленность столь сильна, что они не обращают никакого внимания на все возражения экономистов. Все их рецепты хороши для рабочих, все предлагаемое их критиками – пагубно.

Этот непримиримый догматизм вовсе не означает, что националисты или лидеры лейбористских партий имеют целью что-либо иное, кроме материального благополучия своих наций или классов. Это просто иллюстрация характерной особенности наших дней – замены рационального обсуждения ошибками полилогизма. Ниже мы займемся этим явлением.

3. Аристократическая доктрина

Среди бесконечного множества лжи и ошибок, из которых состоит марксистская философия, есть два особенно спорных утверждения. Утверждая, что капитализм ведет к растущему обнищанию масс, Маркс одновременно жизнерадостно заявляет, что пролетарии интеллектуально и нравственно превосходят порочных, эгоистичных и недалеких буржуа. Не стоит даже отвлекаться на опровержение этого вздора.

Под другим углом видят происходящее сторонники возврата к олигархическому правлению. Дело в том, говорят они, что капитализм опрокинул над массами рог изобилия, а они даже не понимают, почему день ото дня их благосостояние растет. Пролетарии делали все, что могли, для торможения технического прогресса, они даже занимались разрушением новых машин. Их профсоюзы и до сих пор противятся всякому улучшению методов производства. Предпринимателям и капиталистам приходится, преодолевая пассивность и сопротивление рабочих, создавать систему производства, которая делает жизнь масс более комфортной.

В нестесненном рыночном обществе, продолжают сторонники аристократии, господствует тенденция к уменьшению неравенства доходов. В то время как простые люди становятся более зажиточными, преуспевшим предпринимателям редко удается достичь богатства, намного превосходящего средний уровень. Действительно богатых людей настолько мало, что их совокупное потребление слишком незначительно, чтобы оказывать какое-либо влияние на рынок. Члены верхнего среднего класса живут намного лучше среднего человека, но их спрос также имеет небольшое значение для рынка. Они живут в большем комфорте, чем большинство сограждан, но они недостаточно богаты, чтобы позволить себе радикально иной стиль жизни. Их одежда дороже, чем у большинства, но, в принципе, она такая же и следует той же моде. Их ванные комнаты и автомобили более элегантны, но сути дела это не меняет. Прежнее неравенство свелось к мелким отличиям орнаментального характера. Различие между частной жизнью современного предпринимателя или управляющего и жизнью их подчиненных намного меньше, чем существовавшее в прежние века различие между образом жизни феодальных властителей и крепостных.

В глазах сторонников аристократии достойно сожаления, что в результате этого продвижения к равенству и повышения уровня жизни масс последние играют все более активную роль в интеллектуальной и политической жизни. Они не только устанавливают художественные и литературные стандарты, но доминируют еще и в политике. Сегодня они располагают достатком и досугом, что дает им возможность играть решающую роль в общественных вопросах. Но они слишком недалеки, чтобы понимать смысл политики. Они оценивают все экономические проблемы в соответствии со своим положением в производственном процессе. Для них предприниматели и капиталисты, и даже большинство менеджеров, – это просто бездельники, которых может заменить «любой, умеющий читать и писать»[55]. Массы исполнены зависти и обиды; они хотели бы конфисковать собственность предпринимателей и капиталистов, вина которых лишь в том, что они слишком хорошо служили интересам масс. Они совершенно неспособны видеть отдаленные последствия предлагаемых ими мер и поэтому разрушают источник собственного благополучия. Демократии ведут самоубийственную политику. Взбудораженные толпы требуют действий, которые противоречат интересам всего общества, в том числе их собственным. Они избирают в парламент коррумпированных демагогов, авантюристов и шарлатанов, расхваливающих идиотские панацеи. Демократия привела к восстанию внутренних варваров против разума, ответственной политики и цивилизации. Во многих европейских странах массы привели к власти диктаторов. Очень скоро они могут достичь успеха и в Америке. Грандиозный эксперимент с либерализмом и демократией явно идет к самоликвидации. Он породил наихудшую мыслимую тиранию.

Радикальная реформа необходима не только для элиты, но и для спасения цивилизации и для блага самих масс. Доходы пролетариев, говорят сторонники аристократической революции, должны быть понижены; их труд следует сделать более тяжелым и однообразным. Рабочий должен так изматываться на работе, чтобы у него не оставалось сил на опасные мысли и действия. Его следует лишить права голоса. Политическую власть нужно закрепить за высшими классами. Тогда население станет безвредным. Люди будут крепостными, но при этом будут счастливы, услужливы и благодарны. Массы нуждаются в том, чтобы их жестко контролировали. Стоит дать им волю, как они становятся легкой добычей негодяев, рвущихся к диктатуре. Ради их же спасения необходима олигархическая, патерналистская власть лучших, элиты, аристократии.

Эти идеи многие из наших современников извлекли, под влиянием исторического опыта последних десятилетий, из произведений Бёрка, Достоевского, Ницше, Парето и Михельса. Выбор, говорят они, заключается лишь между тиранией ничтожеств и великодушной властью королей и аристократов. История не знает устойчивых демократических систем. Античные и средневековые республики не были настоящими демократиями: народные массы – рабы и метеки{68} – никогда не принимали участия в управлении государством. Впрочем, и эти республики попали под власть демагогов и пришли в упадок. Если уж правления Великого Инквизитора{69} не избежать, пусть лучше им будет римский кардинал, принц из дома Бурбонов или английский лорд, но не садистический авантюрист низкого происхождения.

Слабое место этого рассуждения в том, что здесь сильно преувеличивается роль низших слоев общества в развитии событий, которые привели к нынешней пагубной политике. Парадоксально предположение, что массы, которых друзья олигархии описывают как низкий сброд, сумели одолеть высшие классы, элиту предпринимателей, капиталистов и интеллектуалов и навязали им свое собственное умонастроение.

Кто несет ответственность за прискорбные события последних десятилетий? Может быть, это низшие классы, пролетарии, разработали новые доктрины? Вовсе нет. Ни один пролетарий не внес никакого вклада в антилиберальные теории. В корнях генеалогического древа современного социализма мы встречаем имя развращенного отпрыска одной из самых видных аристократических семей королевской Франции{70}. Почти все отцы социализма были членами верхнего среднего класса или образованными представителями свободных профессий. Бельгиец Анри де Ман, некогда радикальный социалист левого толка, ставший ныне не менее радикальным национал-социалистом, совершенно верно отмечает: «Если воспользоваться ошибочной марксистской терминологией, привязывающей каждую идеологию к какому-либо классу, то придется сказать, что социалистические и даже марксистские доктрины имеют буржуазное происхождение»[56]. Ни национализм, ни интервенционизм не являются порождением «низов». Это изобретение людей благополучных.

Огромный успех этих доктрин, наносящих ущерб делу мирного общественного сотрудничества, а ныне сотрясающих основы нашей цивилизации, не имеет никакого отношения к активности низших классов. И уж определенно нет никакой вины на рабочих и фермерах. Авторами этих разрушительных идей были члены высших классов. Интеллектуалы не позаимствовали эти идеологии у низов, а, напротив, обратили их в эту веру. И если считать доминирование современных учений доказательством интеллектуального упадка, это никак не доказывает того, что высшие классы были покорены низами. Это доказывает лишь упадок интеллектуалов и буржуазии. Массы, именно в силу своей интеллектуальной серости и пассивности, никогда не создавали новых идеологий. Это всегда было прерогативой элиты.

Печальная правда состоит в том, что мы столкнулись с вырождением всего общества, а не каких-то его слоев или сегментов.

Когда либералы рекомендуют демократическое правление как единственное средство поддержания мира внутри страны и на международной арене, они, вопреки утверждениям некоторых критиков демократии, не оправдывают правления посредственностей, грубиянов, тупиц или отечественных варваров. Они стали сторонниками либерализма и демократии именно потому, что желают видеть в правительстве людей, наиболее подготовленных для этой задачи. Они полагают, что кандидаты, лучше всех подходящие для того, чтобы занять властные кабинеты, должны доказать свои способности, убедив своих сограждан, чтобы те добровольно доверили им управление государством. Они не сторонники воинственной идеи, разделяемой всеми социалистами, что доказательством квалификации является захват власти с помощью насилия или обмана. Ни один правитель, лишенный дара убеждать, не может долго оставаться у власти; способность убеждать – это непременное условие. Не стоит тешить себя иллюзией, что любое, даже самое лучшее правительство может сохранить власть без согласия общества. Если в нашем обществе перестанут появляться люди, способные сделать здравые принципы социальной жизни общепризнанными, цивилизация обречена вне зависимости от принятой системы правления.

Неверно, что угроза миру, демократии, свободе и капитализму – это результат «восстания масс». Нет, это достижение ученых и интеллектуалов, отпрысков благополучных семей, писателей и художников, избалованных вниманием высшего общества. Во всех странах мира монархи и аристократы совместно с социалистами и интервенционистами сражались против свободы. Практически все христианские церкви и секты приняли принципы социализма и интервенционизма. Почти во всех странах духовенство относится к национализму благосклонно. И даже Римско-католическая церковь не является исключением, несмотря на всемирный характер католицизма. Национализм ирландцев, поляков и словаков в значительной степени является порождением духовенства. Самую активную поддержку французский национализм нашел в церкви.

Не принесет успеха попытка избавиться от этого зла, возвратив к власти знатные и аристократические семьи. Самодержавие царей в России или Бурбонов во Франции, Испании и Неаполе не обеспечивало разумного управления обществом. Гогенцоллерны и прусские юнкеры в Германии, так же как правящие группы в Британии, ясно продемонстрировали свою неспособность управлять страной.

Если во многих странах правительством руководят люди никчемные и подлые, то лишь потому, что их выдвижение рекомендовали видные интеллектуалы; принципы, которыми они руководствуются во власти, были сформулированы теоретиками из высшего общества и одобрены интеллектуалами. Мир нуждается не в конституционной реформе, а в здравой идеологии. Ведь очевидно, что любая конституционная система может работать удовлетворительно, когда те, кто у стоит у кормила власти, не соответствуют масштабу задач. Проблема в том, чтобы найти подходящих людей. Ни априорные рассуждения, ни исторический опыт не могут опровергнуть основную идею либерализма и демократии, что главной предпосылкой правления является согласие управляемых. При отсутствии такого согласия ни великодушные короли, ни просвещенные аристократы, ни бескорыстные священники или философы не достигнут успеха. Чтобы надолго утвердить хорошую систему правления, для начала нужно убедить сограждан и предложить им здравую идеологию. Тот, кто вместо убеждения действует принуждением, насилием и запугиванием, доказывает лишь собственную несостоятельность. В долгосрочной перспективе большинство невозможно удержать в подчинении силой и угрозами. Если массы одобряют пагубную политику, дело цивилизации проиграно. Элита должна обеспечивать свое верховенство силой убеждения, а не с помощью карательных отрядов.

4. Превратно понятый дарвинизм

Нет ошибки хуже, чем модные ныне попытки применять методы и концепции естественных наук для решения общественных проблем. В царстве природы мы не можем ничего узнать о конечных причинах, ссылкой на которые можно объяснить происходящее. Конечные причины люди находят лишь в сфере человеческой деятельности. Люди принимают решения. Они выбирают определенные цели и используют некие средства для достижения выбранных целей. Дарвинизм стал одним из величайших достижений XIX в. Но то, что принято называть социальным дарвинизмом, представляет собой грубое искажение идей Чарльза Дарвина.

В природе, говорят псевдодарвинисты, действует неумолимый закон, по которому всякий живой организм пожирает тех, кто меньше и слабее, а потом, в свой черед, становится добычей еще более крупного и сильного. В природе нет ничего напоминающего мир или взаимное дружелюбие. Природа знает только борьбу и безжалостное уничтожение всех, кто не способен себя защитить. Выдвигаемые либералами планы вечного мира являются следствием ложного понимания действительности. Люди не могут отменить законы природы. Война неизбежна, несмотря на все протесты либералов. Войны всегда были и будут. Таким образом, современный национализм представляет собой возврат от иллюзорных идей к реалиям жизни и природы.

Между прочим, борьба, о которой идет речь в этой доктрине, – это борьба между разными видами животных. Высшие животные пожирают низших; по большей части они не занимаются каннибализмом, т. е. не поедают себе подобных. Но это, в общем, факт второстепенный.

В своей взаимной борьбе животные могут использовать только свою физическую силу и инстинкты. Человек вооружен куда лучше. Будучи физически более слабым, чем многие хищники, и крайне уязвимым для опасных микробов, человек сумел покорить землю благодаря самому ценному дару – разуму. Разум – главный ресурс человека в борьбе за выживание. Глупо рассматривать человеческий разум как нечто внеприродное или даже противоположное природе. В человеческой жизни разум выполняет важнейшую биологическую функцию. Он является особым свойством человека. В сражении разум можно назвать наиболее эффективным оружием человека. Разум направляет его действия по улучшению внешних условий жизни и благополучия. Человек есть разумное животное, homo sapiens.

Величайшим достижением разума без преувеличения является открытие преимуществ общественного сотрудничества и, соответственно, разделения труда. Благодаря этому достижению человек смог многократно умножить численность своего потомства, и при этом каждый живет лучше, чем жили его предшественники сотню тысяч лет назад. И мы имеем право говорить о прогрессе, имея в виду именно этот смысл – что сегодня на земле живет больше людей и каждый из них живет богаче своих предков. Это суждение, конечно, ценностное, а потому неизбежно произвольное. Но эту точку зрения разделяют все люди, даже если они – подобно графу Толстому и Махатме Ганди – безусловно отвергают всю нашу цивилизацию. Человеческая цивилизация не есть нечто враждебное природе; напротив, это результат действия врожденных способностей человека.

В долгосрочной перспективе общественное сотрудничество и война несовместимы. Экономически самодостаточные индивидуумы могут воевать друг с другом, не опасаясь разрушить основы своего существования. Но война означает разрушение системы общественного сотрудничества и разделения труда. Поступательное развитие общества требует последовательного устранения войн. Нынешние условия международного разделения труда не оставляют места для войн. Великое общество всепланетного обмена товарами и услугами требует мирного сосуществования государств и народов. Несколько столетий назад возникла необходимость покончить с войнами между аристократией, правившей в различных районах и областях отдельных стран, чтобы создать условия для мирного развития внутреннего производства. Сегодня требуется достичь того же во всемирном масштабе. Уничтожение международных войн – это ничуть не более неестественная задача, чем та, которую удалось решить пять столетий назад, когда была обуздана воинственность баронов, или две тысячи лет назад, когда было изжито стремления грабить и убивать соседей. Если человек не сумеет устранить войны, человечество и цивилизация обречены.

С истинно дарвинистской точки зрения следовало бы сказать: общественное сотрудничество и разделение труда являются главными инструментами человека в борьбе за выживание. Усиление этой взаимозависимости в направлении к охватывающей весь мир системе обмена существенно улучшило положение человека. Для поддержания этой системы необходим устойчивый мир. Таким образом, устранение войн – важный момент в борьбе человека за выживание.

5. Роль шовинизма

Очень часто ошибочно смешивают шовинизм и национализм или выводят национализм из шовинизма.

Шовинизм представляет собой предрасположенность характера и ума. Он не ведет к действию. Национализм же, – с одной стороны, доктрина, предлагающая определенный курс действий, а с другой – политика, воплощающая этот курс. Таким образом, шовинизм и национализм – совершенно разные вещи. Они совсем не обязательно связаны между собой. Многие старые либералы были шовинистами. Но они не считали причинение вреда другим народам подходящим способом повысить благосостояние своих соотечественников. Они были шовинистами, но не националистами.

Шовинизм заключается в предположении об исключительности качеств и достижений своего народа. В Европе в настоящее время это означает – своей языковой группы. Такая заносчивость – слабость, типичная для среднего человека. Ее происхождение объяснить не трудно. Ничто не сплачивает людей теснее, чем язык, и ничто не разделяет их столь же эффективно, как различие языков. Можно использовать обратную формулировку: люди, между которыми есть связь, используют одно и то же наречие, а люди, не пребывающие в состоянии взаимодействия, – нет. Если бы низшие классы Англии и Германии имели между собой больше общего, чем с высшими классами общества своих стран, пролетарии обеих стран говорили бы на одном языке, отличном от языка высших классов. Когда в XVIII в. в силу общественного устройства аристократия различных европейских стран чувствовала более тесную связь друг с другом, чем с простонародьем своей страны, они использовали общий для высшего класса язык – французский.

Человек, говорящий на иностранном языке и не понимающий нашего, считается «варваром», потому что мы не можем с ним общаться. Страна, в которой не понимают нашего наречия, воспринимается как «иностранная». Жить в такой стране очень трудно: возникают чувство тревоги и тоска по родине. Живя среди людей, говорящих на иностранном языке, чувствуешь себя чужаком, и встречая тех, кто говорит на одном с тобой языке, воспринимаешь их как своих, как друзей. Название языка переходит на людей, говорящих на нем. Все, кто повседневно говорит на итальянском, зовутся итальянцами. Лингвистическая терминология переходит потом на страну, Италию, в которой живут люди, говорящие на итальянском, – итальянцы, а затем и на всё в этой стране, что отличает ее от других стран. Люди говорят об итальянской кухне, итальянских винах, итальянском искусстве, итальянской промышленности и т. д. Поскольку они сами себя называют итальянцами, то, говоря обо всем этом, они используют местоимения «мое» и «наше».

Завышенную оценку собственного языкового сообщества и всего того, к чему в качестве прилагательного используют название языка, психологически объяснить не сложнее, чем факт завышенной оценки собственной личности и принижения остальных. (Обратное, т. е. заниженная оценка собственной личности и народа и завышенная оценка других людей и народов, тоже встречается, хотя и не часто.) В любом случае, нужно подчеркнуть, что до начала XIX в. шовинизм встречался довольно редко. Лишь незначительное меньшинство населения было знакомо с другими странами, языками и обычаями, и эти немногие были, как правило, достаточно образованы, чтобы сохранять объективность в суждениях о людях других стран. Широкие массы об этом просто ничего не знали. Для них зарубежье было не чем-то неполноценным, а просто незнакомо. Кастовые различия имели большее значение, чем национальные или языковые.

С ростом либерализма и капитализма условия быстро изменились. Массы стали более образованными. Они обрели лучшее знание собственного языка. Они начали читать и получили некоторые знания о других странах и их обычаях. Путешествия стали дешевле, и страну стало посещать больше иностранцев. В школах стало уделяться большее внимание изучению иностранных языков. Тем не менее об иностранцах большинство людей судят главным образом по книгам и газетам. Даже сегодня миллионы европейцев не имели другого случая встретиться и поговорить с иностранцем, кроме как на поле боя.

Кичливость и завышенная оценка достоинств своего народа – дело довольно обычное. Но было бы ошибкой предполагать, что ненависть и презрение к чужестранцам являются естественными и врожденными качествами. Даже солдаты, убивающие неприятелей на поле боя, встречая кого-то из них вне битвы, не испытывают к нему ненависти. В расхваставшемся солдате нет ненависти или презрения к врагу; он просто хочет представить самого себя в выгодном свете. Когда немецкий промышленник говорит, что ни одна другая страна не может производить столь же дешевые и качественные товары, как Германия, это равносильно утверждению, что все производимое его не немецкими конкурентами уступает его продукции.

Современный шовинизм порожден литературой. В стремлении добиться успеха писатели и ораторы льстят своей публике. Массовое издание книг, газет и журналов также способствует распространению шовинизма. Его поощряет пропаганда национализма. При этом политическая роль его невелика, и шовинизм нужно четко отделять от национализма. Русские убеждены, что физику в школах изучают только в Советской России и что метро существует только в Москве. Немцы утверждают, что только в Германии есть настоящие философы; Париж они представляют себе как средоточие злачных мест. Британцы верят, что во Франции супружеская неверность дело обычное, а французы называют гомосексуализм le vice allemand, немецким грехом. Американцы подозревают, что европейцы незнакомы с ванными.

Все это очень печально. Но из-за этого не воюют.

Парадоксально, что невежественное французское простонародье гордится тем, что Декарт, Вольтер и Пастер были французами, и переносит на себя славу Мольера и Бальзака. Но в политическом плане это невинно. То же самое верно относительно преувеличений воинской силы и славы своей страны и склонности историков истолковывать, столетия спустя, проигранные битвы как победы. Сторонний наблюдатель бывает поражен, когда венгры или румыны славят достижения своих стран с помощью эпитетов, которые были бы гротескными преувеличениями, даже если бы Библия, Corpus Juris Civilis{71}, Декларация прав человека{72}, работы Шекспира, Ньютона, Гёте, Лапласа, Рикардо и Дарвина были созданы венграми или румынами на своих национальных языках. Но политическая вражда этих двух стран не имеет никакого отношения к подобным преувеличениям.

Национализм не является порождением шовинизма. Главная функция последнего в системе националистической политики сводится к любви к народным гуляниям и демонстрациям. Людей переполняет радость и гордость, когда официальные ораторы славословят их как элиту человечества, которая по праву гордится достижениями предшественников и воинской славой своих вооруженных сил. Но когда слова отзвучали и празднование подходит к концу, люди возвращаются домой спать, а не седлать боевых коней.

С политической точки зрения, разумеется, есть опасность, что люди так возбуждаются от высокопарной трескотни. Но политические деяния современного национализма невозможно объяснить или извинить шовинистическим опьянением. Они представляют собой результат холодной, хотя и порочной, логики. К войне между народами, к кровавым битвам и разрушениям привели тщательно продуманные, хотя и глубоко ошибочные, построения, развитые в ученых книгах.

6. Роль мифов

Термин «мифы» издавна используется для обозначения совершенно вымышленных историй и учений. В этом смысле христиане называли мифами языческие истории и учения. В том же смысле называют евангельские истории мифами те, кто не верит в Христа. Но для христианина это не мифы, а истина.

Из этого очевидного факта некоторые авторы выводят, что доктрины, не способные выдержать рациональной критики, могут претендовать на истинность в силу своего мифологического характера. Для защиты ошибок и выведения их из-под критики они попытались развить рационалистическую теорию.

Если какое-либо утверждение может быть опровергнуто, его нельзя сделать истинным, наделив статусом мифа и таким образом защитив от рациональной критики. Следует признать, что многие выдумки и учения, сегодня в общем или в главном опровергнутые, а потому называемые мифами, сыграли огромную роль в истории. Но эту роль они сыграли не как мифы, а как учения, считавшиеся истиной. В глазах своих последователей они были достоверной истиной, предметом их глубокой и искренней веры. Они превратились в мифы в глазах тех, кто счел их выдумкой, не соответствующей фактам, а потому перестал основывать на них свои действия.

Для Жоржа Сореля миф – это мыслительная конструкция будущих успешных действий[57]. Но, должны мы добавить, чтобы оценить достоинство метода, нужно принимать в расчет только одно, а именно, годится ли он для достижения поставленных целей. Если рациональный анализ показывает, что не годится, то его следует отвергнуть. Назвав негодный (относительно преследуемых целей) образ действий мифом, мы не сделаем его более приемлемым. Сорель говорит: «Встав на почву мифа, вы защищены от любых рациональных опровержений»[58]. Но проблема ведь не в том, чтобы с помощью трюков и хитростей одержать верх в споре. Вопрос лишь в том, сможет ли действие, руководствующееся данной доктриной, достичь поставленных целей. Даже если, подобно Сорелю, видеть в мифе инструмент для разрушения существующего порядка[59], невозможно отделаться от вопроса: эти мифы и в самом деле являются подходящим инструментом для решения этой задачи? Кстати говоря, нужно иметь в виду, что разрушение существующего порядка само по себе не может быть целью; необходимо ведь построить на месте разрушенного нечто новое.

Если средствами рационального анализа доказано, что социализм как общественная система не может дать того, что хотят или ожидают от него получить, либо что всеобщая забастовка не является подходящим методом достижения социализма, вы ничего не измените, объявив, по примеру Сореля, что социализм и всеобщая стачка – это мифы. Люди, верящие в социализм и во всеобщую забастовку, хотят с их помощью достичь определенных целей. Они убеждены, что эти методы принесут им успех. Социализм и всеобщая стачка поддерживаются миллионами людей не в качестве мифов, а как верные и надежно обоснованные доктрины.

Некоторые независимые мыслители говорят: христианство – это абсурд, миф, однако полезно, чтобы массы сохраняли веру в учение христианства. Но ведь польза, на которую они рассчитывают, возможна лишь при условии, что массы будут воспринимать христианство как подлинную истину. Если они будут рассматривать заповеди Христовы как миф, пользы не будет никакой.

Отвергая политическую доктрину как заблуждение, в соответствии с общепринятой ныне терминологией ее называют мифом[60]. Но тот, кто хочет использовать распространенные предрассудки к своей выгоде, должен остерегаться называть их мифом открыто, поскольку эти доктрины полезны лишь до тех пор, пока остальные считают их истиной. Мы не знаем, во что действительно верили те князья, которые в XVI столетии присоединились к движению религиозной Реформации. Если ими двигало не искреннее убеждение, а лишь стремление к обогащению, значит, в своих эгоистических интересах они злоупотребили верой других. Однако они нанесли бы вред собственным интересам, если бы называли новое вероучение мифическим. Ленин был достаточно циничен, чтобы сказать, что для успеха революции необходимо использовать популярные лозунги. И ему удалось совершить революцию, публично присягая тому, во что он лично не верил, – лозунгам, популярным в данный момент. Некоторых партийных лидеров иногда удается убедить в ложности партийных доктрин. Но сами доктрины имеют влияние лишь до тех пор, пока люди верят, что они верны.

По мнению их сторонников, социализм и интервенционизм, этатизм и национализм – не мифы, а учения, намечающие верный путь достижения их целей. Власть этих учений покоится на твердой вере масс, что, следуя им, они существенно улучшат свое материальное положение. Однако учения эти неверны; они исходят из ложных предпосылок, а их логика полна ложных силлогизмов. Те, кто видит ошибки в этих доктринах, правы, называя их мифами. Но до тех пор, пока они не сумеют убедить своих сограждан в несостоятельности этих учений, последние будут господствовать в общественном мнении, а политики и государственные деятели будут ими руководствоваться. Людям свойственно ошибаться. Им случалось заблуждаться прежде, они будут заблуждаться и впредь. Они жаждут успеха и прекрасно знают, что выбор неподходящих мер обречет их на неудачу. Людям нужны не мифы, а работающие доктрины, которые помогают выбрать подходящие меры для достижения поставленных целей.

Национализм в целом и нацизм в частности не были задуманы как мифы, и они не опираются на что-то, осознаваемое как миф. Они представляют собой политические учения и политику (пусть и ошибочную), и, по замыслу, они даже претендуют на «научность». Если кто-то хочет назвать мифами рассуждения на тему «мы – соль земли» или «мы – избранный народ», которые так или иначе являются любимым занятием всех социальных групп и народов, мы советуем еще раз прочитать сказанное выше о шовинизме. Это – музыка, создающая повод повосторгаться и погордиться сообществом, просто развлечение на досуге, когда можно отдохнуть от политики. Политика же – это деятельность и борьба за реализацию поставленных целей. Не следует смешивать ее с простым самовосхвалением и самолюбованием.

Часть III Немецкий нацизм

Глава VI Характерные черты немецкого национализма

1. Пробуждение

Немецкий национализм ничем не отличался от национализма других народов до тех пор, пока в конце 1870-х – начале 1880-х годов немецкие националисты не сделали, как им показалось, великое открытие. Они обнаружили, что их страна самая сильная в Европе. На основе этого был сделан вывод, что Германия достаточно сильна, чтобы подчинить себе Европу, а быть может, и весь мир. Они рассуждали следующим образом.

Не считая русских, немцы – самый многочисленный народ Европы. В проведенных Бисмарком границах рейха обитало больше людей, чем в любой другой стране Европы за тем же исключением. За пределами рейха жили еще миллионы немецкоязычных людей, и все они, в соответствии с принципом национальности, должны воссоединиться с рейхом. Россию, говорили они, можно не учитывать, потому что это не однородная нация, а конгломерат множества разных народов. Если из числа подданных русской империи вычесть поляков, финнов, эстонцев, латышей, литовцев, белорусов, народы Кавказа и монгольские племена, грузин, прибалтийских и поволжских немцев и прежде всего украинцев, останутся только великороссы, численность которых меньше, чем немцев. Кроме того, население Германии растет быстрее, чем в любой другой европейской стране, и намного быстрее, чем население ее «потомственного» врага – Франции.

Расположение в центре Европы давало немецкому народу огромное преимущество. Благодаря этому он имел стратегически доминирующее положение во всей Европе, а также в некоторых районах Азии и Африки. В ходе войны у страны есть преимущество в снабжении и свободе маневра.

Немецкий народ молод и энергичен, тогда как западные народы постарели и выродились. Немцы прилежны, нравственны и готовы сражаться, французы морально порочны, британцы боготворят богатство и прибыль, итальянцы изнежены, а русские – варвары.

Немцы – лучшие воины. Здесь им французы не ровня, что доказали битвы под Россбахом, Кацбахом, Лейпцигом, Ватерлоо, Сент-Приват и Седаном{73}. Итальянцы при первом же случае обращаются в бегство. Военная отсталость России была продемонстрирована в ходе Крымской войны и в последней войне с Турцией{74}. Английские сухопутные войска всегда были слабы. Британия правит только на волнах, потому что в прошлом политически раздробленная Германия пренебрегала необходимостью иметь сильный флот, но достижения старой Ганзы{75} доказывают дар немцев к мореплаванию.

Поэтому очевидно, что господствующее положение немецкого народа в мире предопределено. Бог, судьба и история выбрали немцев, когда наделили их всеми этими великими достоинствами. К сожалению, этот достойнейший народ еще не открыл, на что он имеет право и что обязан потребовать. Не сознавая своей исторической миссии, немцы погрязли во внутренних распрях. Немцы воевали друг с другом. Христианство ослабило их прирожденный воинский пыл. Реформация расколола народ на два враждебных лагеря{76}. Династия Габсбургов безответственно использовала силы империи в своих эгоистических интересах. Другие властители предали народ, когда поддержали вторгшихся французов. Швейцарцы и голландцы откололись. Но теперь, наконец, наступает время Германии. Бог послал избранному им народу спасителей – Гогенцоллернов. Они воскресили подлинно тевтонский дух, дух Пруссии, освободили народ от ярма Габсбургов и Римской церкви. Они будут неустанно продвигаться вперед. Гогенцоллерны утвердят Германию как мировую империю, imperium mundi. Долг каждого немца поддерживать их в силу своих возможностей; только так он может лучше всего содействовать собственным высшим интересам. Необходимо радикальнейшим образом избавляться от всех учений, с помощью которых враги Германии пытаются ослабить душу немецкого народа и помешать ему в выполнении своего долга. Немец, призывающий к миру, – предатель, и с ним нужно обходиться соответственно.

Первой заботой новой политики должно быть воссоединение всех немцев, живущих за пределами рейха. Австрийская империя должна быть расчленена. Все страны, которые до 1866 г. входили в федерацию германских государств, должны быть аннексированы (включая чехов и словаков). Голландию и Швейцарию необходимо воссоединить с рейхом, точно так же как фламандские районы Бельгии и прибалтийские провинции России, высшие классы которых говорят на немецком языке. Армию необходимо усилить настолько, чтобы она смогла осуществить все эти завоевания. Нужно построить военно-морской флот, который смог бы сокрушить морскую мощь Британии. После этого нужно присоединить наиболее ценные колониальные владения Британии и Франции. Голландские Ост-Индия и государство Конго автоматически войдут в состав рейха в результате завоевания метрополий. В Южной Америке рейх должен оккупировать территории достаточно обширные, чтобы там могли обосноваться не менее 30 млн немцев[61].

Особая роль в этой программе возлагалась на немецких эмигрантов, проживавших в разных странах. Их предстояло организовать с помощью эмиссаров национализма, получающих моральную и финансовую помощь от консульских служб рейха. Они должны были стать авангардом в странах, намеченных к завоеванию. В других странах им предстояло создавать благоприятную политическую атмосферу, чтобы вызвать сочувственное отношение правительства. Именно такая роль отводилась немцам, поселившимся в США, поскольку план предусматривал, что нужно как можно дольше удерживать американцев в состоянии нейтралитета.

2. Подъем пангерманизма

Пангерманизм был творением интеллектуалов и писателей. Его непоколебимыми сторонниками были профессора истории, права, экономики, политологии, географии и философии. Они приобщали к своим идеям студентов университетов. Выпускники сами начинали вербовать сторонников. В качестве школьных преподавателей (в знаменитых немецких Gymnasium и других образовательных заведениях этого уровня), в качестве адвокатов, судей, чиновников и дипломатов у них была масса возможностей делать свое дело.

Все прочие слои населения какое-то время противились новым идеям. Они не хотели новых войн и завоеваний; им нравилось жить в мире. По пренебрежительному отзыву националистов, они были эгоистами, предпочитавшими наслаждаться жизнью, а не умирать.

Распространенная теория о том, что инициаторами немецкого национализма были юнкеры и офицеры, крупные промышленники и финансисты, а также средние классы, противоречит фактам. Вначале все эти группы сильно противились притязаниям пангерманизма. Но сопротивление было безнадежным, потому что не имело идеологической базы. В Германии не осталось либеральных авторов. Поэтому националистически настроенные писатели и профессора легко победили. Очень скоро университеты и школы начали выпускать в мир молодежь, приверженную идеям пангерманизма. К концу столетия Германия почти единодушно стояла за пангерманизм.

Многие годы самыми упорными противниками пангерманизма были промышленники и банкиры, лучше националистов осведомленные о положении дел в других странах. Они знали, что Франция и Великобритания не охвачены разложением, и что покорить мир дело очень нелегкое. Не желая, чтобы войны подвергли опасности их иностранную торговлю и зарубежные инвестиции, они не верили, что броненосные крейсеры способны выполнять роль торгового флота и обеспечить им более высокую прибыль. Они опасались, что рост расходов на вооружение подорвет государственный бюджет. Промышленники и банкиры хотели роста продаж, а не военных трофеев. Но националистам было не трудно заткнуть рты несогласным плутократам. Важные государственные посты вскоре оказались в руках людей, которых в университетах напичкали националистическими идеями. В этатистском государстве предприниматели целиком зависят от чиновничьего аппарата, принимающего решения по вопросам, от которых зависит существование каждой фирмы. Чиновники вольны разорить любого предпринимателя. В их власти не только заткнуть рты всем несогласным, но и заставить их делать взносы в кассы националистических партий. В отраслевых ассоциациях промышленников все решения находятся в руках аппарата (руководства). Бывшие ученики ориентированных на пангерманизм университетских профессоров, руководители этих ассоциаций старались перещеголять друг друга в националистическом радикализме. Представляя интересы членов ассоциаций, они делали все, чтобы понравиться правительственным чиновникам и обеспечить собственную карьеру.

Вопреки утверждениям марксистов, немецкий национализм не был «идеологической надстройкой над классовыми интересами производителей вооружений». В 1870-х годах, за исключением завода Круппа, в Германии существовало не очень прибыльное и очень скромное по масштабам производство вооружений. Нет ни малейших свидетельств в пользу того, что производители оружия субсидировали тогдашних националистических писателей. Они никак не были связаны с куда более эффективной пропагандой университетских профессоров. В период после 1880-х годов крупные капиталовложения в производство вооружений были скорее следствием, нежели причиной наращивания вооруженных сил Германии[62]. Разумеется, каждый предприниматель приветствует все, что способствует росту сбыта его продукции. Производители мыла рады моде на чистоту, строителей воодушевляет спрос на жилые дома, книгоиздателей – курс на более качественное и более продолжительное обучение, производителей оружия – политика укрепления вооруженных сил. Такое отношение логично вытекает из краткосрочных интересов каждой отрасли. Но в долгосрочной перспективе рост спроса ведет к притоку капитала в отрасль, переживающую бум, а конкуренция новых производителей сокращает прибыль.

Увеличение доли расходов на вооружение в национальном доходе Германии означает, соответственно, сокращение доли, которая может быть потрачена частными потребителями в собственных интересах. С увеличением расходов на вооружение падает сбыт во всех других отраслях. Более утонченные марксисты говорят не о том, что производители вооружений подкупали националистических авторов, а о «бессознательном» совпадении интересов. Отсюда следует, что они столь же «бессознательно» наносили ущерб интересам большинства немецких предпринимателей и капиталистов. Что же сделало «мировой дух», направляющий работу писателей и философов вопреки их собственной воле и принуждающий их подстраивать свои идеи к неизбежным тенденциям развития, столь предвзятым, что он покровительствовал одним отраслям промышленности в ущерб другим, куда более многочисленным?

Надо признать, что с начала нашего века почти все немецкие капиталисты и предприниматели были настроены националистически. Но ведь те же настроения, и еще более сильные, господствовали во всех остальных слоях, группах и классах Германии. Это было результатом националистического образования, достижением таких авторов, как Лагард, Петерс, Лангбен, Трейчке, Шмоллер, Хьюстон Стюарт Чемберлен и Науманн.

Неправда, что придворные круги в Берлине, юнкеры и офицеры аристократического происхождения изначально были сторонниками пангерманизма. Гогенцоллерны и их двор стремились обеспечить гегемонию Пруссии в немецких делах и поднять престиж Германии в Европе. Этих целей они достигли и были удовлетворены. Большего они не желали. Они стремились сохранить сословную систему, дававшую привилегии династии и аристократии, и это для них было важнее борьбы за мировое господство. Их не вдохновляла программа создания сильного военного флота или колониальной экспансии. Бисмарк неохотно поддерживал колониальные проекты.

Но двор и дворянство не сумели оказать эффективного сопротивления массовому движению, имевшему поддержку интеллектуалов. Они уже давно утратили влияние на общественное мнение. Они выгодно использовали поражение либерализма, смертельного врага их привилегий. Но сами они не имели никакого отношения к подъему новых этатистских идей; они просто выгодно использовали перемену умонастроений. Националистические идеи казались им довольно опасными. Пангерманисты всячески расхваливали прусские традиции и институты, партию консерваторов как противников либерализма, армию и военно-морской флот, профессиональный офицерский корпус и дворянство. Но один момент в умонастроении националистов юнкерам не нравился, потому что казался непозволительно демократическим и революционным. Они считали наглостью претензии националистов выражать свое мнение по военным и внешнеполитическим вопросам, которые в их глазах были исключительной прерогативой монарха. И если поддержка националистов в вопросах внутренней политики принималась с явным удовольствием, то высказывание собственных взглядов по вопросам «высшей политики» воспринималось как своего рода мятеж. Двор и дворянство, похоже, сомневались, что толпа имеет право хотя бы аплодировать их достижениям в этих областях.

Но подобное недовольство испытывало только старшее поколение, люди, достигшие зрелости до создания новой империи. Вильгельм II и его современники были уже националистами. У подрастающего поколения не было защиты от влияния новых идей. Национализму учили в школах. На политическую арену они вышли уже будучи националистами. Конечно, на службе приходилось соблюдать дипломатическую осторожность. Поэтому правительству приходилось то и дело публично учинять разгон пангерманистам и в резких выражениях осуждать идеи, которым оно втайне симпатизировало. Но поскольку власти и пангерманисты совершенно совпадали в понимании конечных целей, подобные инциденты ничему не мешали.

Третью группу противников национализма составляли католики. Но политическая организация католиков, партия центра{77}, ни интеллектуально, ни организационно не была готова сражаться с этой радикальной переменой в мире идей. Ее метод сводился просто-напросто к тому, чтобы любое массовое настроение пытаться использовать в своих интересах, т. е. для сохранения и укрепления позиций церкви. Католицизм был единственным принципом партии центра. Не имея по всем другим вопросам ни принципов, ни убеждений, она проводила чисто оппортунистическую политику, идя на все что угодно, чтобы повысить свои шансы на успех на ближайших выборах. В соответствии с изменяющимися условиями она шла на сотрудничество то с консервативными протестантами, то с националистами или социал-демократами. В 1918 г. она помогала социал-демократам опрокинуть старый порядок, а потом сотрудничала с ними в рамках Веймарской республики. Но в 1933 г. партия центра была готова разделить власть в Третьем рейхе с нацистами. Нацисты разрушили эти ожидания. Когда ее предложение отклонили, партия центра была не просто разочарована, а искренне негодовала.

Партия центра создала мощную систему христианских профсоюзов, ставших ее ценнейшими союзниками, и жаждала объявить себя партией рабочих. Соответственно своим долгом она считала содействие немецкой экспортной торговле. В немецком общественном сознании крепко засела идея, что лучшими средствами содействия экспорту являются сильный военно-морской флот и активная внешняя политика. Поскольку немецкие псевдоэкономисты видели в импорте только ущерб, а выгоду исключительно в экспорте, они и не могли вообразить другого метода увеличить сбыт немецких товаров за рубежом, чем «внушительная демонстрация мощи немецкого военно-морского флота». Поскольку большинство профессоров учили, что все, кто выступает против роста вооружений, способствуют распространению безработицы и понижению уровня жизни, партия центра, будучи партией рабочей, не могла решительно противиться крайностям националистической политики. К тому же были и другие соображения. Пангерманистская программа завоеваний наметила к присоединению на первом этапе территории, населенные главным образом католиками. Это обещало усиление католических сил рейха. Могла ли партия центра счесть такие планы неразумными?

Только либерализм мог бы противостоять пангерманизму. Но в Германии к тому времени либералов уже не осталось.

3. Немецкий национализм в этатистском мире

Немецкий национализм отличался от своих европейских аналогов только верой в то, что немцы – самый сильный народ в Европе. Пангерманизм и продолживший его дело нацизм представляют собой особый случай лишь в том отношении, что это национализм самой многонаселенной и сильной страны, которая не желает смириться с тем, что зависит от импорта сырья и продовольствия.

Немецкий национализм не выступает проявлением врожденной тевтонской жестокости или склонности к хулиганству. Он не является результатом особой крови или наследственности. Это не возврат правнуков к умонастроению своих предков, викингов: немцы не являются потомками викингов. Предками современных немцев были германские племена (не участвовавшие в набегах, нанесших последний удар античной цивилизации), славянские и балтские племена на северо-востоке и кельтские аборигены в Альпах. В жилах современных немцев немецкой «крови» меньше половины. Национализм скандинавов, истинных потомков викингов, совершенно иного рода и политические методы у них отличаются от немецких. Неизвестно, взяли бы шведы в нашу националистическую эпоху на вооружение методы нацистов, будь они столь же многочисленны, как сегодняшние немцы. Но совершенно определенно, что если бы немцев на земле было столько же, сколько шведов, они не заразились бы идеей завоевания мира. Немцы не изобрели ни интервенционизм, ни этатизм, неизбежно приводящие к национализму. Они ввезли эти доктрины из-за рубежа. Даже басню об арийцах, это самое заметное украшение немецкого шовинизма, изобрели не они.

Нетрудно продемонстрировать фундаментальные ошибки, заблуждения и алогизмы немецкого национализма, если встать на твердую основу научной праксиологии и экономической теории и вытекающей из них практической философии либерализма. Но этатисты, пытающиеся опровергнуть основные утверждения пангерманизма и нацизма, совершенно беспомощны. Единственное последовательное возражение против доктрины немецкого национализма, которое они могут выдвинуть, состоит в том, что немцы ошибались, полагая, что могут подчинить себе весь мир. Их единственное оружие против нацизма – это вооруженный отпор.

Отвергая немецкий национализм на том основании, что тот призывает к принуждению, этатист ведет себя непоследовательно. Государство всегда означает принуждение. Но если либерализм стремится максимально сузить сферу применения сдерживания и принуждения, то этатисты эти ограничения не признают. Для этатизма насилие – важнейший, по сути дела, единственный инструмент политики. Этатист считает приемлемым, что правительство Атлантиды использует вооруженных людей, т. е. офицеров таможенной и иммиграционной службы, чтобы помешать гражданам Туле сбывать свои товары на рынках Атлантиды или самим поработать на ее заводах. Но в этом случае у нас не оказывается логичных аргументов против планов правительства Туле сокрушить вооруженные силы Атлантиды и, таким образом, прекратить причинение ущерба гражданам Туле. И вот тогда у жителей Атлантиды остается единственный действенный аргумент – разгромить агрессора.

В этом существенном вопросе легко разобраться, если сравнить социальный смысл частной собственности и территориального суверенитета. И частная собственность, и территориальный суверенитет могут быть прослежены до некоего момента в прошлом, когда некто стал владельцем ничейной собственности или земли, либо силой отнял что-либо у предшественника, который получил титул собственности над ничейным имуществом. Никаких иных источников собственности закон и право не знают. Предположение о «легитимном» начале – это противоречие или абсурд. Сложившееся состояние дел обретает легитимность только в силу признания его другими людьми. Законность заключается лишь в общем согласии, что в дальнейшем случайное приобретение или насильственное завладение собственностью терпимы быть не могут. Люди договариваются, что во имя мира, безопасности и прогресса в будущем собственность может переходить из рук в руки только в результате добровольного обмена между сторонами, непосредственно участвующими в сделке.

Такая договоренность, разумеется, включает признание всех происходивших в прошлом актов приобретения собственности, в том числе насильственных захватов. По сути, это декларация о том, что существующее распределение собственности, сколь бы произвольным образом оно ни возникло, должно уважаться как законное. Альтернативы не существует. Попытка установить справедливость посредством экспроприации всей собственности и полного перераспределения ведет к бесконечным войнам.

Тот факт, что с помощью юридической логики можно проследить возникновение любой собственности из акта произвольного присвоения или насильственного захвата, в условиях рыночного общества теряет свою значимость. В рыночном обществе собственность утрачивает связь с возникновением собственности в далеком прошлом. Давние события, скрытые во тьме первобытной истории человечества, потеряли значение для нашей жизни. Потому что в свободном рыночном обществе потребитель, ежедневно принимая решение купить или воздержаться от покупки, тем самым решает, кто должен быть собственником и чем он должен владеть. Работа рынка ежедневно заново перераспределяет собственность на средства производства в пользу тех, кто знает, как их использовать на благо потребителя наилучшим образом. Только в чисто формальном и правовом смысле владельцы могут рассматриваться как преемники тех, кто присвоил или захватил. В сущности же, они являются мандатариями потребителей, которых законы рынка обязывают служить потребностям или прихотям потребителей. Рынок – это демократия. Капитализм – это торжество самоопределения потребителей. М-р Форд богаче м-ра Х, потому что лучше умеет угодить потребителям.

Но в случае с территориальным суверенитетом все иначе. Здесь до сих пор имеет значение тот факт, что в далеком прошлом монгольское племя заняло Тибет. Если однажды в Тибете обнаружат ценные ресурсы, способные изменить к лучшему жизнь каждого человека на Земле, то возможность использовать это сокровище на благо мира будет зависеть от решения далай-ламы. Он верховный владыка этой страны; его суверенное право, установленное тысячи лет назад в результате кровавого завоевания, до сих пор остается высшим и исключительным. И столь неудовлетворительное положение может быть изменено только путем применения силы, войны. Поэтому война неизбежна; она есть ultima ratio{78}; и пока люди не обратятся к принципам либерализма, война останется единственным средством разрешения подобных конфликтов. Именно для того, чтобы сделать войны ненужными, либерализм рекомендует политику laissez faire, laissez passer, которая сделает политические границы безвредными. Либеральное правление в Тибете не станет никому препятствовать в попытках наилучшим образом использовать ресурсы страны. Чтобы избавиться от войн, нужно ликвидировать их причины. Необходимо свести деятельность правительства к охране жизни, здоровья и частной собственности, иными словами, к поддержанию функционирования рынка. Суверенитет не должен использоваться для нанесения ущерба кому бы то ни было, будь то гражданин страны или иностранец. В мире этатизма суверенитет ведет к катастрофическим последствиям. Каждое суверенное правительство располагает властью использовать свой аппарат сдерживания и принуждения для причинения вреда своим гражданам и иностранцам. Жандармы Атлантиды творят насилие по отношению к гражданам Туле. Туле мобилизует армию, чтобы напасть на Атлантиду. Каждая из стран называет другую агрессором. В Атлантиде говорят: «Это наша страна; на ее территории мы вольны делать что угодно; вы, в Туле, не имеете права вмешиваться». Из Туле отвечают: «Никаких прав нет у вас; когда-то вы завоевали эту страну; теперь вы используете свой территориальный суверенитет для дискриминации наших граждан; но мы достаточно сильны, чтобы силой оружия лишить вас этой возможности».

В подобной ситуации остается лишь одно средство предотвращения войны: быть настолько сильным, чтобы никто не отважился на вас напасть.

4. Критика немецкого национализма

Либерализм столь обстоятельно опроверг все аргументы национализма, причем задолго до того, как они были сформулированы, что дальнейшая критика стала излишней. Но планы немецкого национализма следовало бы признать неосуществимыми даже без учета всех возражений либерализма. Просто-напросто неверно, что Германия достаточно сильна, чтобы покорить весь мир. Более того, неверно, что даже в случае успеха она сумела бы его удержать.

Германия создала поразительно мощную военную машину, тогда как все остальные страны глупо пренебрегли необходимостью позаботиться об обороне. Тем не менее Германия слишком слаба, даже с учетом союзников, чтобы воевать со всем миром. Заносчивость пангерманистов и нацистов покоилась на необоснованном расчете на то, что можно будет по очереди выигрывать войны с изолированными странами. Они не учли возможности того, что эта угроза заставит остальные страны объединиться и выступить единым фронтом.

Бисмарк достиг успеха, потому что ему удалось разбить сначала Австрию, а потом Францию, в то время как остальной мир сохранял нейтралитет. Он был достаточно умен, чтобы понять, что успех достался ему в силу чрезвычайно удачного стечения обстоятельств. Он не рассчитывал, что судьба всегда будет столь благосклонна к его стране, и охотно признавал, что страх перед коалицией, cauchemar des coalitions, лишал его сна. Пангерманисты были менее дальновидны. И в 1914 г. возникла коалиция, которой так опасался Бисмарк. То же самое произошло и в наши дни.

Результаты Первой мировой войны ничему не научили Германию. Ниже, в главе, посвященной антисемитизму, мы увидим, какую уловку использовали нацисты, чтобы извратить смысл этого урока.

Нацисты убеждены, что, избавившись от оков нравственности и гуманизма, они когда-нибудь обязательно одержат победу. Они рассуждают следующим образом: «В случае нашей победы эта война окажется последней, и мы навечно утвердим свое господство. После победы мы истребим всех своих врагов, так что окажутся невозможными никакие попытки мятежа или возмездия. А если победят американцы и англичане, мы получим мир на приемлемых условиях. Будучи связанными законами морали, божественными заповедями и прочим вздором, они заключат с нами новый Версальский договор, который будет чуть лучше или чуть хуже первого, но, в любом случае, это будет не истребление, а договор о мире, который позволит нам спустя какое-то время опять вступить в борьбу. Вот так мы будем вновь и вновь вступать в битву, пока однажды не достигнем своей цели, полного уничтожения всех наших врагов».

Допустим в порядке дискуссии, что нацисты преуспели и навязали всем народам земли то, что они называют германским порядком. Сможет ли немецкое государство нормально функционировать в подобном мире, нравственной опорой которого будет не взаимопонимание, а подавление? Когда верховенствуют принципы насилия и тирании, всегда найдутся группы, жаждущие к собственной выгоде подмять под себя всех остальных. Начнутся бесконечные войны между самими немцами. Другие народы, поставленные в положение рабов, смогут использовать эти внутренние распри к собственной выгоде, чтобы освободиться и истребить врагов. Моральный кодекс нацизма помог Гитлеру силой сокрушить всех, кто мог воспротивиться его планам установления диктатуры в Германии. Штурмовики{79} гордятся «победами», одержанными ими в пивных, на митингах и в подворотнях[63], убийством врагов и погромами. В будущем всякий, кто чувствует в себе достаточно силы, прибегнет к тем же приемам. Моральный кодекс нацистов спровоцирует бесконечную гражданскую войну.

Сильный человек, говорят нацисты, имеет право не только на убийство. У него есть законное право использовать мошенничество, обман, клевету и подлог. Все средства хороши, если они идут во благо немецкому народу. Но кто должен решать, что является благом для немецкого народа?

На этот вопрос философ нацизма отвечает с полнейшей откровенностью: все, что я и мои товарищи, все, что здравый смысл народа сочтет хорошим, правильным и справедливым, то и будет истинным и благородным. Но чьи суждения являются здравыми, а чьи – нет? По этому вопросу, отвечают нацисты, между настоящими немцами не может быть никаких разногласий. Но кто является настоящим немцем? Чьи мысли и чувства являются истинно немецкими, а чьи – нет? Чьи идеи ближе немцам – Лессинга, Гёте и Шиллера или Гитлера и Геббельса? Был ли настоящим немцем Кант, мечтавший о вечном мире? Или настоящими немцами нужно признать Шпенглера, Розенберга и Гитлера, которые называют пацифизм ничтожнейшей из идей? Даже мнения тех, кого сами нацисты признают хорошими немцами, не во всем сходятся. Нацисты пытаются обойти эту дилемму, признавая, что, увы, некоторые немцы придерживаются ненемецких идей. Но если немец не всегда мыслит и чувствует так, как следует немцу, кто может решить, какие немецкие идеи являются немецкими, а какие – ненемецкими? Очевидно, что нацисты попали в замкнутый круг. Поскольку у них принятие решений большинством голосов вызывает отвращение, как совершенно ненемецкая процедура, неизбежен вывод, что, согласно их логике, только победитель в гражданской войне может судить о том, что является истинно немецким.

5. Нацизм и немецкая философия

Неоднократно утверждалось, что нацизм является логическим следствием немецкой идеалистической философии. Это также неверно. Идеи немецкой философии сыграли важную роль в эволюции нацизма. Но характер и масштаб этого влияния истолковываются неверно.

Кантовское учение о нравственности и его концепция категорического императива вообще не имеют ничего общего с пруссачеством или нацизмом. Категорический императив не является философским эквивалентом правил чести прусского офицерства. Нет заслуги Пруссии в том, что в окраинном городишке страны кафедру философии занимал такой человек, как Иммануил Кант. Фридриху Великому не было никакого дела до своего великого подданного. Он не приглашал его потолковать о философии за завтраком, где за столом блистали французы Вольтер и Даламбер. Его преемник, Фридрих Вильгельм II, пригрозил Канту изгнанием из университета, если тот еще раз дерзнет писать на религиозные темы. Кант подчинился. Абсурдно видеть в Канте предшественника нацизма. Кант призывал к вечному миру между народами. Нацисты восхваляют войну как «вечную форму проявления высшего человеческого бытия»[64], а их идеал – «жить в состоянии постоянной войны»[65].

Мнение о том, что немецкий национализм возник из идей немецкой философии, распространилось благодаря авторитету Джорджа Сантаяны. Однако Сантаяна признает: то, что он называет «немецкой философией», «не тождественно философии в Германии», и что «большинство интеллигентных немцев придерживаются взглядов, к которым немецкие философы отнеслись бы с полнейшим презрением»[66]. С другой стороны, Сантаяна утверждает, что главный принцип немецкой философии «заимствован, несомненно, у философов других стран»[67]. Получается, что если эта нечестивая философия имеет чужестранное происхождение и не разделяется большинством интеллигентных немцев. Утверждение Сантаяны сводится к констатации факта, что некоторые немецкие философы, бывшие приверженцами доктрин иноземного происхождения[68], отвергнутых большинством интеллигентных немцев, заложили интеллектуальные основы нацизма. Но он не объясняет, почему эти идеи, пришедшие в Германию извне и отвергнутые ее мыслящим большинством, породили нацизм именно в Германии, а не в других странах.

Потом, опять в связи с Фихте и Гегелем, он говорит: «Это философия откровения. Наследие иудаизма. Она не могла бы исходить из наблюдений за жизнью и природой, как это было с философией Греции или Ренессанса. Это рационализированная протестантская идеология»[69]. То же самое и с равным основанием можно сказать о доктринах многих английских и американских философов.

Согласно Сантаяне главным источником немецкого национализма является эготизм. Эготизм «не следует путать с природным эгоизмом или самоутверждением, присущим всем живым тварям». Эготизм «если и не утверждает открыто, то предполагает, что источник силы и бытия находится внутри, что воля и логика по праву всемогущи и что ничто не должно контролировать волю или совесть кроме самой воли или совести»[70]. Но эготизм, если использовать этот термин в соответствии с определением, данным Сантаяной, представляет собой исходный пункт философии Адама Смита, Рикардо, Бентама и обоих Миллей, отца и сына. Однако британские ученые из своего главного принципа не сделали выводов нацистского характера. Они создали философию либерализма, демократического правления, общественного сотрудничества, доброжелательства и мира между народами.

Существенными чертами немецкого национализма являются не эгоизм и эготизм, а его представления относительно методов достижения высшего блага. Немецкие националисты убеждены, что существует неразрешимый конфликт между интересами отдельных народов и содружества народов, охватывающего весь мир. Эта идея также возникла не в Германии. Это очень старое мнение. Оно господствовало вплоть до эпохи Просвещения, когда вышеупомянутые британские философы развили фундаментально новую концепцию гармонии между – правильно понимаемыми – интересами всех людей и всех наций, народов и рас. Еще в 1764 г. не кто иной, как Вольтер, мог небрежно заметить в статье «Отечество» своего «Философского словаря»: «Быть хорошим патриотом – значит желать, чтобы твое сообщество приобрело богатство посредством торговли и власть посредством оружия. Ведь очевидно, что страна может получить выгоду только за счет интересов другой страны и может быть победоносной, только заставив другие народы страдать». Это отождествление результатов мирного сотрудничества между людьми и взаимного обмена товарами и услугами с результатами войны и разрушения является главным пороком нацистской доктрины. Нацизм – это не просто эгоизм или эготизм; это эгоизм и эготизм, введенные в заблуждение. Это повторение давно опровергнутых заблуждений, возврат к меркантилизму и возрождение идей, которые Герберт Спенсер называл милитаристскими. Короче говоря, это отказ от либеральной философии, которую сегодня уничижительно именуют философией манчестерства и laissez faire. И такие идеи, к сожалению, характерны не только для Германии.

Вклад немецкой философии в зарождение нацизма был совсем иным, чем принято думать. Немецкая философия всегда отрицала этическую доктрину утилитаризма и социологию сотрудничества между людьми. Немецкая политология так и не смогла понять значение общественного сотрудничества и разделения труда. Не считая Фейербаха, все немецкие философы высмеивали утилитаризм как убогую систему этики. Для них основой этики была интуиция. Звучащий в душе мистический голос учит человека тому, что есть добро и что есть зло. Нравственный закон – это узы, налагаемые на человека для блага других или исходя из интересов общества. Они не понимают, что каждый человек лучше служит собственным – правильно понимаемым, т. е. долгосрочным, – интересам, когда следует правилам морали и своими действиями способствует функционированию общества, чем когда поддается соблазну действовать в ущерб обществу. Таким образом, они так и не поняли теорию гармонии интересов и чисто временный характер жертв, когда человек отказывается от ближайших выгод, чтобы не создать опасность для существования общества. По их мнению, цели отдельного человека и цели общества находятся в неразрешимом конфликте. Они не видят того, что нравственным следует быть не для пользы государства, общества или кого-то еще, а прежде всего для своего собственного блага. Этические доктрины немецких философов гетерономны{80}. Некая мистическая сущность велит человеку быть нравственным, т. е. отказаться от собственных эгоистических интересов ради интересов более высокого, благородного и могущественного бытия, т. е. ради общественных интересов.

Тот, кто не понимает, что законы морали служат интересам всех и каждого и что не существует неразрешимого конфликта между личными и общественными интересами, тот не способен понять и того, что нет неразрешимого конфликта между различными коллективными образованиями. Логическим следствием его философии будет вера в неустранимый антагонизм между интересами каждого отдельного народа и всего человечества. Человеку приходится делать выбор между преданностью своему народу и верностью человечеству в целом. То, что всего полезнее для великого международного сообщества, причиняет вред каждому отдельному народу, и наоборот. Но, добавляет националистически настроенный философ, только народы представляют собой истинные коллективные сущности, тогда как концепция человечества как такового – это иллюзия. Концепция человечества – это дьявольский дурман, состряпанный еврейскими создателями христианства, а потом западными и еврейскими философами-утилитаристами, чтобы ослабить арийскую расу господ. Первый принцип нравственности – верно служить своему народу. Отсюда следует: хорошо все, что наносит ущерб расам, которые упрямо противятся немецким притязаниям на мировое господство.

Это очень уязвимая логика, и легко продемонстрировать ее слабые места. Нацистские философы отлично сознают, что не в силах опровергнуть учение либеральной философии, экономики и социологии средствами логики. Поэтому они прибегли к полилогизму.

6. Полилогизм

Полилогизм не является изобретением нацистов. Они всего лишь создали свой вариант полилогизма.

До середины XIX в. никто не пытался оспорить тот факт, что логическая структура сознания неизменна и едина для всех людей. На этом предположении об единообразии логической структуры покоятся все взаимоотношения между людьми. Мы можем говорить друг с другом лишь потому, что имеем возможность воззвать к чему-то общему для всех нас, а именно к логической структуре разума. Некоторые способны к более глубокому и утонченному мышлению, чем большинство. Есть такие, кому, к сожалению, не доступны выводы из длинной цепочки дедуктивных умозаключений. Но поскольку человек вообще способен мыслить и следовать процессу дискурсивного мышления, он всегда подчинен тем же самым базовым принципам разума, что и все остальные люди. Некоторые в состоянии сосчитать только до трех, но при этом их процесс счета подчинен тем же закономерностям, что и у Гаусса или Лапласа. Еще ни один историк или путешественник не поведал нам о людях, для которых бы а и не-а были тождественны, так что они не могли бы проводить различие между утверждением и отрицанием. Безусловно, в повседневной жизни люди нередко совершают логические ошибки. Но компетентный анализ легко находит и вскрывает эти ошибки.

Поскольку все принимают эти факты как бесспорные, люди могут вести дискуссии; они могут говорить друг с другом; они пишут письма и книги, пытаются доказать или опровергнуть. В противном случае общественное и интеллектуальное сотрудничество между людьми было бы невозможным. Мы даже не в состоянии вообразить мир, населенный людьми с несовпадающими структурами логики или со структурой логики, отличной от нашей.

Но в XIX в. этот бесспорный факт был поставлен под сомнение. Маркс и марксисты, и прежде всего «пролетарский философ» Дицген, учили, что мышление определяется классовым положением мыслителя. И мышление порождает не истину, а «идеологии». В контексте марксистской философии это слово означает насмешку над эгоистичными интересами социального класса, к которому принадлежит мыслящий индивид. Поэтому обсуждать что-либо с людьми из другого социального класса бесполезно. Нет нужды опровергать идеологии с помощью логики и рассуждений; они должны быть разоблачены указанием на классовые позиции и социальное происхождение их автора. Поэтому марксисты не обсуждают достоинств физических теорий; они ограничиваются разоблачением «буржуазного» происхождения физиков.

Марксисты обратились к полилогизму, потому что не могли логическими методами опровергнуть теории «буржуазных» экономистов и выводы из этих теорий, свидетельствовавшие о неосуществимости социализма. Будучи не в силах рациональными методами доказать обоснованность своих идей или необоснованность идей противников, они отвергли общепризнанные методы логики. Эта уловка имела беспрецедентный успех. Она обеспечила всем марксистским экономическим и социологическим «теориям» неуязвимость для рациональной критики. Этатизм смог подчинить себе умы современных людей только с помощью логических уловок полилогизма.

Полилогизм внутренне настолько абсурден, что его рассуждения невозможно последовательно довести до конечных логических следствий. Ни одному марксисту не хватило смелости признать все выводы, вытекающие из его собственной эпистемологической позиции. Из принципа полилогизма с необходимостью следует вывод, что марксизм не является объективно истинным, но представляет собой лишь набор «идеологических» утверждений. Но марксисты отрицают это. Они претендуют на то, что их доктрина представляет собой абсолютную истину. Так, Дицген наставляет, что «идеи пролетарской логики являются не только партийными идеями, но эманацией логики чистой и простой»[71]. Пролетарская логика – это не «идеология», а абсолютная логика. Современные марксисты, именующие свои доктрины социологией знания, демонстрируют такую же непоследовательность. Один из участников этой группы, профессор Маннгейм, пытается доказать, что существует группа людей, «неангажированных интеллектуалов», наделенных даром постигать истину без риска впасть в идеологические ошибки[72]. Одним из таких «неангажированных интеллектуалов» профессор Маннхейм считает, разумеется, прежде всего самого себя. Опровергнуть его невозможно. Если ты с ним не согласен, тем самым ты лишь доказываешь, что не принадлежишь к элите «неангажированных интеллектуалов», а потому все твои аргументы всего лишь идеологический вздор.

Немецким националистам пришлось столкнуться с той же проблемой, что и марксистам. Они также были не в состоянии ни доказать истинность своих утверждений, ни опровергнуть экономические и праксиологические теории. Поэтому они были вынуждены укрыться под крышей полилогизма, приготовленной для них марксистами. Разумеется, у них был свой вариант полилогизма. У разных наций и рас, говорят они, своя структура разума. У каждой расы или нации собственная логика, а значит, собственная экономическая теория, математика, физика и т. д. Профессор Тирала, занимающий в арийской эпистемологии такое же место, как профессор Маннхейм в марксистской, и столь же непоследовательный, заявляет, что истинными, правильными и вечными можно считать только логику и науку арийцев[73]. В глазах марксистов Рикардо, Фрейд, Бергсон и Эйнштейн заблуждаются, потому что буржуазны, а в глазах нацистов – потому что евреи. Одной из главных целей нацистов является освобождение арийского духа от нечисти в виде западной философии Декарта, Юма и Джона Стюарта Милля. Они занимаются поиском arteigen[74] немецкой науки, т. е. науки, соответствующей расовой природе германцев.

Можно выдвинуть гипотезу, что умственные способности человека определяются его физическими особенностями. Мы, разумеется, не в состоянии показать, что эта гипотеза верна, но нельзя доказать и обратного, т. е. нельзя доказать теологическую гипотезу. Приходится признать, что нам неизвестно, каким образом физиологические процессы порождают мышление. У нас есть довольно смутное представление о том, что определенные травмы или другие вредные воздействия, затрагивающие определенные органы, могут привести к частичному или полному разрушению интеллектуальных способностей и функций человека. Но это и все. Утверждение, что естественные науки дают нам какую-либо информацию относительно предполагаемого разнообразия логических структур сознания чистой воды, жульничество. Полилогизм невозможно вывести из физиологии, анатомии или любой другой естественно-научной дисциплины.

Ни марксистский, ни нацистский полилогизм никогда не шли дальше деклараций о том, что логическая структура сознания связана с классовой или расовой принадлежностью. Они никогда не пытались точно показать, в чем именно пролетарская логика отличается от буржуазной или арийская логика – от еврейской или британской. Недостаточно огульно отвергнуть теорию сравнительных издержек Рикардо или теорию относительности Эйнштейна на основании чуждого расового происхождения их авторов. Необходимо прежде всего разработать систему арийской логики, которая не совпадала бы с неарийской. Потом нужно шаг за шагом проанализировать две соперничающие теории и показать, какие звенья рассуждений в них верны с неарийской точки зрения, но совершенно неприемлемы для арийского ума. И, наконец, следует объяснить, к чему приведет замена неарийских элементов теории на арийские. Но ничего из этого никто никогда не пытался, да и не смог бы, проделать. Болтливый сторонник расизма и арийского полилогизма профессор Тирала ни словом не обмолвился о разнице между логикой арийской и неарийской. Полилогисты – марксистского, арийского или любого иного толка – никогда не вдаются в детали. У полилогизма есть своеобразный метод расправы с оппозиционными идеями. Если его сторонникам не удается разоблачить чуждое происхождение оппонента, его просто объявляют предателем. Марксисты и нацисты знают лишь две категории неприятелей. Чужаки – представители непролетарских классов или неарийской расы – заблуждаются, потому что они чужаки; оппоненты пролетарского или арийского происхождения заблуждаются, потому что они предатели. Таким способом удается легко отделаться от неприятных фактов несогласия среди членов собственного, как они говорят, класса или расы.

Нацисты противопоставляют немецкую экономическую теорию еврейской и англосаксонской. Но то, что они называют немецкой экономической теорией, ничем не отличается от некоторых экономических течений других стран. Ее родоначальниками стали женевец Сисмонди, а также французские и британские социалисты. Некоторые из ранних представителей так называемой немецкой школы просто импортировали иностранные идеи в Германию. Лист ввез идеи Александра Гамильтона, а Гильдебранд и Брентано – идеи раннего английского социализма. Расово близкая (arteigen) немецкая экономическая теория почти идентична современным теоретическим течениям других стран, например американскому институционализму. С другой стороны, то, что нацисты называют западной, а потому расово чуждой (artfremd) экономической теорией, в значительной степени было создано людьми, которых даже нацисты вынуждены признать немцами. Нацистские экономисты тщетно потратили уйму времени на поиски еврейских предков в генеалогическом древе Карла Менгера. Абсурдно объяснять конфликт между экономической теорией, с одной стороны, и институционализмом и историческим эмпиризмом – с другой, логикой классового или расового конфликта.

Полилогизм – не философия и не эпистемологическая теория. Это всего лишь позиция узколобых фанатиков, неспособных вообразить, что кто-то может быть умнее или разумнее, чем они. Полилогизм не научен. Скорее, это подмена разума и науки предрассудками. Это характеристика умонастроения эпохи хаоса.

7. Пангерманизм и нацизм

Основные идеи нацизма были разработаны пангерманистами и катедер-социалистами в последние 30 лет XIX в. Разработка системы была закончена задолго до начала Первой мировой войны. Ничто не пропало, и ничего, кроме нового названия, не было добавлено. Планы и политика нацистов отличаются от планов и политики их предшественников в императорской Германии лишь тем, что они адаптированы к реально существующим политическим условиям. Конечная цель осталась прежней – мировое господство Германии, которое должно быть достигнуто на пути завоеваний.

Одним из наиболее любопытных фактов современной истории является то, что иностранцы, которым угрожает немецкий национализм, не смогли заранее распознать опасность. Отдельные англичане сумели ее увидеть, но были подняты на смех. Здравому смыслу англосаксов нацистские планы казались столь фантастичными, что их нельзя было воспринимать всерьез. Англичане, американцы и французы редко обладают достаточным знанием немецкого языка; они не читают немецких книг и газет. В качестве экспертов по немецким проблемам англичане рассматривали тех из своих политиков, которым случилось посетить Германию в качестве туристов и встретиться с ее государственными деятелями. Англичане, побывавшие однажды на балу при берлинском дворе или отобедавшие за офицерским столом в Потсдамском полку королевской гвардии, возвращались домой в радостной уверенности, что Германия миролюбива и дружественно относится к Британии. Гордясь полученными на месте знаниями, они заносчиво называли тех, кто иначе представлял себе ситуацию в Германии, «теоретиками и педантичными доктринерами».

Король Эдуард VII, отец которого был немцем, а мать происходила из семьи, которая так и не слилась с английским обществом, с крайней подозрительностью воспринимал воинственные замашки своего племянника, Вильгельма II. Только благодаря королю Великобритания, уже почти слишком поздно, занялась укреплением обороны и установила союзнические отношения с Францией и Россией. Но даже тогда британцы так и не поняли, что завоеваний жаждет не один кайзер, а почти весь немецкий народ. Президент Вильсон впал в ту же ошибку. Он верил, что источником агрессивной политики были двор и юнкерство, а народ Германии в целом настроен миролюбиво.

Аналогичные ошибки господствуют и сегодня. Под влиянием марксистских предрассудков распространилась уверенность, что нацистами является сравнительно небольшая группа, которая с помощью обмана и насилия подмяла под себя пассивные массы. Они не понимают, что сотрясавшая Германию внутренняя борьба была спором между людьми, единодушно поддерживавшими конечные цели внешней политики Германии. Убитый нацистами Ратенау был одним из выдающихся деятелей как немецкого социализма, так и немецкого национализма. Заклейменный нацистами как сторонник Запада Штреземанн в годы Первой мировой войны был одним из самых радикальных сторонников так называемого немецкого порядка [German peace], т. е. аннексии территорий на западных и восточных границах рейха. Проявленная им в Локарно гибкость имела целью лишь развязать Германии руки на Востоке. Если бы к власти в Германии пришли коммунисты, они проводили бы не менее агрессивную политику, чем нацисты. Штрассер, Раушнинг и Гугенберг были личными соперниками Гитлера, а не противниками немецкого национализма.

Глава VII Социал-демократы в императорской Германии

1. Легенда

Понять Германию, развитие нацизма и его сегодняшнюю политику мешают легенды о немецких социал-демократах.

Самая старая легенда, возникшая еще до 1914 г., звучит примерно так: немецкая буржуазия капитулировала перед немецким милитаризмом и предала дело свободы. Ее позициям класса эксплуататоров угрожали справедливые требования трудящихся, и ради их сохранения буржуазия прибегла к покровительству императорского правительства и прусской армии. Но преданное буржуазией дело демократии и свободы нашло новых защитников в лице пролетариев. Социал-демократы отважно сражаются с прусским милитаризмом. Император и аристократическое по происхождению офицерство стремятся сохранить феодализм. Банкиры и промышленники, наживающиеся на росте вооружений, наняли продажных писак для распространения националистической идеологии, чтобы мир поверил, что все немцы – националисты. Но националистически настроенные наймиты большого бизнеса не могут обмануть пролетариев. Пройдя обучение у социал-демократов, они видят этот обман насквозь. Миллионы людей отдают свои голоса социалистам и посылают в парламент тех, кто бесстрашно противостоит милитаризму. Кайзер и его генералы вооружаются и готовятся к войне, но они не учитывают силу и решимость народа. Среди членов парламента 110 социалистов[75]. За ними стоят миллионы рабочих, организованных в профсоюзы, которые голосуют за социал-демократов, а также многие другие избиратели, которые – не являясь членами партии – отдают свои голоса социалистам. Все они сражаются с национализмом. Они стоят заодно со (Вторым) Международным союзом рабочих{81} и полны решимости любой ценой не допустить войны. Можно безо всяких сомнений положиться на этих истинных демократов и пацифистов. Они, рабочие, являются решающим фактором, а не эксплуататоры и паразиты – промышленники и юнкеры.

Имена вождей социал-демократической партии Германии были известны всему миру. Люди приходили послушать их выступления в рейхстаге или на партийных съездах. Их книги читались повсеместно, они были переведены почти на все языки мира. Казалось, что под руководством таких людей человечество придет к лучшему будущему.

Легенды живучи. Они ослепляют и делают разум невосприимчивым к опыту и критике. Тщетно Роберт Михельс[76] и Шарль Андлер[77] пытались дать публике более реалистичное представление о немецких социал-демократах. Даже последующие события Первой мировой войны не смогли поколебать эти иллюзии. Вместо этого к старой легенде была добавлена еще одна.

Новая легенда гласит: перед началом Первой мировой войны, к великому сожалению, умерли два великих старика, Бебель и Либкнехт. Их преемники, главным образом интеллигенты и другие профессиональные политики непролетарского происхождения, предали партийные принципы. Они солидаризировались с агрессивной политикой кайзера. Но рабочие, которые будучи пролетариями не могли не быть социалистами, настроенными демократически, революционно и интернационально, отвернулись от этих предателей и заменили их новыми вождями – сыном покойного Либкнехта Карлом и Розой Люксембург. Рабочие, а не их состарившиеся и бесчестные вожди, совершили революцию 1918 г. и прогнали кайзера и других немецких князей. Но капиталисты и юнкеры не уступили. Им помогли предатели – руководители партии Носке, Эберт и Шейдеманн. Четырнадцать долгих лет рабочие не на жизнь, а на смерть сражались за демократию и свободу. Но из-за постоянного предательства своих вождей они оказались обречены на поражение. Капиталисты составили сатанинский заговор, который, в конце концов, обеспечил им победу. Их вооруженные банды захватили власть, и теперь страной правит Адольф Гитлер, марионетка крупных промышленников и финансистов. Но массы презирают этого жалкого наймита. Вынужденные уступить подавляющему натиску террора, они мужественно готовят новое решительное восстание. Уже близок день освобождения, день победы подлинно пролетарского коммунизма.

В этих легендах каждое слово грешит против истины.

2. Марксизм и рабочее движение

Карл Маркс обратился к социализму в то время, когда еще не знал экономической теории, и только потому, что он ее не знал. Позднее, когда после поражения революции 1848–1849 гг. ему пришлось покинуть Германию, он перебрался в Лондон. Здесь, в читальном зале Британского музея, он в 1850-х годах открыл не законы капиталистической эволюции, как он похвалялся, а сочинения британских политэкономов, отчеты, публикуемые правительством Великобритании, и памфлеты, в которых первые британские социалисты использовали трудовую теорию ценности, разработанную экономистами классической школы, для морального оправдания притязаний рабочих. Вот из этого материала Маркс и построил свои «экономические основания» социализма.

До переезда в Лондон Маркс был достаточно наивным защитником программы интервенционизма. В 1847 г. в «Манифесте Коммунистической партии» он изложил десять направлений неизбежных действий. Эти пункты, которые, по его словам, «в наиболее передовых странах могут быть почти повсеместно применены», обозначены как «деспотическое вмешательство в право собственности и в буржуазные производственные отношения». Маркс и Энгельс характеризуют их как «мероприятия, которые экономически кажутся недостаточными и несостоятельными, но которые в ходе движения перерастают самих себя и неизбежны как средство для переворота во всем способе производства»[78]. Из этих десяти пунктов немецкие нацисты выполнили восемь, и сделали это с таким радикализмом, что Маркс был бы в восторге. Два оставшихся пункта (экспроприация частных земель и направление всей земельной ренты на общественные расходы, а также ликвидация всех прав наследования) нацисты выполнили еще не полностью. Однако их методы налогообложения, методы планирования сельскохозяйственного производства и политика ограничений в области арендной платы ежедневно ведут прямиком к целям, намеченным Марксом. Авторы «Манифеста Коммунистической партии» поставили целью постепенное построение социализма методами социального реформирования. Таким образом, они рекомендовали методы, которые в последующий период Маркс и марксисты заклеймили как социал-реформистский обман.

В 1850-е годы в Лондоне Маркс обнаружил совершенно другие идеи. Изучение британской политэкономии открыло ему, что такие акты вмешательства в действия рынка не достигают цели. С тех пор он отметал подобные меры как «мелкобуржуазный вздор», проистекающий из незнания законов капиталистической эволюции. Обладающие классовым сознанием пролетарии не должны основывать свои надежды на такого рода реформах. Они не должны тормозить эволюцию капитализма, как желают узколобые мелкие буржуа. Пролетарии, напротив, должны приветствовать каждый шаг по пути прогресса капиталистической системы производства. Потому что социализм не придет на смену капитализму до тех пор, пока капитализм не достигнет полной зрелости, высшей стадии собственной эволюции. «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созревают материальные условия их существования в недрах самогó старого общества»[79]. Таким образом, есть только один путь, ведущий к краху капитализма, – прогрессивная эволюция самого капитализма. Обобществление посредством экспроприации капиталистов – это процесс, «совершается игрой имманентных законов самого капиталистического производства». Тогда «бьет час капиталистической частной собственности»[80]. Возникает социализм и «завершается предистория человеческого общества»[81].

При такой точке зрения мало признать тщетными все попытки социальных реформаторов ограничить, урегулировать и улучшить капитализм. Не меньшей помехой оказываются планы самих рабочих в рамках капитализма поднять ставки заработной платы и уровень своей жизни с помощью объединения в профсоюзы и забастовочной борьбы. «Само развитие современной промышленности должно все более склонять чашу весов в пользу капиталиста и в ущерб рабочему», и, «следовательно, общая тенденция капиталистического производства ведет не к повышению среднего уровня заработной платы, а к понижению его». Поскольку в капиталистической системе действуют такие тенденции, самое большое, на что могут рассчитывать профсоюзы, это попытаться «использовать возможности для временного улучшения своего положения». Профсоюзы должны понять это и полностью изменить свою политику. Они должны отказаться от своего «консервативного девиза: “Справедливая заработная плата за справедливый рабочий день!”, и должны написать на своем знамени революционный лозунг: “Уничтожение системы наемного труда!”»[82]

Эти идеи Маркса могли произвести впечатление на некоторых пропитанных диалектикой гегельянцев. Такие доктринеры были готовы поверить, что капиталистическое производство порождает «с необходимостью естественного закона природы собственное отрицание» как «отрицание отрицания»[83], и, соответственно, ждать, когда «с изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке»[84]. Но с подобными идеями не приходилось рассчитывать на создание политического движения и захват власти, как это предусматривал Маркс. Невозможно было убедить рабочих их поддержать. С такими взглядами не стоило даже пытаться привлечь на свою сторону рабочее движение, которое не нужно было создавать, оно уже существовало. По своей природе это рабочее движение было профсоюзным движением. Насквозь пропитанное идеями, которые Маркс заклеймил как мелкобуржуазные, объединенный в профсоюзы труд стремился к повышению ставок заработной платы и сокращению продолжительности рабочего дня; профсоюзы требовали принятия трудового законодательства, регулирования цен на потребительские товары и ограничения арендной платы на рынке жилья. Рабочие сочувствовали не учению Маркса и не его революционным рецептам, а программе интервенционистов и социал-реформаторов. Они не желали отказываться от своих планов и спокойно ждать светлого будущего, когда капитализм вынужден будет превратиться в социализм. Рабочим льстило, когда марксистские пропагандисты объясняли, что в соответствии с неизбежными законами общественной эволюции им предначертана высокая судьба, что они избраны, чтобы заменить гнилых капиталистических паразитов, что будущее принадлежит им. Но они хотели жить здесь и сейчас, а не в отдаленном будущем и требовали немедленной платы в счет будущего наследства.

Марксистам пришлось выбирать между твердой бескомпромиссной приверженностью идеям своего учителя и приспособлением к точке зрения рабочих, которые могли обеспечить им почести, власть, влияние и, что совсем немаловажно, прекрасный доход. Этого искушения марксисты не выдержали и уступили. В своих кружках они продолжали обсуждать диалектику Маркса, что придавало марксизму эзотерический характер, но на публике говорили и писали совсем иное. Марксисты возглавили рабочее движение, для которого рост заработной платы, трудовое законодательство и меры социального страхования были важнее, чем утонченные дискуссии по поводу «загадки средней нормы прибыли»; создавали потребительские и жилищные кооперативы; поддерживали все меры антикапиталистической политики, которые в своих марксистских текстах сами же клеймили как мелкобуржуазные. Они делали всё, что их марксистские теории объявляли абсурдным, и были готовы пожертвовать любыми принципами и убеждениями, если это сулило некоторое укрепление позиций на будущих выборах. Представая непреклонными доктринерами в своих эзотерических книгах, в политической деятельности марксисты являлись беспринципными оппортунистами.

Немецкие социал-демократы довели двурушничество до совершенства. С одной стороны, существовал очень тесный круг посвященных марксистов, задачей которых было наблюдать за чистотой ортодоксального мировоззрения и, с помощью логических финтов и кульбитов, подводить теоретическую базу под политические действия партии, несовместимые с этим мировоззрением. После смерти Маркса верховным жрецом его идей стал Энгельс. Когда и он умер, его авторитет унаследовал Каутский. Тот, кто хоть на дюйм отклонялся от догмы, либо должен был покаянно отречься от заблуждений, либо подлежал безжалостному изгнанию из партии. Для тех, кто не имел собственных средств к существованию, такое исключение означало утрату источников дохода. С другой стороны, возникла постоянно растущая партийная бюрократия, управлявшая политической деятельностью рабочего движения. Для этих людей марксистская фразеология была лишь пропагандистским украшением. Им было наплевать и на исторический материализм, и на трудовую теорию ценности. Они были интервенционистами и реформистами, соглашаясь на любые меры, если те обещали усиление поддержки масс, обеспечивавших им занятость и доход. Политика оппортунизма оказалась весьма успешной. Постоянно увеличивалась численность партии, ее профсоюзов, кооперативов и других объединений, росли членские взносы. Партия превратилась во влиятельную организацию, с большим бюджетом и тысячами служащих. Она контролировала газеты, издательства, типографии, клубы, пансионаты, кооперативы и производства, снабжавшие эти кооперативы. Партия завела школы для подготовки новой смены партийных функционеров. Она стала самой важной силой в политической структуре рейха и предводительствовала во Втором Интернационале.

Было серьезной ошибкой не замечать этого дуализма, из-за которого под одной крышей оказались два принципиально различных и совершенно несовместимых между собой принципа и тенденции. Это было самой характерной чертой немецкой социал-демократической партии и всех зарубежных партий, созданных по ее образцу. Очень узкие группы ревностных марксистов – не более пары сотен человек на весь рейх – были совершенно отрезаны от остальных членов партии. Они поддерживали связи со своими иностранными друзьями, прежде всего с австрийскими марксистами («школа австромарксизма»), русскими революционерами-эмигрантами и некоторыми итальянскими группами. В англосаксонских странах марксизм в то время был практически неизвестен. Ортодоксальные марксисты почти никак не были связаны с повседневной политической деятельностью партии. Их взгляды и точки зрения были чужды, даже омерзительны не только для масс, но и для многих партийных бюрократов. Миллионы тех, кто на выборах отдавал свои голоса социал-демократам, не обращали внимания на эти бесконечные теоретические дискуссии по поводу концентрации капитала, краха капитализма, финансового капитала и империализма, об отношениях между кантовской критикой и марксистским материализмом. Они терпели этот клан педантов только потому, что видели, что те производят впечатление и пугают «буржуазный» мир государственных деятелей, предпринимателей и церковников и что назначаемые правительством университетские профессора, эта каста немецких браминов, воспринимали их всерьез и писали объемные труды о марксизме. Но они занимались своим делом и не мешали ученым господам заниматься своим.

Много было сказано о существовании якобы фундаментальных отличий между рабочим движением в Германии и в Британии. При этом не замечалось, что многие различия имеют поверхностный и случайный характер. Обе рабочие партии стремились к социализму; обе хотели прийти к социализму постепенно, в результате реформ капиталистического общества. Оба рабочих движения по своей природе были профсоюзными движениями. Для рабочего класса германской империи марксизм был всего лишь орнаментом. Марксистами являлись небольшие группы образованных людей.

Антагонизм между группами марксистских философов и организациями рабочих в социал-демократической партии и в связанных с ней профсоюзах приобрел решающее значение, как только партия столкнулась с новыми проблемами. Искусственный компромисс между марксизмом и профсоюзным интервенционизмом развалился, когда конфликт между доктриной и политикой перешел в ту область, которая прежде не имела практического значения. Война стала проверкой для декларируемого партийного интернационализма, а события послевоенного периода – для ее демократических принципов и программы обобществления.

3. Немецкие рабочие и немецкое государство

Для понимания роли социал-демократического рабочего движения в имперской Германии не обойтись без четкого понимания основных черт профсоюзного движения и его методов. Обычно к проблеме подходят с точки зрения права рабочих на объединение. Но дело совсем не в этом. Никакое либеральное правительство никогда и никому не отказывало в праве на создание союзов и объединений. Более того, не имеет значения, дает ли закон рабочим и служащим право на расторжение трудового договора ad libitum{82}. Потому что даже если закон обязывает рабочих возместить предпринимателю наносимый увольнением ущерб, практического значения претензии работодателя не имеют.

Главным методом, используемым профсоюзами для достижения своих целей (более благоприятных условий труда), является забастовка. На данном этапе нашего исследования нет необходимости обсуждать вопрос, могут ли профсоюзы достичь устойчивого и длительного превышения ставок заработной платы для всех рабочих над уровнем, который бы установился на нестесненном рынке; достаточно отметить тот факт, что экономическая теория – теория классической школы, включая марксистское крыло, и современная, включая ее социалистическое крыло, – отвечает на этот вопрос категорическим отрицанием[85]. Здесь нас интересует лишь вопрос о том, какое оружие используют профсоюзы против работодателей. Главное в том, что все переговоры о заключении коллективных договоров идут под угрозой прекращения работы. Профсоюзные деятели доказывают, что желтые профсоюзы, т. е. профсоюзы компаний, – это фикция, потому что отказываются от забастовок. Если бы профсоюзы не угрожали забастовками, ведущиеся ими коллективные переговоры достигали бы не большего, чем личные переговоры каждого рабочего с администрацией. Но забастовка не достигнет цели, если часть рабочих к ней не присоединится либо компании наймут штрейкбрехеров. Профсоюзы используют угрозы и насилие против всех, кто пытается противиться забастовщикам. Они прибегают к насилию против личности и собственности штрейкбрехеров и предпринимателей или управляющих, которые пытаются их использовать. В XIX в. рабочие всех стран добились этой привилегии не столько благодаря изменениям законодательства, сколько в силу попустительства судов и полиции. Общественное мнение поддерживало притязания профсоюзов. Оно одобряло стачки и клеймило штрейкбрехеров как предателей и негодяев, одобряло акты насилия профсоюзов в отношении противящихся их требованиям предпринимателей и штрейкбрехеров и решительно осуждало действия властей, пытавшихся защитить последних. Человек, пытавшийся противиться профсоюзу, оказывался практически вне закона, и государство не могло его защитить. Утвердилось прочное убеждение, что профсоюзы имеют полное право прибегать к принуждению и насилию.

Такое невмешательство государства меньше бросалось в глаза в англосаксонских странах, где обычай всегда предоставлял больший простор для выражения личного недовольства, чем в Пруссии и в других частях Германии, где всемогущая полиция привыкла вмешиваться во все сферы жизни. Горе любому, кого в королевстве Гогенцоллернов находили виновным в малейшем нарушении одного из бесчисленных декретов и «verboten!»{83}. Полиция вмешивалась незамедлительно, и суд тут же выносил драконовский приговор. Лишь к трем видам правонарушений отношение было снисходительным. Дуэли были запрещены законом, но при этом на практике они были фактически разрешены офицерам, студентам университетов и другим представителям этого социального слоя. Кроме того, полиция сквозь пальцы смотрела на буйства и безобразия, сопровождавшие традиционные пирушки студенческих клубов. Однако значительно важнее было невмешательство государства, когда закон нарушали забастовщики. К насилию со стороны бастующих власти были в определенных пределах терпимы.

Насилие, по своей природе, стремится к выходу за пределы, в рамках которых к нему относятся терпимо и считают легитимным. Даже при наилучшей дисциплине полицейский может нанести удар более сильный, чем требуют обстоятельства, а тюремные надсмотрщики – жестоко обращаться с заключенными. Только совершенно оторванные от реальности педанты способны впасть в иллюзию, что можно заставить солдат в пылу сражения всегда соблюдать правила ведения войны. Даже если бы область терпимого насилия со стороны профсоюзов была очерчена намного строже, все равно имели бы место действия, выходящие за отведенные рамки. Попытки установить границы этих особых привилегий постоянно порождали конфликты между силами правопорядка и забастовщиками. А поскольку властям время от времени все-таки приходилось вмешиваться, иногда даже с применением оружия, возникла иллюзия, что правительство действует в интересах работодателей. По этой причине от внимания публики ускользнул тот факт, что личная и имущественная безопасность работодателей и штрейкбрехеров в значительной степени отданы на милость забастовщиков. В условиях забастовки противники профсоюза оказывались в известных пределах беззащитными. Таким образом, профсоюзы, по существу, превратились в государственное ведомство, уполномоченное на применение насилия для достижения своих целей, как позднее было с бандами погромщиков в царской России и с отрядами штурмовиков в нацистской Германии.

Привилегии, дарованные правительством Германии профсоюзам, оказали огромное влияние на судьбу страны. Успешные забастовки стали возможны, начиная с 1870-х годов. Правда, в Пруссии забастовки случались и прежде. Но в то время условия были иными. Тогда предпринимателям трудно было найти штрейкбрехеров, поскольку производства размещались в небольших городах, а неразвитость транспорта, законы, ограничивавшие свободу передвижения внутри страны, и недостаток информации о состоянии рынка труда в других районах препятствовали привлечению рабочих из отдаленных мест. Когда обстоятельства изменились, успех забастовкам могло принести только применение угроз и насилия.

Имперское правительство никогда всерьез не собиралось отказываться от политики покровительства по отношению к профсоюзам. В 1899 г., делая вид, что уступает требованиям работодателей и не охваченных профсоюзами рабочих, правительство внесло в рейхстаг законопроект о защите тех, кто не участвует в забастовке. Это был просто обман. Желающие работать оказывались беззащитными не из-за пробелов или несовершенства уголовного кодекса, а вследствие сознательного неисполнения соответствующих законов полицией и другими властными структурами. Ни законы, ни приговоры судов не имели в этом вопросе никакого реального значения. Поскольку полиция не вмешивалась, а прокуроры не возбуждали дел по факту нарушения законов, у судов не было возможности принять решение. В суд дела попадали только в тех случаях, когда забастовщики выходили из границ, установленных полицией. И правительство не собиралось менять это положение дел. У него явно не было желания добиваться от парламента принятия этого закона, и парламент его отверг. Действуй правительство серьезно и решительно, парламент отнесся бы к законопроекту иначе. Правительство Германии прекрасно знало, как сделать рейхстаг покладистым.

Самым поразительным фактом современной немецкой истории было то, что имперское правительство фактически вошло в союз и политическое сотрудничество со всеми группами, враждебными капитализму, свободе торговли и нестесненной рыночной экономике. Воинственные Гогенцоллерны для борьбы с «буржуазным» либерализмом и «плутократическим» парламентаризмом вступили в союз с рабочим движением, крестьянством и мелким бизнесом. Целью была замена того, что они называли системой несправедливой эксплуатации, системой государственного регулирования экономики, а в дальнейшем всесторонним национальным планированием.

Идеологические и теоретические основы этой системы были заложены катедер-социалистами, т. е. группой профессоров, монополизировавших факультеты общественных наук в немецких университетах. Эти люди, придерживавшиеся практически тех же принципов, что и позднее британские фабианцы и американские институционалисты{84}, действовали, по сути дела, как «мозговой трест» правительства. Саму систему ее сторонники называли Sozialpolitik или das soziale Königtum der Hohenzollern{85}. Ни одно из выражений не удается перевести дословно. Возможно, лучше всего их перевести как Новый курс{86}, потому как основные черты – трудовое законодательство, социальное страхование, стремление поднять цены на продукцию сельского хозяйства, поддержка кооперативов, симпатии к профсоюзному движению, высокие налоги для корпораций – соответствуют американской политике, начатой в 1933 г.[86]

Первые мероприятия новой политики начали осуществляться с конца 1870-х годов, а 17 ноября 1881 г. правительство торжественно сообщило об этом стране. Бисмарк стремился перещеголять социал-демократов в заботе об интересах трудящихся. Старомодные аристократические наклонности подтолкнули его к безнадежной борьбе против вождей социал-демократов. Преемники Бисмарка приняли законы против социалистов{87}, но продолжали неуклонно проводить в жизнь их Sozialpolitik. Уже в 1889 г. Сидни Вебб мог сказать о британской политике: «Теперь можно вполне определенно утверждать, что философия современного социализма заключается в осознанном и четком проведении принципов организации общества, которые уже в значительной степени приняты на бессознательном уровне. Экономическая история нашего столетия представляет собой летопись почти непрерывного продвижения к социализму»[87]. Однако в те годы немецкая Sozialpolitik была далеко впереди тогдашнего британского реформизма.

Немецкие катедер-социалисты гордились социальным прогрессом своей страны. Они похвалялись тем, что Германия держит первенство в прорабочей политике. От их внимания ускользнуло то обстоятельство, что Германии удалось затмить Великобританию в вопросах социального законодательства и в развитии профсоюзного движения только потому, что ее протекционистские тарифы и картели подняли внутренние цены выше мирового уровня, тогда как Англия все еще придерживалась политики свободы торговли. Реальная заработная плата в Германии росла не быстрее, чем производительность труда. Не правительственная Sozialpolitik и не профсоюзная деятельность, а развитие капиталистических предприятий обеспечили повышение общего уровня жизни. В том, что предприниматели совершенствовали методы производства и насыщали рынок все более качественными товарами, нет ни малейшей заслуги правительства или профсоюзов. Немецкий рабочий мог потреблять больше, чем его дед и отец, потому что благодаря новым методам производства его труд стал более эффективным и создавал больше более качественных товаров. Но в глазах профессоров сокращение смертности и рост потребления на душу населения были доказательством превосходства системы Гогенцоллернов. Они приписывали рост экспорта тому, что Германия стала одной из наиболее могущественных держав, и ее имперские сухопутные и военно-морские силы приводят в трепет все другие народы. В общественном мнении засело убеждение, что не будь государственного вмешательства, положение рабочих было бы не лучше, чем 50 или 100 лет назад.

Рабочие, разумеется, предпочитали считать, что правительство действует слишком медленно, и что его прорабочая политика могла бы проводиться энергичнее. В каждой новой мере правительства они видели лишь стимул требовать еще больше. Причем, критикуя правительство за медлительность, они не порицали и действия социал-демократической фракции в рейхстаге, которая голосовала против всех выдвинутых правительством и поддерживаемых «буржуазными» парламентариями законопроектов. Рабочие были согласны и с социал-демократами, которые каждый новый акт прорабочей политики называли открытым обманом трудящихся буржуазией, и с назначенными правительством профессорами, которые те же самые действия правительства восхваляли как самое благотворное достижение немецкой культуры. Рабочие были в восторге от непрерывного роста уровня жизни, который они ставили в заслугу не капитализму, а деятельности профсоюзов и правительства. Они не пытались бунтовать. Им нравилась революционная фразеология социал-демократов, потому что она пугала капиталистов. Но при этом их восхищали слава и блеск рейха. Рабочие были лояльными гражданами рейха, лояльной оппозицией Его Величества.

Преданность была настолько твердой и непоколебимой, что даже выдержала испытание законами против социал-демократов. Эти законы были лишь звеном в длинной цепи грубых промахов, совершенных Бисмарком во внутренней политике. Подобно Меттерниху, Бисмарк был совершенно убежден, что полиция в состоянии справиться с любыми идеями. Результаты оказались обратными ожидаемым. Социал-демократы вышли из этих испытаний не менее воодушевленными, чем в 1870-х партия центра и католическая церковь из большой антикатолической кампании Kulturkampf{88}. За 12 лет действия законов против социалистов (1878–1890) число голосов, отдаваемых за социалистов, значительно выросло. Законы повредили только тем социалистам, которые принимали активное участие в политике. Они никак не затронули профсоюзы и всех тех, кто голосовал за социалистов. Именно в эти годы прорабочая политика правительства зашла особенно далеко; правительство стремилось превзойти социалистов. Государство теребило вождей партии, но для рабочих это не было причиной плохо относиться к государству[88]. В период действия законов против социалистов члены партии регулярно получали ввозимые контрабандой из Швейцарии газеты и брошюры и читали выступления депутатов-социалистов в рейхстаге. Такой социал-демократ был верным «революционером» и – немного критическим и рассудительным – монархистом. Как Маркс, так и кайзер ошибались, предполагая, что эти спокойные граждане жаждали крови правителей. Зато прав оказался Лассаль, предрекавший будущее сотрудничество государства Гогенцоллернов и социалистически настроенных пролетариев.

Безоговорочная верность пролетариев сделала армию послушным инструментом руководства. Либерализм пошатнул основания прусского абсолютизма. В дни его верховенства король и его помощники не могли целиком положиться на армию; они знали, что ее нельзя использовать против внутреннего врага или для неприкрыто агрессивной войны. Социализм и интервенционизм, кайзеровский Новый курс восстановили преданность вооруженных сил; теперь их можно было использовать для решения любых задач. Это прекрасно понимали государственные деятели и профессора, ответственные за новое направление политики. Именно для достижения этой цели они поддерживали переход к Sozialpolitik и требовали ее усиления. Армейские офицеры знали, что могут полностью положиться на ставших солдатами членов социал-демократической партии. Таким образом, офицеры не согласились с презрительным отношением кайзера к социал-демократам, так же как еще раньше они не одобрили меры Бисмарка против них (и против католиков). Они терпеть не могли дерзких выступлений социалистических депутатов в парламенте, но доверяли социал-демократам-солдатам. Они и сами не меньше любого рабочего ненавидели богатых предпринимателей. В период антисоциалистической кампании в 1889 г. это открыто признал их лирический рупор Детлев фон Лилиенкрон[89]. Юнкеров и офицеров втянула в союз с трудовым народом смертельная ненависть, цементирующая самые прочные союзы. Когда социал-демократы маршировали по проспектам, офицеры – совершенно открыто – с улыбкой комментировали проход демонстраций: «Мы сами научили этих парней ходить строем; когда придет день мобилизации, они под нашим руководством выполнят любые задачи». Последующие события показали обоснованность этих расчетов.

3 августа 1914 г. рейхсканцлер Бетман-Гольвег собрал у себя руководителей всех парламентских партий. Товарищ Шейдеманн сообщает: «Канцлер пожал руку каждому из нас. Мне казалось, что он пожал мою руку как-то особенно твердо и долго, и когда он затем спросил: “Как ваши дела, г-н Шейдеманн?”, я чувствовал, что он подразумевает: “Ладно, надеюсь, теперь наши традиционные пререкания на время закончены”»[90]. Так оценивал ситуацию вождь великой партии после полувекового противостояния властям. Не историческая борьба классово сознательного пролетариата против эксплуататоров и жаждущих войны империалистов, как принято было говорить на партийных митингах, а всего лишь пререкания, которые можно прекратить дружеским рукопожатием.

4. Положение социал-демократов в кастовой системе Германии

Капитализм улучшил социально-экономическое положение наемных работников. Число занятых в немецкой промышленности с каждым годом росло. И одновременно с этим повышался уровень жизни и доходов трудящихся. Рабочие были более или менее довольны. Разумеется, они завидовали богатству тех, кто принадлежал к верхушке среднего класса (но не князьям и аристократам), и мечтали получать больше. Но, вспоминая о том, как жили их родители, и каково им самим приходилось в детстве, им ничего не оставалось делать, как признать, что жизнь не столь уж плоха. Германия процветала, и трудящиеся участвовали в этом процветании.

В Германии еще оставалось много нищеты. Да и вряд ли могло быть иначе в стране, где общественное мнение, правительство и почти все политические партии главным своим делом считали создание всяческих препятствий на пути капитализма. Уровень жизни был слишком низок в восточных сельскохозяйственных районах, в угледобывающих районах и в некоторых отраслях промышленности, которые не сумели приспособиться к новым условиям. Однако рабочих других отраслей судьба их менее удачливых собратьев по классу ничуть не тревожила. Концепция классовой солидарности была одним из марксистских мифов.

Но было одно, что досаждало самым благополучным рабочим именно потому, что они были благополучны. Будучи наемными работниками, они не занимали никакого определенного положения в немецком обществе. В традиционной кастовой системе для них не было места. От них воротили носы мелкие буржуа, лавочники, ремесленники и многочисленный класс низших государственных и муниципальных служащих. Доходы этих мещан были не выше, чем у рабочих; их работа зачастую была более тяжелой, чем у среднего рабочего, но они были заносчивы и самодовольны и к рабочим относились с презрением. Играть с рабочими в одних кегельбанах, позволить им танцевать с нашими дочерьми, дружить? К этому лавочники были не готовы. И самое скверное, бюргеры не принимали рабочих в ветеранские союзы[91]. По воскресеньям и в дни государственных праздников ветераны, нарядившись в строгие черные сюртуки, с черными галстуками и в шелковых высоких котелках, строго соблюдая строй и чеканя шаг, торжественно маршировали по главным улицам городов. Рабочих очень уязвляло, что они не могли в этом участвовать. Они испытывали стыд и унижение.

Социал-демократические организации нашли отличное средство от этих обид. Благодаря социал-демократам у рабочих появились свои кегельбаны, свои дансинги и загородные пикники. Классово сознательные пролетарии создавали клубы любителей канареек, филателистов, шахматистов, любителей эсперанто и т. п. У рабочих были свои атлетические клубы, и они проводили свои чемпионаты. У пролетариев были свои парады, со своими духовыми оркестрами и знаменами. Было несметное число всяких комитетов и конференций; были председатели и их заместители, почетные секретари и почетные казначеи, члены комитетов, профсоюзные уполномоченные, инспекторы и другие партийные функционеры. У рабочих исчезло чувство неполноценности и одиночества. Они перестали быть пасынками общества, заняв свое место в большом сообществе; они стали важными господами, обремененными чувством долга и ответственности. А их официальные представители, очкастые ученые с академическими степенями, убедили их, что они не хуже, а лучше мелких буржуа, поскольку мелкая буржуазия как класс была обречена на исчезновение.

Главным достижением социал-демократов было не распространение в рабочих массах революционного классового самосознания, а, напротив, примирение их с немецкой кастовой системой. Рабочие получили свой статус в сложившейся клановой системе немецкого общества; они сами стали одной из каст, со всем соответствующим фанатизмом и предрассудками. Продолжая бороться за рост заработной платы, сокращение рабочего дня и понижение цен на крупы, они были не менее лояльными гражданами, чем члены других групп давления – крестьяне и ремесленники.

Одним из парадоксов императорской Германии было то, что социал-демократические рабочие имели обыкновение быть дерзкими в публичных выступлениях, но в глубине души хранили полнейшую лояльность, тогда как верхушка среднего класса, а также врачи, юристы и др., публично заявлявшие о пламенной преданности королю и отечеству, были недовольны. Одной из главных причин их озабоченности было отношение к армии.

Марксистские легенды исказили все стороны немецкой жизни, в том числе и эту. Буржуазия, твердили они, склонилась перед военщиной ради чинов и почестей. Это верно, не иметь офицерского чина и не числиться в резерве было серьезным пятном на репутации мужчины, принадлежавшего к верхушке среднего класса. Отсутствие офицерского чина серьезно подрывало карьерные и деловые перспективы государственных служащих, врачей и юристов, предпринимателей и менеджеров. Но в жизни отставных офицеров были свои немалые сложности. И дело не в том, что офицер резерва не имел права принадлежать к какой бы то ни было оппозиционной партии. Судьи и государственные служащие в любом случае принадлежали к проправительственным партиям – в противном случае их никогда не назначили бы на эти должности. Предприниматели и менеджеры, просто в силу особенностей интервенционистской системы, должны были оставаться вне политики или присоединиться к одной из проправительственных партий. Но были и другие сложности.

В силу усвоенных предрассудков юнкерства армия требовала, чтобы в частной и деловой жизни офицеры резерва строго соблюдали кодекс джентльменского поведения. Если отставник был предпринимателем или менеджером, ему было неприлично что бы то ни было делать своими руками на производстве, даже для демонстрации того, как нужно делать. Сын предпринимателя, поработавший короткое время механиком, чтобы познакомиться с производством изнутри, уже не мог стать офицером. Для владельца большого магазина было недопустимо лично обслужить клиента. Лейтенант резерва, являвшийся всемирно известным архитектором, получил выговор от своего полковника, когда, осуществляя надзор за оформлением приемной в здании муниципалитета большого города, он снял сюртук и собственноручно повесил на стену полотно старого мастера. Кто-то был уязвлен тем, что ему отказали в принадлежности к офицерству, а некоторые офицеры яростно ненавидели старших по званию. Короче говоря, люди недворянского происхождения получали мало радости от статуса офицера запаса прусской армии.

Нижним классам, конечно, не было известно об этих переживаниях офицеров запаса. Они видели только оскорбительное высокомерие, которым эти люди с лихвой компенсировали собственное чувство неполноценности. Но при этом они видели и то, что офицеры – в том числе унтер-офицеры – охотно изнуряли так называемых «одногодичников», т. е. выпускников средних школ, служивших всего один год. Они приходили в восторг, когда офицеры обращались по имени к сыновьям их боссов и орали, что в армии ни образование, ни богатство, ни большой бизнес отца не имеют никакого значения.

Общественная жизнь верхушки среднего класса была отравлена нескончаемыми трениями между притязаниями офицеров дворянского и буржуазного происхождения. Но гражданские не имели шансов на успех. В борьбе за переустройство Германии они потерпели поражение.

5. Социал-демократы и война

Маркс не был пацифистом. Он был революционером. Он презирал войны императоров и королей, но зато трудился ради большой гражданской войны, в которой объединенные пролетарии всего мира дадут бой эксплуататорам. Подобно всем остальным утопистам того же пошиба, он был убежден, что эта война будет последней. Когда пролетарии победят и укрепят свою власть, никто не сможет отнять плоды их победы. В этой последней войне Энгельс собирался выступить в роли главнокомандующего. Он изучал стратегию, чтобы быть на высоте задач, когда настанет их день.

Эта идея взаимопомощи пролетариев всех стран в последней битве за освобождение привела к созданию в 1864 г. Первого международного союза рабочих{89}. Этот союз был не более чем круглым столом доктринеров. Он так и остался вне поля практической политики. Его исчезновение привлекло столь же мало внимания, как и его существование.

В 1870 г. двое из пяти социал-демократов – членов парламента Северной Германии Бебель и Либкнехт, выступили против войны с Францией. По замечанию французского социалиста Эрве, это было «личным жестом, не имевшим никаких последствий и не встретившим никакого ответа». Два народа, немцы и французы, говорит Эрве, «сражались с воодушевлением. Парижские интернационалисты были самыми фанатичными сторонниками войны не на живот, а на смерть… Франко-немецкая война выявила моральный крах Интернационала…»[92]

Созданный в 1889 г. в Париже Второй Интернационал появился на свет в результате одного из бесчисленных международных конгрессов, проводившихся в этом городе по случаю всемирной выставки. За 25 лет, прошедших после создания Первого интернационала, идея великой всемирной революции значительно поблекла. Новая организация не могла ставить перед собой задачу координации пролетарских армий разных стран. Нужно было найти иную цель, и это оказалось непросто. Во внутренней политике европейских стран важную роль обрели лейбористские партии. Они занимались несметным количеством проблем интервенционизма и экономического национализма и не собирались ставить свою политическую тактику под контроль иностранцев. По множеству серьезных вопросов интересы пролетариев разных стран порождали неразрешимые конфликты. И не всегда удавалось избежать обсуждения этих досадных вопросов. Приходилось спорить даже об иммиграционных барьерах; результатом стало непримиримое расхождение во взглядах и скандальное разоблачение марксистской догмы о нерушимой солидарности интересов пролетариата всего мира. Марксистским мудрецам пришлось немало потрудиться, чтобы замазать появившиеся трещины.

Один нейтральный и безобидный вопрос для обсуждения на заседаниях Интернационала все-таки нашелся – вопрос о мире. Но в ходе обсуждения быстро выявилась поверхностность марксистских лозунгов. На Парижском конгрессе Фридрих Энгельс заявил, что пролетарии должны любой ценой предотвращать войны, пока сами не захватят власть в важнейших странах[93]. Интернационал обсуждал разные меры в свете этого принципа: всеобщая забастовка, общий отказ от призыва на военную службу, саботаж на железных дорогах и т. п. Но было невозможно избежать обсуждения проблемы, действительно ли рабочие заинтересованы в подрыве обороноспособности своей страны. У рабочего нет родины, говорят марксисты; ему нечего терять, кроме своих цепей. Прекрасно! Но разве немецкому рабочему так уж безразлична перспектива замены своих немецких цепей на русские? Следует ли французскому рабочему позволить республике стать жертвой прусского милитаризма? Третья республика, говорят немецкие социал-демократы, – всего лишь плутодемократия и фальшивая республика; французским пролетариям не пристало воевать за нее. Но это рассуждение не избавило французов от предубежденности против Гогенцоллернов. Немцы нападали на то, что они называли французским упрямством и мелкобуржуазными сантиментами, однако сами решительно подтвердили, что социал-демократы при любых условиях будут защищать Германию в войне с Россией. Даже Бебель похвалялся тем, что в случае войны с Россией он сам, уже немолодой человек, возьмет в руки ружье[94]. В статье для альманаха французской рабочей партии за 1892 г. Энгельс провозгласил: «Если Французская республика придет на помощь Царю и Самодержцу всея Руси, немецким социал-демократам будет досадно воевать против нее, но они тем не менее пойдут на это»[95].

Выраженное Энгельсом требование к Франции полностью совпадало с наивными притязаниями немецких националистов. Они также считали, что Франция должна придерживаться политики дипломатической изоляции и либо сохранить нейтралитет в войне между Тройственным союзом и Россией, либо остаться без союзников в войне против Германии.

В работе Второго Интернационала поражает количество фальши и обмана. Еще поразительнее то, что публика верила в чрезвычайную важность этих многословных дискуссий и резолюций и с напряженным вниманием следила за их ходом. Это можно объяснить только симпатиями общественного мнения к марксизму и социализму. Всякому беспристрастному человеку сразу открывалось, что все это пустая болтовня. Риторика рабочих конгрессов значила ничуть не больше, чем тосты, которыми обменивались монархи на торжественных приемах. При личных встречах царь и кайзер тоже всегда говорили о связывающей их традиции взаимной дружбы и товарищества и заверяли друг друга, в стремлении к миру.

Главенствующее положение во Втором интернационале занимала социал-демократическая партия Германии. Это была самая большая и лучше всех организованная социалистическая партия. Поэтому конгрессы были точным воспроизведением ситуации в немецкой партии. Делегатами были марксисты, а их речи были нашпигованы цитатами из Маркса. Но представляли они лейбористские, профсоюзные партии, для которых интернационализм был пустым звуком. Они выигрывали от политики экономического национализма. Немецкие рабочие были настроены не только против России, но и против Франции и Великобритании, ведущих капиталистических стран Запада. Подобно всем немцам они были убеждены, что у Германии есть право претендовать на британские и французские колонии. Для них поражение было единственной ошибкой политики Германии в Марокко[96]. Они критиковали руководство армии и флота, но при этом их единственной заботой была готовность вооруженных сил к войне. Для них, как и для всех других немцев, меч был главным инструментом внешней политики. И еще, они были уверены, что Великобритания и Франция завидуют процветанию Германии и готовят агрессию против нее.

Игнорирование милитаристских настроений в среде широких масс немецкого народа было серьезной ошибкой. С другой стороны, слишком много внимания уделялось сочинениям ряда социалистов, которые, подобно Шиппелю, Гильдебранду и другим заявляли, что социал-демократам следует открыто поддержать агрессивную политику кайзера. В конце концов, социал-демократы были оппозиционной партией, и им не пристало голосовать за правительство. Впрочем, их примиренческая политика способствовала усилению националистического курса во внешней политике.

Правительство было абсолютно уверено, что в случае войны получит полную поддержку рабочих-социал-демократов. Не было такой уверенности относительно позиции нескольких ортодоксальных марксистов, но руководители страны отлично знали, что массу рядовых членов партии и этих доктринеров разделяет широкая пропасть, и что большинство членов партии не станет препятствовать мерам против марксистских экстремистов. Поэтому было решено, что с началом войны придется отправить нескольких вождей партии за решетку, но позднее стало понятно, что можно обойтись и без этого. Исполнительный комитет партии, как всегда плохо информированный, даже не догадывался о том, что власти изменили решение и что можно ничего не бояться. Поэтому 3 августа 1914 г. председатель партии Эберт и казначей Браун, прихватив партийную кассу, сбежали в Швейцарию[97].

Утверждение, что, проголосовав за ассигнования на войну, вожди социалистов предали массы, абсурдно. Массы единодушно поддержали кайзера и войну. Даже те редкие члены парламента и журналисты, которые придерживались иного мнения, обязаны были подчиниться воле большинства. В этой войне за господство и чужие территории солдаты-социал-демократы отличались особым энтузиазмом на поле боя.

Позднее, разумеется, ситуация переменилась. Надежды на победу не оправдались. Миллионы немцев пали в атаках на вражеские окопы. Дети и женщины голодали. Тогда даже члены профсоюзов открыли для себя, что ошибались, полагая, что война – отличный способ повысить уровень жизни. Народ созрел для пропаганды радикализма. Но радикалы не были проповедниками мира; они мечтали превратить войну с внешним врагом в классовую, гражданскую войну.

Глава VIII Антисемитизм и расизм

1. Роль расизма

Нацизм часто рассматривается прежде всего как теория расизма. Немецкие шовинисты заявляют о высоком происхождении немцев. Они являются потомками нордической арийской расы господ, которая включает всех, кто сделал вклад в развитие человеческой цивилизации. Ариец отличается высоким ростом, стройностью, светлыми волосами и голубыми глазами; он умен, отважен в бою, готов проявить героизм и жертвенность; им движет «фаустовская» страсть. Остальные народы – мусор, чуть ли не обезьяны. Ибо, как говорит Гитлер, «пропасть, отделяющая низшие человеческие существа от наиболее благородных рас, шире, чем пропасть между наименее развитыми людьми и высшими приматами»[98]. Очевидно, что высшая раса вправе претендовать на мировое господство.

В таком виде нордический миф тешит народное тщеславие. Но политический национализм не имеет ничего общего с шовинистическим самодовольством или тщеславием. Немецкие националисты стремятся к мировому господству не в силу своего благородного происхождения. Немецкие расисты не отрицают, что все приписываемое ими немцам с еще большим основанием может быть сказано о шведах или норвежцах. Но при этом они назовут скандинавов безумцами, если те рискнут взять на вооружение политику, рекомендуемую ими для немецкого народа. Потому что у скандинавов отсутствуют оба условия, на которых зиждется агрессивность немецкой политики: большая численность населения и стратегически выгодное географическое положение.

Когда-то для объяснения сходства индоевропейских языков была выдвинута гипотеза об общем происхождении соответствующих народов. Наука давным-давно опровергла арийскую гипотезу. Арийская раса – иллюзия. Научная антропология не подтверждает эту басню[99].

В первой книге пророка Моисея рассказывает, что прародителем всех живущих на земле людей был Ной. У Ноя было три сына. От одного из них, Сима, произошли предки иудеев, народа, который Моисей вывел из египетского рабства. Иудаизм учит, что все принадлежащие к иудаизму являются потомками этого народа. Это утверждение недоказуемо, и никто никогда не пытался его доказать. Исторических документов об исходе иудеев из Палестины и переселении их в Центральную или Восточную Европу не существует; с другой стороны, есть документы об обращении в иудаизм европейцев, не являвшихся иудеями. Тем не менее эта древняя гипотеза широко принята как бесспорная догма. Евреи поддерживают ее, потому что она является существенным элементом их религиозного учения, а представители других народов – потому что ею можно оправдывать политику дискриминации евреев. Евреев называют азиатами, потому что, согласно этой гипотезе, они иммигрировали в Европу всего 1800 лет назад. Эта гипотеза также объясняет использование термина семиты для обозначения принадлежащих к иудаизму и их потомков. Термин «семитские языки» используют в филологии для обозначения языковой семьи, к которой принадлежит иврит, язык Ветхого завета. Разумеется, тот факт, что иврит является религиозным языком иудаизма, так же как латынь – католицизма, а арабский – ислама, неоспорим.

Более 100 лет антропологи изучали анатомические характеристики различных рас. Бесспорный вывод из этих научных исследований гласит, что люди с белой кожей, европейцы и неевропейские потомки иммигрантов, представляют собой смесь различных телесных характеристик. Этот факт пытались объяснить результатом смешанных браков между членами первоначально чистокровных первобытных народов. Так это или нет, но факт остается фактом: сегодня среди класса, или расы, людей с белой кожей нет представителей чистых кровей.

Затем были предприняты попытки установить соответствие между определенными телесными – расовыми – характеристиками и определенными умственными и нравственными особенностями. Все эти попытки также не привели к успеху.

Наконец, делались попытки, особенно в Германии, выявить анатомические особенности евреев или семитской расы, отличающие их от европейцев нееврейского происхождения. И здесь все окончилось безрезультатно. Антропологических различий между немцами еврейского и любого иного происхождения выявить не удалось. Расовая доктрина антисемитов претендует на звание естественной науки. Но материалы, на которых она основывается, не являются результатом наблюдений за природными явлениями. Это генеалогии, записанные в книгах Бытия, и догма раввинского учения о том, что все члены их религиозного сообщества являются потомками подданных царя Давида.

Живя в определенных условиях, люди мгновенно, иногда даже в первом поколении, приобретают особые физические или нравственные характеристики. Разумеется, это правило имеет множество исключений. Но очень часто бедность или богатство, городское или сельское окружение, работа в помещении или под открытым небом, жизнь в горах или в болотах, малоподвижный образ жизни или тяжелый физический труд придают телу человека характерные черты. Мясников и часовщиков, портных и плотников, актеров и бухгалтеров нередко можно узнать по особенностям осанки и телосложения либо по выражению лица. Расисты намеренно игнорируют эти факты. Однако только ими можно объяснить появление тех типажей, которых в повседневной жизни называют аристократическим или плебейским, типичных офицеров, ученых или евреев.

Принятые нацистами дискриминационные законы против евреев и их потомков не имеют ничего общего с собственно расовыми соображениями. Законы, дискриминационные по отношению к людям определенной расы, прежде всего должны дать перечень точных биологических и физиологических характеристик соответствующей расы. После этого следовало бы законом установить определенную процедуру и обозначить все формальные признаки, наличие или отсутствие которых можно надежно установить для каждого отдельного человека. При надлежащем исполнении всех установленных процедур в каждом случае можно было бы принять обоснованное решение о дискриминации. Нацисты избрали иной подход. Они говорят, это верно, что дискриминация направлена не против приверженцев иудаизма, а против людей еврейского происхождения. При этом членов еврейской расы они определяют как людей, исповедующих иудаизм, или потомков тех, кто исповедовал иудаизм. В соответствии с так называемыми нюрнбергскими расовыми законами отличительной чертой принадлежности к еврейской расе является принадлежность данного индивидуума или его предков к иудейской религиозной общине. Если бы закон заявил, что намерен принять меры против близорукости, но при этом определил близорукость как отсутствие растительности на голове, люди, использующие традиционную терминологию, называли бы его дискриминационным законом против плешивых. Когда в Америке устанавливаются какие-то ограничения для негров, никто не идет в архив для установления расового происхождения тех или иных людей, а просто изучают тело в поисках признаков негритянского происхождения. Негры и белые различаются по расовым, т. е. телесным, чертам; но на основании изучения телесных особенностей невозможно отделить немцев еврейского происхождения от других немецкоязычных людей.

Нацисты постоянно говорят о расе и расовой чистоте. Они утверждают, что их политика строится на новейших достижениях антропологии. Однако в действительности их политика полностью игнорирует вопросы расовой принадлежности. Всех говорящих на немецком языке белокожих, кроме евреев, они причисляют к арийцам. При этом никакие телесные характеристики не учитываются. По их мнению, все, кто говорит на немецком языке, – это немцы, даже если нет сомнения, что перед вами потомки славян, итальянцев или монголов (венгров или угрофиннов). Нацисты заявляли, что вступили в решающую войну между нордической расой господ и второсортными народами. Но в этой войне они вступили в союз с итальянцами, которых их расовая доктрина объявляет полукровками, а не чистой расой, и с принадлежащими к монголоидной расе японцами – узкоглазыми, желтокожими и черноволосыми. С другой стороны, они с презрением относятся к нордическим скандинавам, которые не сочувствуют их планам установления мирового господства. Нацисты именуют себя антисемитами, но при этом помогают арабским племенам, воюющим с англичанами, которых они сами причисляют к нордической расе. Арабы говорят на языках семитской группы, и нацисты называют их семитами. Кто имеет больше оснований считать себя «антисемитом» в противостоянии, происходящем в Палестине?

Даже расовый миф не был создан в Германии. Он имеет французское происхождение. Его создатели, особенно Гобино, стремились оправдать привилегии французской аристократии, продемонстрировав происхождение дворянства от благородных франков. Этот факт породил в Европе ошибочное представление о том, что и нацисты признают притязания князей и дворянства на политическую власть и кастовые привилегии. Однако немецкие националисты считают весь немецкий народ – за исключением евреев и их потомков – однородно благородной расой. Внутри этой благородной расы не проводится никаких различий. Немецкость – это высшая степень знатности. По нацистским законам все немецкоязычные люди являются соотечественниками (Volksgenossen) и как таковые все равны между собой. Нацисты проводят различие между немцами только по рвению, с которым те проявляют истинно немецкие качества. Каждый немец нееврейского происхождения – князь, дворянин или простолюдин – имеет равные права служить своему народу и достигать отличий на этой службе.

Правда, в период перед Первой мировой войной националисты тоже придерживались очень популярного некогда в Германии предрассудка, что прусские юнкеры – прирожденные военачальники. Это все, что осталось от старой прусской легенды к 1918 г. К тому времени все забыли о плачевном поражении прусских войск в 1806 г. Никто не вспоминал о скептицизме Бисмарка. Бисмарк, мать которого была неаристократического происхождения, заметил, что Пруссия умеет из младших офицеров воспитывать непревзойденных полковых командиров, но что касается офицеров более высокого ранга, Пруссия больше не производит столь же способных командиров, как во времена Фридриха II[100]. Однако прусские историки так настойчиво превозносили деяния прусской армии, что заставили умолкнуть всех критиков. Пангерманисты, католики и социал-демократы с равной неприязнью относились к надменности юнкеров, но были совершенно убеждены, что юнкеры особенно пригодны для командных должностей в армии. Люди сетовали на то, что тех, кто не имеет аристократического происхождения, не допускают в королевскую гвардию и во многие кавалерийские части, а также на презрительное отношение к ним в армии в целом, но никогда не пытались оспорить прав юнкерства на господствующие позиции в армии. Даже социал-демократы полностью доверяли качествам офицеров прусской армии. В 1914 г. все слои немецкого общества твердо верили в решительную победу Германии, и в основе этого лежала прежде всего завышенная оценка военного гения юнкеров.

Никто не заметил, что немецкое дворянство, давно утратившее ведущие позиции в политической жизни, оказалось на грани утраты главенствующего положения в армии. Оно никогда не блистало в науке, искусствах или литературе. Его вклад во всех этих областях несравним с достижениями британских, французских и итальянских аристократов. При этом ни в одной другой стране положение аристократов не было столь благоприятным, а простолюдинов – столь невыгодным, как в Германии. В расцвете своей жизни и славы Гёте с горечью писал: «Не знаю как в других странах, но в Германии только дворянину доступное некое всесторонне, я сказал бы, всецело личное развитие. Бюргер может приобрести заслуги и в лучшем случае образовать свой ум; но личность свою он утрачивает, как бы он ни исхищрялся»[101]. Но не дворяне, а бюргеры создали произведения, давшие Германии право называться «страной поэтов и мыслителей».

Среди авторов, сформировавших политическую мысль страны, дворян не было. Даже прусские консерваторы получили свои идеологические схемы от плебеев – Шталя, Родбертуса, Вагенера, Адольфа Вагнера. Среди тех, кто участвовал в развитии немецкого национализма, нельзя назвать ни одного представителя аристократии. В этом смысле пангерманизм и нацизм являются столь же «буржуазными» движениями, как и социализм, марксизм и интервенционизм. В рядах высшей аристократии постепенно увеличивалось число неаристократических элементов.

То же самое относится к вооруженным силам. Кропотливая работа в кабинетах генерального штаба, в технических службах и военно-морском флоте не соответствовала вкусам и запросам юнкеров. Многие важные посты в генеральном штабе занимали люди незнатного происхождения. В довоенной Германии выдающимся представителем вооруженных сил был адмирал Тирпитц, получивший дворянство только в 1900 г. Людендорф, Грёнер и Хоффманн также не имели дворянского происхождения.

Поражение в Первой мировой войне окончательно разрушило воинский престиж юнкерства. В вооруженных силах современной Германии среди высших офицеров еще много аристократов, потому что офицеры, начавшие службу в последние годы перед Первой мировой войной, только сейчас добрались до вершин служебной лестницы. Но теперь у аристократов нет никаких привилегий. Среди политических лидеров нацизма дворян очень мало, да и титулы их зачастую сомнительны.

Немецкие князья и дворяне, неустанно поносившие либерализм и демократию и вплоть до 1933 г. упрямо сражавшиеся за сохранение своих привилегий, полностью капитулировали перед нацизмом и смирились с его эгалитаризмом. Сегодня их следует искать среди наиболее фанатичных поклонников фюрера. Князья крови гордятся своей принадлежностью к свите известных рэкетиров, занимающих высокие посты в партии. Нет уверенности, что они действуют под влиянием искреннего убеждения, а не из трусости и страха. Но не может быть никаких сомнений в совершенной ошибочности распространенного среди британской аристократии убеждения, что восстановление немецких династий сможет как-то изменить умонастроение немцев и внесет умеренность в политическую жизнь[102].

2. Борьба против еврейского ума

Нацизм хочет бороться с еврейским умом. Но он не сумел определить его характерные черты. Еврейский ум – это такой же миф, как и еврейская раса.

Первые немецкие националисты пытались противопоставить еврейскому уму «христианско-тевтонское» мировоззрение. Однако сочетание христианства с тевтонским духом абсурдно. Никакие трюки с экзегетикой{90} не могут оправдать немецкие претензии на предпочтительное положение в христианстве. В Евангелии упоминания о немцах отсутствуют. В нем все люди равны перед Богом. Тому, кто желает установить дискриминацию не только против евреев, но и против христианских потомков евреев, обращение к Евангелию не поможет. Последовательный антисемит должен отвергать христианство.

Здесь нам нет нужды вдаваться в обсуждение того, можно ли само христианство назвать еврейским[103]. В любом случае христианство развилось на основе иудаизма. Оно признает Десять заповедей вечным законом, а Ветхий завет – Священным Писанием. Апостолы и члены первых христианских общин были евреями. Можно возразить, что Христос был не согласен с учением раввинов. Но фактом остается то, что Господь послал Спасителя к евреям, а не к вандалам, и что по наущению Святого Духа книги писались на иврите и на греческом, а не на немецком. Если бы нацисты относились к своим расовым мифам серьезно, а не как к риторике, предназначенной лишь для партийных собраний, им пришлось бы расправиться с христианством с той же жестокостью, что и с либерализмом и пацифизмом. Они не сделали этого не потому, что считали такое предприятие безнадежным, а потому, что их политика не имеет ничего общего с расизмом.

Удивительно, что в стране, где власти официально поносят евреев и иудаизм самыми последними словами, где евреи именно из-за иудаизма поставлены вне закона, где математические теоремы, физические гипотезы и медицинские процедуры бойкотируются, если их авторов подозревают в «неарийском» происхождении, во многих тысячах церквей разных исповеданий священники продолжают славить Десять заповедей, открытых еврею Моисею, как основу морального закона. Удивительно, что в стране, где запрещено печатать и читать тексты еврейских авторов, продолжают распевать псалмы и их переводы на немецкий, их переделки и подражания им. Удивительно, что немецкие армии, трусливо уничтожившие тысячи еврейских женщин и детей в Восточной Европе, движутся в сопровождении армейских капелланов с Библией в руках. Но такие противоречия характерны для Третьего рейха.

Нацисты, разумеется, не следуют моральным заповедям Евангелия. Как этого не делали и никакие другие воины и завоеватели. Христианство способно помешать политике нацистов не в большей мере, чем оно мешало всем прочим агрессорам.

Нацизм не только не расправился с христианством, но торжественно объявил себя христианской партией. Двадцать четвертый пункт «не подлежащей изменениям партийной программы» провозглашает, что партия выступает за положительное христианство, не связывая себя ни с одной из христианских церквей и сект. Термин «положительный» в данном случае обозначает нейтралитет в отношении противостояния различных сект и церквей[104].

Действительно, многие нацистские авторы получают удовольствие от ниспровержения и высмеивания христианства и от разработки проектов утверждения новой немецкой религии. Однако сама по себе нацистская партия нападает не на христианство как таковое, а на христианские церкви как на автономные и независимые учреждения. Тоталитаризм не терпит существования никаких институтов, если те не полностью подвластны фюреру. Ни один немец не имеет привилегии, прикрываясь независимой от государства властью, пренебрегать указами государства. Отделение церкви от государства противоречит принципам тоталитаризма. В силу этого нацизм должен стремиться к восстановлению ситуации, существовавшей в немецкой лютеранской церкви и в прусской единой церкви до принятия Веймарской конституции. Тогда государство имело решающий голос и в церковных делах. В своих землях правители княжеств были верховными епископами лютеранской церкви. Они являлись jus circa sacra{91}.

Ту же природу имеет конфликт с католической церковью. Нацисты не могут терпимо относиться к каким-либо связям между гражданами Германии и иностранцами или иностранными организациями. Они распустили даже немецкие Ротари-клубы{92}, потому что те были связаны с Rotary International, имеющей штаб-квартиру в Чикаго. Немецкий гражданин должен быть верен лишь своему фюреру и народу; всякого рода интернационализм – зло. Гитлер мог терпимо относиться к католицизму только в том случае, если бы Папа проживал на территории Германии и подчинялся партийной машине.

Помимо христианства, нацизм отрицает как еврейское все, что создано еврейскими авторами. Из обращения изъяты произведения таких евреев, как Шталь, Лассаль, Гумплович и Ратенау, внесших ряд важнейших идей в систему нацизма. Но еврейский ум, как говорят нацисты, проявляется не только у евреев и их потомков. Многие «арийцы» пропитаны еврейским умонастроением, например, поэт, писатель и критик Готтхольд Эфраим Лессинг, социалист Фридрих Энгельс, композитор Иоганнес Брамс, писатель Томас Манн и теолог Карл Барт. Они также прокляты. Отвергнуты как еврейские целые философские школы, направления в искусстве и литературе. Порождениями еврейского ума объявлены не только интернационализм и пацифизм, но и милитаризм. Сюда же попали либерализм и капитализм, а также «ложный» социализм марксистского и большевистского образца. Эпитеты «еврейский» и «западный» прилагаются к философским идеям Декарта и Юма, к позитивизму, материализму и эмпириокритицизму, к экономическим теориям классической школы и к идеям современных субъективистов. Атональная музыка, итальянский оперный стиль, оперетта и полотна импрессионистов также объявлены творениями евреев. Если собрать воедино все, что нацисты заклеймили как еврейское, возникнет впечатление, что вся наша цивилизация создана исключительно евреями.

С другой стороны, многие горячие сторонники немецкого расизма попытались продемонстрировать, что за пределами Германии все видные деятели были нордическими арийцами или в их жилах текла немецкая кровь. Бывший марксист Вольтманн, например, открыл черты немецкости в Петрарке, Данте, Ариосте, Рафаэле и Микеланджело, унаследовавших гениальность от тевтонских предков. Вольтманн абсолютно убежден, что сумел доказать, что «вся европейская цивилизация, даже в славянских и латинских странах, представляет собой достижение германской расы»[105].

Не стоит тратить время на подобные утверждения. Достаточно отметить, что разные представители немецкого нацизма противоречат друг другу в описаниях расовых характеристик высшей расы и в определении расовой принадлежности одних и тех же личностей. Нередко они противоречат даже тому, что сами же говорили прежде. Миф о расе господ разработан крайне небрежно[106].

Все нацистские авторы не устают повторять, что марксизм и большевизм представляют собой квинтэссенцию еврейского ума, и что в выкорчевывании этой заразы состоит великая историческая миссия нацизма. Правда, такое отношение не помешало немецким националистам сотрудничать с немецкими коммунистами с целью подрыва устоев Веймарской республики, осуществлять подготовку своих штурмовиков на русских артиллерийских и авиационных полигонах в 1923–1933 гг. и поддерживать тесное военно-политическое сотрудничество с Советской Россией в период с августа 1939 г. по июнь 1941 г. По сути дела, в последние предвоенные годы в мире было две главных политических партии: антифашисты, т. е. друзья России (коммунисты, попутчики, самозваные либералы и прогрессисты), и антикоммунисты, т. е. друзья Германии (партии, не вполне обоснованно именуемые их противниками «фашистскими», рубашек различного цвета). Подлинных либералов и демократов в эти годы было очень немного. Большинство из тех, кто так себя называл, были готовы поддерживать тоталитарную политику, и многие из них с энтузиазмом приветствовали русские методы диктатуры.

Тот факт, что две эти группы постоянно воюют друг с другом, сам по себе вовсе не доказывает различия их мировоззрений и философии. Войны между народами, исповедующими ту же веру и философию, были всегда. Левые и правые партии враждуют друг с другом, потому что и те и другие стремятся к высшей власти. Карл V говаривал: «Между мной и моим кузеном королем Франции нет никаких разногласий; мы воюем, потому что нас привлекает одна и та же цель: Милан». Гитлер и Сталин стремятся к одной цели: они оба хотят господствовать над странами Прибалтики, над Польшей и Украиной.

Марксисты не желают признавать, что нацисты также являются социалистами. В их глазах нацизм – это худшее из порождений капитализма. Со своей стороны нацисты изображают русскую систему как наиподлейшую систему капиталистической эксплуатации, как инструмент дьявольских происков мирового еврейства ради господства над неевреями. Но ведь понятно, что с экономической точки зрения обе системы, немецкая и русская, являются социалистическими. А при решении вопроса о том, является ли партия или система социалистической, важна только экономическая точка зрения. Социализм всегда рассматривался как система экономической организации общества. Это система, при которой правительство имеет полный контроль над производством и распределением. Если социализм, существующий лишь в отдельных странах, вообще может считаться настоящим, то Россия и Германия совершенно оправданно называют свои системы социалистическими.

Другой вопрос, насколько уместны претензии нацистов и большевиков считаться рабочими партиями. «Манифест Коммунистической партии» гласит: «Пролетарское движение есть самостоятельное движение огромного большинства в интересах огромного большинства», и старые марксисты именно таким образом определяли рабочие партии. Пролетарии, поясняли они, составляют подавляющее большинство народа; они сами, а не великодушное правительство или благонамеренное меньшинство захватывают власть и устанавливают социализм. Но большевики отказались от этой схемы. Незначительное меньшинство объявило себя авангардом пролетариата, установило диктатуру, силой разогнало всенародно избранный парламент и правит, опираясь на собственные законы. Правящее меньшинство, естественно, утверждает, что его политика наилучшим образом служит интересам многих, да и вообще всего общества, но ведь такие претензии характерны для всех олигархических правителей.

Большевики создали прецедент. Успех ленинистов вдохновил сторонников Муссолини и Гитлера. Итальянские фашисты и немецкие нацисты взяли на вооружение политические методы Советской России[107]. Единственная разница между нацизмом и большевизмом в том, что на выборах перед государственным переворотом нацисты получили намного больший процент голосов, чем большевики на выборах в Учредительное собрание в конце 1917 г.

Нацисты использовали не только большевистскую тактику захвата власти. Их заимствования намного обширнее. Из России они также импортировали: однопартийную систему и привилегированную роль партии и ее членов в общественной жизни; доминирующее положение тайной полиции; систему братских зарубежных партий, которые на средства государства и при поддержке его дипломатической и консульской службы ведут борьбу против своих правительств, занимаются шпионажем и саботажем; практику административного преследования и заключения в тюрьмы своих политических противников; концентрационные лагеря; наказание семей сосланных политических противников; методы пропаганды. Они позаимствовали у марксистов даже такие абсурдные мелочи, как обращение «товарищ по партии» (Parteigenosse), производное от марксистского «товарищ» (Genosse), а также использование военной терминологии для описания всех вопросов гражданской и экономической жизни[108]. Вопрос не в том, чем обе системы похожи, а в том, чем они различаются.

Различия между русской и немецкой моделями социализма мы уже показывали[109]. С мировоззренческими особенностями они не имеют ничего общего, представляя собой необходимое следствие разницы экономического положения двух стран. Русская модель неприменима в Германии, которая неспособна жить в состоянии экономической самодостаточности. Немецкая модель кажется крайне неэффективной при сравнении с куда более эффективной капиталистической системой, но при этом она гораздо эффективнее русской модели. Уровень жизни в России, несмотря на неисчерпаемое богатство ее природных ресурсов, крайне низок.

В обеих странах существует неравенство уровней жизни и доходов. Бессмысленно пытаться определить, больше или меньше разница в уровне жизни товарища Геринга и среднего товарища по партии, чем разрыв между уровнем жизни товарища Сталина и его товарищей. Отличительной чертой социализма является не равенство доходов, а всесторонний контроль экономики со стороны государства, т. е. исключительное право государства распоряжаться всеми средствами производства.

Нацисты отвергают марксизм не потому, что он нацелен на построение социализма, а потому, что, по их словам, он ориентирован на интернационализм[110]. Интернационализм Маркса был всего лишь отражением идей XVIII столетия о глубинных причинах войн: монархи воюют друг с другом из желания завоевать чужую территорию, тогда как свободные народы не домогаются земли соседей. Но Марксу никогда не приходило в голову, что миролюбие зависит от существования нестесненного рыночного общества. Ни Маркс, ни его школа не смогли постичь смысла международных конфликтов в мире этатизма и социализма. Они довольствовались утверждением, что в обетованной земле социализма никаких конфликтов не будет.

Мы уже видели, какие проблемы возникали во Втором Интернационале по вопросу о поддержании мира. Для Советской России Третий Интернационал был всего лишь инструментом непрекращающейся войны против всех иностранных правительств. Советы жаждут завоеваний, как все завоеватели прошлого. Они не вернули ни пяди земли, захваченной царями, кроме тех случаев, когда их принудили к этому силой. Они пользуются любой возможностью для расширения своей империи. Разумеется, они перестали ссылаться на те предлоги для нападений, которые были в ходу у царей; для этого они создали новую терминологию. Но это не облегчает положение покоренных народов.

На самом деле, обвиняя еврейский ум в интернационализме, нацисты имели в виду либеральную теорию свободы торговли и взаимных выгод международного разделения труда. Евреи, говорят они, хотят растлить присущий арийцам от природы дух героизма с помощью ложного учения о преимуществах мира. Трудно настолько завысить и при этом исказить вклад евреев в современную цивилизацию. Идею мирного сотрудничества народов все же нельзя счесть результатом еврейских махинаций. Либерализм и демократию, капитализм и международную торговлю изобрели не евреи.

Наконец, нацисты именуют еврейским деловой склад ума. Тацит сообщает, что в его время германские племена полагали, что потом добывать то, что может быть приобретено кровью, – леность и малодушие. Сегодня это главный нравственный принцип нацистов. Они презирают людей и народы, стремящиеся к выгоде за счет оказания услуг другим людям; в их глазах самый доблестный способ добывания средств к существованию – это грабеж. Вернер Зомбарт противопоставлял два типа людей: лавочников (Händler) и героев (Helden). Британцы – лавочники, немцы – герои. Но намного чаще нацией лавочников называют евреев.

Нацисты, ничтоже сумняшеся, называют все, противоречащее их доктринам и принципам, еврейским и коммунистическим. Убивая заложников на захваченных ими территориях, они всегда объявляют, что наказывают евреев и коммунистов. Они называют евреем и коммунистом президента США. Всякий, кто не желает склониться перед ними, тот, вне всякого сомнения, еврей. В словаре нацистов термины «еврей» и «коммунист» являются синонимами не-нацистов.

3. Интервенционизм и правовая дискриминация евреев

До появления либерализма на сцене истории люди, исповедующие определенную религию, образовывали своего рода орден или касту. Вероисповедание определяло принадлежность к группе, которая наделяла каждого из своих членов определенными привилегиями и запретами (privilegia odiosa{93}). Лишь в нескольких странах либерализм покончил с таким положением дел. Во многих европейских странах, в которых во всех остальных отношениях уважаются свобода совести и отправления религиозных обрядов, а также равенство перед законом, брачное право и регистрация брачных союзов, рождений и смертей производится отдельно для каждой религиозной группы. Принадлежность к церкви или религиозной общине сохраняет особый правовой характер. Каждый гражданин обязан принадлежать к одной из религиозных групп, и эту принадлежность он передает своим детям. Религиозная принадлежность и процедуры смены религии регулируются законом. Для тех, кто не желает принадлежать ни к какой религиозной общине, установлены особые правила. Такое положение вещей позволяет установить религиозную принадлежность человека и его предков с юридической точностью, точно так же как устанавливается родство, когда идет речь о наследстве.

Чтобы понять значение этого факта, нужно сравнить его с принадлежностью к языковой группе. Принадлежность к языковой группе никогда не имела кастового характера. Это было и до сих пор остается вопросом реального положения вещей, не затрагивающим правового статуса[111]. Как правило, невозможно определить, к какой языковой группе относились умершие предки конкретного человека. Единственными исключениями являются те из предков, которые были известными людьми, писателями или политическими представителями своих языковых групп. По большей части, невозможно установить и то, переходил ли человек в течение своей жизни из одной языковой группы в другую. Тому, кто говорит по-немецки и объявляет себя немцем, редко приходится опасаться того, что найдутся документы, свидетельствующие, что он сам или его предки некогда не являлись немцами. Даже иностранный акцент не может служить надежным свидетельством. В странах со смешанным в языковом отношении населением люди усваивают интонационный строй и произношение своих иноязычных соседей. Среди вождей немецких националистов в восточных частях Германии, в Австрии, Чехословакии и других странах Восточной Европы нередко попадались люди, говорившие по-немецки с резким славянским, венгерским или итальянским акцентом, при этом имена их звучали на иностранный манер, либо они лишь недавно сменили имя, данное при рождении, на звучащее по-немецки. Даже среди нацистских штурмовиков попадались люди, еще живые родители которых не понимали немецкого языка. Нередко случается, что братья и сестры принадлежат к разным языковым группам. Поскольку подобных неофитов невозможно выявить юридически бесспорным образом, бессмысленно устанавливать против них правовые дискриминационные меры.

В свободном рыночном обществе никто не является объектом правовой дискриминации. У каждого есть право на место в общественной системе, дающее возможность работать и зарабатывать на жизнь. Потребитель волен осуществлять дискриминацию, если готов за это платить. Чех или поляк могут принять решение, что лучше будут переплачивать, но делать покупки у лавочника-славянина, чем приобретать более дешевые и качественные товары у немца. Антисемиты могут отказаться от лечения постыдной болезни с помощью «еврейского» снадобья сальварсана{94}, а пользоваться каким-либо менее эффективным средством. В этом праве на произвол и заключается то, что экономисты называют суверенитетом потребителей.

Интервенционизм означает насильственную дискриминацию, которая осуществляется в интересах меньшинства за счет большинства. Тем не менее дискриминация возможна и в демократическом обществе. Различные меньшинства могут объединиться и составить большинство ради получения привилегий для каждого. Например, производители пшеницы, скотоводы и виноделы могут создать партию фермеров и добиться законов о дискриминации против иностранных конкурентов и, соответственно, привилегий для представителей каждой из трех групп. За привилегию, полученную виноделами, придется платить всем остальным, включая скотоводов и производителей зерна, ну и так далее с каждой из групп.

Если рассматривать подобные ситуации под таким углом, а логика не позволяет их интерпретировать никак иначе, то очевидно, что все аргументы, выдвигаемые в пользу так называемой политики поддержки производителей, несостоятельны. В одиночку никакое меньшинство не может получить никаких привилегий, потому что большинство этого не допустит. Но если привилегию получат все меньшинства или большинство из них, ущерб будет нанесен всем группам, не имеющим более ценных привилегий, чем остальные. Именно непониманием этой истины объясняется политическое возвышение интервенционизма. Люди выступают за дискриминационные меры и привилегии, потому что не осознают, что они сами являются потребителями и в этом качестве они же будут расплачиваться. Например, в случае протекционизма, они верят, что ущерб несут только иностранцы, которых задевают дискриминационные импортные пошлины, но ведь не только иностранцы: от этого страдает каждый потребитель, которому приходится дороже платить за соответствующие товары.

Сегодня везде, где есть еврейское меньшинство, – а евреи во всех странах составляют меньшинство – легко установить дискриминационные законы против них как иностранцев, потому что нетрудно юридически достоверным образом доказать, что такой-то является евреем. Дискриминация против беспомощного меньшинства может выглядеть весьма разумным делом: возникает представление, что это служит интересам всех неевреев.

Люди не понимают, что это непременно ударит и по интересам неевреев. Если евреям не позволено работать в медицине, это выгодно врачам-неевреям, но интересы больных от этого страдают. Ограничивается их свобода выбирать врача, которому они доверяют. Тот, кто не хочет лечиться у врача-еврея, ничего не выигрывает, а вот тот, кто хотел бы, оказывается в проигрыше.

В большинстве европейских стран существует техническая возможность ввести в закон дискриминационные меры против евреев и их потомков. Более того, это осуществимо политически, поскольку евреи обычно составляют незначительное меньшинство, голоса которого мало влияют на исход выборов. И, наконец, в эпоху, когда полезной считается политика государственного вмешательства ради защиты менее эффективных производителей от конкуренции более эффективных, предлагающих более дешевую продукцию, это считается и экономически разумным. Лавочник-нееврей спрашивает: а почему и меня не защищают? Вы защищаете промышленников и фермеров от иностранных конкурентов, которые работают лучше и дешевле; вы защищаете рабочих от конкуренции со стороны иммигрантов; вы должны защитить и меня от конкуренции моего соседа, лавочника-еврея.

Совсем необязательно, чтобы дискриминация сопровождалась ненавистью или отвращением к тем, против кого она направлена. У итальянцев нет ненависти к американцам или шведам; тем не менее они осуществляют дискриминацию против американских и шведских товаров. Никто не любит конкурентов. Но для потребителя иностранный поставщик товаров не иностранец, а прежде всего поставщик. Врач-нееврей может ненавидеть своего еврейского конкурента. Но он требует изгнать евреев из медицины именно потому, что многие пациенты нееврейского происхождения не только не испытывают ненависти к врачам-евреям, но предпочитают их многим врачам-неевреям и лечатся именно у них. Тот факт, что нацистские расовые законы налагают суровые кары за сексуальную связь между евреями и «арийцами», никак не свидетельствует о ненависти между этими двумя группами. При наличии ненависти не нужно было бы никаких запретов на сексуальные связи. Однако в исследовании политических проблем национализма и нацизма нам нет нужды погружаться в соответствующие проблемы сексопатологии. Пусть психиатрия занимается изучением комплексов неполноценности и сексуальных отклонений, которые были источником нюрнбергских расовых законов и садистической жестокости, проявляющейся в убийствах и пытках евреев.

В мире, в котором люди поняли смысл рыночного общества, а потому требуют проведения политики, направленной на благо потребителей, нет дискриминационных законов против евреев. В таком мире всякий, кто не любит евреев, может не пользоваться услугами еврейских магазинов, врачей и юристов. С другой стороны, в мире интервенционизма в долгосрочной перспективе только чудо может помешать установлению дискриминационных мер против евреев. Политика защиты менее эффективных отечественных производителей от конкуренции со стороны более эффективных иностранных производителей, ремесленников от конкуренции промышленников, а небольшие магазины от натиска универмагов и магазинных сетей будет неполна, если не защитит «арийцев» от конкуренции евреев.

Многие десятилетия интенсивной антисемитской пропаганды не сумели убедить немецких «арийцев» в необходимости воздерживаться от покупок в магазинах, принадлежащих евреям, от обращения к услугам врачей и адвокатов-евреев, от чтения книг еврейских писателей. И все это они делали вполне сознательно – «арийские» конкуренты заботились о том, чтобы вновь и вновь оповещать клиентов, что те пользуются услугами евреев. Тем, кто хотел избавиться от еврейской конкуренции, не помогла мнимая ненависть к евреям; им пришлось потребовать принятия дискриминационных законов против них.

Подобная дискриминация не является следствием национализма или расизма. По своей сути это, как и национализм, является результатом интервенционизма и политики поддержки неэффективных производителей за счет потребителей.

Почти все, кто писал о проблеме антисемитизма, пытались доказать, что это сами евреи так или иначе возбуждают антисемитизм – своим поведением или отношением. Это мнение разделяют даже еврейские авторы и неевреи, выступающие против антисемитизма; они тоже ищут в евреях недостатки, возбуждающие в окружающих антисемитские эмоции. Но если бы действительно источником антисемитизма были какие-то особенности евреев, то это были бы поразительные заслуги и добродетели, в силу которых евреев следовало бы признать элитой человечества. Если сами евреи виноваты в том, что именно их считают главным препятствием для себя те, чьим идеалом являются война и кровопролитие, кто обожествляет насилие и обуреваем стремлением уничтожить свободы, то нужно признать евреев главными защитниками свободы, справедливости и мирного сотрудничества между народами. Если евреи собственным поведением возбудили ненависть нацистов, то это, несомненно, оттого, что все великое и доблестное, что было в немцах, все бессмертные достижения немецкого прошлого должны быть приписаны либо самим евреям, либо людям, родственным им по духу. Поскольку партии, нацеленные на разрушение современной цивилизации и возврат к варварству, сделали антисемитизм своим главным приоритетом, то, конечно же, цивилизация есть дело рук евреев. Нет большей похвалы для человека или группы людей, чем признать, что смертельные враги цивилизации имеют основательные причины их травить и преследовать.

На самом деле, хотя евреи и являются объектом антисемитизма, их качества и поведение не играют решающей роли в разжигании и распространении его новейшей версии. Поскольку они везде составляют меньшинство, принадлежность к которому легко установить с юридической точностью, в эпоху интервенционизма возникает сильное искушение для дискриминации. Евреи, конечно, внесли вклад в становление современной цивилизации, но эта цивилизация ни целиком, ни преимущественно не является их достижением. Мир и свобода, демократия и справедливость, разум и мысль не являются чем-то специфически еврейским. Много и хорошего и плохого на земле происходит безо всякого участия евреев. Антисемиты сильно преувеличивают, когда видят в евреях главных представителей современной культуры и им одним приписывают все заслуги в том, что мир изменился со времен вторжения варваров[112].

В Средние века язычники, христиане и мусульмане преследовали евреев по религиозным причинам. Этот мотив в значительной степени утратил свое значение и сохраняет силу лишь для сравнительно немногих католиков и фундаменталистов, обвиняющих евреев в распространении свободы мышления. Но это также ошибочное представление. Ни Юм, ни Кант, ни Лаплас, ни Дарвин не были евреями. Критический анализ Библии был предпринят протестантскими теологами[113]. Еврейские раввины многие годы ожесточенно боролись с ними.

Ни либерализм, ни капитализм, ни рыночная экономика также не являются достижениями евреев. Одни пытаются оправдать антисемитизм, представляя евреев как капиталистов и защитников режима laissez faire. Другие, порой те же самые люди, возлагают на евреев ответственность за коммунизм. Эти противоречивые обвинения исключают друг друга. Но факт в том, что антикапиталистическая пропаганда немало поспособствовала распространению антисемитизма. Люди бесхитростные не понимают значения абстрактных терминов «капитал» и «эксплуатация», «капиталисты» и «эксплуататоры»; они заменяют их словами «еврейство» и «евреи». Но даже если бы некоторые не любили евреев еще сильнее, чем это происходит на самом деле, дискриминации против них не было бы, если бы они не являлись меньшинством, принадлежность к которому можно легко и надежно установить.

4. «Нож в спину»

Конец Первой мировой войны резко выявил стержневую идею немецкого национализма. Сам Людендорф, идол националистов, вынужден был признать, что война проиграна, что рейх потерпел сокрушительное поражение. Народ не ожидал такого исхода. Более четырех лет правительство заверяло доверчивых людей, что Германия побеждает. Какие могли быть сомнения? Немецкие армии оккупировали почти всю территорию Бельгии и несколько департаментов Франции, тогда как армии союзников сумели занять лишь несколько квадратных миль территории рейха. Немецкие армии захватили Брюссель, Варшаву, Белград и Бухарест. Россия и Румыния были вынуждены подписать мирные договоры на условиях, продиктованных Германией. Если хотите знать, кто победитель, взгляните на карту, говорили немецкие государственные деятели. Британский военный флот, похвалялись они, вытеснен из Северного моря и заперт в портах. Британский торговый флот – легкая добыча для немецких подводных лодок. Англичане голодают. Жители Лондона не могут спокойно спать из-за страха перед цеппелинами. Америке не удастся спасти союзников; у американцев нет сухопутных сил, а если бы и были, у них нет судов, чтобы перебросить армию в Европу. Немецкие генералы показали, на что они способны: Гинденбург, Людендорф и Макензен не уступают самым прославленным полководцам прошлого; в немецких вооруженных силах каждый проявил героизм, и прежде всего бесстрашные летчики и отважные команды подводных лодок.

И после всего этого – крах! Случилось нечто ужасное и загадочное, и единственное возможное объяснение этому – предательство. И на этот раз предатель, прячась в безопасном укрытии, подстерег и сразил победителя. Хаген вновь убил Зигфрида{95}. Победоносная армия получила удар ножом в спину. Пока немецкие мужчины сражались с врагом, внутренние враги взбаламутили тыл и устроили ноябрьский мятеж, самое бесчестное преступление всех времен. Сломлен был не фронт, а тыл. Виноваты не солдаты и не генералы, а слабоволие гражданских властей и рейхстага, не сумевших подавить бунт.

Аристократы, офицеры и видные националисты сильнее других переживали стыд и раскаяние за события ноября 1918 г., потому что позднее поняли, что их поведение в те дни было просто позорным. На фронте лишь отдельные офицеры попытались остановить бунтовщиков, но большинство из них примкнуло к революции. Двадцать два немецких трона были сметены с лица земли без малейшей попытки к сопротивлению. Придворные сановники, адъютанты, дежурные офицеры и телохранители смиренно приняли тот факт, что князья, которым они приносили присягу на личную преданность до самой смерти, лишились трона. Никто не последовал примеру швейцарской гвардии, погибшей за Людовика XVI и его сына{96}. Когда толпы штурмовали замки различных королей и герцогов, националисты и партия Отечества{97} никак себя не проявили.

Самоуважение этих сломленных людей было восстановлено, когда некоторые генералы и лидеры националистов нашли объяснение и извинение: все это работа евреев. Германия побеждала на земле, на воде и в воздухе, но евреи нанесли предательский удар в спину. Всякий, кто пытался опровергать эту легенду, немедленно объявлялся евреем или подкупленным еврейским наймитом. Никакие разумные аргументы не смогли поколебать эту выдумку. Ее разобрали по косточкам; каждый из пунктов обвинения был опровергнут с помощью документальных свидетельств; для ее опровержения собраны несметные груды материалов, но все тщетно.

Следует понимать, что немецкий национализм пережил поражение Германии в Первой мировой войне исключительно благодаря легенде о предательском ударе в спину. Без этого националистам пришлось бы отказаться от своей программы, которая целиком и полностью основывалась на тезисе о военном превосходстве Германии. Для сохранения этой программы необходимо было иметь возможность сказать нации: «Мы еще раз доказали свою непобедимость. Но все наши победы не привели к успеху из-за вредительства и саботажа евреев. Если мы избавимся от евреев, наши победы принесут должные плоды».

До этого момента в доктрине немецкого национализма антисемитизм играл второстепенную роль. Он был всего лишь побочным продуктом, а не политической проблемой. Источником тяготения к дискриминационным мерам против евреев, как и к национализму, был интервенционизм. Теперь антисемитизм превратился в центральный пункт, в главный вопрос националистической идеи. Такова была его роль во внутренней политике. И очень скоро он приобрел не меньшую важность и во внешней политике.

5. Антисемитизм как фактор международной политики

Превращение антисемитизма в важный фактор мировой политики было обеспечено очень странной коалицией политических сил.

Сразу после Первой мировой войны марксизм триумфально охватил англосаксонские страны. Общественное мнение Великобритании попало под влияние неомарксистской доктрины империализма, согласно которой войны ведутся только во имя эгоистических классовых интересов капитала. Интеллектуалы и левые партии стыдились участия Англии в мировой войне и были убеждены, что в моральном плане нечестно, а в политическом – неразумно принуждать Германию к выплате репараций и к ограничению вооруженных сил. Они были твердо намерены не допустить, чтобы Великобритания еще раз когда-нибудь была втянута в войну. Они сознательно закрывали глаза на все неприятные факты, которые могли ослабить их наивную веру во всесилие Лиги наций, переоценивая эффективность санкций и таких мер предотвращения войны, как пакт Бриана – Келлога. Интеллектуалы и левые партии выступали за политику одностороннего разоружения, оставившую Британскую империю почти безоружной в мире, который неутомимо готовился к новым войнам.

Одновременно те же самые люди требовали от британского правительства и от Лиги наций сдерживать притязания «динамичных» держав и всеми мерами, кроме силовых, ограждать независимость малых наций. Они обращались с угрозами к Италии и Японии, но их бескомпромиссный пацифизм и стремление к разоружению фактически поощряли империалистическую политику этих стран. Под их влиянием Британия отвергла план госсекретаря Стимсона{98} остановить японскую экспансию в Китае. Они провалили план Хора – Лаваля{99}, который мог бы обеспечить независимость хотя бы части абиссинской территории, но пальцем о палец не ударили, когда Италия захватила всю страну. Они не изменили политики, когда Гитлер захватил власть и немедленно начал подготовку к войнам, которые должны были принести Германии господство сначала на европейском континенте, а потом и во всем мире. Они придерживались страусиной политики перед лицом самой серьезной опасности, когда-либо угрожавшей Британии[114].

В принципе, правые партии ничем не отличались от левых. Первые были только более умеренными в высказываниях и пытались найти рациональное оправдание для вялой и пассивной политики, проводившейся левыми с полнейшим легкомыслием и без малейшей мысли о будущем. Они тешили себя надеждой, что Германия не станет нападать на Францию и ограничится войной с Советской Россией. Все это были благие пожелания, не желавшие брать в расчет планы Гитлера, изложенные в книге «Майн кампф». Левые были в ярости. Ставя свои классовые интересы выше интересов народа, кричали они, наши реакционеры помогают Гитлеру. Однако английская помощь Гитлеру заключалась не столько в антисоветских чувствах высших классов, сколько в состоянии вооруженных сил Великобритании, и здесь на левых лежит еще большая ответственность, чем на правых. Чтобы остановить Гитлера, нужно было тратить больше денег на перевооружение и восстановить всеобщую воинскую повинность. Не только аристократия, но весь народ Британии решительно выступал против таких мер. В таких условиях выглядело весьма разумным шагом, что небольшая группа лордов и состоятельных людей незнатного происхождения попыталась улучшить отношения между двумя странами{100}. У этого плана, разумеется, не было ни малейших шансов на успех. Миролюбивые речи англичан, занимавших видное общественное положение, не могли изменить планы нацистов. Общая антипатия англичан к вооруженным силам и всеобщей воинской повинности была важным фактором в нацистских планах, а вот симпатии дюжины лордов были им безразличны. Не для кого не составляло секрета, что, когда начнется новая война, Великобритания не сможет отправить во Францию экспедиционный корпус в составе семи дивизий, как это было в 1914 г., что королевские военно-воздушные силы численно сильно уступают немецким, и даже британский военно-морской флот лишился превосходства, которое он имел в 1914–1918 гг. Нацисты прекрасно знали, что многие политики Южной Африки выступают против участия доминиона в новой войне и что они поддерживают тесные контакты с антибританскими партиями в Ост-Индии, Египте и арабских странах.

Проблема, стоявшая перед Британией, формулировалась очень просто: заинтересована ли страна в том, чтобы дать Германии возможность завоевать весь европейский континент? Великий план Гитлера состоял в том, чтобы любой ценой сохранять нейтралитет Британии, пока не будут захвачены Франция, Польша, Чехословакия и Украина. Должна ли Великобритания оказать ему такую услугу? Тот, кто давал отрицательный ответ на этот вопрос, должен был переходить от слов к делу. Но британские политики просто прятали головы в песок.

Учитывая состояние британского общественного мнения, Франции следовало понять, что она оказалась в изоляции и что нацистскую угрозу ей придется встречать в одиночестве. Французы плохо понимали немецкие умонастроения и политическую ситуацию в Германии. Но когда Гитлер пришел к власти, каждый французский политик должен был понять, что в его планах главная цель – уничтожение Франции. Левые партии во Франции, естественно, разделяли все предрассудки, иллюзии и ошибки британских левых. Но во Франции была группа влиятельных националистов, которые никогда не доверяли Германии и являлись сторонниками энергичной антигерманской политики. Если бы в 1933 г. и в последующие годы французские националисты всерьез выступили за предотвращение перевооружения Германии, они получили бы поддержку всего народа за исключением непримиримых коммунистов. Перевооружение Германии началось уже в период Веймарской республики. Тем не менее в 1933 г. и еще несколько лет после этого она была не готова к войне. Ей пришлось бы либо подчиниться требованиям Франции, либо воевать без надежды на успех. В то время еще была возможность с помощью угроз остановить нацистов. И даже в случае войны в тот момент Франция была в силах победить.

Но тут случилось нечто совершенно неожиданное. Те самые националисты, которые более 60 лет занимали непримиримо антигерманские позиции, которые требовали энергичных мер против Веймарской республики, в одну ночь переменили позицию. Те самые люди, которые именовали еврейскими происками все попытки улучшить франко-германские отношения, отвергали планы Дауэса, Янга и Локарнские соглашения{101} как еврейские махинации и подозревали Лигу наций в том, что она действует в интересах только евреев, вдруг начали симпатизировать нацистам. Они отказались признать тот факт, что Гитлер намерен раз и навсегда разгромить Францию. Гитлер, намекали они, враг не столько Франции, сколько евреев; он старый солдат, и с симпатией относится к французским воякам. Они преуменьшали масштабы немецкой программы перевооружения. Кроме того, говорили они, Гитлер вооружается только для борьбы с еврейским большевизмом. Евреи хотели бы втянуть Францию в войну против нацистов. Но Франция достаточно мудра и не станет таскать каштаны из огня для евреев. Франция не намерена проливать кровь за евреев.

Это был не первый случай в истории Франции, когда националисты поставили антисемитизм выше своего французского патриотизма. В деле Дрейфуса{102} они сделали все возможное, чтобы избавить от наказания офицера, совершившего предательство, и вместо него отправить в тюрьму невинного еврея.

Некоторые утверждают, что нацисты подкупили французских националистов. Возможно, некоторые французские политики и в самом деле брали взятки. Но в политическом плане в этом не было смысла. Для рейха это было бы напрасной тратой денег. Антисемитские газеты и журналы и так издавались большими тиражами; они не нуждались в немецких субсидиях. Гитлер вышел из Лиги наций, в одностороннем порядке аннулировал статьи Версальского договора, ограничивавшие перевооружение Германии, оккупировал демилитаризованную зону на левом берегу Рейна, разжигал антифранцузские настроения в Северной Африке. Французские националисты критиковали эти действия только для того, чтобы обвинить во всем своих политических противников во Франции: во всем были виноваты они, заняв враждебную позицию по отношению к нацизму.

Затем Гитлер вторгся в Австрию. Семью годами ранее Франция решительно выступила против германо-австрийского таможенного союза. Но теперь правительство Франции поспешило признать насильственное присоединение Австрии. В Мюнхене, при поддержке Великобритании и Италии, Франция заставила Чехословакию уступить немецким требованиям. Все это встречало одобрение большинства французских националистов. Когда подстрекаемый Гитлером Муссолини заявил о притязаниях Италии на Савойю, Ниццу, Корсику и Тунис, националисты ответили весьма робким протестом. Не нашлось Демосфена, чтобы предостеречь народ о том, что Филипп опасен{103}. Но если бы новый Демосфен и выступил, националисты объявили бы его сыном раввина или племянником Ротшильда.

То, что французские левые также не выступили против нацистов (в этом отношении ничем не отличаясь от своих британских друзей), не может служить извинением для националистов, которые были достаточно влиятельны, чтобы побудить Францию к энергичной антинацистской политике. Но для них все планы сопротивления Гитлеру были проявлением еврейского коварства.

Любовь к миру и готовность избежать войны даже ценой самопожертвования делает честь французскому народу. Но вопрос стоял совсем иначе. Германия открыто готовила войну с целью окончательного уничтожения Франции. Намерения нацистов не вызывали ни малейших сомнений. В этих условиях единственно правильная политика заключалась в том, чтобы любой ценой сорвать планы Гитлера. Тот, кто при обсуждении франко-германских отношений отвлекался на проблемы евреев, тем самым предавал интересы собственного народа. Не имело значения, является Гитлер врагом или другом евреев. На кону стояла судьба самой Франции. Только то имело значение, а не желание французских врачей или лавочников избавиться от еврейских конкурентов.

Именно антисемитизм был причиной того, что Франция вовремя не сорвала планы Гитлера, что она долго не замечала его приготовлений к войне, и, когда война уже разразилась, оказалась совершенно не готовой сражаться. Антисемитизм французов сослужил хорошую службу Гитлеру. В противном случае войны удалось бы избежать либо вести ее при куда более благоприятных условиях.

Когда началась война, французские правые заклеймили ее как войну за интересы евреев, а французские коммунисты – как войну за интересы капиталистов. Непопулярность войны сковала действия руководства вооруженных сил. Это замедляло темп работ на военных заводах. С чисто военной точки зрения ситуация в июне 1940 г. была не хуже, чем в первые дни сентября 1914 г., и лучше, чем в сентябре 1870 г. Гамбетта, Клемансо или Бриан не стали бы капитулировать. Не сделал бы этого и Жорж Мандель. Но Мандель был евреем, а потому не мог быть политическим лидером. Вот так случилось невероятное: Франция отреклась от своего прошлого, объявила еврейскими самые достойные страницы своей истории и провозгласила утрату политической независимости национальной революцией и возрождением истинного духа страны.

Не только во Франции, но и по всему миру антисемитская пропаганда работала в пользу нацизма. Пагубность интервенционизма и его склонности к дискриминации проявилась в том, что множество людей утратили способность оценивать проблемы внешней политики как-нибудь иначе, кроме как с позиций своего желания силой закона избавиться от успешных конкурентов. Мечта избавиться от конкурентов-евреев ослепляла их настолько, что они забыли обо всем остальном – о своей национальной независимости, свободе, религии, цивилизации. Во всем мире были и есть пронацистские партии. Свои квислинги есть в каждой европейской стране. Квислинги командовали армиями, долгом которых было защищать страну. Вместо этого они постыдно капитулировали. Они помогали захватчикам и имели наглость называть свое предательство истинным патриотизмом. Нацисты имели союзников в каждом городе и в каждой деревне, где находился человек, жаждущий избавиться от конкурента-еврея. Тайным оружием Гитлера являются антиеврейские настроения многих миллионов лавочников и мелких торговцев, врачей и юристов, профессоров и писателей.

Не будь антисемитизма, этой войны бы не было. Лишь с его помощью нацисты сумели восстановить веру немцев в несокрушимость своих вооруженных сил и тем самым еще раз втянуть Германию в агрессию и борьбу за мировое господство. Только антисемитская ориентация французского общественного мнения помешала Франции остановить Гитлера, когда этого еще можно было добиться без войны. И только антисемитизм помогал немецким армиям в каждой европейской стране находить людей, готовых распахнуть перед ними ворота.

Человечество дорого заплатило за антисемитизм.

Глава IX Веймарская республика и ее крах

1. Веймарская конституция

Главным аргументом в пользу милитаризма Гогенцоллернов была его мнимая эффективность. Демократия, говорили националистически настроенные профессора, может быть и годится для малых стран, независимость которых гарантируется соперничеством великих держав, или таким странам, как Англия и США, которые защищены своим географическим положением, но в случае Германии все иначе. Германию окружают враждебные ей народы; она одинока в мире; ее границы не защищены естественными барьерами; ее безопасность хранит только армия, это уникальное творение дома Гогенцоллернов. Было бы глупо передать этот непобедимый инструмент в распоряжение парламента, в котором главенствуют болтливые и некомпетентные штатские.

Но Первая мировая война завершилась сокрушительным поражением, разрушившим традиционный престиж королевской семьи, юнкеров, офицеров и чиновников. Парламентская система Запада доказала свое военное превосходство. Война, которую президент Вильсон воспринимал как борьбу за демократию во всем мире, оказалась для последней настоящим огненным крещением. Немцам пришлось пересматривать свои политические убеждения. Они повернулись к демократии. Термин «демократия», о котором не вспоминали целых полстолетия, в последние недели войны вновь стал популярным. Для немцев демократия означала возврат к гражданским свободам, к правам человека, о которых забыли на время войны, и прежде всего она означала парламентское правление вместо монархического полудеспотизма. Каждый немец знал, что все эти пункты содержатся в официальной программе социал-демократов, самой многочисленной из парламентских партий. Люди ожидали, что теперь социал-демократы займутся реализацией демократических принципов своей программы, и приготовились поддержать усилия этой партии в деле политического переустройства Германии.

Но из марксистских рядов прозвучал ответ, которого не мог предвидеть никто за пределами небольшой группы профессиональных марксистов. Мы, классово-сознательные пролетарии, заявили марксисты, не имеем ничего общего с вашими буржуазными идеями свободы, парламентаризма и демократии. Нам нужна не демократия, а диктатура пролетариата, т. е. наша диктатура. Вам, буржуазным паразитам, мы не собираемся давать никаких прав человека, никаких всеобщих выборов и парламентского представительства. Отныне править будут только марксисты и пролетарии. Если вы неверно понимали наше представление о демократии, это ваша проблема. При более внимательном изучении трудов Маркса вы бы знали, чего ожидать.

На второй день революции социал-демократы в Берлине назначили новое правительство рейха, совет народных депутатов. Это правительство представляло собой орган диктатуры социал-демократов. Оно было сформировано из делегатов только этой партии, и вводить в правительство представителей других партий никто не собирался[115].

К концу войны социал-демократическая партия раскололась на три группы: социалисты большинства, независимые социалисты и коммунисты. Половина членов правительства принадлежала к социалистам большинства, другая половина – к независимым социалистам. Самые радикальные члены всех трех групп не участвовали в создании правительства. Они с отвращением отвергли идею сотрудничества с умеренными социалистами большинства, которых они заклеймили как социал-предателей. Эти радикалы, спартаковцы, или коммунистическая партия, немедленно потребовали истребления буржуазии.

Вкратце их программа заключалась в следующем: вся власть должна находиться в руках советов рабочих и солдатских депутатов. Они решительно отклонили все планы предоставления политических прав тем, кто не состоял в их партии, и фанатично отвергли парламентскую систему. Они хотели преобразовать Германию по советскому образцу и на русский манер «ликвидировать» буржуазию. Они были уверены, что весь мир стоит на пороге великой пролетарской революции, которая сметет с лица земли капитализм и навеки утвердит нерушимый коммунистический рай, и горели желанием внести свой вклад в это славное дело. Независимые социалисты сочувствовали взглядам коммунистов, но были не столь откровенны. Именно эта скрытность ставила их в зависимость от коммунистов, радикальные формулировки которых точно выражали суть дела. У социалистов большинства не было ни собственного мнения, ни отчетливого представления о желательной политике. Они колебались в нерешительности не потому, что усомнились в социалистических идеалах, а просто потому, что поняли: значительная часть немецких рабочих-социалистов всерьез воспринимала демократические пункты программы социал-демократов и не поддерживает отказ от парламентаризма. Социалисты большинства все еще верили в совместимость социализма и демократии и даже в то, что социализм может быть реализован только в демократическом сообществе, не понимая, что социализм и демократия несовместимы. Они не понимали, почему Германия должна перенимать русские диктаторские приемы и отказаться от принципов западной демократии.

Рассчитывая на помощь русских, коммунисты были готовы захватить власть силой, но чувствовали, что сумеют победить и без иностранной помощи. Дело в том, что они были совершенно уверены, что подавляющее большинство немецкого народа их поддерживает. Поэтому они не видели смысла в специальных приготовлениях к уничтожению буржуазии. Пока враг вел себя спокойно, не было смысла первым наносить удар. Вот если буржуазия сама начнет проявлять активность, тогда можно будет легко ее свалить. И первые же события подтвердили эту их уверенность. В рождественские дни 1918 г. в Берлине возник конфликт между новым правительством и отрядом задиристых коммунистов, дивизионом моряков. Моряки не подчинились правительству. Народные депутаты в панике призвали на помощь еще не распущенную войсковую часть, стоявшую гарнизоном в пригородах Берлина, представлявшую собой спешенную кавалерию бывшей королевской гвардии под командованием генерала аристократического происхождения. Произошла стычка, после которой правительство отозвало свои силы. Тактический успех был на его стороне, но оно приказало отойти, потому что не верило в собственную правоту; власти не хотели сражаться с «товарищами». Этот малозначительный конфликт убедил независимых социалистов в том, что победную поступь коммунизма не остановить. Чтобы не потерять популярности и не опоздать к раздаче постов в будущем коммунистическом правительстве, они отозвали своих представителей из совета народных депутатов. Теперь в правительстве остались только представители социалистов большинства, и они одни несли ответственность за все, что происходило в рейхе: за нарастающую анархию, за нехватку продовольствия и предметов первой необходимости, за быстро растущую безработицу. В глазах радикалов они стали защитниками сил реакции и несправедливости.

Планы радикалов не оставляли никаких сомнений. Они намеревались занять правительственные здания и арестовать, возможно даже убить, членов правительства. Носке, которого правительство назначило главнокомандующим, тщетно пытался из социалистов большинства составить отряды, преданные правительству. Социал-демократы не желали сражаться против коммунистов. Когда 5 января 1919 г. коммунисты и независимые социалисты развязали бои на улицах Берлина и захватили большую часть столицы, положение правительства казалось безнадежным. Но когда опасность достигла апогея, пришла неожиданная помощь.

Марксисты следующим образом рассказывают о случившемся: массы были единодушны в поддержке радикальных марксистских вождей и в желании претворить социалистическое учение в жизнь. К несчастью, они были слишком доверчивы и не могли даже заподозрить, что правительство, составленное исключительно из старых лидеров социалистического движения, решится обмануть их ожидания. Но Эберт, Носке и Шейдеманн предали их. Эти предатели ради спасения капитализма вступили в сговор с остатками императорской армии и отрядами наймитов капитализма. Силы реакции напали на не ожидавших этого коммунистических вождей, убили их и рассеяли оставшиеся без лидеров массы. Так началась реакция, кульминацией которой стали падение Веймарской республики и приход нацистов к власти.

В таком изложении хода событий игнорируются радикальные перемены в политическом умонастроении немецкого народа, произошедшие в последние недели 1918 г. В октябре и начале ноября 1918 г. большинство народа было искренне готово поддержать демократическое правительство. Социал-демократы считались партией демократической, а поскольку у них была самая многочисленная парламентская фракция, существовала почти единодушная готовность доверить им главную роль в формировании будущей системы народного правления. И вот тут случился шок. Видные деятели марксистской партии отвергли демократию и выступили за диктатуру пролетариата. Короче говоря, все их заявления на протяжении полувека оказались ложью. Все эти разговоры, как выяснилось, преследовали лишь одну цель – поставить на место Гогенцоллернов иностранку Розу Люксембург. У немцев открылись глаза. Как же они позволили морочить себе голову демократическими лозунгами? Демократия, поняли они, это просто слово, которым дурачили народ. Консерваторы были правы: защитники демократии стремятся утвердить власть толпы и диктатуру демагогов.

Коммунисты сильно недооценили интеллектуальные способности немцев. Они не поняли, что с немцами не пройдут те методы, которые имели успех в России. Когда, похваляясь, что в течение 50 лет их призывы к демократии были неизменно неискренними, они заявили немцам: «Вы, простофили, ловко же мы вас провели! Теперь вы у нас в кармане!» – это было слишком не только для подавляющего большинства нации, но даже для большинства старых социал-демократов. В считанные недели марксизм и марксистский социализм – но не социализм как экономический идеал, – утратили былой престиж. Сама идея демократии стала вызывать глубокие подозрения. С тех пор термин демократия для многих немцев стал синонимом жульничества. Уже к началу 1919 г. ряды коммунистов сильно поредели. И против них теперь было настроено подавляющее большинство членов профсоюзов.

Националисты быстро оценили эту перемену в умонастроении и не упустили свой шанс. Еще за пару недель до этого они были в состоянии отчаяния. Теперь у них появилась возможность вернуться на политическую сцену. Легенда про «нож в спину» помогла им вновь обрести утраченное было самоуважение. Теперь они видели, в чем должна состоять будущая политика. Прежде всего нужно помешать установлению диктатуры красных и не дать коммунистам расправиться с непролетарскими классами.

В ноябре бывшая консервативная партия и несколько близких ей групп сменили название на Немецкую националистическую народную партию (Deutsch-nationale Volkspartei). В своем первом манифесте, выпущенном 24 ноября, они потребовали «возврата от диктатуры одного класса к парламентскому правлению, как системе, единственно пригодной в свете последних событий». Кроме того, они потребовали свободы личности и совести, свободы слова и науки, а также равных и всеобщих избирательных прав. Второй раз в немецкой истории партия, антидемократическая по своей сути, из чисто тактических соображений представила избирателям программу либерализма и демократии. У марксистских методов нашлись последователи; националистам пошло на пользу чтение работ Ленина и Бухарина.

Они разработали детальный план будущих действий по захвату власти. Вначале они поддержат движение за парламентское правление, свободу и демократию, чтобы потом разделаться со всем этим. На первом этапе своей программы они были готовы сотрудничать не только с католиками, но даже с умеренными социалистами и их старыми вождями, которые теперь дрожали от страха в правительственных дворцах на Вильгельмштрассе.

Чтобы не допустить большевизма и сохранить на переходный период свободу и парламентаризм, необходимо было разбить вооруженные отряды коммунистов и независимых социалистов. Сохранившиеся воинские части, когда ими руководили дельные командиры, были достаточно сильны, чтобы разделаться с коммунистами.

Но среди генералов таких командиров было не найти. Гинденбург был уже стар; во время войны его роль сводилась к тому, что он не связывал руки Людендорфу; теперь, без Людендорфа, он был беспомощен. Другие генералы не стали бы действовать без приказов Гинденбурга; они были лишены инициативы. Но разложение воинской дисциплины дошло уже до такой степени, что апатия генералов больше не могла сдерживать армию. Пустоту заполнили молодые офицеры, иногда даже лейтенанты. Из демобилизованных солдат, не горевших желанием вернуться к честному труду и предпочитавших полную приключений военную жизнь, некоторые из этих офицеров сформировали отряды добровольцев и повели их в бой. Другие офицеры просто отодвигали в сторону более щепетильных офицеров генерального штаба и, порой без должного уважения, принуждали генералов принять участие в гражданской войне.

Народные избранники утратили уже все надежды на спасение, когда внезапно пришла помощь. Отряды военных наводнили Берлин и подавили коммунистический мятеж. Карл Либкнехт и Роза Люксембург были арестованы и казнены. Эта победа не покончила с гражданской войной. В провинции она продолжалась еще несколько месяцев, а время от времени вспыхивала и в Берлине. Однако победа, одержанная в Берлине в январе 1919 г., дала возможность провести выборы в Конституционное собрание, продолжить работу парламента и провозгласить Веймарскую конституцию. Вильгельм II говаривал: «Где ступила моя гвардия, там больше не возникает вопросов о демократии». Веймарская демократия стала явным исключением. За нее сражались и обеспечили победу части кавалергардов кайзера. Веймарскую конституцию удалось принять только потому, что националистически настроенные враги демократии предпочли ее диктатуре коммунистов. Немецкий народ получил парламентское правление в дар от смертельных врагов свободы, которые лишь выжидали случая, чтобы отнять подарок.

Социалисты большинства и союзная им демократическая партия предприняли безуспешную попытку замазать эти печальные факты с помощью еще одной придуманной ими легенды. Мол, в первые месяцы после ноябрьской революции марксисты в партийных кружках провели дискуссии о форме правления, наиболее отвечающей интересам немецких трудящихся. Споры были очень острыми, потому что радикальные элементы попытались их сорвать. Но после тщательного обдумывания рабочие решили, что лучше всего их делу послужит парламентская демократия. Этот великодушный отказ от диктатуры был добровольным решением и еще раз явил миру политическую зрелость немецких трудящихся.

В этой интерпретации событий тщательно обходится главная проблема. В начале января 1919 г. в Германии была лишь одна политическая проблема: выбор между большевистским тоталитаризмом с вручением диктаторских полномочий Розе Люксембург и Карлу Либкнехту, с одной стороны, и парламентским правлением – с другой. Решение не могло быть принято мирными демократическими методами. Коммунисты не собирались подчиняться воле большинства. У них были вооруженные отряды; они контролировали значительную часть столицы и множество других мест. Если бы не отряды националистов, не добровольные отряды военных и армейские регулярные части, они бы захватили власть и установили в Германии большевистскую диктатуру. Их могла остановить только одна сила, которая и сделала это: вооруженные силы правых.

Умеренные марксисты верно отмечают, что не только буржуазия и крестьяне, но и большинство членов профсоюзов выступали против диктатуры и за парламентское правление. Но в то время вопрос стоял уже не о том, за кого человек проголосует, а за что он готов пожертвовать жизнью. Коммунисты составляли лишь незначительное меньшинство, но остановить их можно было только применив вооруженную силу. Те, кто выбрал демократию, – в качестве своего истинного идеала, Weltanschauung{104}, или как меньшее из зол – должны были идти в атаку на цитадели коммунизма, разогнать их вооруженные банды и обеспечить правительству контроль над столицей и всей страной. Все понимали, что дело обстоит именно так. Каждый член умеренного большинства социалистов отдавал себе полный отчет в том, что отказ от вооруженной борьбы с коммунистами равносилен капитуляции перед ними. Но лишь отдельные правительственные функционеры предприняли слабую попытку организовать сопротивление: им ничего не удалось, потому что все их политические друзья отказались с ними сотрудничать.

Очень важно понять идеи, которыми в те роковые дни определялись позиции большинства социалистов. Потому что идеи эти вытекают из самого существа марксистской мысли. Они вновь и вновь дают о себе знать в разных концах мира, где приверженцы марксизма сталкиваются с подобными ситуациями. В них одна из главных причин того, почему марксизм – если забыть о несостоятельности его экономической доктрины – даже в области политической деятельности был и остается самым неудачным из всех исторических экспериментов.

Немецкие марксисты – не путайте, не коммунисты, а другие, искренне отрицавшие диктатуру, – рассуждали следующим образом: необходимо сокрушить коммунистов, чтобы проложить путь демократическому социализму. (Тогда, в декабре 1918 г. и в январе 1919 г., немецкие марксисты, несогласные с коммунистами, все еще тешили себя иллюзией, что большинство народа поддерживает их программу построения социализма.) Необходимо силой оружия подавить коммунистический мятеж. Но это не наша задача. Никто не может рассчитывать, что мы, марксисты и пролетарии, поднимем оружие против наших товарищей по партии и по классу. Грязную работу сделать нужно, но пусть этим занимается кто-нибудь другой. Наши принципы не позволяют нам сделать это. Мы не можем отказаться от принципа классовой и партийной солидарности. Кроме того, это подорвет нашу популярность и поставит под угрозу наш успех на грядущих выборах. Мы оказались в очень неприятном положении. Ведь у коммунистов-то руки развязаны. Они могут воевать с нами, потому что заклеймили нас как социал-предателей и реакционеров. Мы не можем отплатить им той же монетой. Они, воюя с нами, выступают как революционеры, а если мы вступим в схватку, то окажемся реакционерами. В сфере марксистской мысли крайние радикалы всегда правы в своем презрении и нападках на умеренных членов партии. Никто не поверит нам, если мы назовем их предателями и ренегатами. Будучи марксистами, в этой ситуации мы можем лишь занять позицию непротивления.

Эти сверхизощренные марксисты не увидели того, что сразу поняли простые немцы, в том числе и миллионы старых членов партии: такая политика означает отречение марксизма [от любых дальнейших претензий на власть]. Если правящей партии приходится признать: это важно сделать немедленно; это нельзя откладывать; но мы не можем этого сделать, потому что это противоречит нашим убеждениям, поэтому кто-то другой должен взять это на себя, она тем самым раз и навсегда отказывается от притязаний на политическое лидерство.

Марксисты, не входившие в коммунистическую партию, резко осуждали Носке, Эберта и других вождей за сотрудничество с националистами, раздавившими коммунистический мятеж. Но все сотрудничество свелось к нескольким консультациям. Очень может быть, что во время этих переговоров перепуганные народные депутаты и их помощники не скрывали от руководителей националистических сил, что они напуганы и беспомощны и были бы рады, чтобы их спасли. Но в глазах несгибаемых сторонников принципа классовой солидарности и это уже было предательством.

Во всей этой истории важно то, что немецкий коммунизм был разбит силами правых, что марксисты некоммунистического толка предпочли сохранить нейтралитет. Если бы не вооруженное вмешательство националистов, в 1919 г. Германия стала бы большевистской. В результате событий января 1919 г. престиж националистов резко вырос; им принадлежала слава спасителей нации, тогда как социал-демократы выглядели жалко. С каждым очередным коммунистическим мятежом повторялась одна и та же картина. Националистам приходится в одиночку давать отпор коммунистам, в то время как социал-демократы предпочитали не связываться со своими «коммунистическими товарищами». Социал-демократы были правящей партией в Пруссии и в других не столь крупных землях Германии, но правили они лишь благодаря поддержке националистов из рейхсвера и добровольческих отрядов. С этого момента судьба социал-демократов находилась в руках правых.

И коммунисты и националисты рассматривали Веймарскую республику лишь как поле боя в борьбе за диктатуру. Оба лагеря готовились к гражданской войне; оба несколько раз пытались выступить и бывали разбиты. Но националисты день ото дня крепли, тогда как коммунисты постепенно впадали в паралич. Это не был вопрос числа голосов избирателей и численности парламентских фракций. Обе партии действовали, главным образом, вне стен парламента. Но националисты могли действовать свободно. За ними была поддержка большинства интеллектуалов, служащих, предпринимателей, крестьян и части квалифицированных рабочих. Они были знакомы с проблемами немецкой жизни. Они могли корректировать свои действия в соответствии с меняющимися политическими и экономическими условиями как в стране, так и в отдельных землях. А коммунисты вынуждены были подчиняться приказам своих невежественных русских вождей, не знакомых с немецкой жизнью. Порой немецким коммунистам под давлением московских руководителей приходилось в одну ночь радикально менять свою позицию. Ни один интеллигентный и честный человек не стал бы терпеть подобного рабства. Соответственно интеллектуальные и нравственные качества немецких коммунистов были ниже, чем у среднего немецкого политика. Они были не соперники националистам. После января 1919 г. у них не было ни единого шанса на успех. Конечно, десять лет нацистских злоупотреблений вдохнули новую жизнь в немецкий коммунизм, и в день краха Гитлера они будут сильнейшей партией Германии.

В 1918 г. немцы, будь у них выбор, выбрали бы демократию. Но события повернулись так, что им пришлось выбирать между двумя диктатурами: националистов и коммунистов. Не было третьей политической силы, готовой поддержать капитализм и его политическое следствие – демократию. Ни умеренные социалисты большинства и их союзник демократическая партия, ни католическая партия центра не испытывали сочувствия к «плутократической» демократии и «буржуазному» республиканизму. Их прошлое и их идеологии не позволяли им встать на эти позиции. Гогенцоллерны лишились трона, потому что отвергли британский парламентаризм. Веймарская республика пала, потому что отвергла республиканские принципы, воплотившиеся во Франции в Третьей республике в период 1875–1930 гг. У Веймарской республики не было своего политического направления, кроме как лавировать между двумя лагерями, стремившимися к диктатуре. Правительство опиралось на тех, кто не считал парламентаризм самой удачной формой правления. Для них это был лишь паллиатив, мера, вынужденная экстренными обстоятельствами. Социалисты большинства хотели быть умеренными марксистами и умеренными националистами, националистическими марксистами и марксистскими националистами. Католики хотели соединить социализм и национализм с католицизмом и при этом сохранить демократию. Подобный эклектизм обречен. Такая каша не способна привлечь молодежь. Они были обречены на поражение в любой стычке с решительным противником.

Единственной альтернативой национализму была: неограниченная свобода торговли. Это направление никем в Германии даже не рассматривалось. Пришлось бы отказаться от всех мер Sozialpolitik, от государственного регулирования и давления профсоюзов. Все партии, считавшие себя противниками радикального национализма, – социал-демократы и их сателлиты, а также коммунисты, партия центра и некоторые крестьянские группы, напротив, были яростными приверженцами этатизма и гиперпротекционизма. Они были слишком зашорены, чтобы увидеть, что такая политика ставит Германию перед чудовищной проблемой автаркии. Они просто закрывали на это глаза. Не стоит переоценивать интеллектуальный уровень немецких масс. Но им хватало проницательности, чтобы видеть, что главной проблемой Германии является автаркия и что способ ее решения (пусть ложный) предлагают только националистические партии. И если все прочие партии избегали обсуждения этой опасности, националисты предлагали какое-то решение. А поскольку немцам был предложен только план завоевания мирового господства, они его и приняли. Никто не сказал им, что есть и другой путь. Марксистам и католикам не хватило ума хотя бы указать, что нацистский план покорения мира обречен на военное поражение; они опасались задеть самолюбие людей, уверовавших в свою непобедимость. Но даже если бы противники агрессии точно обозначили все опасности и риски новой войны, простой гражданин все равно отдал бы предпочтение нацистам. Потому что наиболее осторожные и тонкие нацисты говорили: у нас есть конкретный план спасения Германии; это очень рискованный план, и мы не в силах гарантировать успех. Но он хотя бы дает нам шанс, а все остальные вообще не представляют, что нам следует делать. Если будете плыть по течению, вы обречены; если пойдете за нами, есть хоть какая-то надежда на успех.

Немецкие левые проводили не менее страусиную политику, чем левые партии Великобритании и Франции. С одной стороны, левые защищали всесилие государства и, соответственно, гиперпротекционизм; с другой, они игнорировали тот факт, что в мире автаркии Германия обречена на голод. Немецкие марксисты, сумевшие эмигрировать, гордились тем, что их партии сделали хотя бы попытку – пусть слабую и робкую – помешать перевооружению Германии. Но это лишь доказывало их непоследовательность и неспособность видеть реальность такой, как она есть. Тот, кто желает сохранить мир, должен бороться с этатизмом. Но левые поддерживали этатизм с не меньшим энтузиазмом, чем правые. Весь немецкий народ поддерживал политику государственного вмешательства в экономику, которая не может не привести к Zwangswirtschaft. Но только нацисты сделали выводы из того факта, что Россия может жить в состоянии автаркии, а Германия – нет. Нацисты победили, потому что им не противостояла партия сторонников laissez faire, т. е. рыночной экономики.

2. Несостоявшееся обобществление

Центральным пунктом партийной программы социал-демократов было обобществление (Vergesellschaftung) средств производства. Все выглядело бы ясно и однозначно, будь они готовы истолковать это как принудительную экспроприацию средств производства государством, а значит, как передачу всех отраслей хозяйства под управление государства. Но социал-демократы категорически заявляли, что имеют в виду совсем не это. Они настаивали, что национализация (Verstaatlichung) и обобществление – разные вещи. Акты национализации и муниципализации (Verstadtlichung) различных производств и предприятий, с 1880-х годов ставшие важной частью социально-экономической политики рейха и входивших в него княжеств, не были ни обобществлением, ни даже шагами в этом направлении. Напротив, они были следствием капиталистической политики, крайне невыгодной для интересов рабочих. Так что неэффективность этих национализированных и муниципализированных предприятий никак не связана с социалистическим требованием обобществления. При этом марксисты не объясняли, что такое обобществление и чем оно отличается от национализации. Они сделали несколько топорных попыток, но вскоре отказались от обсуждения этой неудобной проблемы. На эту тему было наложено табу. Ни один приличный немец не оказался настолько опрометчивым, чтобы нарушить это табу и поставить вопрос ребром.

Первая мировая война принесла с собой военный социализм. Одна отрасль хозяйства за другой подвергалась централизации, т. е. принудительно ставилась под управление комитета, члены которого – предприниматели из этой отрасли – являлись всего лишь консультантами правительственного уполномоченного. В итоге правительство поставило под свой контроль все жизненно важные отрасли хозяйства. Программа Гинденбурга требовала всестороннего охвата этой системой всех отраслей немецкой торговли и промышленности. Последовательная реализация этой программы постепенно превратила бы Германию в чисто социалистическое государство. Но Германская империя рухнула прежде, чем план Гинденбурга был доведен до конца.

В Германии военный социализм был крайне непопулярен. Его обвиняли даже в том, в чем его вины не было. Он не был единственной причиной голода. Блокада, призыв миллионов рабочих в вооруженные силы и переориентация всей промышленности на производство вооружений и боеприпасов даже в большей степени были причиной страданий населения, чем неадекватность социалистических методов производства. Социал-демократы и сами могли бы понимать все это. Но они не хотели упускать еще одну возможность для демагогических нападок на власть. Они обрушились на Zwangswirtschaft. Zwangswirtschaft – худшая форма капиталистической эксплуатации и насилия, утверждали они, демонстрирующая насущную необходимость замены капитализма социализмом.

Окончание войны принесло военное поражение, революцию, гражданскую войну, голод и отчаяние. Миллионы демобилизованных солдат хлынули по домам, многие из них не расстались с оружием. Они грабили военные склады и останавливали поезда, чтобы добыть еду. В компании с рабочими, потерявшими работу на остановившихся оборонных заводах, они прочесывали сельскую местность в поисках хлеба и картофеля. Сельские жители создавали вооруженные отряды самообороны. В стране царил полный хаос. Пришедшие к власти неопытные и невежественные социалисты были совершенно беспомощны. Они понятия не имели, как выходить из этой ситуации. Их взаимно противоречивые, отменявшие друг друга приказы разрушали административный аппарат. Голодное население требовало еды и было сыто по горло напыщенными речами.

В этой экстремальной ситуации капитализм в полной мере проявил свою эффективность и способность адаптироваться к обстоятельствам. Предприниматели, игнорируя бесчисленные законы и декреты Zwangswirtschaft, пытались вновь запустить производство. Прежде всего нужно было наладить производство на экспорт, чтобы покупать сырье и продовольствие в нейтральных странах и на Балканах. Без этого импорта Германия была бы обречена. Предприниматели сумели добиться успеха и тем самым спасли Германию. Их называли спекулянтами, но при этом гонялись за поступавшими на рынок товарами и были счастливы, приобретая предметы первой необходимости. У безработных опять появилась работа. Германия начала возвращаться к нормальной жизни.

Социалистов не огорчил развал системы Zwangswirtschaft. По их мнению, эта система была не социалистической, а капиталистической, а потому подлежала как можно более быстрой ликвидации. Предстояло приниматься за подлинное обобществление.

Но что означало обобществление? Это, говорили марксисты, не будет похоже ни на национализацию железных дорог, угольных шахт и т. д., ни на военный социализм с его Zwangswirtschaft. Но что же это тогда? Марксистам всех толков пришлось признать, что ответа на этот вопрос они не имеют. Более 50 лет вопрос об обобществлении находился в центре их партийных программ. Теперь, придя к власти, нужно было реализовывать эту программу. Пришла пора проводить обобществление. Но тут-то и выяснилось, что они не знают, что такое обобществление. Согласитесь, ситуация неловкая.

К счастью, социалистические вожди вспомнили, что есть люди, которым по должности положено все знать – всезнающие профессора. Правительство назначило комитет по обобществлению. Большинство его членов были социал-демократами, но решения загадки ждали не от них, а от профессоров. Назначенные в комиссию профессора не были социал-демократами. Они были сторонниками той Sozialpolitik, в рамках которой проводилась национализация и муниципализация, а в военные годы они поддерживали плановую экономику, Zwangswirtschaft. Они всегда были на стороне реформ, которые ортодоксальные марксисты отвергали как капиталистическое надувательство, наносящее вред интересам пролетариев.

Комитет по обобществлению проработал много лет, входил во всевозможные тонкости, шлифовал сверхизощренные определения, составлял фантастические проекты и продемонстрировал плохое понимание экономики. Протоколы его совещаний и отчеты, подшитые в толстенные тома, пылятся на полках библиотек в назидание будущим поколениям. Это символ интеллектуального упадка, вызванного марксизмом и этатизмом. При этом комитет не смог ответить на вопрос, чем еще может быть обобществление, кроме национализации (Verstaatlichung) и планирования (Zwangswirtschaft).

Существует только два метода обобществления, и оба были использованы правительством германской империи. С одной стороны, возможна открытая национализация, которая сегодня осуществлена в Советской России, и, с другой стороны, есть централизованное планирование, принудительная экономика, Zwangswirtschaft, программы Гинденбурга и метод нацистского государства. Немецкие марксисты своей лицемерной демагогией перекрыли себе возможность использовать любой из этих методов. Марксисты Веймарской республики не только не добились новых успехов в деле обобществления, но фактически отказались от наиболее эффективных методов обобществления, введенных имперским правительством. Позднее их враги, и прежде всего режим католического канцлера Брюнинга, вернули политику планирования, а нацисты довели ее до логического предела, установив режим всестороннего планирования, немецкий социализм по модели Zwangswirtschaft.

Вопросы обобществления мало заботили немецких рабочих, в том числе социал-демократов и коммунистов. Для них, как заметил Каутский, революция сводилась к возможности повысить заработную плату. Более высокая заработная плата, более высокие пособия по безработице и сокращение рабочего дня для них были важнее, чем обобществление.

Дело было не в предательстве социалистических вождей, а во внутренней противоречивости социал-демократических идей.

Марксисты выдвигали программу, реализация которой должна была сделать государство всесильным и тоталитарным; но при этом они без устали толковали о необходимости «отправить государство на свалку истории», об «отмирании государства». Они доказывали необходимость обобществления, но отвергли оба реальных метода ее проведения. Они говорили о неспособности профсоюзов улучшить положение рабочих, но именно политику профсоюзов они сделали основой своих политических действий. Они учили, что нельзя прийти к социализму, пока капитализм не достигнет полной зрелости, и все меры, способные затормозить или остановить развитие капитализма, клеймили как мелкобуржуазные. Но при этом сами пылко и фанатично требовали реализации подобных мер. Не махинации капиталистов или предпринимателей, а эти противоречия и непоследовательность стали причиной краха немецкого марксизма.

Следует признать, что вожди социал-демократов, были некомпетентны, а некоторые, вдобавок, лживы и коррумпированны. Но это не было случайностью. Ни один разумный человек не может не видеть недостатки марксистского учения. Коррупция – это зло, неизбежно сопутствующее правительству, которое работает вне контроля со стороны бдительного общественного мнения. Те, кто серьезно относился к идее обобществления, ушли от марксистов к нацистам. Потому что нацисты, будучи в моральном плане еще более коррумпированными, были однозначно нацелены на внедрение системы централизованного планирования.

3. Вооруженные партии

Ноябрьская революция возродила явление, давно исчезнувшее из немецкой истории. Авантюрно настроенные офицеры создавали вооруженные добровольческие отряды, или Freikorps, и действовали на свой страх и риск. Первыми этот метод освоили коммунистические революционеры, но вскоре им стали подражать националисты и довели идею до логического завершения. Демобилизованные офицеры собирали бывших солдат и неприкаянных парней и подряжались на защиту крестьян, которых грабили голодные горожане, и населения восточных приграничных районов, страдавших от набегов польских и литовских банд. За эту службу помещики и крестьяне давали им кров и пищу. Когда условия, делавшие вмешательство этих отрядов полезным, изменились, они занялись рэкетом и стали выбивать деньги из тех же помещиков, промышленников и других богатых людей, превратившись в общественное бедствие.

Правительству не хватило духу их распустить. Некоторые отряды отважно сражались с коммунистами. Другие – успешно защищали восточные приграничные районы от поляков и литовцев. Они похвалялись своими достижениями, и молодые националисты открыто им симпатизировали. Признанные вожди националистической партии с глубокой враждебностью относились к руководителям этих отрядов, которые не слушались их советов и своими безрассудными акциями грозили сорвать их планы. Крестьяне и помещики страдали от вымогательства этих отрядов, полезность которых ушла вместе с угрозой коммунистических беспорядков. Рейхсвер, новая армия, реорганизованная в соответствии с требованиями Версальского договора, теперь достаточно окреп, чтобы справиться с этой задачей. Руководители националистов совершенно справедливо подозревали, что молодые вожди вооруженных отрядов надеялись заменить их в качестве лидеров националистического движения и изобрели хитроумный план избавления от них. Следовало включить их в состав рейхсвера и таким образом обезвредить.

Поскольку главарям этих отрядов становилось все труднее добывать средства для их содержания, они были готовы принять это предложение и встать под команду армейских офицеров.

Однако это решение шло вразрез с требованием Версальского договора, по которому численность рейхсвера не могла превышать 100 тыс. человек. Возник конфликт с представителями Франции и Британии. Союзные державы потребовали разоружить и распустить так называемый черный рейхсвер. Когда правительство подчинилось и попробовало распустить самую сильную из нелегальных частей, бригаду капитана Эрхардта, это лишь спровоцировало Капповский путч{105}.

Мировая война, затем гражданская плюс революционные настроения марксистов и националистов создали атмосферу такой всеобщей жестокости, что политические партии приняли полувоенный характер. Правые националисты и левые марксисты завели собственные вооруженные силы. Партийные войска, разумеется, сильно отличались от добровольческих отрядов, созданных крайними националистами и коммунистами. В них входили солидные, имевшие работу люди, которые были заняты на службе с понедельника до вечера субботы. В конце недели они надевали свою униформу и устраивали парады с духовыми оркестрами, флагами, а зачастую и с огнестрельным оружием. Они гордились принадлежностью к своим организациям, но не горели желанием воевать; им недоставало агрессивности. Их парады, похвальба и вызывающие речи их вождей создавали много шума, но не представляли серьезной угрозы для гражданского мира.

После подавления революционных выступлений Каппа в марте 1920 г., Гитлера и Людендорфа в ноябре 1923 г. и различных коммунистических мятежей, важнейшим из которых было восстание Хольца в марте 1921 г., Германия начала возвращаться к нормальной жизни. Добровольческие и коммунистические отряды стали постепенно сходить с политической сцены. Они еще устраивали бои между собой и с полицией. Но постепенно все это вырождалось в прямой бандитизм и хулиганство. Необузданность и заговоры малочисленных авантюристов не представляли серьезной угрозы общественной стабильности.

Но социал-демократическая партия и ее печатные органы, постоянно осуждая еще сохранившиеся националистические добровольческие корпуса и требуя их роспуска, тем самым допустили грубый промах. Эта шумиха действовала как вызов для националистических партий, которые любили этих воинственных авантюристов не больше, чем социал-демократы, но не рисковали выступить против них открыто. В ответ они потребовали роспуска коммунистических вооруженных формирований. Но и социал-демократы находились в столь же щекотливом положении относительно коммунистических отрядов. Они их ненавидели и боялись, но не хотели выступить против них открыто.

Как в империи Бисмарка, так и в Веймарской республике основные властные функции принадлежали не правительству рейха, а правительствам отдельных земель. Пруссия была самым большим и богатым государством федерации с самым многочисленным населением; она была центром тяжести рейха или, точнее говоря, самим рейхом. Поскольку в императорском рейхе в Пруссии тон задавала консервативная партия, вся имперская Германия находилась под влиянием консерваторов. Поскольку в период Веймарской республики Пруссией правили социал-демократы, они и были главной силой в республиканском рейхе. Когда 20 июля 1932 г. канцлер Папен совершил государственный переворот и сверг социалистический режим в Пруссии, вопрос о политической власти в рейхе был практически решен.

Баварское правительство противилось роспуску националистических отрядов на своей территории. Дело было не в симпатиях к националистам, а в провинциальном партикуляризме{106}. Пойти наперекор центральной власти было делом принципа. Правительство рейха ничего поделать не могло, разве что развязать гражданскую войну, чтобы привести к покорности строптивого члена федерации. И вот в этой ситуации социал-демократическое правительство Пруссии предприняло роковой шаг. 22 февраля 1924 г. в Магдебурге была создана военная организация Reichsbanner Schwarz-Rot-Gold («Черно-красно-золотое имперское знамя»{107}). Это не было неофициальным военизированным формированием, как все остальные партийные вооруженные отряды. Это была настоящая армия правящей в Пруссии партии, армия, располагавшая полной поддержкой прусского правительства. Ее руководителем был назначен видный прусский чиновник, губернатор Саксонии. «Рейхсбаннер» была создана как беспартийное формирование, членом которого мог стать любой мужчина, присягнувший на верность республиканской системе правления и Веймарской конституции. Но в действительности это была социал-демократическая организация. Ее руководители утверждали, что готовы принимать членов любых законопослушных партий. Но подавляющее большинство ее членов были социал-демократами, до того состоявшими в различных местных и областных вооруженных отрядах социал-демократической партии. Таким образом, создание «Рейхсбаннера» не усилило военную организацию социал-демократов, а просто создало новую, более централизованную структуру, имевшую благословение правительства Пруссии. Члены католической партии центра никогда не имели многочисленного представительства в «Рейхсбаннер», а вскоре и вовсе покинули ее ряды. Третья партия, демократическая, была просто второстепенным филиалом социал-демократической партии.

Социал-демократы попытались оправдать создание «Рейхсбаннера» ссылкой на националистические настроения рейхсвера, сто тысяч солдат которого составляли все официальные вооруженные силы рейха. Но капповский путч продемонстрировал, что рейхсвер является вполне надежным инструментом, и в случае прямого столкновения националисты будут немедленно разгромлены. Единственную серьезную угрозу для Веймарской республики представляли националистические симпатии профсоюзов. Вожди социал-демократов не сумели перебороть этого настроения – многие втайне сочувствовали националистам. Хуже всего было то, что создание «Рейхсбаннера» обеспечило Гитлеру хорошую стартовую площадку. Его мюнхенский путч в ноябре 1923 г. окончился полным провалом. Когда в декабре 1924 г. он вышел из тюрьмы, казалось, что у него нет никаких перспектив. Создание «Рейхсбаннера» оказалось для него весьма кстати. Все немарксисты, т. е. большинство населения, были в ужасе от агрессивных речей его руководства и от того факта, что к концу первого года существования под его знаменами собралось более 3 млн человек – больше, чем во всех правых Wehrverbände{108}, [116] вместе взятых. Подобно самим социал-демократам, они сильно переоценивали силу «Рейхсбаннера» и его боеспособность. В результате множество людей были готовы помогать нацистским штурмовым отрядам.

Но последние очень отличались от других вооруженных формирований как левых, так и правых партий. В них входили не ветераны Первой мировой, которые были уже в возрасте, повоевали на фронте и теперь больше всего хотели сохранить работу, чтобы иметь возможность заботиться о своих семьях. Нацистские штурмовые отряды, как и прежние добровольческие, формировались из безработных парней, готовых дракой зарабатывать на жизнь. Их можно было собрать в любой час дня и ночи, а не только в выходные и праздничные дни. Вызывало сомнения, что вооруженные формирования других партий станут упорно драться в случае серьезной опасности. И уж заведомо было ясно, что они не могут быть инструментом агрессии. В отличие от этого гитлеровские штурмовые отряды были воинственны, это были профессиональные драчуны. Если бы в 1933 г. их противники не сдались без боя, то под руководством своего фюрера они развязали бы кровавую гражданскую войну.

В первый период своей карьеры Гитлер получал субсидии от большого бизнеса. Во второй период своей борьбы за власть он вымогал у них гораздо большие суммы. Тиссен и остальные платили ему, но то были не взятки. Гитлер принимал их деньги, как король принимает дань от своих подданных. Если бы они отказали ему в деньгах, он организовал бы саботаж на их заводах или попросту убил. Но в таких радикальных мерах не было нужды. Предприниматели предпочитали стать простыми менеджерами на своих предприятиях при нацистах, чем быть ликвидированными при коммунизме на русский лад. Никакого третьего пути в тогдашней Германии у них не было.

Сила и деньги бессильны перед идеями. Нацисты покорили Германию не благодаря нескольким миллионам рейхсмарок от большого бизнеса или безжалостной отваге своих штурмовых отрядов. В течение многих лет подавляющее большинство немцев испытывало сочувствие одновременно к социалистическим и националистическим идеям. Социал-демократы, бывшие членами профсоюзов, симпатизировали радикализму нацистов в той же мере, что и крестьяне, католики и лавочники. За коммунистов голосовали главным образом потому, что считалось: именно коммунизм поможет сокрушить западный капитализм и утвердить господство Германии в Европе. Немецкие торговцы и промышленники внесли свою долю в триумф нацизма, но ведь точно то же самое делали и все остальные слои общества. Исключением не были даже церкви – католическая и протестантская.

Большие идеологические перемены вряд ли можно объяснить тем, что кто-то вложил в это дело деньги. Что бы ни стояло за популярностью коммунизма в современной Америке, но это не щедрые дотации русского правительства и не тот факт, что какие-то миллионеры субсидируют левые газеты и журналы. И хотя верно, что некие еврейские банкиры, напуганные антисемитизмом нацистов, пополняли партийную кассу социалистов и что самые щедрые пожертвования на проведение социальных исследований в Германии дал еврей-зерноторговец, профинансировавший создание института Маркса во Франкфуртском университете, но, вопреки утверждениям нацистов, немецкий марксизм не был продуктом еврейских маклеров.

Лозунг «народной солидарности» (Volksgemeinschaft) приобрел такую власть над сознанием немцев, что никто не отважился выступить против нацистов, когда те нанесли последний удар. Нацисты обманули ожидания очень многих своих прежних сторонников. Большой бизнес, землевладельцы и крестьяне, ремесленники, лавочники и церкви – все были разочарованы. Но престиж главных элементов нацистского символа веры – национализма и социализма – был столь высок, что это недовольство не имело никаких практических последствий.

С властью нацистов может покончить лишь одно: военное поражение. Экономическая блокада и бомбежки немецких городов британской и американской авиацией в конце концов убедят немцев, что нацизм – не лучший путь к процветанию страны.

4. Версальский договор

Четыре мирных договора – Версальский, Сен-Жерменский, Трианонский и Севрский{109} – являют собой пример дипломатической топорности, не имеющей аналогов в истории. Они войдут в историю как редкостный пример политического провала. Их целью было установление прочного мира, а результатом стал вначале целый ряд малых войн, а затем новая и еще более ужасная мировая война. Они были заключены с целью оградить независимость малых государств, а в итоге были поглощены и исчезли с политической карты мира Австрия, Абиссиния, Албания, Чехословакия. Они должны были сделать мир более демократичным, а мир получил Сталина, Гитлера, Муссолини, Франко, Хорти.

При этом наиболее распространенный упрек, предъявляемый Версальскому договору, совершенно необоснован. Немецкой пропаганде удалось убедить общественное мнение англосаксонских стран в том, что условия договора были крайне несправедливы по отношению к Германии, что созданные им трудности ввергли немцев в пучину отчаяния, и поэтому нацизм и мировая война являются результатом этого бесчестного обращения с Германией. Все это не соответствует действительности. Упомянутые выше четыре договора установили в Европе крайне неудовлетворительный политический порядок. При разрешении проблем Восточной Европы было проявлено такое пренебрежение реальными обстоятельствами, что там возник настоящий хаос. Но Версальский договор не был несправедлив по отношению к Германии и не являлся причиной нищеты и отчаяния. Если бы положения договора выполнялись должным образом, Германия не смогла бы перевооружиться и опять ринуться в атаку. Беда была не в том, что договор был так уж невыносим для Германии, а в том, что державы-победительницы позволили Германии нарушить ряд его важнейших требований.

Договор обязал Германию уступить территории, завоеванные Пруссией, население которых по большей части не говорило на немецком языке и было крайне недовольно присоединением к Германии. Все притязания Германии на эти территории покоились только на факте завоевания. Когда рейх принудили вернуть территории, некогда завоеванные Гогенцоллернами, это не было, вопреки обычным утверждениям немецких пропагандистов, самым постыдным грабежом в истории человечества. Излюбленным предметом немецкой пропаганды был Польский коридор. Что, надрывались нацисты и их зарубежные друзья, сказали бы Британия или Франция, если бы у них отняли кусок земли, разъединив страну на две части, и все для того, чтобы другая страна получила выход к морю? Во всем мире такие пассажи производили сильное впечатление на публику. Сами поляки не помогли прояснить этот вопрос. В те годы ими правила коррумпированная и некомпетентная олигархия, и правящей клике не хватило интеллектуальных способностей, чтобы отразить натиск немецкой пропаганды.

Истина заключается в следующем. В Средние века тевтонские рыцари завоевали страну, известную сегодня как прусская провинция Восточная Пруссия. Но их попытки захватить территорию, которая в 1914 г. была известна как Западная Пруссия, провалились. В силу этого Восточная Пруссия не граничит с Германской империей. Между западными границами Восточной Пруссии и восточными границами Священной империи лежит кусок земли, входивший в состав Польши, где жили поляки и правили польские короли. Эта территория, известная как Западная Пруссия, при первом разделе Польши в 1772 г. была аннексирована Пруссией. Важно понимать, что Западная Пруссия (точно так же, как прусская провинция Познань), была аннексирована Пруссией, а не Германской империей. Эти провинции не принадлежали ни Священной империи, распущенной в 1806 г., ни Конфедерации германских государств, которая в период 1815–1866 гг. была политической формой объединения немецкого народа. Они являлись «частной собственностью» королей Пруссии. Тот факт, что король Пруссии в качестве курфюрста Бранденбургского и герцога Померанского был членом Священной империи и Конфедерации германских государств, с правовой и конституционной точки зрения имел не большее значение, чем аналогичный факт для Великобритании, где король Англии в качестве курфюрста (а позднее и короля) Гановера был князем Священной империи, а позднее и членом Конфедерации германских государств. До 1866 г. эти провинции были так же связаны с Германией, как Виргиния или Массачусетс в 1714–1776 гг. или Шотландия в 1714–1837 гг. Они были иностранными государствами, которыми правили князья, по совместительству являвшиеся правителями одного из германских государств.

Только в 1866 г. король Пруссии своим суверенным решением включил эти территории в Северогерманский союз, а в 1871 г. – и в Германский рейх. Согласия жителей этих территорий не спросили. По сути дела, они были не согласны. Они выбрали в рейхстаг Германии польских депутатов, и те тщательно блюли там свой польский язык и охраняли польские традиции. В течение 50 лет они противились любой попытке онемечивания. Когда Версальский договор восстановил польскую независимость и вернул Польше территории Западной Пруссии и Познани, это не было актом предоставления Польше коридора. Просто были ликвидированы последствия завоевания, совершенного некогда Пруссией (не Германией). Ни поляки, ни устроители мирной конференции не виноваты в том, что тевтонские рыцари завоевали страну, не граничившую с территорией Рейха. Версальский договор вернул Эльзас и Лотарингию Франции, а северный Шлезвиг – Дании. И в этих случаях Германия не была ограблена. Население этих стран ожесточенно сопротивлялось немецкому господству и стремилось к освобождению. У Германии было единственное основание для угнетения этих народов – завоевание. Логическим следствием поражения был возврат некогда завоеванного.

Кроме того, жестокой критике подверглись решения мирного договора о репарациях. Войска Германии опустошили значительную часть Бельгии и северо-восточной Франции. Кто должен был платить за восстановление этих мест? Франция и Бельгия, подвергшиеся нападению, или Германия – агрессор? Победители или побежденные? На переговорах было принято решение, что платить должна Германия.

Мы здесь не станем входить в детальное обсуждение проблемы репараций. Достаточно установить, действительно ли репарационные платежи несли голод и нищету для народа Германии. Давайте посмотрим, каковы были доходы и репарационные платежи Германии в период 1925–1930 гг.

Утверждение, что эти выплаты сделали Германию нищей и обрекли немцев на голод, было гротескным искажением фактов. Они не оказали бы значительного влияния на немецкий уровень жизни, даже если бы немцы действительно заплатили все эти суммы из собственных карманов, а не из иностранных кредитов, как это было на самом деле.

Вот цифры, характеризующие рост капитала в Германии за 1925–1929 гг. Прирост составил, в млн рейхсмарок[117]:

С сентября 1924 г. по июль 1931 г. Германия в соответствии с планами Дауэса и Янга выплатила по репарациям 10 821 млн рейхсмарок. После чего платежи прекратились. За тот же период сумма кредитов, предоставленных иностранцами частным лицам и государственным учреждениям Германии, составила примерно более 20 500 млн рейхсмарок. К этому можно прибавить приблизительно 5000 млн рейхсмарок прямых иностранных инвестиций в Германию. Очевидно, что Германия не страдала от нехватки капитала. Если этих доказательств недостаточно, можно добавить, что за тот же период Германия инвестировала за рубежом примерно 10 000 млн рейхсмарок[118].

Репарационные платежи не были причиной экономических трудностей Германии. Но если бы союзники настояли на их уплате, они могли бы серьезно помешать перевооружению Германии.

Кампания против уплаты репараций завершилась полным фиаско союзников и столь же полным торжеством не желавшей платить Германии. Источником того, что немцы все-таки заплатили, были иностранные кредиты, от погашения которых Германия позднее отказалась. Так что иностранцы, по сути дела, сами себе заплатили.

Поскольку вопрос о репарациях может возникнуть и в будущем, важно знать основные причины предыдущей неудачи. С самого начала переговоров союзникам мешала их приверженность ложным современным этатистским концепциям денежной политики. Они были убеждены, что платежи создают опасность для сохранения денежной стабильности в Германии и что Германия не сможет платить, пока ее платежный баланс не станет «благоприятным». Их волновала надуманная проблема «трансфертов». Союзники были склонны принять немецкую точку зрения, согласно которой «политические» выплаты имеют совершенно иные последствия, чем платежи по коммерческим операциям. Запутавшись в противоречиях меркантилистских софизмов, союзники не зафиксировали в мирном договоре общую сумму репараций, оставив этот вопрос для будущих переговоров. По этой же причине они оговорили поставки натурой, внесли пункт о «защите трансфертов» и, наконец, в июле 1931 г. приняли мораторий Гувера{110}, в результате чего все выплаты прекратились.

Однако поддержание кредитно-денежной и валютной стабильности не имеет ничего общего с платежным или торговым балансом. Денежной стабильности может угрожать только одно – инфляция. Если страна не эмитирует дополнительные бумажные деньги и не расширяет кредит, никакие проблемы в сфере денежной стабильности ей не грозят. Чтобы выплачивать репарации, не обязательно иметь превышение экспорта над импортом. Здесь, скорее, обратная причинная связь. Сам факт выплат по репарациям создает избыточный экспорт. Никакой проблемы «трансфертов» не существует. Если правительство Германии аккумулирует средства для выплаты репараций (в рейхсмарках) с помощью налогов, каждому немецкому налогоплательщику приходится снижать потребление отечественной или импортной продукции. Во втором случае высвобождается то количество валюты, которое в противном случае было бы истрачено на потребление. В первом случае цены на отечественную продукцию снижаются, что ведет к росту экспорта и, как следствие, обеспечивает дополнительный приток валюты. Таким образом, собирая внутри страны для выплаты по репарациям сумму в рейхсмарках, правительство автоматически получило бы нужную для платежа сумму в валюте. И все это, разумеется, никак не зависит от того, являются ли платежи «политическими» или коммерческими.

Выплаты по репарациям и в самом деле могли бы чувствительно ударить по немецкому налогоплательщику. Ему пришлось бы снизить свое потребление. В любом случае, кто-то должен оплатить причиненный ущерб. То, что не оплатили агрессоры, пришлось оплатить жертвам агрессии. Но жертвам никто не сочувствовал, тогда как сотни писателей и политиков по всему миру проливали крокодиловы и настоящие слезы о судьбе немцев.

Возможно, с политической точки зрения было бы разумнее выбрать иной метод ежегодных платежей Германии. Например, можно было бы привязать сумму ежегодных выплат к величине будущих расходов Германии на вооруженные силы. На каждую рейхсмарку, истраченную на немецкую армию и флот, можно было бы взимать репарации с некоторым повышающим коэффициентом. Но любая схема оказалась бы столь же неэффективной, потому что союзники были загипнотизированы меркантилистскими заблуждениями.

Приток платежей из Германии по необходимости сделал платежный баланс стран-получателей «неблагоприятным». Их импорт превышал экспорт именно потому, что они получали выплаты по репарациям. С точки зрения меркантилистских заблуждений такой результат выглядел тревожным. Союзники одновременно хотели заставить Германию платить, но при этом не получать платежи. Они сами не знали, чего хотят. Зато немцы очень хорошо знали, чего они хотят. Они хотели не платить.

Германия жаловалась, что установленные другими странами торговые барьеры затрудняют выплаты по репарациям. Сетования были вполне обоснованными. Германия была бы права, если бы действительно пыталась за счет роста экспорта получить средства для выплаты репараций. Но реально выплаты осуществлялись из сумм, предоставленных иностранными кредиторами.

Заблуждения союзников были столь велики, что они обвинили немцев в невыполнении договора о выплате репараций. Скорее, им следовало винить собственные меркантилистские предрассудки. Мирный договор был бы выполнен, если бы в странах Союзников нашлось достаточное число влиятельных людей, способных опровергнуть возражения, выдвигавшиеся немецкими националистами.

Иностранные наблюдатели совершенно не поняли роли Версальского договора в нацистской пропаганде. Ядром этой пропаганды была не несправедливость договора, а легенда о «ноже в спину». Война в очередной раз доказала нашу непобедимость. При желании мы могли бы наголову разбить все другие народы. Но евреи нанесли нам удар в спину. Нацисты упоминали Версальский договор только для того, чтобы продемонстрировать предельную низость евреев.

«Ноябрьское злодеяние, – говорили они, – принудило к капитуляции нас, страну победителей. Наше правительство выплачивает репарации, хотя никто не в силах заставить нас делать это. Наши еврейские и марксистские правители подчиняются требованию договора о разоружении, потому что хотят, чтобы мы выплатили эти деньги мировому еврейству». Гитлер нападал не на договор. Он нападал на тех немцев, которые в парламенте проголосовали за его принятие и теперь возражали против одностороннего разрыва обязательств. Для националистов легенда о «ноже в спину» была достаточным доказательством того, что у Германии есть силы для аннулирования мирного договора.

Многие критики Версальского договора из союзных и нейтральных стран утверждали, что было ошибкой давать Германии повод для обиды. Они заблуждались. Даже если бы мирный договор оставил Германии все ее европейские территории, не заставил отказаться от колоний, не заставил платить по репарациям и не наложил ограничения на перевооружение, новой войны все равно не удалось бы не избежать. Немецкие националисты были нацелены на завоевание жизненного пространства. Они стремились к автаркии. Они пребывали в полной уверенности, что имеют превосходные перспективы победить на поле боя. Их агрессивный национализм не был порожден Версальским договором. Нацисты чувствовали себя обиженными не из-за мирного договора, а из-за жизненного пространства.

Версальский договор часто сравнивали с урегулированием, достигнутым в 1814–1815 гг. Выработанная в Вене система{111} на многие годы обеспечила европейцам мирную жизнь. Якобы великодушие, проявленное по отношению к побежденным французам, избавило французов от желания отомстить. Соответственно, делался вывод, если бы союзники обошлись с Германией столь же великодушно, то и они добились бы лучших результатов.

Полтора столетия назад Франция была самой могущественной державой на континенте. Численностью населения, богатством, цивилизацией и военной мощью она превосходила все другие народы. Если бы в те дни французы были националистами в современном нам смысле слова, они смогли бы установить свое господство в Европе и какое-то время его удерживать. Но французам революционного периода национализм был чужд. Правда, они были шовинистами, считая себя (возможно, с большим основанием, чем другие народы) украшением человечества. Они гордились новообретенной свободой и верили, что их долг помогать другим народам в борьбе с тиранией. Французы были шовинистами, патриотами и революционерами. Но они не были националистами. Они не горели жаждой завоеваний. Не французы начали войну – на них напали иностранные монархи. Они победили агрессоров. После этого честолюбивые генералы, и прежде всего Наполеон, толкнули французов к присоединению чужих территорий. Сначала французам это даже нравилось, но их настроение менялось по мере осознания того, что они истекают кровью ради Бонапарта и его семьи. После Ватерлоо страна вздохнула с облегчением. Теперь можно было не бояться за жизнь сыновей. Мало кто из французов жалел об утрате Рейнской области, Голландии или Италии. Ни один француз не печалился из-за того, что Жозеф перестал быть королем Испании, а Жером – Вестфалии{112}. Аустерлиц и Йена отошли в область исторических преданий; тщеславие граждан тешилось стихами, воспевавшими покойного императора и его битвы, но никто не мечтал покорить Европу.

Позднее события июня 1848 г. привлекли внимание к племяннику Наполеона{113}. Многие ожидали, что он будет решать внутренние проблемы в том же стиле, в каком его дядя обошелся с первой революцией. Нет сомнений, что своей популярностью третий Наполеон был целиком обязан славе своего дяди. Во Франции его никто не знал, и он никого не знал; он видел страну только через тюремную решетку и говорил по-французски с немецким акцентом. Он был всего лишь племянником, наследником славного имени, и только. Французы избрали его совсем не потому, что хотели воевать. Он привлек народ на свою сторону обещанием, что его правление принесет им мир. Империя означает мир, таким был лейтмотив его пропаганды. Севастополь и Сольферино{114} не прибавили ему популярности, скорее, наоборот. Виктор Гюго, воспевавший первого Наполеона, неизменно поносил его преемника.

Короче говоря, Венскому конгрессу удалось установить длительный мир, потому что Европа тогда была миролюбива и считала войну бедствием. Версальский конгресс был обречен на неудачу, потому что на дворе стояла эпоха агрессивного национализма.

Подлинной целью Версальского договора были его военные статьи. Демилитаризация Рейнской области и ограничение права немцев на перевооружение не наносили вреда Германии, потому что никто не собирался на нее нападать. Но они давали Франции и Великобритании возможность предотвратить новую немецкую агрессию, если бы эти страны действительно стремились к этому. Не вина договора, что страны-победительницы не попытались заставить побежденную Германию соблюдать его условия.

5. Экономическая депрессия

Причиной великой немецкой инфляции были разработанные катедер-социалистами доктрины кредитно-денежной политики. Политические и военные события не имели к ней никакого отношения. Автор данной книги предсказал ее в 1912 г. В 1917 г. это предсказание поддержал американский экономист Б. М. Андерсон{115}. Но большинство тех, кто в 1914–1923 гг. мог оказывать влияние на кредитно-денежную политику Германии, а также все журналисты, писатели и политики, имевшие дело с этими проблемами, пребывали в заблуждении, что увеличение количества банкнот не влияет на цены и обменный курс валюты. В росте цен они винили блокаду и спекулянтов, а в падении курса марки – неблагоприятный платежный баланс. Никто не ударил пальцем о палец, чтобы остановить инфляцию. Подобно всем инфляционистам, они хотели избавиться лишь от малоприятных, хотя и неизбежных последствий инфляции, т. е. от роста товарных цен. Непонимание экономических проблем заставило их прибегнуть к регулированию цен и валютным ограничениям. Они так и не смогли понять, почему все их старания не приносили никаких результатов. Инфляция не была проявлением Божьей воли и не являлась результатом Версальского договора. Ее вызвала реализация на практике тех же этатистских идей, которые породили национализм. Ответственность за инфляцию несут все политические партии Германии. Все они придерживались ошибочного мнения, что к обесценению валюты ведет не банковская кредитная экспансия, а неблагоприятный платежный баланс.

Инфляция разорила средние классы. Потерпевшие присоединились к Гитлеру. Но сделали они это не потому, что пострадали, а потому, что верили: нацизм им поможет. Человек идет к знахарю не потому, что страдает от расстройства желудка. Он идет к нему, потому что верит, что знахарь его исцелит. Если бы он думал иначе, то пошел бы к врачу. Германия переживала экономические трудности, но не этим объясняется успех нацистов. Свои патентованные методы предлагали и другие партии, например социал-демократы и коммунисты.

Начиная с 1929 г. Германия страдала от глубокой депрессии, но не сильнее, чем другие страны. Напротив. За годы депрессии цены на импортируемое в Германию сырье и продовольствие упали в большей степени, чем цены на экспортируемые ею промышленные товары.

Депрессия должна бы была привести к снижению ставок заработной платы. Но поскольку профсоюзы этого допустить не могли, выросла безработица. Социал-демократы и коммунисты надеялись, что рост безработицы их усилит. Но это сработало в пользу нацистов. Великая депрессия была международной. Но только в Германии она привела к победе партию, которая в качестве панацеи предлагала политику перевооружения и войны.

6. Нацизм и немецкие трудящиеся

Всех авторов, писавших о проблемах нацизма, ставит в тупик следующая загадка: миллионы немцев входили в партии социал-демократов, коммунистов и католического центра; они были членами профсоюзов, являвшихся коллективными членами этих партий. Как нацистам удалось преодолеть сопротивление такого множества противников и установить свой тоталитарный режим? Что, миллионы людей в одну ночь поменяли свое мировоззрение? Или они оказались трусами, которые дрогнули из-за страха перед штурмовиками и теперь ждут не дождутся дня избавления? А может, они являются искренними сторонниками нацистского режима?

В такой постановке проблемы кроется фундаментальная ошибка. Люди принимают как данность, что члены различных партийных клубов и профсоюзов были убежденными социал-демократами, коммунистами или католиками и что они всецело одобряли программы и убеждения своих вождей. Многие не понимают того, что членство в партии и в профсоюзе было практически обязательным. В Веймарской Германии система закрытых предприятий{116} получила достаточно сильное развитие, хоть и не была доведена до такой крайности, как в современной нацистской Германии и в некоторых отраслях других стран. На большей части территории Германии и в большинстве отраслей промышленности рабочий практически не мог остаться вне одного из крупных объединений профсоюзов. Если ему была нужна работа, либо он не хотел быть уволенным или хотел получить пособие по безработице, то должен был вступить в один из влиятельных профсоюзов. Они оказывали экономическое и политическое давление, которому все были вынуждены подчиняться. Для рабочих вступление в профсоюз стало делом естественным и не вызывавшим вопросов. Они вступали, потому что вступали все, и потому что не вступить было опасно. Рабочему не было дела до Weltanschauung своего профсоюза. Да и профсоюзных бюрократов не интересовали принципы и убеждения своих членов. Главной их целью было вовлечь в ряды своего профсоюза как можно больше рабочих.

Миллионы организованных рабочих были вынуждены проявлять формальное уважение к вероучению своих партий, голосовать за их кандидатов на парламентских выборах, выписывать партийные газеты и избегать публичной критики политики партии. Но повседневный опыт убеждал каждого, что с их партиями что-то не так. Каждый день они узнавали о новых торговых барьерах, созданных другими государствами для защиты от немецких промышленных товаров, т. е. против продуктов их собственного труда. Поскольку профсоюзы, за редкими исключениями, не соглашались на уменьшение ставок заработной платы, каждый новый торговый барьер отзывался немедленным увеличением безработицы. Рабочие утратили доверие к марксистам и католической партии Центра. Они поняли, что эти люди не знают, как решать эти проблемы, и единственное, на что способны, это списывать все на пороки капитализма. Немецкие трудящиеся к капитализму относились с непримиримой враждебностью, но простая брань в его адрес пользы не приносила. Рабочие не могли ожидать, что объем производства будет расти при падении экспортных продаж. Поэтому они заинтересовались аргументами нацистов. Происходящее, говорили нацисты, это результат нашей прискорбной зависимости от внешних рынков и прихотей иностранных правительств. Если Германия не сумеет завоевать новые территории и достичь экономической самодостаточности, она обречена. Все попытки улучшить условия труда ни к чему не приведут, пока мы остаемся наемными рабами иностранных капиталистов. Такие слова производили впечатление на рабочих. Они не выходили из профсоюзов и из партийных клубов, потому что это имело бы слишком серьезные личные последствия. Из страха и по инерции они продолжали голосовать за социал-демократов, коммунистов или католиков. Но они потеряли интерес к марксистскому и католическому социализму и начали симпатизировать национал-социализму. Задолго до 1933 г. в рядах немецких профсоюзов было полно людей, тайно сочувствовавших нацистам. Поэтому немецкие трудящиеся были не очень огорчены, когда нацисты заставили всех членов профсоюзов вступить в свой Трудовой фронт{117}. Они повернулись к нацизму, потому что программа нацистов предлагала решение самой настоятельной для них проблемы – проблемы препятствий на пути немецкого экспорта. У других партий подобные программы отсутствовали.

Разгон непопулярной профсоюзной бюрократии доставил рабочим не меньше удовольствия, чем унизительное третирование нацистами предпринимателей и управляющих. Вчерашние хозяева превратились в обычных менеджеров. Теперь они должны были склоняться перед всемогущими партийными вождями. Рабочие были в восторге от злоключений своих работодателей. Это был настоящий триумф, когда ваш босс, пыхтя от ярости, вынужден вместе со всеми маршировать на праздничных парадах. Настоящий бальзам на сердце.

Потом наступил бум перевооружения. Безработица исчезла. Вскоре даже обнаружился дефицит рабочих рук. Нацисты сумели решить проблему, с которой не справились социал-демократы. Трудящиеся были в восторге.

Весьма вероятно, что сегодня рабочие уже разглядели обратную сторону картины. Последние иллюзии рассеялись[119]. Нацисты не привели их в край молочных рек с кисельными берегами. В пустыне продовольственных карточек буйно развиваются ростки коммунизма. В день поражения нацистов Трудовой фронт развалится точно так же, как марксистские и католические профсоюзы в 1933 г.

7. Иностранные критики нацизма

Гитлер и его клика захватили Германию с помощью насилия, убийств и преступлений. Но немецкий ум был покорен доктринами нацизма гораздо раньше. Не насилие, а убеждение привели подавляющее большинство народа к вере в воинствующий национализм. Если бы борьбу за кресло диктатора выиграл не Гитлер, это сделал бы кто-нибудь другой. На пути к вершине ему пришлось затмить множество претендентов: Каппа, генерала Людендорфа, капитана Эрхардта, майора Папста, Форстрата Эшериха Штрассера и многих других. Гитлера не сдерживали никакие запреты, и потому он победил своих более подготовленных или более щепетильных соперников.

Нацизм покорил Германию, потому что не встретил адекватного интеллектуального сопротивления. Он покорил бы весь мир, если бы после падения Франции Великобритания и США всерьез не взялись за борьбу с ним.

Современная критика нацистской программы бьет мимо цели. Люди заняты второстепенными чертами нацистской доктрины. Они не доходят до полноценного обсуждения существа национал-социалистического учения. Причина проста. На фундаментальном уровне нацистская идеология не отличается от общепринятых социально-экономических идеологий. Единственная разница заключается в приложении этих идеологий к специфическим проблемам Германии.

У современной «неортодоксальной» ортодоксии есть свои догмы:

1. Капитализм – это несправедливая система эксплуатации трудящихся. Он ущемляет интересы подавляющего большинства во имя выгоды незначительного меньшинства. Частная собственность на средства производства мешает всестороннему использованию природных ресурсов и техническому прогрессу. Прибыль и проценты – это дань, которую народным массам приходится платить классу праздных паразитов. Капитализм порождает нищету и с необходимостью ведет к войне.

2. Поэтому главная обязанность народного правительства – заменить власть капиталистов и предпринимателей системой государственного управления экономикой.

3. Установление потолков цен и минимума заработной платы либо с помощью правительственных декретов, либо через давление профсоюзов способствуют повышению уровня жизни потребителей и всех трудящихся. Это путь к полному освобождению масс (которое будет достигнуто только при социализме) от ярма капитала. (Отметим, кстати, что в конце жизни Маркс яростно отрицал эти идеи, но современные марксисты всецело их разделяют.)

4. Политика легких денег, т. е. кредитная экспансия, – полезный метод облегчения бремени, возложенного на трудящиеся массы капиталом, и повышения благосостояния страны. Эта политика никак не связана с периодически возникающими экономическими депрессиями. Экономические кризисы – зло, порождаемое нерегулируемым капитализмом.

5. Все, кто отрицает сформулированные выше утверждения и настаивает на том, что только капитализм по-настоящему служит интересам масс и только накопление нового капитала – единственный эффективный метод постоянного повышения благосостояния всех слоев общества, являются злонамеренными и ограниченными апологетами эгоистических интересов класса эксплуататоров. Не может быть и речи о возврате к политике свободы торговли, золотого стандарта и экономической свободы. К счастью, человечество никогда не вернется к идеям и политике XIX в. и викторианской эпохи. (Заметим, кстати, что марксизм и профсоюзное движение можно с полным основанием отнести к продуктам «XIX века» и «викторианства».)

6. Выгоды от внешней торговли связаны исключительно с экспортом. Для страны лучше всего быть независимой от любого импорта. (Правда, «прогрессисты» не в восторге от этой догмы и порой даже отвергают ее как националистическое заблуждение, но их политические действия продиктованы именно ею.)

Эти догмы в равной степени разделяются сегодняшними британскими либералами и британскими лейбористами, с одной стороны, и нацистами – с другой. Не имеет значения, что британцы называют эти принципы продуктом либерализма и экономической демократии, а немцы, кстати, с куда большим основанием называют их антилиберальными и антидемократическими. И не так уж важно, что в Германии никто не волен высказывать мнения, отличные от нацистского официоза, тогда как в Великобритании диссидентов высмеивают как недостойных уважения глупцов.

Здесь не место заниматься опровержением этих шести догм. Это задача для ученых трактатов, посвященных основным проблемам экономической теории, и она уже решена. Подчеркнем лишь, что тот, кому не хватает мужества или понимания для критики этих идей, не сможет оспорить выводы, сделанные из них нацистами. Нацисты также считают необходимым государственное регулирование экономики. Они также стремятся к автаркии для своего народа. Отличительная черта их политики в том, что они не желают мириться с неудобствами, которые создает для них такая же политика других стран. Они не согласны быть навеки «запертыми», как они говорят, в границах относительно перенаселенной территории, где производительность труда меньше, чем в других странах.

Немецкие и иностранные противники нацизма проиграли интеллектуальную схватку с ним, потому что оказались в плену того же непреклонного и нетерпимого догматизма. Британские левые и американские прогрессисты мечтают о системе всестороннего регулирования экономики государством в своих странах, превознося советские методы управления экономикой. Отвергая немецкий тоталитаризм, они противоречат сами себе. Для немецких интеллектуалов отказ Великобритании от политики свободы торговли и золотого стандарта явился наглядным доказательством превосходства немецких методов и доктрин. Теперь они видят, как англосаксы копируют почти все аспекты их системы управления хозяйством. Они слышат, как видные граждане этих стран заявляют, что именно эту политику они будут проводить в послевоенный период. Отчего же, в связи со всем этим, нацистам не быть уверенными, что они были пионерами в деле построения нового и более совершенного экономического и социального порядка?

Вожди нацистской партии и ее штурмовых отрядов являются бандитами и садистами. Но немецкие интеллектуалы и немецкие трудящиеся терпели их правление, потому что одобряли основы социальной, экономической и политической доктрин нацизма. Чтобы победить нацизм как таковой до того, как разразилась нынешняя война, и чтобы ее не допустить (а не просто, чтобы лишить власти подонков, которые захватили ее в современной Германии), нужно было изменить умонастроение немцев. Но сторонники этатизма не годятся для решения этой задачи.

Бесполезно заниматься поиском противоречий и непоследовательности в нацистских доктринах. Они действительно внутренне противоречивы и непоследовательны, но их основные ошибки характерны и для всех разновидностей современного этатизма.

Чаще всего нацизму ставится в упрек непоследовательность его демографической политики. Нацистам указывают: когда, с одной стороны, вы жалуетесь на относительную перенаселенность Германии и на этом основании требуете дополнительного жизненного пространства, Lebensraum, но при этом проводите политику повышения рождаемости, вы противоречите сами себе. Но, с точки зрения нацистов, здесь нет никакой непоследовательности. Для них единственным средством борьбы с перенаселенностью является достаточная многочисленность немецкого народа, позволяющая воевать за расширение территорий, тогда как малые народы, страдающие от такой же сравнительной перенаселенности, слишком слабы, чтобы защититься. Чем больше солдат сможет поставить под ружье Германия, тем легче ей будет избавиться от проклятия перенаселенности. Исходная доктрина была ошибочна, но если не отвергнуть ее целиком, то трудно спорить со стремлением вырастить как можно больше пушечного мяса.

Разоблачения деспотизма и звериной жестокости нацистов не достигали цели главным образом потому, что многие из критиков были склонны оправдывать советские методы. Поэтому немецкие националисты могли утверждать, что их противники – и иностранцы, и немцы – несправедливы к нацистам, когда осуждают их за то, что считают допустимым для русских. Они называют ханжескими и лицемерными нападки англосаксов на их расовые доктрины. Разве сами британцы и американцы, парируют они, соблюдают принципы равенства в сфере межрасовых отношений?

Иностранные критики осуждают нацистскую систему как капиталистическую. В нашу эпоху фанатичного антикапитализма и восторженной поддержки социализма в глазах светского общественного мнения нет худшего клейма, чем обвинения в капиталистической ориентации. Но вот этого обвинения нацисты совсем не заслужили. В предшествующей главе мы видели, что Zwangswirtschaft представляет собой абсолютно социалистическую систему всестороннего государственного контроля над экономикой.

Это правда, в Германии пока еще существует понятие прибыли. Некоторые предприятия даже получают куда большие прибыли, чем в последние годы веймарского режима. Но критики совершенно неверно оценивают значение этого факта. Действует система строгого контроля частных расходов. Ни один немецкий капиталист или предприниматель (директор завода) или кто бы то ни было не волен истратить на свои нужды больше, чем правительство считает приличествующим его рангу и заслугам перед народом. Избыток средств должен быть помещен на банковский счет или вложен в акции или облигации немецких корпораций, находящихся под полным контролем государства. Хранение больших денежных сумм на руках строго запрещено и наказывается как измена государству. Даже до войны отсутствовал импорт предметов роскоши из-за границы, а их производство внутри страны было прекращено. Никто не имеет права покупать больше продуктов питания и одежды, чем положено по карточкам. Арендная плата заморожена, мебель и другие предметы длительного пользования практически недоступны. До сравнительно недавнего времени туристы, желавшие провести отпуск в Швейцарии или Италии, имели право на приобретение ограниченного количества валюты. Нацистское правительство не запрещало гражданам посещение Италии, чтобы не вызвать гнев своих тогдашних итальянских друзей. Со Швейцарией была иная история. Правительство Швейцарии, уступив требованиям одной из важнейших отраслей экономики, добилось, чтобы частью платы за немецкий импорт из Швейцарии стали расходы немецких туристов. Поскольку общая сумма немецкого экспорта в Швейцарию и швейцарского экспорта в Германию жестко зафиксирована в двустороннем торговом договоре, немцам безразлично, как именно Швейцария распорядится суммами превышения экспорта над импортом. Суммы, выделяемые немецким туристам для поездок в Швейцарию, вычитаются из государственного долга Германии перед швейцарскими банками. Так что расходы немецких туристов оплачивали акционеры швейцарских банков.

Немецкие корпорации не имеют права распределять прибыль среди акционеров. Объем дивидендов жестко ограничен и регулируется очень сложными нормативными актами. Утверждается, что это не создает заметных трудностей, потому что корпорации могут выпускать дополнительные акции. Это ошибочное мнение. Они могут выпускать дополнительные акции только на сумму прибыли, полученной в предыдущие годы, после уплаты налогов, но не распределенной среди акционеров.

Поскольку частное потребление жестко лимитируется и контролируется государством, а весь неистраченный доход должен быть инвестирован, т. е., по сути дела, отдан в распоряжение государства, высокая прибыль – не более чем утонченный метод налогообложения. Потребителям приходится втридорога платить за товары, а бизнес номинально прибылен. Государство получает деньги в форме налогов либо займов. И следует понимать, что в один прекрасный день все эти займы будут признаны недействительными. Многие годы немецкие предприятия не имели возможности обновлять оборудование. К концу войны активы корпораций и частных фирм будут состоять, главным образом, из изношенных машин и всевозможных сомнительных долговых обязательств правительства. Воюющая Германия проедает свой капитал, т. е. капитал, который номинально и внешним образом принадлежит ее капиталистам.

Нацисты истолковывают отношение других стран к проблеме сырья как признание справедливости своих притязаний. Лига наций заявила, что существующее положение дел неудовлетворительно и ущемляет интересы наций, именующих себя «неимущими». В четвертом пункте Атлантической хартии{118}, опубликованной 14 августа 1941 г., в которой главы правительств Великобритании и Соединенных Штатов провозгласили «некоторые общие принципы национальной политики их стран – принципы, на которых они основывают свои надежды на лучшее будущее для мира», говорится: «Соблюдая должным образом свои существующие обязательства, они будут стремиться обеспечить такое положение, при котором все страны – великие или малые, победители или побежденные – имели бы доступ на равных основаниях к торговле и к мировым сырьевым источникам, необходимым для экономического процветания этих стран».

В мировой войне Римская католическая церковь находится над схваткой: католики есть в обоих воюющих лагерях. Папа имеет возможность наблюдать за конфликтом беспристрастно. Поэтому в глазах нацистов должно было иметь очень большое значение то, что Папа усмотрел истоки войны в «том холодном и расчетливом эгоизме, который стремится сохранить только для себя предназначенные в пользование всем экономические ресурсы и материалы, так что народам, менее обласканным природой, отказывают в доступе к ним» и заявил далее, что видел «признание необходимости участия всех в природных богатствах земли со стороны народов, которые в исполнении данного принципа относятся к категории дающих, а не получающих»[120].

Что ж, говорят нацисты, все признают, что наше недовольство обоснованно. И добавляют, что в мире, где тоталитарным странам грозит автаркия, компенсировать им ущерб можно только одним способом – провести перераспределение территориального суверенитета.

На это часто возражают, что угроза автаркии, которой опасались нацисты, еще далека, что пока экспортная торговля Германии растет, и соответственно растет доход на душу населения. Такие возражения на немцев впечатления не производили. Они стремились к достижению экономического равенства, т. е. чтобы производительность труда в Германии была не ниже, чем в любой другой стране. Немцы вполне резонно указывали: уровень жизни трудящихся англосаксонских стран также сегодня намного выше, чем в прошлом. Тем не менее «прогрессисты» не считают этот факт оправданием капитализма, а вместо этого поддерживают требования о более высокой заработной плате и об устранении системы наемного труда. Несправедливо, говорили нацисты, отвергать немецкие притязания, когда никто не думает опротестовать равные притязания трудящихся англосаксонских стран.

Самый слабый аргумент против нацистской доктрины выдвинули пацифисты: война ничего не решает. Однако невозможно отрицать, что сложившееся распределение территориального суверенитета и политической власти есть результат прошлых войн. Меч освободил Францию от власти английских королей и сделал ее независимой, покорил для белых Америку и Австралию и обеспечил автономию американским государствам. Кровавые битвы сделали Францию и Бельгию странами преимущественно католическими, а Голландию и Северную Германию – преимущественно протестантскими. Единство Соединенных Штатов и Швейцарии было достигнуто в результате гражданских войн.

Против планов нацистской агрессии можно было привести два эффективных и неопровержимых аргумента. Во-первых, сами немцы сделали все возможное для создания ситуации, которую они же теперь расценивают как достойную сожаления. Во-вторых, война несовместима с международным разделением труда. Но «прогрессисты» и националисты не могли предъявить эти аргументы нацистам. Они сами не заботились о сохранении международного разделения труда; они сами призывали к государственному контролю над экономикой, что с необходимостью ведет сначала к протекционизму, а потом и к автаркии.

Ложные нацистские доктрины не выдерживают критики с позиции здравой экономической теории, которую сегодня пренебрежительно называют ортодоксальной. Но тот, кто сам привержен догмам популярного ныне неомеркантилизма и призывает к установлению правительственного контроля над бизнесом, тот не сможет им ничего противопоставить. Фабианская и кейнсианская «неортодоксальность» привели к вынужденному признанию принципов нацизма. В области практической политики они сорвали все попытки создать общий фронт народов, которым угрожали притязания нацизма.

Глава X Нацизм как общемировая проблема

1. Возможности и границы исторической науки

Задача исторического исследования заключается в том, чтобы проследить в прошлое цепь исторических событий и дойти до их истоков. Историк должен показать, как некая историческая ситуация возникает из сложившихся – природных и социальных – условий и как действия человека и неконтролируемые человеком обстоятельства преобразуют предыдущее состояние в последующее. Возможности подобной аналитической ретроспекции не безграничны. Рано или поздно история достигает точки, в которой ее способы объяснения больше не работают. Тогда историку остается лишь констатировать, что действовала некая сила, которая и породила то, что произошло. Обычно в таких случаях говорят об уникальности или индивидуальности.

В принципе, то же самое относится и к естественным наукам. Там также рано или поздно неизбежно достигается точка, которую приходится брать как опытный факт, «данность». Ученые могут истолковывать (или, как прежде говорили, объяснять) наблюдаемые изменения влиянием сил, действующих во Вселенной. Они устанавливают связь одного факта с предыдущими; они показывают нам, что а, b и n являются результатом x. Но есть такие x, которые не удается, по крайней мере в наше время, свести к другим влияниям. Возможно, будущие поколения ученых раздвинут границы знаний. Но не вызывает сомнений, что всегда останется что-то, несводимое ни к чему другому.

Человеческий ум не способен даже непротиворечиво помыслить значение таких понятий, как конечная причина всего. Естественные науки никогда не пойдут дальше установления неких предельных движущих сил, которые не поддаются дальнейшему анализу и сведению к каким-то другим источникам, началам или причинам.

Используемый историками термин «индивидуальность» означает: здесь мы имеем дело с фактором, который невозможно свести ни к каким другим движущим силам. Этот термин не предлагает никакой интерпретации или объяснения. Напротив, его использование свидетельствует о том, что нам приходится иметь дело с непостижимым фактом исторического опыта. Почему Цезарь пересек Рубикон?{119} Историки могут указать на различные мотивы, которые могли повлиять на решение Цезаря, но они не могут отрицать, что было возможно и другое решение. Возможно, в подобной ситуации Цицерон или Брут{120} поступили бы иначе. Единственный корректный ответ таков: он пересек Рубикон, потому что был Цезарем.

Мы дезориентируем себя, объясняя поведение человека или группы людей ссылкой на характер. Концепция характера эквивалентна концепции индивидуальности. То, что мы называем характером человека или группы людей, представляет собой совокупность наших знаний об их поведении. Если бы они вели себя иначе, чем происходит в действительности, у нас было бы иное представление об их характере. Было бы ошибкой ссылаться на характер для объяснения того факта, что Наполеон увенчал себя императорской короной и пытался, довольно глупым образом, войти в круг старых европейских династий. Если бы он не сменил звание пожизненного консула на императорскую корону, и если бы он не женился на эрцгерцогине, нам бы точно так же пришлось сказать, что это соответствует его характеру. Ссылка на характер объясняет не больше, чем знаменитое объяснение снотворного действия опиума его virtus dormitiva qui facit sensus assupire{121}.

Так что напрасно ждать какой-либо помощи от психологии, индивидуальной или массовой. Психология не в силах вывести нас за пределы того, что обозначает концепция индивидуальности. Она не объясняет, почему несчастная любовь толкает одних к пьянству, других к самоубийству, кого-то к сочинению нескладных виршей, а Петрарку и Гёте она подвигла на создание бессмертных стихов, Бетховена – на сочинение божественной музыки. Заниматься классификацией человеческих характеров – занятие неблагодарное. Вначале людей классифицируют в соответствии с их поведением, а потом полагают, что нашли объяснение, когда связывают поведение с классификацией. Более того, каждый отдельный человек или группа людей всегда обладают какими-то чертами, которые не укладываются в прокрустово ложе классификации.

Физиология также не способна решить эту проблему. Физиология не может объяснить, каким образом внешние факты и обстоятельства порождают определенные идеи и действия. Даже узнав все о деятельности клеток мозга и нервов, мы не сможем объяснить – разве что сославшись на индивидуальную особенность – почему идентичные внешние обстоятельства ведут разных людей и даже одних и тех же, но в разное время, к самым разным идеям и действиям. Вид падающего яблока навел Ньютона на закон тяготения, а почему до этого прежде не додумались другие? Почему одному удается правильно решить уравнение, а другим – нет? И чем физиологический процесс, приведший к математически верному решению проблемы, отличается от того, что дал неверное решение? Почему трудности передвижения в покрытых снегом горах навели норвежцев на изобретение лыж, а жителям Альп вдохновения не хватило?

Ни одно историческое исследование не может избежать ссылки на концепцию индивидуальности. Ни биография, повествующая о жизни отдельного человека, ни история стран и народов не могут вывести анализ за пределы констатации, что здесь перед нами уникальное или индивидуальное явление.

2. Ложность концепции «национального характера»

Главным недостатком концепции характера является приписываемая ему неизменность. Предполагается, что отдельный человек или группа обладают стабильным характером, который может служить объяснением всех идей или действий. Преступник является преступником не потому, что совершил преступление, нет – он совершил преступление, потому что он преступник. Поэтому тот факт, что человек некогда совершил преступление, становится доказательством того, что он преступник, и делает правдоподобным обвинение его в любом последующем преступлении. Эта доктрина оказала глубокое влияние на ход уголовных процессов в континентальной Европе. Государственный обвинитель в качестве доказательства ссылается на то, что обвиняемый и прежде совершал преступления, а защита любит при случае продемонстрировать, что его прошлая жизнь была безупречна[121]. При этом человек, совершивший несколько убийств, может быть невиновным именно в том, за которое предстал перед судом, а другой, дожив до 60 лет, ни разу не нарушив закона, может совершить ужасное злодеяние.

Концепция национального характера представляет собой обобщение черт, свойственных разным людям. Как правило, такое обобщение делают на основе поспешных и непродуманных выводов из недостаточного числа нерепрезентативных наблюдений. В прежние времена немецкие жители Богемии знали чехов только в роли поваров и горничных. Отсюда делался вывод, что чехи послушны, льстивы и подобострастны. Тот, кто изучал политическую и религиозную историю Чехии, скажет, скорее, что им свойственны бунтарство и свободолюбие. Но что позволяет нам искать общие характерные черты группы, объединяющей столь разных людей, как, скажем, Ян Гус и Ян Жижка, и, с другой стороны, лакей и горничная? Критерий, используемый при формировании группового понятия «чех», – использование чешского языка. Предположение о том, что члены языковой группы должны иметь что-то общее между собой, представляет собой petitio principii{122}.

Самое распространенное истолкование причин подъема нацизма заключается в ссылке на немецкий национальный характер. Сторонники этой теории просеивают немецкую литературу и исторические хроники в поисках текстов, цитат и деяний, свидетельствующих об агрессивности, жадности и страсти к завоеваниям. Из этих обрывков знаний выводят немецкий национальный характер, а потом на него ссылаются, как на источник нацизма.

Не составляет труда набрать в немецкой истории и литературе факты и цитаты, демонстрирующие врожденную немецкую агрессивность. Но столь же легко найти проявления тех же черт в истории и литературе других языковых групп, скажем, итальянцев, французов и англичан. В Германии никогда не было столь же красноречивых и превосходных панегиристов войны и воинского героизма, как Карлейль и Рескин, не было столь знаменитого и шовинистически настроенного поэта и писателя, как Киплинг, не было столь безжалостных и коварных завоевателей, как Уоррен Гастингс и лорд Клайв, не было столь же жестокого солдата, как майор Ходсон из кавалерийского полка Ходсон-Хорс{123}.

Очень часто цитаты вырываются из контекста и соответственно полностью искажаются. Во время Первой мировой войны британские пропагандисты пристрастились цитировать несколько строк из «Фауста» Гёте{124}. При этом они забывали упомянуть, что персонаж, в уста которого вложены эти строки, Эвфорион – двойник лорда Байрона, которого Гёте любил больше всех современных ему поэтов (после Шиллера), хотя романтизм Байрона был чужд его классицизму. Эти стихи совсем не выражают собственных принципов самого Гёте. В последних словах Фауста содержится прославление продуктивного труда{125}; их главная мысль, что счастливым человека делает только удовлетворение, доставляемое сознанием пользы, приносимой окружающим; это панегирик миру, свободе и – «буржуазной», как пренебрежительно говорят нацисты – безопасности. Эвфорион-Байрон являет собой совсем иной идеал: неустанная погоня за недостижимым, жажда приключений, борьбы и славы, ведущая к поражению и безвременной гибели. Бессмысленно цитировать строки, в которых Эвфорион отвечает на произносимые его родителями похвалы мирной жизни страстным превознесением войны и победы, как доказательство внутренне присущего немцам милитаризма.

В Германии, как и в любой другой стране, были свои певцы агрессии, войны и завоеваний. Но были и другие немцы. И самые великие не принадлежат к числу тех, кто прославляет тиранию и мировое господство Германии. Разве Генрих фон Клейст, Рихард Вагнер и Детлев фон Лилиенкрон более типичны для немецкого национального характера, чем Кант, Гёте, Шиллер, Моцарт и Бетховен?

Идея национального характера очевидно произвольна. Ее источником является суждение, игнорирующее все неприятные факты, противоречащие заранее принятой точке зрения.

Недопустимо использовать статистические процедуры для определения национального характера. Вопрос ведь не в том, как в прошлом проголосовали бы немцы, если б проводился референдум о направлении политики страны. Даже если бы провести подобное исследование было в наших силах, его результаты нам ничем не могли бы помочь. Каждая политическая ситуация, сложившаяся в тот или иной исторический период, уникальна, индивидуальна. Делать выводы о текущей ситуации на основании прошлых событий неправомерно. Наши проблемы не станут яснее, если мы узнаем, например, что большинство готов проголосовало за вторжение в Римскую империю, или что большинство германцев в XII в. одобряли то, как Фридрих Барбаросса обходился с миланцами{126}. Сегодняшние ситуации имеют слишком мало общего с тем, что происходило в прошлом.

Обычный метод заключается в том, что берут знаменитостей прошлого и настоящего, и их мнения и поступки представляют как типичные для всего народа. Этот метод был бы несостоятелен, даже если бы у тех, кто его применяет, хватало научной добросовестности противопоставить этим произвольно выбранным людей с противоположными идеями и другими особенностями поведения. Нельзя считать равно представительными и значимыми убеждения Канта и какого-нибудь заурядного профессора философии.

Есть противоречие в том, чтобы учитывать в качестве представителей нации только знаменитостей, пренебрегая всеми остальными, но при этом ко всем, вошедшим в эту произвольно подобранную группу, относиться как к равным. В этой группе некоторые выделяются из рядов не менее, чем вся группа по отношению к остальному народу. Сотни графоманов и рифмоплетов не стоят одного Гёте.

Можно говорить об умонастроении нации в определенную историческую эпоху, если иметь при этом в виду умонастроение большинства. Но ведь все меняется. Умонастроение немцев было разным в эпоху средневекового феодализма, в период Реформации, Просвещения, либерализма и в наши дни.

Вероятно, сегодня около 80 % всех немецкоязычных европейцев являются нацистами. А если не считать евреев, австрийцев и немецкоязычных швейцарцев, можно сказать, что более 90 % немцев поддерживают войну Гитлера за мировое господство. Но этот факт невозможно объяснить ссылкой на то, что писал о современных ему германских племенах Тацит. Такое объяснение не лучше, чем приводимые нацистами доказательства варварской жестокости современных англосаксов: Жанну д’Арк сожгли, аборигенов Тасмании истребили, да и вообще, почитайте «Хижину дяди Тома».

Не существует никакого неизменного национального характера. Если объяснять нацизм ссылкой на то, что у немцев врожденная предрасположенность к принципам нацизма, мы окажемся в порочном круге.

3. Немецкий Рубикон

Эта книга пытается прояснить причины подъема нацизма; показать, как из условий современной промышленности, из современных социально-экономических учений и политики развилась ситуация, в которой подавляющее большинство немецкого народа не нашло иных средств избежать катастрофы и улучшить свое материальное положение, кроме тех, что предложила им программа нацистской партии. С одной стороны, в эпоху быстро усиливающейся экономической автаркии перед ними предстали печальные перспективы страны, не способной с помощью внутренних ресурсов ни одеть, ни прокормить своих граждан. С другой стороны, они уверились, что достаточно сильны, чтобы избежать этой участи, завоевав желанное жизненное пространство, Lebensraum.

Данное объяснение подъема нацизма доходит до пределов, ограничивающих возможности исторического исследования. Оно останавливается там, где исчерпываются наши возможности анализировать исторические события. Приходится прибегать к понятиям индивидуальности и неповторимой уникальности.

Нацизм не был единственным возможным методом решения проблем, стоящих перед современной Германией. Было и есть иное решение – свобода торговли. Разумеется, принятие принципов свободы торговли потребовало бы отказа от интервенционизма и социализма и создания нестесненной рыночной экономики. Почему мы должны отвергать этот вариант безо всякого обсуждения? Почему немцы не сумели понять, что интервенционизм бесплоден, а социализм неосуществим?

Ссылка на то, что другие народы также выбрали этатизм и экономический национализм, не может служить ни достаточным объяснением, ни извинением. Германия первой столкнулась с проблемой автаркии, и какое-то время это была чисто немецкая проблема, хотя позднее она затронула и другие великие державы. Германия была вынуждена искать решение. Почему она выбрала нацизм, а не либерализм, войну, а не мир?

Если бы 40 или 60 лет назад Германия сделала бы безусловный выбор в пользу свободы торговли, от режима свободы торговли не отказались бы Великобритания, ее колонии, британская Индия и ряд малых европейских государств. Дело свободы торговли получило бы мощный импульс. Мировая история пошла бы по иному пути. Были бы поставлены барьеры усилению протекционизма, денежного партикуляризма и дискриминации против международного движения труда и капитала. Прилив был бы остановлен. Не исключено, что и другие страны последовали бы примеру Германии. Во всяком случае, стремление других стран к автаркии не угрожало бы ее материальному благополучию.

Но эту альтернативу немцы даже не рассматривали. Горстку тех, кто защищал безусловную свободу внешней и внутренней торговли, осмеивали как глупцов, презирали как реакционеров и с помощью угроз заставляли молчать. В 1890-е годы немцы уже почти единодушно поддерживали политику, целью которой была подготовка к грядущей войне за дополнительное жизненное пространство, к войне за мировое господство.

Нацисты победили все прочие социалистические, националистические и интервенционистские партии Германии, потому что не боялись в своей программе доходить до конечных логических выводов. Народ поверил, что они говорят серьезно. Они предложили радикальное решение проблемы внешней торговли и этим радикализмом победили другие партии, которые предлагали, по существу, то же самое решение, но в более умеренном, половинчатом и неубедительном варианте. То же относится и ко всем другим проблемам. В Версальском договоре, например, были пункты о территориальных уступках. Все немецкие партии без исключения оплакивали эти пункты как наиболее оскорбительные для Германии, как главные причины ее экономических трудностей. Коммунисты не выделяли эти пункты особо, но их презрительное отношение к мирному договору в целом, к самому постыдному порождению капиталистического империализма, как они говорили, относилось и к этим пунктам. И даже пацифисты в этом отношении не выделялись на общем фоне. И только нацисты оказались достаточно искренни и последовательны, чтобы заявить, что утраченные территории можно вернуть лишь в результате победоносной войны. Так что только они, казалось, предложили средство борьбы с тем, что все порицали как безусловное зло.

Но невозможно объяснить, почему в эти критические годы немцы никогда всерьез не рассматривали альтернативу национализму – либерализм и свободу торговли. У нас нет объяснения этому роковому выбору: не свобода торговли и мир, а национализм и война. В уникальной, неповторимой исторической ситуации немецкий народ предпочел войну и отверг мирное решение. Это было индивидуальное историческое событие, которое не допускает дальнейшего анализа или объяснения. Они перешли свой Рубикон.

Можно сказать, что они действовали так потому, что были немцами эпохи национализма. Но это ничего не объясняет.

Согласись северяне на отделение южных штатов, и в Америке не было бы гражданской войны. Точно так же не было бы Американской революции, если бы колонисты не были готовы вести рискованную войну за свою независимость. Эти особенности американцев 1861 и 1776 г. представляют собой не требующие доказательств факты, индивидуальные случаи исторических событий.

Мы не можем объяснить, почему некоторые люди, оказавшись перед альтернативой, выбирают вариант a, а не вариант b.

Конечно, метод, избранный Германией, причинял ущерб не только другим народам, но и самим немцам. Немцы не достигнут намеченных целей. Война за Lebensraum окончится для них катастрофой. Но мы не знаем, почему американцы в двух упомянутых выше случаях приняли решение, которое оказалось впоследствии благом для них и для западной цивилизации, тогда как немцы выбрали путь к катастрофе.

То же самое можно сказать о поведении стран, которым угрожали немецкие планы агрессии. Причина нынешней ситуации в мире не только в злокозненности немецких националистов, но в не меньшей степени и в неспособности всех остальных стран вовремя разрушить их замыслы. Если бы жертвы сумели отказаться от привычного соперничества ради тесного политического и военного сотрудничества, немцам пришлось бы отказаться от своих планов. Все понимали, что есть только одно средство остановить агрессоров и предотвратить войну – система коллективной безопасности. Почему страны не сделали этого перед лицом прямой опасности? Почему они предпочли продолжать политику экономического национализма, которая заранее обрекала на неудачу планы по созданию единого фронта всех миролюбивых народов? Почему они не отринули этатизм, чтобы ликвидировать торговые барьеры? Почему, подобно немцам, они даже не рассматривали возможность возврата к политике laissez faire?

Этатизм не только создал ситуацию, из которой немецкие националисты нашли выход только в завоевании, но и обрек на бесплодие все попытки вовремя остановить Германию. Пока немцы были заняты перевооружением и подготовкой к «часу Х», главной заботой Великобритании было побольнее ущемить интересы Франции и других стран запретами на импорт их товаров. Все народы использовали суверенитет для установления контроля государства над экономикой. При этом необходимой делалась политика разъединения и экономического национализма. Каждая страна вела непрерывную экономическую войну против всех остальных стран. Каждый гражданин светился от радости, когда статистика сообщала о росте экспорта или о сокращении импорта. Бельгийцы торжествовали, когда сократился импорт из Голландии; голландцы ликовали, когда удалось уменьшить количество голландских туристов, посещающих Бельгию. Швейцарское правительство субсидировало поездки французских туристов в Швейцарию; французское правительство субсидировало поездки швейцарских туристов во Францию. Польское правительство наказывало своих граждан за поездки в другие страны. Если поляк, чех, венгр или румын хотел обратиться к венскому врачу или послать своего сына учиться в Швейцарию, ему приходилось получать особое разрешение в органах валютного контроля.

Все понимали, что это безумие, но только когда дело не касалось его собственного правительства. Газеты ежедневно сообщали об особо парадоксальных проявлениях экономического национализма и критиковали их. Но ни одна политическая партия не пыталась снести торговые барьеры в своей стране. Все выступали за свободу торговли для всего мира и за гиперпротекционизм в своей собственной стране. Никому не приходило в голову, что свобода торговли начинается дома. Почти все приветствовали меры государственного регулирования экономики в собственной стране.

И такой позиции история также не дает никаких иных объяснений, кроме идеи индивидуальности или уникальности. Столкнувшись с серьезными проблемами, все страны выбрали путь к катастрофе.

4. Альтернатива

Реальность нацизма ставит остальной мир перед альтернативой: либо другие народы уничтожают нацизм, либо отказываются от самоопределения, т. е. от свободы и самого существования в качестве полноценных людей. Если поддадутся, то будут рабами в мире, подчиненном нацистам. Их цивилизация погибнет; у них отнимут свободу выбирать, действовать и жить по своей воле; им придется лишь подчиняться. Их высшим владыкой станет фюрер, наместник «немецкого бога». Если такая перспектива их не устраивает, нужно приложить все силы, чтобы окончательно сокрушить силы нацистов. От этой альтернативы не уклониться; третьего пути нет. Договор о мире, следствие патовой ситуации, может означать лишь временное перемирие. Нацисты не откажутся от планов по установлению мирового господства. Они будут нападать вновь и вновь. Эти войны может остановить только одно – решительная победа нацизма или его окончательное поражение.

Роковую ошибку совершают те, кто относится к этой войне как к одной из многих войн, имевших место в последние столетия между странами западной цивилизации. Это тотальная война. На кон поставлена не просто судьба династии, области или страны, а судьба всех народов и цивилизаций. Европа не сталкивалась с подобной угрозой со времен монгольского нашествия в XIII в. Участь побежденных будет хуже, чем то, что выпало на долю греков и сербов под турецким игом. Турки не пытались истребить покоренных греков или сербов или искоренить их язык и христианство. А у нацистов для побежденных уготована иная судьба: полное истребление для всех, упорно сопротивляющихся расе господ, и порабощение для всех, сдавшихся добровольно.

В такой войне не может быть никаких разговоров о нейтралитете. Страны, выбравшие нейтралитет, отлично знают, что их ждет, если нацисты сумеют одолеть силы антигитлеровской коалиции. Напрасно они похваляются, что готовы драться за независимость в случае нападения нацистов. В случае поражения антигитлеровской коалиции вооруженное сопротивление Швейцарии или Швеции будет всего лишь символическим жестом. В данных условиях нейтралитет равносилен практической поддержке нацизма.

То же самое относится к немецкоязычным мужчинам и женщинам, живущим в рейхе или за его пределами. Отдельные граждане рейха, желая спасти лицо, утверждают, что они не нацисты, но не могут уклониться от участия в войне на стороне своего народа. Долг человека, говорят они, в безусловной верности своей языковой группе, права она или нет. Именно эта идея толкнула некоторых граждан Австрии, Швейцарии и некоторых латиноамериканских государств либо в ряды нацистов, либо к позиции нейтралитета.

Но доктрина безусловной солидарности всех членов языковой группы является одним из наиболее уязвимы мест национализма. Никто не поддержит такого рода солидарность в отношении других групп. Если большинство граждан какого-либо города или района решат выступить против остальной страны, мало кто согласится, что меньшинство обязано принять сторону большинства и поддержать его действия. В войне между нацизмом и остальным человечеством вопрос стоит так: является ли общность людей, говорящих на одном языке, единственным законным социальным коллективом, либо следует признать верховенство великого общества, охватывающего все человечество. Это война человечества против непримиримого группового партикуляризма. Нацисты отказывают австрийцам и швейцарцам в праве на моральную и политическую автономию и неограниченный суверенитет, но человечество в целом с куда большим основанием должно отказать в этом различным языковым группам. До тех пор пока люди ставят верность какой-либо отдельной группе выше верности человечеству, нравственному закону и принципам личной ответственности и независимости, о всеобщем сотрудничестве и прочном мире можно забыть. Ренан был прав, утверждая, что проблема в том, принадлежит ли человек какой-либо группе или только себе[122].

Сами нацисты прекрасно понимают, что в условиях, созданных международным разделением труда и современным развитием промышленности, изоляция стран и народов стала невозможной. Они не собираются отгораживаться от мира, чтобы жить на своей земле в величественной изоляции. Они не собираются разрушать великое, объемлющее целый мир сообщество. Они лишь хотят организовать его по олигархическому образцу. Только они будут господами в этой олигархии; остальным придется подчиниться и стать их рабами. Тот, кто в этой борьбе не сражается против нацистов, является их пособником.

Сегодня это относится ко многим пацифистам и тем, кто отказывается воевать по принципиальным соображениям. Можно восхищаться благородством их мотивов и чистотой намерений. Но такая позиция, вне всякого сомнения, означает содействие нацистам. Непротивление и пассивное послушание – это именно то, что нужно нацистам для реализации их планов. Кант был прав, когда утверждал, что критерием нравственности любого принципа является вопрос – может ли он быть принят (прагматики сказали бы, будет ли «работать») в качестве всеобщего правила поведения. Если все ненацисты примут принцип непротивления и послушания, нацисты разрушат нашу цивилизацию и обратят всех не-немцев в рабство.

Есть лишь одно средство спасти нашу цивилизацию и сохранить человеческое достоинство. Нужно искоренить нацизм радикально и безжалостно. Только окончательно сокрушив нацизм, мир сможет взяться за совершенствование социальной организации и созидание хорошего общества. Нам приходится выбирать между человечностью и зверством, между мирным сотрудничеством и тоталитарным деспотизмом. Все варианты третьего пути – иллюзия.

Часть IV Будущее западной цивилазации

Глава XI Иллюзии всемирного планирования

1. Термин «планирование»

Очевидно, что в нашу эпоху международного разделения труда, с одной стороны, и государственного регулирования экономики – с другой, неограниченный суверенитет каждой из стран должен вести к экономическому национализму и тем самым к конфликту. Никто не рискует отрицать несовместимость экономического национализма и мирного существования. Поэтому все проекты установления более удовлетворительного положения дел в мире включают предложения о прекращении постоянной вражды, сопутствующей экономическому национализму, налаживании тем или иным способом международного сотрудничества. Самые популярные из подобных предложений именуют Всемирным, или Международным, планированием. Планирование стала панацеей наших дней. Люди убеждены, что оно может справиться со всеми проблемами как внешней, так и внутренней политики. Престиж словечка «планирование» столь велик, что любое его упоминание воспринимается как готовое решение всех экономических проблем.

Когда речь идет о внутренних делах, планирование используется как синоним социализма. Иногда планированием называют только немецкую модель социализма, Zwangswirtschaft, а сам термин «социализм» применяют для обозначения исключительно русской модели. В любом случае, планирование всегда означает составление планов органами правительства и исполнение этих планов по приказам правительства, действенность которых обеспечивается органами правопорядка. Планирование – это противоположность свободного предпринимательства и частной собственности на средства производства. Планирование и капитализм совершенно несовместимы. В плановой системе производство осуществляется по приказам правительства, а не по решению капиталистических предпринимателей, желающих получить прибыль за наилучшее удовлетворение нужд потребителей.

Планирование и свободное предпринимательство примирить нельзя. Компромисс между этими двумя методами невозможен. Там, где решения о том, что и как производить, принимают сами предприятия, существует капитализм, а там, где эти решения принимают государственные органы, – социализм. Во втором случае всевозможные фирмы уже не являются капиталистическими предприятиями; они становятся подчиненными звеньями в цепи государственного управления и обязаны выполнять приказы вышестоящих инстанций. Бывший предприниматель превращается в директора предприятия наподобие Betriebsführer в нацистской Германии.

Некоторым предпринимателям нравится идея планирования в рамках отраслевых объединений. Это означает замену свободного предпринимательства и конкуренции на систему принудительного картелирования. То есть капитализм устраняется, а на его месте воцаряется предпринимательский синдикализм, что-то вроде модели средневековой гильдейской системы. Это не социализм, а всеобъемлющая монополия со всеми ее негативными последствиями. Производство сократится, а на пути технического прогресса возникнут серьезные препятствия. Свобода предпринимательства исчезнет, а уже существующие фирмы займут привилегированные позиции, огражденные от конкуренции со стороны эффективных новичков. Это будет означать частичный отказ государства от собственных полномочий в пользу небольшой группы богатых людей.

В области международных отношений всемирное планирование иногда обозначает всемирный социализм с единым мировым правительством. Однако чаще имеется в виду замена независимого интервенционизма отдельных национальных правительств скоординированной интервенционистской политикой с участием всех или многих правительств. Нам придется рассмотреть обе концепции.

Но прежде чем начать экономический анализ соответствующих проблем, имеет смысл сделать несколько замечаний о психологических корнях популярности идеи планирования.

2. Комплекс диктатора

Человек рождается существом асоциальным и даже антисоциальным. Новорожденный – дикарь. Его природа – эгоизм. Только опыт жизни и воспитание родителями, братьями, сестрами, товарищами по играм, а позднее и другими людьми вынуждают его признать преимущества общественного сотрудничества и соответствующим образом скорректировать свое поведение. Таким образом, дикарь обращается к цивилизации, становится гражданином. Из своего опыта он узнает, что его воля не всемогуща, что он должен приспосабливаться к другим и сообразовывать свои действия с окружением, что цели и действия других людей – это реальность, которую приходится учитывать.

Невротик лишен способности адаптироваться к окружающему миру. Он асоциален; он не в состоянии приноровиться к реальности. Но, нравится это ему или нет, реальность – штука упрямая. Невротик не в силах подавить волю и действия других и отделаться от окружающей действительности. Поэтому он уходит в мечты. Слабый человек, которому недостает сил жить в ладу с действительностью, погружается в мечты о диктатуре и о подчиняющем всех могуществе. В мечтах он попадает в мир, где все зависит только от его воли; здесь приказывает он один, а все остальные – повинуются. В этом раю происходит лишь то, что пожелает он. Все вокруг здраво и разумно, т. е. соответствует его вкусам и желаниям, и разумно с позиций его разума.

В этих тайных мечтах невротик присваивает себе роль диктатора, он – Цезарь. Обращаясь к согражданам, ему приходится быть скромнее. Он воображает диктатуру кого-то другого. Но этот диктатор служит только его заместителем и наемным исполнителем; он действует так, как велит ему невротик. Мечтатель, который пренебрежет этим благоразумным ограничением и предложит на роль диктатора себя, рискует, что его сочтут сумасшедшим и будут относиться соответственно. Это психическое заболевание психиатры называют манией величия.

Сторонник диктатуры всегда имеет в виду цели, которые бы он лично одобрил. Тот, кто защищает диктатуру, всегда требует неограниченных полномочий для своей собственной воли, хотя и реализуемой через посредника, личного секретаря. Ему нужен диктатор, созданный по его образу и подобию.

Теперь у нас есть возможность разобраться в причинах популярности планирования. Все, что делает человек, должно быть спланировано, все остальное – лишь реализация планов. В этом смысле вся экономическая деятельность подразумевает планирование. Но те, кто ругает анархию производства и призывает к плановой экономике, жаждут лишить всех остальных людей возможности планировать. Лишь одна воля должна иметь право желать, один-единственный план должен выполняться, а именно план, который одобряет невротик, разумный план, единственный план. Все препятствия должны быть устранены, полномочия всех остальных должны быть прекращены, ничто не должно мешать бедному невротику переустраивать мир согласно своим прихотям. Все средства хороши, если подкрепляют притязания мечтателя на трон.

Единодушие, с которым наши современники одобряют планирование, – всего лишь видимость. Планы сторонников планирования расходятся. Они согласны лишь в отрицании планов всех остальных.

Многие популярные заблуждения относительно социализма объясняются ошибочным представлением, что все поклонники социализма проповедуют одну и ту же систему. Наоборот, каждый социалист стремится к собственному социализму, а не к чьему-то еще. Он оспаривает право других социалистов называть себя социалистами. В глазах Сталина меньшевики и троцкисты – не социалисты, а предатели. И наоборот. Марксисты называют нацистов защитниками капитализма; нацисты называют марксистов защитниками еврейского капитала. Когда человек говорит о социализме или планировании, он всегда имеет в виду собственную разновидность социализма и свой собственный план. Так что на деле планирование вовсе не означает готовности к мирному сотрудничеству. Оно означает конфликт.

3. Мировое правительство

Создание наднационального мирового правительства – это старая идея пацифистов.

Однако для поддержания мира такое мировое правительство не требуется, если повсеместно царят демократия и нестесненная рыночная экономика. В условиях свободного капитализма и свободной торговли для защиты мира не нужны никакие особые меры предосторожности и никакие международные организации. Когда нет дискриминации против иностранцев, когда каждый волен жить и работать, где нравится, нет никаких причин воевать.

Можно согласиться с социалистами, что то же относится к социалистическому всемирному государству, при условии что его правители не будут осуществлять дискриминацию против каких бы то ни было рас, языковых групп или религий. Но если, напротив, дискриминация осуществляется, ничто не помешает разразиться войне, если те, кто считает свои права ущемленными, сочтут себя достаточно сильными для устранения дискриминации.

Всякие разговоры о создании мирового правительства, которое предотвращало бы вооруженные конфликты с помощью наднациональных полицейских сил, бессмысленны, если привилегированные группы или нации не захотят отказаться от своих привилегий. А при сохранении привилегии всемирное государство будет лишь господством привилегированных наций над второсортными. Демократическое содружество свободных народов невозможно при осуществлении любой дискриминации, направленной против больших групп людей.

Мировой парламент, выбранный всеобщим и равным голосованием всех взрослых, никогда не согласится на сохранение миграционных и торговых барьеров. Нелепо предполагать, что народы Азии потерпят сохранение иммиграционных законов Австралии и Новой Зеландии или что преимущественно промышленные страны Европы согласятся с политикой протекционизма в странах, производящих сырье и продукты питания.

Пусть никого не обманывает, что в отдельных странах есть меньшинства, успешно сохраняющие привилегии, выгодные только им и вредные для большинства народа. Мы уделили этому явлению достаточно внимания. Можно предположить, что запутанность проблемы экономических последствий протекционизма приведет умы международных законодателей в такое смущение, что представители тех, кто несет ущерб из-за торговых барьеров, временно снимут свои возражения. Это не очень вероятно, но возможно. Но совершенно определенно, что мировой парламент, в котором представители пострадавших из-за существования иммиграционных барьеров сформируют устойчивое большинство, не допустит длительного их сохранения. Таковы упрямые факты, которые делают иллюзорными амбициозные планы по созданию демократического мирового государства или всемирной федерации. При существующих условиях такого рода проекты – утопия.

Мы уже отметили, что сохранение иммиграционных барьеров против тоталитарных стран, ставящих своей целью мировое господство, вызвано требованиями военной и политической обороны. Было бы ошибкой утверждать, что в существующих условиях все виды иммиграционных барьеров выступают проявлением неправильно понимаемых эгоистических классовых интересов трудящихся. Однако, вопреки утверждениям широко распространенной в наше время марксистской доктрины империализма, капиталисты и предприниматели в качестве работодателей совсем не заинтересованы в существовании иммиграционных барьеров. Даже если согласиться с ложной посылкой, что прибыль и процент представляют собой удержанную предпринимателями и капиталистами часть продукта труда, которая по справедливости должна быть выплачена рабочим, все равно ни краткосрочные, ни долгосрочные интересы работодателей не требуют мер, повышающих ставки заработной платы внутри страны. Капиталу иммиграционные барьеры нужны в той же степени, что и Sozialpolitik, неизбежным следствием которой является протекционизм. Если бы, как утверждают марксисты, в мире господствовали эгоистические классовые интересы большого бизнеса, торговых барьеров не существовало бы. При наличии экономической свободы внутри страны владельцы наиболее эффективных заводов не заинтересованы в таможенной защите. Они не стали бы требовать установления импортных пошлин, если б им не нужно было компенсировать рост издержек, порождаемый прорабочей политикой.

До тех пор пока существуют миграционные барьеры, будут сохраняться более высокие ставки заработной платы в странах, имеющих более благоприятные для производства природные условия – как, скажем, в США – по сравнению с другими странами, менее щедро одаренными природой. До тех пор пока сохраняются препятствия для миграции рабочих, тенденция к выравниванию ставок заработной платы действовать не будет. В условиях свободы торговли и сохранения миграционных барьеров в Соединенных Штатах будут развиваться преимущественно те отрасли, в которых заработная плата составляет относительно небольшую часть производственных издержек. А те отрасли, где доля расходов на заработную плату велика (швейная промышленность, например), будут сворачиваться. Вызванное этим увеличение импорта не повредит ни бизнесу, ни занятости. Все будет компенсировано увеличением экспорта товаров, которые в этой стране могут производиться с наибольшим преимуществом. В результате повысится уровень жизни как в Америке, так и за рубежом. И если некоторым предприятиям свобода торговли может быть опасной, то для страны в целом и большей части промышленности никакой угрозы нет. Главный аргумент, выдвигаемый в пользу американского протекционизма, а именно, что защита нужна для поддержания высокого уровня жизни населения, целиком и полностью ложен. Уровень заработной платы в Америке защищен иммиграционным законодательством.

Тактика профсоюзов и трудовое законодательство ведут к фиксации ставок заработной платы выше уровня, который обеспечивается законами, ограничивающими иммиграцию. Но создаваемые такими методами социальные выгоды иллюзорны. В отсутствие импортных пошлин деятельность профсоюзов и трудовое законодательство привели бы либо к падению заработной платы, либо к безработице, потому что конкурентоспособность отечественной промышленности снижается и сбыт продукции, соответственно, сокращается. А при наличии импортных пошлин результатом оказывается рост цен на те товары, которые нуждаются в защите из-за роста производственных издержек внутри страны. Это вредит интересам рабочих в роли потребителей.

Инвесторы не страдают, если отечественной промышленности отказывается в таможенной защите. Они вольны инвестировать в тех странах, где условия обещают максимальную прибыль. Таможенная защита благоприятствует интересам только того капитала, который уже вложен в определенные отрасли производства.

Лучшим доказательством того, что большой бизнес не получает никаких преимуществ от таможенной защиты, является то, что крупнейшие фирмы осуществляют производство в разных странах. В наше время гиперпротекционизма именно это является характерной особенностью компаний, ведущих массовое производство[123]. Однако для них (и одновременно для потребителей) было бы много выгоднее, если бы они имели возможность сконцентрировать все производство на заводах, расположенных там, где условия производства особенно благоприятны.

Полному использованию производительных сил препятствуют не капитал или капитализм, как утверждают марксисты, а политика сдерживания и реформирования капитализма, которую Маркс называл мелкобуржуазной. Одновременно та же политика порождает экономический национализм и провоцирует международные конфликты, приходящие на смену мирному сотрудничеству в условиях международного разделения труда.

4. Плановое производство

Более реалистичные проекты всемирного планирования не предполагают создания всемирного государства с мировым парламентом. Они предлагают международные соглашения и регулирование производства, внешней торговли, денежного обращения и кредита и, наконец, иностранных займов и инвестиций.

Сами авторы подобных проектов характеризуют их как меры по борьбе с бедностью и нуждой. Это описание звучит неопределенно. Любая экономическая политика имеет целью борьбу с бедностью. Режим laissez faire также направлен на устранение бедности. Но история и экономическая теория показали, что он был полезнее любой другой политики. Когда японцы попытались расширить экспорт, продавая товары по низким ценам, они также заботились о росте благосостояния японских народных масс. Если бы экономический национализм других стран их не остановил, они не только достигли бы поставленных целей, но одновременно повысили бы уровень жизни в странах-импортерах, граждане которых получили бы более дешевые товары.

Необходимо подчеркнуть, что здесь мы не рассматриваем планы международной благотворительности. Если бы некоторые страны решили помочь бедствующим массам беднейших стран с помощью бесплатного предоставления одежды и продовольствия, они избавили бы мир от множества страданий. Но такого рода действия вне пределов строго экономического анализа. Это разновидность потребления, а не их производства товаров.

Можно начать с анализа предложений о регулировании производства всевозможных товаров на основе межправительственных соглашений или по приказу созданных специального для этого международных властей.

На свободном рынке производство направляется и регулируется ценами. Товары производятся, когда можно получить прибыль, и не производятся, когда ожидаются одни убытки. Прибыльное производство расширяется, а убыточное свертывается. Производство неприбыльно, если отпускные цены не покрывают стоимость труда и материалов, необходимых для производства продукции. Таким образом, покупая или воздерживаясь от покупки, потребители определяют, сколько должно быть произведено в той или иной отрасли промышленности. Количество выращиваемой пшеницы определяется ценой, которую готовы платить за нее потребители. Расширение производства сверх этого будет означать, что факторы производства (труд и капитал), которые в соответствии со спросом потребителей нужны для производства других товаров, отвлечены на удовлетворение потребностей, которые потребители считают менее настоятельными. В условиях нестесненного капитализма господствует тенденция к установлению объемов производства всех товаров на том уровне, при котором предельный производитель или производители, т. е. те, кто работает в наименее благоприятных условиях, не получают ни прибылей, ни убытков.

При таких условиях нет никакой нужды в регулировании производства, если только правительство или международное агентство не осуществляет субсидирование убыточных производителей, чтобы компенсировать их потери. Но это скажется в соответствующем сокращении производства других товаров. Факторы производства будут изъяты из других отраслей для использования в субсидируемых производствах. Потребителям, которые в качестве налогоплательщиков предоставляют средства для субсидирования, придется ограничить свое потребление. Они получат меньше тех товаров, которых хотели бы иметь больше, за счет того, что у них появится возможность иметь больше того, в чем они меньше нуждаются. Вмешательство государства не согласуется с их личными потребностями. В конечном итоге они не смогут сделать вывод, что оно содействовало улучшению их положения.

Государство не имеет возможности увеличить производство одного товара без соответствующего сокращения производства других товаров, которые более необходимы потребителям. Власти могут понизить цену на один товар, но только за счет повышения цен на все остальные.

Конечно, найдутся сотни миллионов людей, которые будут рады увеличить потребление пшеницы, сахара, резины или олова, если цены на все это понизятся. С понижением цен спрос на товары растет. Но никакое правительство не в состоянии сделать эти товары дешевле, не подняв одновременно цены на другие товары, скажем, на мясо, шерсть или бумагу. Общий рост производства может быть результатом только совершенствования техники, накопления дополнительного капитала и более эффективного использования всех факторов производства. Никакое планирование – национальное или международное – не в силах обеспечить снижение реального уровня цен и облегчить положение тех, для кого цены слишком высоки.

Но большинство сторонников международного планирования не имеют ни малейшего намерения сделать сырье и продовольствие более дешевыми. Напротив. На самом деле они имеют в виду рост цен и сокращение производства. Их привлекает экономическая политика, с помощью которой различные правительства – главным образом в последние 20 лет – пытались ограничить производство и повысить цены на благо отдельных групп производителей и за счет потребителей. Правда, одни из этих схем просуществовали очень недолго, а другие оказались и вовсе неработоспособными. Но планировщики говорят, что все дело в технике исполнения. В этом суть всех проектов послевоенного экономического планирования – методы будут настолько совершенными, что в будущем все получится как надо.

Главная опасность в том, что если правительству трудно сделать товары более дешевыми, то сделать их более дорогими ему легко. Правительства имеют власть создавать монополии; они могут принудить потребителей платить монопольно высокие цены и активно используют имеющиеся возможности.

В сфере международных экономических отношений нет более катастрофической перспективы, чем реализация подобных планов. Они разделят страны на две группы – эксплуатируемых и эксплуататоров; первые будут ограничивать производство и поддерживать монопольные цены, а вторым придется покупать товары по монопольным ценам. В результате возникнут неразрешимые конфликты интересов и, как неизбежное следствие, новые войны.

В оправдание этих проектов их защитники указывают на крайне неудовлетворительные условия, в которых находятся производители сырья и продовольствия. В этих отраслях, настаивают они, имеет место перепроизводство, и цены настолько низки, что производители теряют деньги. Цель этих планов, говорят они, восстановить прибыльность производства.

Следует признать, что в этих отраслях производство часто оказывается неприбыльным. Тенденция к автаркии мешает промышленным странам сбывать свою продукцию за рубежом, а потому им приходится ограничивать собственное потребление сырья и продовольствия. Значит, производство сырья и продовольствия необходимо сократить; убыточные производители должны уйти из бизнеса. Им, конечно, придется нелегко, но винить они могут лишь собственных политиков, установивших режим гиперпротекционизма. Чтобы увеличить сбыт кофе и заставить цены повыситься на немонополизированном рынке, нужно покупать больше промышленных товаров в тех странах, в которых потребление кофе возрастет при соответствующем увеличении собственного экспорта. Но группы давления такое решение не устраивает, поскольку они предпочитают работать с монопольными ценами. Они хотели бы заменить свободный рынок всякого рода монополистическими схемами. На нестесненном рынке сокращение производства сырья и материалов, неизбежное в силу протекционистской политики стран-производителей, будет происходить автоматически – в результате устранения убыточных производителей, не способных получать прибыль при рыночных ценах на их продукцию. Но правительствам нужны монопольные цены, а потому они добиваются гораздо большего ограничения производства.

Часто говорят, что в современных условиях механизм капиталистического рынка больше не работает. Утверждается, что в наши дни убыточные производители не прекращают производство; в результате цены падают до такого уровня, что ни один производитель не может получать прибыль. Вот потому-то и необходимо вмешательство государства.

Факт соответствует действительности, но его истолкование и конечные выводы полностью ошибочны. Убыточные производители не прекращают производства, поскольку уверены, что государство вмешается, и их бизнес вновь станет прибыльным. Избыточное производство ведет к перенасыщению рынка, так что цены уже не покрывают издержки и всех остальных производителей. В этом, как и во многих других случаях, негативные результаты прежнего вмешательства государства используются как аргумент в пользу дальнейшего вмешательства. Из-за ограничения импорта падают экспортные продажи; как следствие, снижаются экспортные цены; и тогда появляются требования мер, способных повысить цены.

Обратимся еще раз к американскому сельскому хозяйству. С самых ранних колониальных времен происходило постоянное перемещение земледелия с менее плодородных почв на более плодородные. Всегда существовали убыточные фермы, которые приходилось бросать, потому они не выдерживали конкуренции с фермерами, дававшими более дешевую продукцию. Но с введением Нового курса дело приняло новый оборот. Государство вмешалось с целью защитить убыточных фермеров. Все фермеры должны пропорционально снизить производство. Государство затеяло огромный проект, направленный на ограничение производства, повышение цен и субсидирование фермеров. Пытаясь помочь убыточным фермерам, оно ущемляет интересы каждого покупателя хлопка и продуктов питания, каждого налогоплательщика. Государство залезло в карман каждому, чтобы сделать щедрый подарок отдельным группам. Это поделило нацию на два конфликтующих класса – на небольшую группу тех, кто получает дары, и на подавляющее большинство остальных, которые их оплачивают. Таков неизбежный итог интервенционизма. Государство может дать одной группе лишь то, что берет у другой.

Порождаемые такой политикой внутренние конфликты достаточно серьезны. Но в сфере международных отношений они несравненно разрушительнее. Монопольные цены на продукты питания и сырье вполне оправдывают недовольство «неимущих».

Таковы перспективы международного или мирового планирования в сфере производства сырья и продовольствия. Трудно придумать проект, который обладал бы еще большей способностью порождать конфликты и войны.

5. Торговые договоры

В эпоху laissez faire торговые договоры имели целью постепенное устранение торговых барьеров и всех других мер дискриминации иностранцев{127}. В те дни непременной составляющей таких договоров был пункт о режиме наибольшего благоприятствования.

Потом началось движение вспять. С подъемом интервенционизма импорт стал рассматриваться как угроза экономическому процветанию. Дискриминация иностранцев стала восприниматься как хорошая мера повышения благосостояния страны. Смысл торговых договоров радикально изменился. На переговорах стороны теперь стремились перехитрить друг друга. В новых условиях ценность договора определялась его способностью препятствовать экспорту других стран и продвигать собственный экспорт. Режим наибольшего благоприятствования уступил место враждебной дискриминации.

В долгосрочной перспективе протекционизм не может быть «умеренным». Если люди воспринимают импорт как ущерб, они не остановятся, пока не дойдут до автаркии. К чему терпеть зло, если есть возможность избавиться от него? Протекционизм не мог не выродиться в систему квот, лицензий и валютного контроля. Конечная цель внешнеторговой политики почти всех стран – не допустить импорта. Это означает автаркию.

Не стоит возлагать особые надежды на чисто технические изменения методов ведения международных переговоров по вопросам внешней торговли. Если Атлантида решила не допускать в страну ткани, произведенные за границей, не имеет значения, будут ли ее делегаты вести переговоры с делегатами Туле напрямую или в рамках международной конференции, в которой будут участвовать и другие страны. Если Атлантида готова впустить в страну ограниченное – квотированное – количество тканей из Туле только потому, что хотела бы продать ей соответствующую квоту пшеницы, вряд ли она пойдет на то, чтобы часть этой квоты распределить среди других стран. Если на Атлантиду окажут давление, чтобы та изменила импортное регулирование и допускала бы в страну большие количества тканей, она может прибегнуть к другим интервенционистским приемам. Когда государство регулирует экономическую жизнь, у него есть бесчисленное множество способов затруднить импорт. Они могут оказаться сложнее в исполнении, но при этом будут не менее эффективны, чем тарифы, квоты или полное запрещение импорта.

В существующих условиях международная конференция по планированию внешней торговли будет представлять собой собрание делегатов от государств, приверженных идеям гиперпротекционизма. Ошибочно предположение, что такой орган сможет каким-либо образом способствовать развитию внешней торговли.

Некоторые склонны верить, что хотя всеобщая свобода торговли и охватывающая весь мир система разделения труда совершенно неуместны, но с соседними странами неплохо иметь отношения более тесного экономического сотрудничества. При этом пытаются доказать, что при создании регионального экономического блока их экономики смогут дополнять друг друга. Эта доктрина, впервые разработанная немецкими националистами, ошибочна.

Соседние страны, как правило, характеризуются сходными природными условиями производства, особенно сельскохозяйственного. Более вероятно, что их экономики будут не дополнять друг друга, а конкурировать друг с другом на мировом рынке. Таможенный союз между Испанией и Португалией, или между Болгарией и Югославией, или между Германией и Бельгией мало что даст. Региональные проблемы не слишком важны для внешней торговли. Свобода торговли между Испанией и Португалией не улучшит ситуацию с экспортом испанских или португальских вин. То же самое относится к продукции машиностроения в Германии и Бельгии или к сельскохозяйственной продукции в Болгарии и Югославии.

6. Планирование в кредитно-денежной сфере

Золотой стандарт был международным стандартом. Он обеспечивал стабильность валютных курсов и представлял собой необходимое следствие режима свободы торговли и международного разделения труда. Поэтому все сторонники этатизма и радикального протекционизма изо всех сил старались его опорочить и требовали его отмены. Им удалось победить.

Даже в лучшие дни либерализма правительства не оставляли попыток создать механизм легких денег. Общественное мнение не готово понять, что процент – явление рыночное и никакое правительство не в силах его ликвидировать. Все люди больше ценят буханку хлеба, которую можно съесть сегодня, по сравнению с той, которую можно будет получить через 10 или 100 лет. И пока это так, в любой экономической деятельности придется учитывать это обстоятельство. Даже в социалистическом государстве с этим придется считаться.

В рыночной экономике величина процента тяготеет к величине разницы между оценкой будущих и наличных благ. Правда, эмитируя дополнительные бумажные деньги или создавая условия для расширения банковского кредита, правительства на короткое время могут понизить ставку процента. Действуя таким образом, они могут стимулировать искусственный бум и создать видимость процветания. Но рано или поздно такой бум неизбежно заканчивается кризисом и депрессией.

Золотой стандарт сводил на нет все проекты государства в области легких денег. Проводить политику кредитной экспансии и при этом поддерживать золотой паритет, жестко зафиксированный законом, невозможно. Государству приходилось выбирать между золотым стандартом и политикой кредитной экспансии, в долгосрочной перспективе ведущей к катастрофе. Никакого крушения золотого стандарта не было. Во всех странах золотой стандарт был разрушен государством. Золотой стандарт столь же несовместим с этатизмом, как и принцип свободы торговли. Правительства отказывались от золотого стандарта, потому что хотели поднять внутренние цены и ставки заработной платы выше уровня мирового рынка и потому что намеревались стимулировать экспорт и сдерживать импорт. В их глазах стабильность обменного курса валют была не благом, а недостатком[124].

Если страна захочет вернуться к золотому стандарту, для этого ей не понадобятся никакие международные соглашения или международное планирование. Любая страна – бедная или богатая, могучая или немощная – может в любой момент восстановить золотой стандарт. Требуется лишь одно условие – отказ от политики дешевого кредита и от девальваций как метода борьбы с импортом.

Вопрос не в том, следует ли возвращаться к некогда существовавшему золотому паритету, от которого давно уже отказались. Такое решение, естественно, означало бы дефляцию. Но в силах любого правительства стабилизировать обменный курс между своей национальной валютой и золотом и в дальнейшем поддерживать его неизменность. Если не будет возврата к политике кредитной экспансии и инфляции, механизм золотого стандарта или золотовалютного стандарта опять заработает.

Однако правительства всех стран не намерены отказываться от политики инфляции и кредитной экспансии. Все они продали свои души дьяволу легких денег. Для любого правительства огромное утешение знать, что в любую минуту можешь осчастливить своих подданных дешевыми деньгами. Ведь тогда общественное мнение свяжет возникший бум с нынешним правителем. Неизбежный спад придет потом и ляжет на его преемников. Это типичная политика après nous le déluge{128}. Лорд Кейнс, проповедник этой политики, говорит: «В долгосрочной перспективе мы все мертвы»[125]. К сожалению, почти все мы еще какое-то время будем живы. И мы обречены десятилетиями расплачиваться за продолжавшуюся несколько лет оргию легких денег.

Инфляция по природе своей антидемократична. Демократический контроль – это бюджетный контроль. У правительства есть лишь один источник доходов – налоги. Без согласия парламента любое налогообложение незаконно. Но если у правительства есть другие источники дохода, оно может освободиться от парламентского контроля.

Когда война неизбежна, подлинно демократическое правительство обязано сказать стране правду: «Мы вынуждены воевать за нашу независимость. Бремя военных расходов ляжет на вас, сограждане. Вам придется платить более высокие налоги и, соответственно, сократить потребление». Но если правящая партия не хочет рисковать своей популярностью из-за высоких налогов, она прибегнет к инфляции.

Прошло то время, когда большинство людей, облеченных властью, считали стабильность обменного курса валюты преимуществом. Девальвация национальной валюты стала регулярным средством ограничения импорта и конфискации иностранного капитала. Это один из методов экономического национализма. Сегодня мало кто мечтает о стабильном обменном курсе для своей страны. Всем кажется, что его стране приходится бороться с торговыми барьерами, возведенными другими странами, и все более масштабными девальвациями иностранных валют. Как же можно рискнуть пойти на разрушение собственных торговых стен?

Некоторые защитники новой международной валюты верят, что золото непригодно для этой роли именно потому, что сдерживает кредитную экспансию. Их идея – это всемирные бумажные деньги, эмитируемые международными властями или международным эмиссионным банком. Каждая отдельная страна будет обязана поддерживать паритет своей национальной валюты с мировой валютой. Только мировое правительство будет иметь право осуществлять дополнительные эмиссии бумажных денег или разрешать мировому банку проводить политику кредитной экспансии. Таким образом, удастся обеспечить стабильность обменных курсов между различными местными валютами, сохранив при этом предполагаемые выгоды инфляции и кредитной экспансии.

Однако в этих планах не учитывается следующий принципиальный момент. В каждом случае инфляции или кредитной экспансии есть две группы: тех, кто выигрывает, и тех, кто проигрывает. Кредиторы – проигрывают: их убытки и составляют прибыль должников. Но это еще не все. Самое зловещее свойство инфляции есть следствие того факта, что вызываемый ею рост цен и ставок заработной платы неравномерен для разных видов товаров и труда. Одни группы цен и заработной платы растут быстрее и до более высокого уровня, чем другие. Пока темпы инфляции растут, некоторые выгадывают от более высоких цен на продаваемые ими товары и услуги, в то время как цены на покупаемые ими товары и услуги еще стабильны или не выросли столь же сильно. Эти люди выгадывают, потому что им повезло с позицией. Для них инфляция – это хороший бизнес. Их выгоды образуются из потерь других групп населения. Потери выпадают на долю тех, кто продает товары и услуги, цены которых еще и не начинали расти, либо выросли не в той степени, как цены на то, что они покупают для собственного потребления. Два великих философа, Давид Юм и Джон Стюарт Милль, пытались сконструировать схему инфляционных изменений, в которой бы рост цен и заработной платы происходил одновременно и равномерно для всех товаров и услуг. У обоих ничего не получилось. Современная теория денег неопровержимо продемонстрировала, что такие неравномерность и неодновременность неизбежно сопутствуют любым изменениям количества денег и кредита[126].

В условиях системы всемирной инфляции или всемирной кредитной экспансии каждая страна будет стремиться к тому, чтобы оказаться в числе выигрывающих, а не проигрывающих. Каждая будет требовать как можно больше дополнительных бумажных денег или кредита для себя. Поскольку устранить отмеченные выше различия невозможно и найти справедливый принцип распределения не удастся, неизбежно возникновение конфликтов, улаживать которые мы не умеем. Густонаселенные бедные страны Азии, например, будут требовать распределения новых денег пропорционально численности населения, но такая процедура приведет к тому, что цены на производимое ими сырье будут расти быстрее, чем на покупаемые ими промышленные товары. Богатые страны будут требовать распределения пропорционально национальному доходу или товарообороту или чему-то в этом роде. Согласие в этом вопросе недостижимо.

7. Планирование международных займов и инвестиций

Наиболее поразительны предложения по организации международного планирования иностранных займов и инвестиций. Цель предложений – справедливое распределение имеющегося капитала.

Представим себе, что американские капиталисты собрались предоставить заем правительству Венесуэлы или инвестировать в добычу чилийской меди. Что здесь может сделать международный орган? Очевидно, что он не сможет заставить американских капиталистов изменить свои планы и ссудить деньги не Венесуэле, а Китаю или инвестировать их не в чилийские рудники, а в персидские железные дороги.

По каким-то своим соображениям американское правительство может пожелать субсидировать строительство автомобильных дорог в Мексике. Неужели международная власть прикажет ему вместо этого просубсидировать греческие текстильные фабрики?

Экономический национализм разрушил международный рынок капитала, как и все другие отрасли экономического интернационализма. Поскольку инвестиции и кредиты – это не благотворительность, а бизнес, капиталисты потеряли интерес к вложению средств за рубежом. Потребуется много сил и времени, чтобы восстановить международный рынок денег и капитала. Вмешательство международных властей здесь ничему не поможет, а, скорее, затормозит восстановление.

Как правило, профсоюзы враждебно относятся к экспорту капитала, потому что хотят как можно выше поднять предельную производительность труда в отечественной промышленности. Многие правительства установили общее эмбарго на экспорт капитала; для операций по международному кредитованию и вложению капитала нужны особые правительственные лицензии. Маловероятно, что сразу после войны в этом деле все в мгновение ока переменится.

Бедные страны сделали все возможное для развала международного рынка капитала. Причинив иностранным капиталистам и предпринимателям максимальный ущерб, какой только могли, они теперь жаждут новых вливаний иностранного капитала. Но сегодня они встречают только отказ. Капиталисты стороной обходят ненадежных заемщиков, а профсоюзы не хотят, чтобы капитал эмигрировал.

Глава XII Проекты мирного урегулирования

1. Контроль над вооружениями

Было бы иллюзией считать, что сегодня какая-либо из стран готова отказаться от протекционизма. Поскольку правящие партии предпочитают политику государственного регулирования экономики и национального планирования, они не могут ликвидировать возведенные их странами торговые барьеры. Так что побудительные мотивы для войн и завоеваний не исчезнут. Каждому народу придется быть готовым к отражению агрессии. Единственным средством избежать войны будет готовность к войне. Вновь станет верна старая поговорка – Si vis pacem para bellum{129}.

Но даже устранение торговых барьеров не станет гарантией мира, если одновременно не будут упразднены миграционные барьеры. Сравнительно перенаселенные страны вряд ли станут терпеть положение дел, увековечивающее их низкий уровень жизни. С другой стороны, очевидно, что ни одна страна не может, не рискуя собственной независимостью, открыть границы для граждан тоталитарных стран, нацеленных на завоевания. Таким образом, мы вынуждены признать, что в настоящих условиях никакие проекты не в состоянии устранить глубинные причины войн. Перспективы установления более мирных международных отношений в послевоенный период не особенно радужны.

Весьма сомнительно даже, стоит ли после поражения Германии заключать с ней мирный договор. За последние 30 лет произошли существенные перемены. Международные договоры вообще, и особенно мирные договоры, перестали быть тем, чем были в прошлом. И в этом повинны не только немцы, которые бахвалились тем, что договоры – не более чем клочки бумаги. Часть вины лежит в том числе и на союзниках.

Одним из грубейших промахов Союзных держав в 1919 г. была неуклюжесть, проявленная в организации мирных переговоров. Столетиями переговоры о мире велись так, как подобает джентльменам. Представители обеих сторон, победившей и побежденной, встречались как цивилизованные люди, которым нужно переговорить о делах. Победитель не унижал и не оскорблял побежденного; с ним обращались как с джентльменом и с равным. Взаимные проблемы обсуждали вежливо и спокойно. Этого требовали устоявшиеся нормы и ритуалы дипломатии.

Союзные державы нарушили эту традицию. Им доставляло удовольствие проявлять оскорбительное высокомерие по отношению к представителям Германии. Их поселили практически как арестантов: часовые у дверей, никто не имеет права покидать помещение. Их, как пленников, доставили с железнодорожной станции в выделенные для проживания помещения, а оттуда в зал заседаний, а потом точно так же обратно. Когда немцы вошли в зал заседаний, представители держав-победительниц ответили на их приветствие открытым презрением. И никаких разговоров между представителями победителей и побежденных. Немцам вручили проект договора и попросили к определенной дате вернуть ответ в письменном виде.

Непростительное поведение. Если союзники решили порвать с давней традицией международного права, в соответствии с которой обсуждение происходит в устной форме, им следовало заранее уведомить об этом правительство Германии. Тогда немцы могли бы не присылать делегацию, в которую входили видные государственные деятели. Для процедуры, избранной союзниками, немцы могли бы ограничиться присылкой офицера связи. Но преемники Талейрана и Дизраели желали сполна насладиться триумфом.

Однако даже если союзники вели бы себя вежливее, содержание Версальского договора было бы примерно таким же. Когда война заканчивается решительной победой одной стороны, мирный договор всегда диктуется победителем. Побежденные соглашаются на условия, которых не приняли бы ни при каких иных обстоятельствах. Мирный договор – это всегда принуждение. Потерпевшая поражение сторона уступает, потому что не в силах продолжать борьбу. Суд может аннулировать договор между гражданами, если одна из сторон в состоянии доказать, что вынуждена была подписать его под давлением. Но идеи гражданского права не приложимы к договорам между суверенными государствами. Здесь пока еще господствует право силы.

Немецкая пропаганда запуталась в столь очевидных вопросах. Немецкие националисты выдвигали тезис, что Версальский договор ничтожен, потому что был навязан силой, а не добровольно принят Германией. Отказ от Эльзаса и Лотарингии, польских областей и северного Шлезвига не имеет законной силы, потому что Германия вынуждена была принять эти условия. Но они демонстрировали непоследовательность, не применяя тот же аргумент к договорам, по которым Пруссия после 1740 г. приобрела Силезию, Западную Пруссию, Познань, Саксонию, Рейнскую область, Вестфалию и Шлезвиг-Гольштейн. Они не стали упоминать тот факт, что Пруссия безо всяких договоров завоевала и присоединила королевство Ганновер, курфюршество Гессен, герцогство Нассау и республику Франкфурт. Из 12 земель, которые в 1914 г. составляли прусское королевство, девять были добыты в победоносных войнах в 1740–1866 гг. Да и Франция в 1871 г. уступила рейху Эльзас и Лотарингию отнюдь не по доброй воле.

Но с националистами спорить бессмысленно. Немцы искренне убеждены, что когда они применяют насилие по отношению к другим народам, это честно и справедливо, но такое же насилие по отношению к ним – преступление. Они никогда не смирятся с мирным договором, не удовлетворяющим аппетит к новым территориям. Никакой надлежащим образом подписанный мирный договор не помешает им предпринять еще одну военную агрессию. Не стоит ждать, что немецкие националисты подчинятся статьям какого бы то ни было договора, если им покажется, что созрели выгодные условия для очередного нападения.

Новая война неизбежна, если антигитлеровская коалиция не сумеет утвердить мировой порядок, который не допустит перевооружения немцев и их союзников. Пока существует экономический национализм, союзникам придется денно и нощно охранять свои границы.

Союз держав-победительниц должен стать постоянным. Германию, Италию и Японию необходимо разоружить. Следует лишить их права иметь армию, военно-морские и военно-воздушные силы. Можно разрешить только небольшие полицейские силы, вооруженные лишь стрелковым оружием. Недопустимо производство любых видов оружия. Стрелковое оружие и боеприпасы для полицейских сил должны предоставляться из арсеналов стран-союзников. Следует запретить развитие авиации и авиастроения в странах-агрессорах. Коммерческой авиацией на территории их стран должны управлять иностранные компании, использующие иностранные самолеты и иностранных пилотов. Но главным средством предотвращения перевооружения этих стран должен стать прямой контроль импорта силами стран антигитлеровской коалиции. Нельзя разрешать импорт странам-агрессорам, если они возобновят производство вооружений или попытаются накапливать запасы сырья. Такой контроль нетрудно организовать. Если какая-либо страна под предлогом своего нейтралитета устранится от безоговорочного сотрудничества в этом вопросе, против нее необходимо применить те же методы.

Никакое производство эрзаца{130} не может подорвать эффективность этого плана. Но если система контроля перестанет быть действенной из-за изменения технологических возможностей, нетрудно добиться повиновения: запрет на импорт любых видов продовольствия – весьма эффективное оружие.

Конечно, в таком решении проблемы мало радости, но оно единственное обещает быть достаточно действенным, если только страны-победители сохранят свой союз и после войны.

Неверно рассматривать одностороннее разоружение как несправедливость по отношению к побежденным. Если они не планируют новой агрессии, то им и не нужно оружие. А если они мечтают о новой войне и не смогут ее начать из-за отсутствия оружия, одностороннее разоружение окажет им не меньшую услугу, чем странам-победительницам. Даже при отсутствии возможностей для нападения на другие страны их независимость и право на самоуправление не будут нарушены.

Нужно видеть реальность такой, как она есть, а не какой нам хотелось бы ее видеть. Если эта война не приведет к тому, что немцы навсегда будут лишены возможности начать новую войну, они рано или поздно попытаются разжечь новый конфликт. Поскольку страны-победительницы не дадут им того, что они хотят, – мирового господства, они не откажутся от планов агрессии до тех пор, пока сохранятся два главных стратегических преимущества – большая численность населения и компактность территории. Тогда нацизм возродится в новой форме и под новым именем.

Мирный договор должен предусмотреть наказание нацистов, виновных в пытках и убийствах невинных. Нужно заставить немецкий народ заплатить компенсацию за грабежи, осуществленные их вождями и бандитами. Это не воскресит убитых. По прошествии стольких лет невозможно дать каждому справедливую компенсацию. Но чрезвычайно важно заставить немцев ответить за все, что они натворили. Было бы абсурдом оставить без наказания все их зверства. Нацисты воспримут это как успех и оправдание собственного поведения. Они подумают: «В конце концов, мы достигли хотя бы частичного успеха; мы уменьшили население и богатство «низших» рас; основные тяготы войны легли на них, а не на нас». Будет позором, если немцы меньше пострадают от последствий собственной агрессии, чем те, на кого они напали.

Пакт Келлога{131} объявил войну вне закона. Германия, Италия, Япония, Венгрия и Румыния подписали этот документ. Если в этом договоре был хоть какой-то смысл, то он заключается в том, что агрессоры виновны в совершении незаконного деяния и должны нести за это ответственность. Те граждане этих стран, которые не выступили открыто против диктаторов, не могут ссылаться на свою невиновность.

Все стремления к достижению прочного мира останутся тщетными, пока будет царить фальшивый культ героев, и жалость к поверженному агрессору будет сильнее, чем к его жертвам. Культ Наполеона I, носивший почти всеобщий характер в Европе XIX в., представлял собой вызов здравому смыслу. Его вторжение в Испанию и Россию – непростительные ошибки; он не был страдальцем; в ссылке на острове св. Елены он наслаждался бесконечно большим комфортом, чем многие тысячи людей, искалеченные по его воле. Просто возмутительно, что избежали наказания виновные в нарушении нейтралитета Бельгии в 1914 г. Позднее это послужило им оправданием для пренебрежительного отзыва о договорах как о бесполезных клочках бумаги. Серьезной ошибкой было отношение публики – французской и бельгийской – к вопросу о выплате Германией репараций. Это послужило стимулом для немецкого национализма. В будущем нужно избежать подобных промахов.

2. Критика некоторых других предложений

Не стоит надеяться, что разгром изменит умонастроение тех, кто потерпел поражение, и внушит им любовь к миру. Они захотят жить в мире, только если лишить их всякой надежды на завоевания. Иллюзорны все планы умиротворения, исходящие из того, что в Германии найдется партия, которая сразу после поражения отвергнет агрессию и выберет политику искреннего сотрудничества. Если появятся малейшие шансы на успех новой агрессии, немецких политиков, которые попробуют помешать войне, постигнет судьба Эрцбергера и Ратенау.

Когда-нибудь немцы возьмутся за ум. Они вспомнят, что внесли свой вклад в современную цивилизацию, и смогут вернуться к идеалам Гёте и Шиллера. Но этот процесс возрождения должен идти изнутри. Его нельзя навязать Германии – так же как и Японии или Италии – с помощью победоносных армий или обязательного обучения у иностранных учителей. Немцы должны заучить раз и навсегда, что их агрессивный национализм самоубийственен, и что он уже навлек на них непоправимые беды. Им придется добровольно отказаться от своих нынешних принципов и вернуться ко всем тем идеям, которые они сегодня отбрасывают как христианские, западные и еврейские. Из народных глубин должны появиться люди, которые обратятся к ним со словами, некогда сказанными св. Ремигием при крещении короля Хлодвига: «Сожги всё, чему ты поклонялся, поклонись всему, что ты сжигал».

Некоторые группы разработали планы политического расчленения Германии. Они напоминают, что во времена Deutscher Bund{132} (1815–1866) Германия была разделена примерно на 40 небольших государств, и в то время немцы не замышляли агрессии. Если бы все немецкие князья выполнили наложенные на них Венским договором обязательства о даровании своим гражданам парламентских институтов, у немцев не было бы причин менять свою политическую организацию. Германская конфедерация защищала их от внешней агрессии, делая при этом невозможными завоевательные войны. Эта система принесла пользу Германии и всей Европе.

Запоздалые поклонники князя Меттерниха игнорируют важнейшие факты немецкой истории. Они не понимают, что в те дни немцы были настроены либерально, а их идеи национального величия радикально отличались от представлений современного национализма. Они лелеяли ценности, восхвалявшиеся Шиллером. «Германская империя и немецкий народ, – пишет Шиллер в наброске к неоконченному стихотворению “Величие Германии”, – это две разные вещи. Слава Германии никогда не имела ничего общего с ее лидерами. Германия утвердила собственные ценности, никак не связанные с ценностями политическими. Даже если империя собьется с пути, немецкое достоинство от этого не пострадает. Это нравственное величие, воплощенное в национальной цивилизации и характере, которые не зависят от превратностей политики»[127]. Вот какими были идеи немцев в начале XIX в. Немцы, находясь в центре мира, стремительно двигавшегося к истинному либерализму, были восторженно либеральны.

Они приняли бы Deutscher Bund как вполне удовлетворительное решение политической проблемы, не будь он царством деспотических князей. Сегодня, в эпоху национализма, немцы также националисты. Они сталкиваются с очень серьезными экономическими проблемами, и их этатистские предрассудки мешают разглядеть какое-либо иное решение, кроме завоевания Lebensraum. Они поклоняются «грубой силе», на устранение которой надеялся Шиллер. В таких условиях, разделив рейх на множество независимых государств, мы не победим национализм. В каждом из этих государств будет пылать пожар националистических страстей; дух воинственности обеспечит практическую координацию и объединение их политических и военных начинаний, даже если формальная независимость и раздробленность сохранятся до самого начала новой мобилизации.

История Центральной Европы могла пойти по иному пути. Часть тех людей, которые сегодня получают образование на классическом немецком, усвоенном ими в школе или дома и используемом в общении с людьми, к которым они не обращаются на их местном диалекте, могла бы сегодня использовать какой-нибудь другой из современных языков или вообще свой собственный. Одна группа людей, использующих нижненемецкий диалект (Platt), создала голландский язык; другая, более многочисленная группа говоривших на нижненемецком присоединилась к языковому сообществу верхненемецкого языка. Политические и экономические процессы, которые превратили голландцев в нацию, имеющую собственный язык, могли бы намного серьезнее урезать немецкую языковую группу. Если бы контрреформация и иезуитизм не изувечили все духовные, интеллектуальные и литературные свободы в Баварии и Австрии, язык саксонской администрации, который заимствовал свое совершенство в лютеровом переводе Библии и в протестантских сочинениях первых двух веков Реформации, мог бы встретить серьезного соперника в литературном языке, созданном на основе баварского диалекта. Можно очень далеко зайти в такого рода фантазиях, имея в виду возможную в прошлом судьбу швабского диалекта, славянского и балтского языков северо-востока. Но подобными мечтами не изменить исторические факты и политические реалии. Сегодня немцы являются самой многочисленной языковой группой Европы. В эпохи этатизма и национализма такие факты следует учитывать. Большинство представителей немецкоязычной группы придерживается принципа национальности: они хотят, чтобы объединенная Германия включала всех немецкоязычных людей. Франция и Великобритания не придали значения тому факту, что австрийцы и швейцарцы не согласны с такой перспективой и предпочитают оставаться за пределами рейха. Напротив. В самоубийственном ослеплении Франция, а позднее и Англия много сделали для ослабления Австрии и усиления Пруссии. В борьбе с Австрией Бурбоны входили в союз не только с Пруссией, но даже с Турцией. Великобритания была союзницей Пруссии в семилетней войне. Чего ради Наполеон III напал на Австрию? Следует заметить, что современная конфигурация держав Оси – это всего лишь воспроизведение союза 1866 г., когда Пруссия и Италия напали на Австрию. Бисмарк помогал венгерским националистам готовить восстание, а правивший Румынией Гогенцоллерн{133} вооружался, готовясь нанести последний удар. В то время правительственные и общественные круги Парижа и Лондона сочувствовали агрессорам. Лишь когда было уже поздно, французы и англичане поняли, что работали pour le roi de Prusse{134}.

Проблемы были бы проще, если бы все люди говорили на одном языке или, по крайней мере, если бы все языковые группы были равны по численности. Но наличие в рейхе 70 млн националистов – это факт, исходная точка отсчета для современной политики. В результате расчленения рейха они не исчезнут. Было бы роковым заблуждением думать, что эту проблему можно решить таким образом. Да, ограждение независимости Австрии и Швейцарии должно быть главной целью всех будущих планов реконструкции Европы. Но расчленение старого рейха (Altreich, как говорят немцы, чтобы отличать его от Gross-Deutschland{135}, включающей Австрию и Швейцарию) нам ничем не поможет.

Клемансо приписывают высказывание о том, что на свете живет на 20 млн немцев больше, чем нужно. Некоторые фанатики предлагают в качестве панацеи окончательно ликвидировать всех нацистов. С нацистской точки зрения такое решение проблемы было бы логичным результатом тотальной войны. Нацистское представление о полной победе предполагает радикальное истребление французов, чехов, поляков, евреев и других групп; и они уже приступили к выполнению этого плана. Так что если бы страны антигитлеровской коалиции воспользовались победой для ликвидации «арийских» граждан рейха, с логической точки зрения последние не могли бы назвать это несправедливостью или варварством. То же самое относится к итальянцам, японцам, венграм и румынам. Но в отличие от нацистов и фашистов страны-союзники не являются животными.

Некоторые авторы думают, что проблему языковой неоднородности населения можно решить принудительным переселением национальных меньшинств. При этом они ссылаются на якобы благоприятные результаты подобной операции при разделении турок и греков. Этот метод решения малоприятных последствий смешения языков на первый взгляд кажется очевидным: разделить враждующие группы и покончить с дальнейшими раздорами.

Но эти планы несостоятельны. Они не учитывают фундаментальной проблемы современных антагонизмов – неэквивалентность различных участков земной поверхности. Смешение языков является результатом миграции людей, желающих повысить свой уровень жизни. Рабочие перемещаются из мест, отличающихся низкой предельной производительностью труда, туда, где она выше, иными словами, из сравнительно перенаселенных мест в места со сравнительно редким населением. Бороться с такого рода миграцией или попытаться вернуть все назад, принудительно выслав всех иммигрантов туда, откуда они прибыли, это не решение проблемы, а лишь путь к обострению конфликтов.

То же самое касается и крестьян. Есть, например, немецкие крестьяне в Банате{136}, в одном из самых плодородных районов Европы. Их предки поселились там в XVIII в. В то время эта область находилась на очень низком уровне цивилизации, была малолюдна и опустошена в результате турецкого правления и бесконечных войн. Сегодня Банат стал яблоком раздора между сербами, румынами и венграми. Для всех трех претендентов немецкое меньшинство – как кость в горле. Все были бы счастливы избавиться от немцев.

Но что они могут предложить в качестве компенсации за их фермы? В принадлежащих Сербии и Румынии районах компактного поселения немцев, где они составляют большинство населения, нет свободных земель, и на границах с Германией нет эквивалентных ферм, которые бы принадлежали венграм. Конфискация собственности и изгнание немецких фермеров не стали бы шагом к умиротворению, а породили бы лишь новые обиды. Аналогичная ситуация и во всей Восточной Европе.

Тешить себя иллюзией, что современные международные проблемы можно решить с помощью разделения [конфликтующих народов], значит быть слепым к реальности. Японцев на путь агрессии толкнул именно тот факт, что австралийцам удалось сохранить языковую и расовую однородность своей страны. Политика закрытых дверей – одна из первопричин войн нашего времени.

В Америке и Великобритании многие напуганы перспективой того, что Германия станет коммунистической страной. Они боятся, что это окажется заразным. Но такие страхи необоснованны. Коммунизм – не болезнь и не разносится микробами. Ни одна страна не рискует подцепить коммунизм из-за того, что он приблизился к ее границам. Потому что если и суждено коммунистическому режиму утвердиться в Америке и Великобритании, то виной тому будет умонастроение граждан этих стран. Симпатии к коммунистам никак не зависят от того, обитают они по соседству или нет.

Если Германия станет коммунистической, другие страны не должны в это вмешиваться. Многочисленные друзья коммунизма в англосаксонских странах будут выступать против того, чтобы мешать кому-либо принять систему, которую они сами считают единственно благотворной и которую хотели бы воплотить и в своих странах. Интеллигентные противники коммунизма, в свою очередь, не поймут, почему их народ должен мешать немцам испортить себе жизнь. Недостатки коммунистического режима приведут к параличу и распаду немецкого производственного аппарата и тем самым ослабят военную мощь Германии намного эффективнее, чем любая вооруженная интервенция.

Военная мощь России определяется отдаленностью и обширностью ее территории. Она неприступна, потому что крайне велика и непроходима. Захватчики громили русские армии, но еще никому не удалось совладать с географией. Карл XII, Наполеон, Гинденбург и Гитлер проникали далеко вглубь России, но сами победы оказывались гибельными для их армий. Британцы и французы в ходе Крымской войны и японцы 40 лет назад лишь царапнули границы царской империи. Нынешняя война заново доказала правоту старой прусской военной доктрины, согласно которой разгром русской армии ничего не дает. С легкостью захватив сотни тысяч квадратных миль, нацистские армии не выдержали столкновения с протяженностью страны. В России перед военным руководством вторгшихся армий стоит одна главная проблема – как убраться восвояси. Ни Наполеон, ни Гитлер не справились с этой задачей.

Коммунистическое управление экономикой не ослабило способность России отразить агрессию, поскольку географические факторы остались неизменными. Коммунизм в Германии, т. е. полная ликвидация буржуазии и замена Zwangswirtschaft на бюрократический социализм по советскому образцу серьезно ослабит или даже вовсе уничтожит способность Германии экспортировать промышленные товары. Тот, кто опасается, что коммунистическая Германия сможет перевооружиться с такой же легкостью, как Россия, не понимает фундаментального различия между двумя этими странами. Россия не нуждается в импорте сырья, а Германия без этого обойтись не может. Нацисты остановили выбор не на советской системе управления экономикой, а на Zwangswirtschaft, потому что понимали, что заводы, подчиненные непосредственно государственным чиновникам, не смогут конкурировать на мировом рынке. Материалы, необходимые для подготовки и ведения блицкрига, Германия получила благодаря экспортной торговле. Большевизм не разрушил оборонный потенциал России, но совершенно уничтожит способность Германии к агрессии.

По-настоящему коммунизм в Германии опасен тем, что его экономический крах способен возродить престиж нацизма, утраченный им из-за поражения в войне. Подобно тому как сегодня пагубные последствия нацизма делают популярным среди немецких масс коммунизм, коммунистический режим может стать причиной реабилитации нацизма. Проблема Германии заключается именно в том, что в стране нет партии, готовой поддерживать либерализм, демократию и капитализм, так что остаются только две альтернативы: нацизм, т. е. немецкая модель социалистического всеобъемлющего планирования (Zwangswirtschaft), с одной стороны, и большевизм, т. е. русская модель государственного социализма – с другой. Ни одна из этих систем не способна решить экономическую проблему Германии. Обе будут толкать Германию к политике завоевания жизненного пространства, Lebensraum.

3. Союз западных демократий

Прежде всего необходимо постоянное сотрудничество народов, соединивших сегодня усилия для отражения тоталитарной агрессии. Ничто не поможет, если эти страны не сумеют превратить свой нынешний союз в систему длительного и устойчивого сотрудничества. Если после победы они вернутся к довоенной политике, если возобновятся политическое соперничество и экономические войны, то история 1919–1939 гг. повторится. Политическое сотрудничество, солидарность и система коллективной безопасности между народами, ведущими войну в экономической сфере, невозможны.

Если западные демократии не преуспеют в создании постоянно действующего союза, плоды победы вновь будут утрачены. Их разрозненность даст разбитому агрессору возможность в очередной раз появиться на сцене политических интриг и заговоров, перевооружиться и сформировать новую и более сильную коалицию для еще одного нападения. Если демократии не примут решения в пользу сплоченности, они обречены. Им не удастся сохранить свой образ жизни, если они и дальше будут цепляться за то, что на языке дипломатии называют «национальным суверенитетом»[128]. Они должны сделать выбор между передачей всех властных полномочий новому наднациональному органу власти и перспективой порабощения народами, которые не станут обходиться с ними как с равными. Альтернативой вхождения в новую демократическую наднациональную систему является не сохранение неограниченного суверенитета, а полное подчинение тоталитарным державам.

Это очевидно в случае малых народов, таких как голландцы, датчане, норвежцы. Они могли вести мирную жизнь, лишь пока их защищала раскритикованная со всех сторон система европейского баланса сил. Их независимость была гарантирована взаимным соперничеством и подозрительностью ведущих держав. Страны Латинской Америки могли наслаждаться независимостью, потому что от любых попыток вторжения их защищали доктрина Монро{137} и британский военно-морской флот. Это время ушло. Сегодня малые народы должны сами отстаивать свою независимость. Им придется отказаться от гордого изоляционизма и проявляемых при всяком удобном случае бескомпромиссных притязаний. Единственный реальный вопрос заключается в следующем: будут ли они рабами тоталитарной системы или свободными членами наднациональной демократии.

Что касается Великобритании и Франции, то нет никаких сомнений в том, что если они не откажутся от традиционных притязаний на неограниченный национальный суверенитет, их ждут большие беды. С еще большей определенностью это может быть сказано относительно Австралии и Новой Зеландии.

Остаются еще США и Канада. В XIX в. они вели беззаботную жизнь островитян. Тысячемильный океан отделял их от потенциальных захватчиков. Они были в безопасности, потому что состояние техники исключало возможность агрессии. Но эпоха воздухоплавания сделала их непосредственными соседями опасных врагов. Нет ничего невозможного в предположении, что через десять или двадцать лет вторжение на североамериканский континент станет для Германии и Японии столь же технически осуществимым, как захват Голландии в 1940 г. или Филиппин в 1941–1942 гг. Гражданам США и Канады придется осознать, что мирную жизнь им способно обеспечить только сотрудничество со всеми демократическими народами.

Таким образом, очевидно, что западные демократии должны воздерживаться от любых форм взаимной экономической войны. Правда, в общественном мнении до сих пор господствует убеждение, что нелепо надеяться на возвращение к режиму свободы торговли по всему миру. Но если торговые барьеры не будут устранены хотя бы между странами, способными образовать союз демократических государств, никакого союза не будет. В этом едины все планы послевоенного урегулирования. Все они исходят из предположения, что демократии прекратят донимать друг друга методами экономического национализма. Они только не понимают, чего требует такое решение и какими должны быть его последствия.

Нельзя забывать, что экономический национализм представляет собой следствие этатизма в форме как интервенционизма, так и социализма. Без торговых барьеров могут обходиться только страны, приверженные политике нестесненного капитализма, которая высмеивается в наши дни как реакционная. Если страна не хочет отказаться от государственного регулирования экономики, но при этом отвергает протекционизм в отношениях с другими членами будущего союза народов, она должна наделить всей полнотой властных полномочий руководящие органы такого союза и полностью передать свой суверенитет новой наднациональной власти. Но наши современники не склонны принять такое решение.

Существом вопроса пренебрегали, потому что господствовала уверенность в том, что проблема разрешится путем создания федерального союза. Часть полномочий, как предполагалось, будет передана на наднациональный союзный уровень власти, а часть останется на уровне национальных правительств стран-членов. Во многих странах федеральное устройство власти оказалось очень удачным решением, особенно в США и Швейцарии. Нет оснований, говорят нам, сомневаться, что оно окажется менее успешным в большом федеральном союзе западных демократий, который предлагается в проекте Кларенса Стрейта{138}, [129].

К сожалению, ни м-р Стрейт, ни защитники других подобных проектов не учитывают того, как изменилась структура этих двух федеральных правительств (да и всех других федеральных образований) с распространением экономического интервенционизма и социализма. В Америке и в Швейцарии федеративные системы были основаны в эпоху, когда вмешательство в дела своих граждан не считалось делом гражданского правительства. В США были федеральные таможенные сборы, федеральная почтовая служба и национальная денежная система. Но почти во всех иных отношениях федеральное правительство не пыталось контролировать бизнес. Граждане были вольны заниматься собственными делами. Единственной задачей правительства была охрана внешнего и внутреннего мира. В таких условиях не составляло труда разделить властные полномочия между федеральным правительством и правительствами штатов. Федеральному правительству было передано ведение всех вопросов, которые выходили за пределы территории штатов: международные отношения, защита от внешней агрессии, защита торговли между штатами, управление почтовой и таможенной службами. Во всем остальном федеральное правительство не вмешивалось в дела штатов, а правительства штатов не лезли в то, что считалось частным делом граждан.

Политика интервенционизма радикально нарушила равновесие в разграничении юрисдикций. Все вновь возникавшие полномочия отходили не правительствам штатов, а федеральному центру. Каждый шаг к расширению государственного вмешательства и планирования сопровождался расширением полномочий центрального правительства. Когда-то Вашингтон и Берн были местом пребывания федеральных правительств, сегодня они превратились в столицы в подлинном смысле этого слова, а штаты и кантоны буквально низведены на положение провинций. Весьма характерно, что противники усиления государственного регулирования описывают свою позицию как борьбу против Вашингтона и против Берна, т. е. против централизации. Проблема воспринимается как соперничество между правами штатов и полномочиями центральной власти.

Такое развитие событий не случайно. Это неизбежное следствие политики вмешательства и планирования. Подобные меры должны приниматься на общенациональной основе, когда отсутствуют торговые барьеры между членами федерации. Не может быть и вопроса о принятии таких мер только для одного штата. Повысить производственные издержки на территории, не защищенной торговыми барьерами, невозможно. В системе интервенционизма отсутствие торговых барьеров между штатами сдвигает политический центр тяжести на уровень федеральной власти. Чисто формально, с точки зрения конституционного права, США и Швейцарская конфедерация, несомненно, могут считаться федерациями, но по сути дела они все дальше и дальше идут по пути централизации.

С еще большим основанием это относится к социализму. Республики, образующие СССР, существуют лишь номинально. СССР – это в высшей степени централизованное государство[130]. То же самое может быть сказано о Германии. Нацисты заменили федеральное устройство власти унитарным.

Было бы ошибкой считать, что источником сопротивления международной унификации власти будут только национальная гордость и тщеславие. Такого рода вещи не будут непреодолимым препятствием. Основные источники сопротивления будут более глубокими. Передача суверенитета от национальных властей наднациональным органам власти предполагает полное изменение структуры политических сил. Группы давления, которые обладали огромным влиянием на национальном уровне и могли оказывать влияние на политику, могут стать совершенно бессильными, и наоборот. Даже если оставить в стороне щекотливый вопрос о миграционных барьерах, факт очевиден. Американским производителям хлопка нужна более высокая цена на хлопок, и хотя в Соединенных Штатах они представляют собой меньшинство, у них есть силы, чтобы навязать стране более высокие цены на хлопок. Сомнительно, чтобы они сохранили такое же влияние в рамках союза, объединяющего многие страны, импортирующие хлопок. С другой стороны, британские автомобилестроители защищены от американской конкуренции очень эффективными протекционистскими мерами. Им не понравится перспектива утраты этого преимущества. Подобные примеры можно приводить до бесконечности.

Источником самой серьезной и опасной оппозиции созданию наднационального правительства станут рабочие – самая могущественная из современных групп давления. Рабочие стран с самыми высокими ставками заработной платы почувствуют себя ущемленными конкуренцией стран с низкой заработной платой. Они будут считать эту конкуренцию нечестной и поднимут вопрос о демпинге. Но при этом они не согласятся на ту единственную меру, которая способна поднять ставки заработной платы в странах с менее благоприятными условиями производства, на свободу миграции.

В наши дни государственное регулирование экономики направлено на защиту влиятельных групп давления от последствий свободной конкуренции в нестесненной рыночной экономике. Соответствующие группы давления более или менее смирились с отсутствием торговых барьеров внутри страны и с тем, что у них нет защиты от внутренней конкуренции. Нью-йоркский фермер не просит о введении таможенных пошлин на сыр и масло, ввозимые из Висконсина, а рабочие Массачусетса не требуют установления миграционных барьеров против наплыва дешевых рабочих рук из южных штатов. Они более или менее смирились с тем фактом, что внутри Соединенных Штатов торговые и миграционные барьеры отсутствуют. Попытки воздвигнуть торговые барьеры в торговле между штатами имели незначительный успех; общественное мнение осуждает подобные притязания[131].

С другой стороны, люди настолько свыклись с идеями экономического национализма, что мирятся даже с ущербом, который они терпят по вине протекционизма. Потребитель не особенно протестует против импортных пошлин, вынуждающих его покупать по ценам, превышающим уровень мирового рынка, ради блага производителей каких-то товаров в его собственной стране. Но весьма сомнительно, что он столь же благодушно согласится на импортные пошлины, установленные во благо производителей из других частей наднационального союза. Согласится ли американский потребитель платить за товары дороже, чтобы поддержать интересы английских промышленников? Не сочтет ли он, что подобная дискриминация против дешевой продукции из Германии, Италии или Японии ущемляет его интересы? Не получится ли так, что наднациональная политика протекционизма не сможет опереться на идеологический фундамент, который делает возможным протекционизм на уровне национальных государств?

Главным препятствием к созданию наднационального таможенного союза в условиях свободы торговли между странами-членами является тот факт, что при сохранении этатизма такой таможенный союз предполагает неограниченное верховенство наднациональных органов власти и почти полное устранение с политической сцены национальных правительств. В существующих условиях почти все равно, будет ли конституционное устройство предполагаемого союза западных демократий унитарным или федеративным. Варианта всего два: либо торговые барьеры между государствами-членами со всеми малоприятными последствиями – экономическим национализмом, соперничеством и раздорами, либо свобода торговли между странами-членами при наличии (независимо от формы конституционного устройства) жестко централизованного правительства. В первом случае будет не союз, а разобщенность. Во втором случае президент США и премьер-министр Великобритании получат статус, в буквальном смысле слова, провинциальных губернаторов, а Конгресс и Парламент обратятся в провинциальные законодательные собрания. Маловероятно, что американцы или британцы легко согласятся на такое решение проблемы[132].

Политика национального планирования и государственного регулирования экономики порождает экономический национализм. служит Необходимой предпосылкой установления прочного мира является отказ от экономического национализма, но достичь этого можно – если люди не хотят вернуться к системе нестесненной рыночной экономики – лишь в рамках союзного государства.

Слабость плана, выдвинутого м-ром Стрейтом, в том, что он не учитывает наличия этой фундаментальной проблемы. Ее невозможно разрешить чисто правовыми средствами. Проект создания федерации уязвим не в силу конституционных проблем. Его главная слабость в самом существе интервенционистской и социалистической политики; она проистекает из современных социально-экономических доктрин; и от нее не удастся отделаться с помощью хитроумных конституционных решений.

Однако не будем забывать, что без создания такого союза ни один проект установления прочного мира не будет эффективным. Альтернативой создания союза западных демократий является возврат к зловещим условиям, господствовавшим в период 1918–1939 гг., а, значит, и к новым и еще более чудовищным войнам.

4. Мир в Восточной Европе

Попытки решения политических проблем Восточной Европы на основе принципа национальности окончились полным провалом. В этой части мира невозможно провести границы, которые бы точно и ясно разделили различные языковые группы. На значительной части этой территории царит смешение языков, или, иными словами, ее населяют разноязычные народы. Взаимные соперничество и ненависть делают их легкой добычей «динамизма» трех соседствующих с этим регионом держав – Германии, Италии и России. Предоставленные самим себе, эти народы в том случае, если не сумеют избавиться от раздоров, обречены на утрату независимости.

В этом регионе начались обе мировые войны. Дважды западные демократии брались за меч, чтобы отразить угрозу независимости этих народов. При этом у Запада не было реальной материальной заинтересованности в их судьбе. Если бы западным демократиям удалось утвердить здесь порядок, ограждающий их от новой агрессии, им было бы все равно – является ли Варшава столицей независимой Польши или станет провинциальным городом в русской или германской империи, будут ли Афины частью Греции или Италии. Если бы Россия, Италия и Германия разделили эти земли между собой, это не оказало бы серьезного влияния на экономические и политические позиции западных демократий. И точно так же им безразлично, сохранятся или исчезнут литовский язык и литература.

Интерес западных демократий к восточно-европейским делам носит чисто альтруистический и неэгоистичный характер. Это следствие бескорыстной симпатии, преклонения перед свободой и справедливостью. Все восточноевропейские народы активно эксплуатировали эти чувства. Их западные друзья не хотели помогать им в подавлении меньшинств или в агрессии против более слабых соседей. Когда западные демократии восторженно приветствовали Лайоша Кошута, никому не пришло в голову, что они стали соучастниками безжалостного подавления словаков, хорватов, сербов, украинцев и румын. Когда они выражали свое сочувствие полякам, это не означало одобрения того, как поляки обращались с украинцами, литовцами и немцами. Западные демократии стремились содействовать либерализму и демократии, а не националистической тирании.

Весьма вероятно, что политические лидеры восточно-европейских языковых групп еще не осознали изменений в позициях западных наций. Они обоснованно рассчитывают, что после победоносного завершения этой войны их страны обретут политическую независимость. Но они сильно заблуждаются, предполагая, что западные народы ради них вступят в третью мировую войну. Странам Восточной Европы самим придется устанавливать политический порядок, который позволит им жить в мире с соседними государствами, и защищать собственную независимость от возможной в будущем агрессии со стороны великих держав – России, Италии и Германии.

Все прошлые проекты создания восточно-европейского или дунайского таможенного союза либо федерации либо всего лишь восстановления Австро-Венгерской империи были обречены на провал в силу того, что исходили из неверных предпосылок. Их авторы не понимали, что в эпоху государственного регулирования экономики таможенный союз не совместим с сохранением суверенитета стран-участниц. Они не осознавали того факта, что в наше время федеративное устройство предполагает передачу буквально всей власти в руки наднационального федерального правительства, так что национальные государства низводятся на положение провинций. Если только восточно-европейские или любые другие народы не вернутся к режиму laissez faire, для них единственным способом уладить нынешние раздоры между ними и установить отношения мирного сотрудничества будет создание унитарного государства.

Для восточно-европейских условий более всего подходит унитарное государство, потому что только оно позволяет решить характерную для этого региона запутанную проблему территориального размежевания и национальных меньшинств. Федерация с этими трудностями не справится. В условиях федерации конституция закрепляет определенные властные полномочия за федеральным центром, а все остальные передаются правительствам государств-членов. Без изменения конституции федеральное правительство будет лишено возможности вмешиваться в решение вопросов, находящихся в юрисдикции стран-членов. Такая система может быть эффективной, и бывала эффективной в прошлом только в условиях однородных народов, когда существуют сильные чувства национального единства и отсутствуют разделяющие население языковые, религиозные или расовые различия.

Представим себе, что конституция воображаемой восточно-европейской федерации закрепит за каждым языковым меньшинством право создания школ для обучения на родном языке. Тогда государство, на территории которого обитает это меньшинство, не будет иметь возможности прямо или косвенно препятствовать созданию таких школ. Но если контроль за соблюдением строительных норм и правил или министерство здравоохранения и управление пожарной безопасности находятся в исключительной юрисдикции местного национального правительства, оно может своей властью закрыть школу на том основании, что здание не отвечает установленным требованиям. Федеральная власть окажется бессильной. У нее не будет права вмешаться, даже если все эти предлоги будут явно притянуты за уши. У местного правительства, опирающегося на закрепленные за ним конституцией властные полномочия, окажется достаточно возможностей для злоупотребления.

Чтобы ликвидировать всякую дискриминацию против меньшинств, чтобы обеспечить на деле, а не только формально, свободу и равенство всех граждан перед законом, придется сосредоточить всю власть в руках центрального правительства. Это не подорвет способность местных правительств, соблюдая справедливость, использовать свои властные полномочия. Это всего лишь помешает восстановить положение дел, когда весь административный аппарат государственной власти использовался для подавления меньшинств.

В Восточной Европе федеративное государство не справится с политическими последствиями языковой чересполосицы. Проблемы меньшинств сохранятся во всех государствах, входящих в федерацию. Угнетение меньшинств, ненависть и ирридентизм расцветут пышным цветом. Правительство каждого из государств, как и прежде, будет видеть в соседях своих врагов. Дипломатические и консульские службы трех великих держав попытаются извлечь выгоду из этих свар и соперничества и могут преуспеть в развале всей системы.

Вот перечень главных целей нового политического порядка, который предстоит установить в Восточной Европе:

1. Обеспечить каждому гражданину полную возможность свободно жить и трудиться на всей территории Восточной Европы, не испытывая притеснений со стороны каких-либо языковых групп. Никто не должен подвергаться преследованию или ограничению в правах по причине его родного языка или религиозных убеждений. У каждой языковой группы должна быть возможность говорить на своем языке. Никакая дискриминация против меньшинств или их отдельных представителей недопустима. К каждому гражданину следует относиться так, чтобы он мог безо всяких оговорок говорить о своей стране «моя страна», а про ее правительство – «наше правительство».

2. Не доводить дело до того, чтобы какая-либо языковая группа могла рассчитывать на улучшение своего политического положения в результате территориальных переделов. Должны исчезнуть различия между положением господствующей языковой группы и угнетаемых языковых меньшинств. Никакого «ирридентизма» быть не должно.

3. Создать вооруженные силы, достаточные для защиты своей независимости от возможной агрессии со стороны соседних держав. Вооруженные силы должны быть в состоянии отразить изолированный акт агрессии со стороны Германии, Италии или России. На помощь западных демократий следует рассчитывать только в случае одновременного нападения двух и более держав.

Таким образом, вся территория Восточной Европы должна быть организована как политически единое пространство, управляемое единым демократическим правительством. Каждый из жителей этого политического образования должен иметь свободу выбирать, где ему хочется жить и работать. Законы и органы власти должны относиться ко всем местным уроженцам, т. е. ко всем гражданам Восточной Европы, одинаково, не допуская никаких привилегий и дискриминации для каких-либо отдельных лиц или групп.

Назовем эту новую политическую структуру «Восточно-Демократический Союз» (ВДС, Eastern Democratic Union). В его рамках смогут продолжить функционирование и старые политические образования. Перестраивать исторически сложившиеся структуры не потребуется. Как только проблема границ перестанет быть источником чудовищных политических конфликтов, можно будет сохранить неизменными бóльшую часть межгосударственных границ. Они могут оказаться очень полезными для прогресса цивилизации и роста благосостояния, когда перестанут служить причиной межгосударственных распрей и угнетения национальных меньшинств. Разумеется, бывшие независимые суверенные государства превратятся лишь в провинции новой политической структуры, ВДС. Сохранив всю почетную атрибутику – своих королей или президентов, флаги, гимны, государственные праздники и парады – они вынуждены будут подчиниться законам и административным требованиям ВДС. Но они будут совершенно свободны в рамках этих законов и административных предписаний. Вместо того чтобы создавать затруднения для лояльных и законопослушных правительств каждого из государств, центральное правительство будет их всячески поддерживать.

Для надзора за деятельностью местных правительств будет создан институт особых уполномоченных ВДС. Недовольные административными решениями местных властей, которые не могут быть опротестованы в судебном порядке, смогут обратиться с апелляцией к этим уполномоченным и к центральному правительству. Все разногласия между местными правительствами или между особым уполномоченным и местным правительством будут передаваться на рассмотрение в органы центральной власти, несущие ответственность только перед центральным парламентом. Верховенство центрального правительства не должно быть ограничено конституционными прерогативами местных властей. Все разногласия будут разрешаться центральным правительством и центральным парламентом, которые смогут оценить каждую проблему в свете последствий для гладкого функционирования системы в целом и принять соответствующее решение. Если, например, возникнет спор об административных границах Вильнюса, представляющего собой лишь один из бессчетного множества источников невралгии для Восточной Европы, в поисках решения будут участвовать не только местные правительства Литвы и Польши, и не только польские и литовские делегаты центрального парламента; центральное правительство и центральный парламент попытаются найти такое решение, которое послужит моделью для справедливого решения аналогичных проблем в городах Салоники (Греция), Темешвари (Венгрия) или Будовице (Чехия).

Такой подход сделает возможным сочетание сильной центральной власти и приемлемого уровня административной децентрализации. ВДС должен будет включить все территории между восточными границами Германии, Швейцарии и Италии и западными границами России, в том числе все балканские страны. В этот союз необходимо будет передать земли, на которых в 1933 г. располагались следующие суверенные государства – Албания, Австрия, Болгария, Чехословакия, Данциг, Эстония, Греция, Венгрия, Латвия, Литва, Польша, Румыния и Югославия. Туда необходимо будет включить территории, которые в 1913 г. представляли собой прусские провинции – Восточную Пруссию, Западную Пруссию, Познань и Силезию. Первые три из этих провинций никогда не принадлежали ни Священной империи, ни Конфедерации германских государств. Силезия входила в Священную империю лишь в качестве части Богемского королевства. В XVI–XVII вв. она находилась под властью герцогов, принадлежавших к одной из ветвей Пястов{139}, старой королевской династии Польши. Когда Фридрих Великий в 1740 г. захватил Силезию, он пытался оправдать этот поступок тем, что является законным наследником династии. Население каждой из этих четырех провинций неоднородно в языковом отношении.

Италия должна передать в ВДС все европейские страны, которые она оккупировала после 1913 г., в том числе Додеканесские острова{140}, и, кроме того, восточную часть бывших венецианских владений, Фриулию, население которой говорит на ретророманском языке.

В итоге территория ВДС составит примерно 700 000 кв. миль с говорящим на 17 языках населением численностью около 120 млн человек. Будучи объединенными, эти страны окажутся в силах защитить свою независимость от посягательств могущественных соседей – России, Италии и Германии.

Самой деликатной проблемой ВДС будет языковая.

Статус всех 17 языков, разумеется, должен быть равным. В каждой области или районе судам, правительственным агентствам и муниципалитетам придется использовать каждый из языков, на котором в этой области или районе говорит более 20 % населения.

В качестве средства общения между разными языковыми группами желательно использовать английский. Все законы нужно будет публиковать на английском и на каждом из 17 языков содружества. Система может показаться странной и чрезмерно сложной. Но стоит помнить, что в свое время она достаточно удовлетворительно работала в Австрии с ее восемью языками. Вопреки общераспространенному и ошибочному представлению, в Австрийской империи закон не предоставлял немецкому языку особых преимуществ.

Правительства восточно-европейских стран использовали систему обязательного школьного образования, чтобы заставить национальные меньшинства отказаться от собственных языков и перейти к языку большинства населения. В этом отношении ВДС должна будет занять позицию строгого нейтралитета. Школы могут быть только частными. Каждый гражданин или группа граждан получат право создавать образовательные учреждения. Школы, отвечающие требованиям, установленным центральным правительством, будут получать определенную сумму субсидий за каждого ученика. У местных правительств останется право принимать на себя управление некоторыми школами, но даже в этих случаях школьный бюджет сохранит независимость от общего бюджета местного правительства: единственным источником государственных денег для этих школ могут быть только средства центрального правительства.

Сегодня политики и государственные деятели восточно-европейских народов едины лишь в одном – в отрицании этой идеи. Они не видят того, что это единственная альтернатива постоянным войнам и конфликтам, а возможно и разделу территорий их стран между Германией, Италией и Россией. Они не видят этого потому, что полагаются на несокрушимую мощь Британии и США. Они не в силах вообразить, что у американцев и британцев в этом мире есть и другие задачи, кроме как вести бесконечные мировые войны в защиту их независимости.

Представители этих народов в изгнании напрасно тратят время, пытаясь убедить нас, что намерены в будущем мирно разрешить взаимные претензии. Правда, польские и чешские эмигранты сумели – прежде того, как Германия вторглась в Россию, – заключить соглашение о демаркации границ и будущем политическом сотрудничестве. Но когда дело дойдет до реализации, все это работать не будет. Из множества подобных соглашений пока еще ни одно не принесло результатов, потому что их отвергают радикальные националисты. В прежней Австрии все попытки достичь взаимопонимания между немцами и чехами проваливались из-за того, что фанатичная молодежь отвергала все предложения более реалистичных и опытных руководителей. Эмигранты всегда легче идут на компромиссы, чем люди, облеченные властью. Во время Первой мировой войны пребывавшие в ссылке чехи и словаки, так же как сербы, хорваты и словенцы, сумели прийти к взаимопониманию. Позднейшие события продемонстрировали полную иллюзорность этих соглашений.

Кроме того, нужно помнить, что спорные области, на которые претендуют чехи и поляки, сравнительно невелики и малозначительны для обеих групп. Нет никакой надежды, что подобное соглашение может быть достигнуто между поляками и, скажем, немцами, литовцами, русскими и украинцами, либо между чехами и, соответственно, немцами, венграми или словаками. Требуется не демаркация отдельных участков границы, а система, при которой вопрос об установлении границ не порождал бы взаимного недовольства, волнений и ирредентизма национальных меньшинств. На Востоке демократию сможет установить только беспристрастная власть. В рамках предлагаемого ВДС ни одна языковая группа не будет иметь численного перевеса, который бы позволил ей доминировать над остальными. Самым многочисленным народом будут поляки, но даже они составят около 20 % населения.

Могут возразить, что предназначенная для ВДС территория слишком велика и что у соответствующих языковых групп нет ничего общего. Может показаться странным, что литовцам придется сотрудничать с греками, с которыми до настоящего времени у них не было никаких отношений, кроме обычных дипломатических. Но нам следует понять, что задача ВДС как раз и заключается в том, чтобы установить мир в этой части мира, издавна раздираемой конфликтами между языковыми группами. На всей территории предлагаемого Содружества невозможно найти ни одной бесспорной пограничной линии. Литовцы и поляки должны войти в него, потому что они издавна конфликтуют из-за территорий, на которых проживают представители обеих наций, но то же самое относится к чехам, потому что у них с поляками те же самые проблемы, что и у поляков с литовцами. По той же самой причине нужно включить сюда венгров и сербов, а значит, и все другие народы, предъявляющие претензии на территорию, известную как Македония, т. е. болгар, албанцев и греков.

Для гладкого функционирования ВДС не обязательно, чтобы греки относились к литовцам как к друзьям и братьям (хотя не исключено, что они будут испытывать друг к другу более теплые чувства, чем к своим ближайшим соседям). Вполне достаточно, если политики этих народов придут к убеждению, что невозможно и далее угнетать людей, говорящих на других языках. От них вовсе не требуется любить друг друга. Нужно лишь отказаться от политики ущемления чужих интересов. В ВДС войдут миллионы граждан, говорящих на немецком языке, и больше сотни тысяч италоязычных. Не приходится отрицать, что чувство ненависти, порожденные методами, использованными в ходе этой войны нацистами и фашистами, забудется не сразу. Чехам и полякам будет нелегко согласиться на сотрудничество с немцами, а сербам и словенцам – с итальянцами.

Но ни одно из этих возражений нельзя счесть основательным. У проблем Восточной Европы нет иного решения. Никаким другим способом не удастся обеспечить этим народам мир и политическую независимость.

5. Проблемы Азии

На закате либерализма у западных народов возникли угрызения совести по поводу своих колониальных владений. Они устыдились того, как они обращались с отсталыми народами, осознав контраст между принципами своей внутренней политики и методами, использовавшимися для завоевания и удержания колоний. Какое у них, либералов и демократов, было право на то, чтобы распоряжаться делами других народов без согласия управляемых?

Но тут их посетило откровение. Бремя белого человека – нести блага современной цивилизации отсталым народам. Было бы несправедливым назвать это самооправдание простым ханжеством и лицемерием. Великобритания радикально перестроила свою колониальную систему, чтобы обеспечить максимально возможное содействие благосостоянию туземцев. В последние 50 лет британская система управления в Индии и других колониях была, по большей части, правлением для народа.

Однако это не было народным правлением. Это было правлением чуждой расы господ. Оправданием его было предположение, что туземцы не способны к самоуправлению и, будучи предоставленными самим себе, станут жертвами безжалостного угнетения завоевателей менее цивилизованных и менее благожелательных, чем англичане. Кроме того, предполагалось, что они жаждут приобщиться к западной цивилизации, которая, по мысли британцев, должна была принести счастье подвластным народам. Можно считать, что так оно и было. Доказательством может служить то, что все цветные расы и до сих пор стремятся не только перенять технические методы западной цивилизации, но и освоить западные политические доктрины и идеологии. Именно принятие западной идеологии привело их к протесту против абсолютной власти завоевателей.

Выдвигаемые рядом азиатских народов требования свободы и самоопределения стали результатом их вестернизации. Они воюют с европейцами с помощью заимствованной у них идеологии. Величайшим достижением азиатской политики Европы в XIX в. стало то, что арабы, индусы и китайцы основательно усвоили смысл западных политических доктрин.

Азиатские народы несправедливо обвиняют захватчиков в прежних зверствах. Совершенно недопустимые с точки зрения либеральных принципов и норм, они были вполне оправданны по стандартам восточных обычаев и нравов. Если бы не проникновение западных идей, Восток никогда бы не додумался оспорить правомерность пыток и казней по отношению к врагам. Туземные методы были куда более зверскими и омерзительными. Парадоксально, что о прошлых обидах заговорили именно в тот момент, когда только военная помощь англосаксов может помочь самым многочисленным азиатским народам сохранить свою цивилизацию. Поражение антигитлеровской коалиции станет роковым для судьбы китайцев, индусов, мусульман Западной Азии и всех малых азиатских и африканских народов. Победа антигитлеровской коалиции обеспечит им политическую независимость. И вот тогда они получат возможность продемонстрировать, научились ли они у Запада чему-либо, кроме современных методов тотальной войны и тотального разрушения.

Проблема отношений между Востоком и Западом затемняется несовершенством и недостатками современных подходов к решению политических вопросов. Марксисты сознательно игнорируют проблему неравенства природных условий производства в различных частях мира. Тем самым в их рассуждениях оказывается упущен важнейший момент. Они закрывают себе путь к адекватному истолкованию прошлого или к пониманию задач будущего.

С учетом неравенства в распределении природных ресурсов сегодня не существует такого понятия, как внутренние дела страны, до которых нет дела остальному человечеству. Жизненные интересы каждой страны требуют, чтобы на всей Земле применялись наиболее эффективные методы производства. Если, к примеру, страны, располагающие наилучшими возможностями для производства каучука, не используют их самым эффективным образом, они тем самым наносят ущерб благополучию всех и каждого. Экономическая отсталость одной страны ущемляет интересы всех остальных. Автаркия одной страны может понизить уровень жизни во всех остальных. Если страна говорит: «Оставьте нас в покое; мы не хотим вмешиваться в ваши дела и не позволим вам влезать в наши собственные», она создает опасность ущерба для всех других народов.

Именно по этим соображениям западные народы заставили Китай и Японию отказаться от привычной изоляции и открыть свои порты для внешней торговли. Эта политика была взаимовыгодной, что ясно доказывается падением уровня смертности на Востоке. Если политическая независимость азиатских народов приведет к падению их производства либо к полному или частичному неучастию в международной торговле, пострадают и Восток и Запад.

Можно только гадать, действительно ли сторонники лозунга самоуправления для стран Азии вполне поняли значение этого факта. В их умах современные идеи занятным образом перемешаны с атавистическими. Они гордятся древностью своих цивилизаций. Кроме того, они склонны презирать Запад. Они намного острее видят недостатки Европы и Америки, их милитаризм и национализм, чем их великие достижения. Марксистский тоталитаризм для них привлекательнее, чем «буржуазные предрассудки» свободы, капитализма и демократии. Понимают ли они, что к процветанию их народы может привести только безусловное принятие системы западного предпринимательства? Большинство лидеров восточных народов убеждено, что Запад обратится к социализму. Но ведь это не изменит главного. Отсталость Востока в равной степени будет проблемой как для социалистического, так и для капиталистического Запада.

С прогрессом международного разделения труда ушла в прошлое эпоха национальной изоляции отдельных стран. Сегодня ни одна из наций не может оставаться безразличной к внутренним условиям других стран.

6. Роль Лиги наций

Лига наций, учрежденная в 1919 г. в Женеве, не была международным мировым правительством. Она представляла собой, главным образом, организацию для проведения периодических съездов представителей тех национальных правительств, которые были готовы в них участвовать. Не существовало международных органов исполнительной власти. Персонал Лиги занимался, почти исключительно, составлением докладов и сбором статистических материалов. Кроме того, многие считали себя в первую очередь, представителями своих государств, а не служащими международной организации. Получая должность по рекомендации собственного правительства, они стремились быть полезными прежде всего своим правительствам, чтобы в будущем, после возвращения на родину, получить хорошее назначение. Некоторые из этих чиновников при этом были пропитаны духом национализма. Среди них попадались весьма странные личности. Какое-то время служащим Лиги являлся, например, Видкун Квислинг. Рост ван Тоннинген многие годы работал в аппарате Секретариата, а в 1931 г. стал делегатом Лиги в Вене; проработав там несколько лет, он оставил этот важный пост, чтобы стать заместителем руководителя Голландской нацистской партии, а сегодня является одной из видных фигур в марионеточном правительстве Голландии. Правда, в Лиге можно было встретить и некоторых из наиболее блестящих и благородных людей нашего времени. К сожалению, условия не благоприятствовали их деятельности, и большинство из них разочаровались и покинули ее.

Не имеет большого значения, будет ли Лига наций восстановлена после войны или нет. Она очень мало сделала для укрепления мира и международного сотрудничества. И в будущем она не сможет действовать с бóльшим успехом. Национализм заблокирует все ее начинания, как это уже было до 1939 г.

Многие выдающиеся американцы в неудаче Лиги винят собственную страну. Если бы Америка присоединилась к Лиге, говорят они, это придало бы организации престиж, необходимый для выполнения ее задач. Они ошибаются. Формально не являясь членом Лиги, Соединенные Штаты действенно поддерживали ее усилия. Не имело большого значения, что Америка не платила членские взносы и не посылала официальные делегации на ее съезды. Весь мир превосходно знал, что американский народ поддерживает усилия по сохранению мира. Официальное присутствие Америки в Женеве не остановило бы нации-агрессоры.

Поскольку сегодня все народы погрязли в национализме, их правительства по необходимости проводят соответствующую политику. Такие правительства мало что могут сделать для дела мира. Необходимо изменение экономических доктрин и идеологий, а не созданий особых организаций, канцелярий или ассоциаций.

Главным недостатком многих предлагаемых проектов установления прочного мира является то, что они не придают значения этому факту. Такие выдающиеся сторонники Лиги наций, как профессора Д. Б. Кондлифф и Д. Е. Мид убеждены, что правительствам хватит мудрости, чтобы достичь согласия и общими усилиями устранить наиболее нежелательные проявления экономического национализма и, проявив уступчивость, достичь смягчения конфликтов[133]. Они рекомендуют умеренность и ограничение национального суверенитета. Но одновременно они призывают к усилению государственного регулирования, не догадываясь, что тем самым подталкивают правительства к самому непримиримому национализму. Не стоит надеяться, что правительства, приверженные принципам этатизма, смогут отказаться от усиления изоляционизма. Легко предположить, что сторонники предложений гг. Кондлиффа и Мида найдутся во всех странах, но они составят меньшинство, мнение которого не найдет широкой поддержки. Чем дальше страна заходит по пути государственного регулирования экономики, тем ближе она к выходу из системы международного разделения труда. Благонамеренные проповеди настроенных на международное сотрудничество экономистов не способны отговорить интервенционистские правительства от политики экономического национализма.

Лига наций может продолжить борьбу с инфекционными болезнями, наркоторговлей и проституцией. Она сможет в будущем исполнять роль международного статистического управления. Но тщетно надеяться, что она сможет сколько-нибудь значимым образом способствовать укреплению мира.

Заключение

I

Либералы XVIII в. всецело верили в способность человека к самосовершенствованию. Все люди, полагали они, равны и наделены способностью понимать сложные умозаключения. Благодаря этому они воспримут учение экономической и социальной теории; они поймут, что только в условиях свободной рыночной экономики правильно понимаемые (т. е. долгосрочные) интересы всех людей могут пребывать в совершенной гармонии. И тогда они на практике осуществят либеральную утопию. Человечество стоит на пороге длительного процветания и вечного мира, потому что впредь верховные позиции будут принадлежать разуму.

Этот оптимизм всецело покоился на допущении, что люди всех рас, народов и стран достаточно проницательны, чтобы осмыслить проблемы социального сотрудничества. В те времена никто не сомневался в истинности этого допущения. Все были убеждены, что никакие силы не смогут остановить прогресс просвещения и распространения здравого мышления. Именно этим оптимизмом объясняется уверенность Авраама Линкольна в том, что «невозможно все время дурачить всех».

Экономические теории, на которые опирается либеральное учение, неопровержимы. В течение 150 с лишним лет все отчаянные попытки опровергнуть учение, которое Карлейль, один из величайших предшественников тоталитаризма и нацизма, назвал «мрачной наукой», заканчивались плачевным провалом. Всем этим самозваным экономистам не удалось пошатнуть разработанную Рикардо теорию международной торговли или доктрины, описывающие последствия вмешательства государства в рыночную экономику. Никому не удалось опровергнуть доказательство того, что в условиях социализма невозможен экономический расчет. Бесспорен тот факт, что в рыночной экономике не существует конфликта между правильно понимаемыми интересами.

Но будут ли все люди понимать собственные интересы правильно? Что, если это не так? Именно здесь слабое место либерального проекта свободного мира и мирного сотрудничества. Реализация либерального проекта невозможна из-за того, что – по крайней мере в наши дни – людям не хватает умственных способностей для понимания принципов здравой экономической теории. В большинстве своем люди слишком недалеки, чтобы воспринимать сложные умозаключения. Либерализм потерпел неудачу, потому что этому большинству не хватило интеллектуальных способностей для постижения его учения.

Не стоит рассчитывать, что в ближайшем будущем произойдут какие-то изменения. Люди порой не способны видеть даже простейшие и самые очевидные факты. Нет ничего проще, чем понять, кто выиграл или проиграл сражение. Однако миллионы немцев твердо убеждены, что в Первой мировой войне победили не союзники, а Германия. Ни один немецкий националист не признал того, что немецкая армия потерпела поражение в сражениях на Марне и в 1914, и в 1918 г. Если такое возможно с немцами, как можно ожидать, что индусы, обожествляющие корову, смогут понять теории Рикардо и Бентама?

В демократически устроенном мире даже реализация социалистических проектов будет возможна лишь в том случае, если большинство признает их целесообразность. Забудем на миг о проблеме экономической осуществимости социализма. В порядке дискуссии предположим, что социалисты правы в своей идее социалистического планирования. Маркс под влиянием мистической гегелевской идеи о Weltgeist{141} полагал, что эволюцию человечества направляют некие диалектические силы, которые толкают пролетариат, т. е. подавляющее большинство, к реализации социализма, разумеется, его собственного варианта социализма. Он неявно предполагал, что социализм наилучшим образом соответствует интересам пролетариев и что они смогут в нем разобраться. Как сказал Франц Оппенгеймер, некогда профессор пропитанного марксизмом франкфуртского университета: «Индивидуум часто ошибается в понимании собственных интересов; класс в долгосрочной перспективе никогда не ошибается»[134].

Современные марксисты отбросили эти метафизические иллюзии. Им пришлось столкнуться с тем фактом, что хотя во многих странах социализм стал политическим кредо большинства, согласие в том, какую именно разновидность социализма следует реализовывать, отсутствует. Они поняли, что существует множество разновидностей социализма и множество социалистических партий, яростно враждующих между собой. Они больше не надеются, что большинство выскажется в пользу некоего единого социалистического проекта и что их собственный вариант получит поддержку всего пролетариата. Сегодня марксисты убеждены, что только элита обладает интеллектуальными способностями для понимания преимуществ подлинного социализма. На эту элиту – не на весь пролетариат, а на его самозваный авангард – возложена священная обязанность, делают они вывод, с помощью силы захватить власть, ликвидировать всех противников и установить социалистический золотой век. В этом вопросе о процедуре существует полное согласие между Лениным и Вернером Зомбартом, между Сталиным и Гитлером. Они расходятся только по вопросу о том, кто входит в элиту.

Для либералов такое решение неприемлемо. Они не верят, что меньшинство, даже если это будет подлинная элита человечества, может принудить большинство к длительному молчанию. Они не верят, что человечество удастся спасти с помощью насилия и угнетения. Они предвидят, что диктатура неизбежно приведет к бесконечным конфликтам, войнам и революциям. Правление может быть стабильным только при добровольном согласии населения. Тирания, даже тирания благожелательных деспотов, не может создать условия для прочного мира и процветания.

Если люди не в состоянии понять, чтó лучше всего способствует их собственному благополучию, здесь уже ничем помочь невозможно. Либерализм неосуществим, потому что большинство людей еще слишком малокультурно, чтобы понять его. В логике прежних либералов была психологическая ошибка. Они переоценили как интеллектуальные возможности среднего человека, так и способность элиты привлечь своих менее благоразумных сограждан на сторону здравых идей.

II

Суть современных международных проблем можно сжато сформулировать следующим образом:

1. Прочный мир возможен только в условиях совершенного капитализма, который пока что нигде и никогда еще не был реализован. В таком джефферсоновском мире нестесненной рыночной экономики деятельность государства сведена к защите жизни, здоровья и собственности частных лиц от насильственных посягательств и от мошенничества. Законы, органы исполнительной власти и суды одинаково обращаются с местными гражданами и с иностранцами. Международные конфликты невозможны, поскольку отсутствуют экономические основания для войн.

2. Свобода передвижения рабочей силы ведет к выравниванию производительности труда, а значит, и ставок заработной платы по всему миру. Если рабочие сравнительно малонаселенных стран стремятся сохранить свой более высокий уровень жизни с помощью иммиграционных барьеров, они тем самым ущемляют интересы рабочих сравнительно перенаселенных стран (более того, в долгосрочной перспективе и свои собственные интересы).

3. Вмешательство государства в экономику средствами промышленной и профсоюзной политики ведет к повышению издержек производства и, соответственно, к понижению конкурентоспособности отечественной промышленности. Такое вмешательство не могло бы даже в краткосрочной перспективе достичь поставленных целей, если бы не дополнялось установлением иммиграционных и таможенных барьеров для защиты внутреннего рынка, а в случае экспортных отраслей – созданием монополий. Поскольку любая зависимость от внешней торговли непременно ограничивает возможности государства контролировать отечественную экономику, интервенционизм с необходимостью ведет к автаркии.

4. Пока социализм не победил во всемирном масштабе, он несовершенен, потому что сохраняется зависимость от импорта, а значит, социалистической стране приходится производить товары для продажи на рынке. Не имеет значения, являются ли другие страны, с которыми ей приходится торговать, социалистическими или нет. Социализм также обречен на стремление к автаркии.

5. Протекционизм и автаркия означают дискриминацию против иностранного труда и капитала. Они не только снижают продуктивность человеческих усилий, а значит, и уровня жизни всех народов, но и порождают международные конфликты.

6. Есть страны, которые из-за нехватки природных богатств не в состоянии одеть и прокормить свое население за счет только внутренних ресурсов. Эти страны могут достичь автаркии только с помощью завоевательной политики. Для них следствием этатизма оказываются воинственность и агрессивность.

7. Если национальное правительство препятствует наиболее производительному использованию ресурсов своей страны, оно тем самым приносит вред интересам всех других наций. Экономическая отсталость страны, богатой природными ресурсами, ущемляет интересы всех, кто мог бы улучшить свое материальное положение за счет более эффективного использования этих природных богатств.

8. Этатизм направлен на выравнивание доходов внутри страны. В то же время, он ведет к увековечиванию исторически возникшего неравенства между бедными и богатыми народами. Те же самые соображения, которые побуждают массы к отстаиванию политики равенства доходов внутри страны, подталкивают народы сравнительно перенаселенных стран к агрессивной политике относительно стран со сравнительно немногочисленным населением. Они не хотят навсегда смириться со своей относительной бедностью, причина которой лишь в том, что их предкам не повезло поселиться в местности, более богатой и обласканной природой. Выразители интересов «обделенных» наций провозглашают в сфере международных отношений то же самое, что «прогрессисты» утверждают в вопросах внутренней политики, – что традиционные идеи свободы остаются лишь жульничеством в отношении бедных и что истинная свобода предполагает равенство доходов. Для немецких националистов имеет значение лишь одна свобода: Nahrungsfreiheit (свобода от импорта продовольствия), т. е. такое положение дел, при котором их народ в состоянии на своей территории произвести все продукты питания и сырьевые материалы, необходимые для поддержания самого высокого уровня жизни. Таково их представление о свободе и равенстве. Они изображают себя революционерами, сражающимися за свои неотъемлемые права против эгоистических интересов реакционных народов.

9. Мировое социалистическое правительство также в состоянии ликвидировать исторически возникшее неравенство между гражданами сравнительно перенаселенных и малонаселенных областей. Однако те же силы, которые в прошлом помешали попыткам либералов устранить все барьеры, препятствующие мобильности труда, товаров и капитала, будут упорно сопротивляться такой политике мирового социалистического правительства. Трудящиеся сравнительно малонаселенных стран вряд ли уступят наследственные привилегии. Маловероятно, что рабочие примут политику, которая в течение длительного переходного периода будет понижать их жизненный уровень, чтобы улучшить материальное положение неимущих народов. Рабочие Запада ожидают от социализма немедленного роста своего благосостояния. Они решительно отвергнут любой проект создания мирового демократического правления, при котором их голоса потеряют свой вес из-за численного превосходства малоимущих народов.

10. Федеративное устройство возможно только в условиях свободной рыночной экономики. При отсутствии торговых барьеров между государствами – членами федерации этатизм требует жесткой централизации управления. В силу этого существующие планы создания мировой федерации или даже только федерации западных демократий иллюзорны. До тех пока народы не отвергнут этатизм, они смогут избежать политики экономического национализма, только в том случае если передадут все властные полномочия единому наднациональному мировому правительству или союзу демократических государств. К сожалению, материальные интересы могущественных групп давления препятствуют добровольному отказу от национального суверенитета.

Предаваться мечтаниям – пустое занятие. Государственное регулирование экономики порождает конфликты, не имеющие мирного решения. Легко закрыть границы перед потоком товаров и невооруженных людей; намного труднее помешать движению армий. Социалисты и прочие этатисты проигнорировали или сумели заглушить предупреждающие голоса экономистов. Они не в силах игнорировать или заглушить грохот пушек и взрывы бомб.

Все красноречие сторонников государственного всемогущества не в силах отменить тот факт, что лишь одна система способна обеспечить устойчивый мир: свободная рыночная экономика. Государственное регулирование ведет к экономическому национализму и тем самым к конфликтам.

III

Многие утешают себя словами: «Войны были всегда. И впредь будут войны и революции. Мечты либералов иллюзорны. Но нет причин для паники. В прошлом человечество прекрасно справлялось со своими делами, несмотря на постоянные войны. И будущие конфликты не грозят гибелью цивилизации. Она сможет процветать и в условиях не столь совершенных, как изображают нам либеральные утописты. Многие жили достаточно счастливо и под властью Нерона и Робеспьера, в эпоху варварских нашествий или Тридцатилетней войны{142}. Жизнь будет идти своим чередом; люди будут жениться и рожать детей, работать и отмечать праздники. Великие мыслители и поэты жили во времена самых прискорбных потрясений, но это не мешало им делать свое дело. Так и современные или будущие политические потрясения не помешают грядущим поколениям совершать великие деяния».

Однако в этом рассуждении кроется заблуждение. Человечество не вольно вернуться с более высокой ступени разделения труда и экономического процветания на более низкую ступень. Благодаря капитализму сегодня население земли куда многочисленнее, чем до наступления капиталистической эпохи, и уровень жизни сегодня также намного выше. Наша цивилизация основывается на международном разделении труда. В условиях автаркии она обречена. США и Канада пострадают меньше других стран, но даже им экономическая изоляция принесет значительное ухудшение материальных условий жизни. В мире, где каждая страна будет экономически самодостаточной, Европа – объединенная или разделенная – обречена.

Кроме того, нужно учитывать бремя расходов на поддержание постоянной боеготовности вооруженных сил, неизбежное в подобной экономической системе. Например, чтобы отражать угрозу со стороны Азии, Австралия и Новая Зеландия должны будут превратиться в военные лагеря. Всего их населения – менее 10 млн человек – вряд ли хватит для защиты береговой линии, если только им на помощь не придут другие англосаксонские страны. Им придется принять систему, подобную Militärgrenze{143}, существовавшую некогда в Австрии и на американском Диком Западе, но приспособленную к намного более сложным условиям современной промышленной цивилизации. Но доблестные сербы и хорваты, защищавшие Габсбургскую империю и тем самым всю Европу, от натиска турок, были крестьянами, жившими в условиях экономической самодостаточности на своих наследственных наделах. То же самое было в случае американских поселенцев на Диком Западе. Для них не такой уж бедой была необходимость отвлекаться от хозяйственных забот для защиты границы: в их отсутствие с хозяйством управлялись женщины и дети. В промышленном обществе подобный образ жизни невозможен.

В других районах условия будут чуть легче. Но для всех народов необходимость постоянной обороны станет тяжким бременем. И это будет иметь не только экономические, но также моральные и политические последствия. На место демократии придет милитаризм; необходимость поддержания военной дисциплины приведет к отказу от гражданских свобод.

В последние столетия процветание было следствием неизменного и быстрого накопления капитала. Многие страны Европы уже оказались в ситуации, когда они проедают накопленный капитал. За ними последуют другие страны. Следствием будут распад и обнищание.

Со времен упадка Римской империи Запад не сталкивался с последствиями возврата на более низкую ступень разделения труда или сокращения совокупного капитала. Никакое воображение не в силах представить последствия такого развития событий.

IV

Прежде всего эта катастрофа коснется Европы. В случае распада системы международного разделения труда Европа сможет прокормить лишь малую часть сегодняшнего населения, да и то при сильно понизившемся уровне жизни. Повседневный опыт, правильно истолкованный, покажет европейцам, к чему привела их политика. Но смогут ли они усвоить урок?

Библиография

Andler, Le Socialisme impérialiste dans l’Allemagne contemporaine, Dossier d’une polémique avec Jean Jauré (1912–1213) (Paris, 1918).

Beard, Charles, A Foreign Policy for America (New York, 1930).

Benda, La Trahison des clercs (Paris, 1927).

Buell, Death by Tariff (Chicago, 1938).

Cassirer, Freiheit und Form, Studien zur deutschen Geistesgeschichte (Berlin, 1916).

Christmas Eve broadcast. New York Times, December 25, 1941.

Condliffe J. B., Agenda for a Postwar World (New York, 1942).

Crowther, Social Relations of Science (London, 1941).

De Man, Die Psychologie des Sozialismus (rev. ed. Jena, 1927).

Delbrück, Geschichte der Kriegskunst (Berlin, 1920).

Eastman, Max, Stalin’s Russia (New York, 1940), pp. 83–94.

Handels– und Machtpolitik, Reden und Aufsätze im Auftrage der Freien Vereinigung für Flottenvorträge, 2. Bde. G. Schmoller, M. Sering, A. Wagner (Hrsg.). Stuttgart, Cotta 1900.

Hayek, Freedom and the Economic System (Chicago, 1939).

Herbert Spencer, The Principles of Sociology (New York, 1897).

Hertz, Rasse und Kultur (3d ed. Leipzig, 1925).

Hervé, L’Internationalisme (Paris, 1910).

Houzé, L’Aryen et l’Anthroposociologie (Brussels, 1906).

Hrushevsky, A History of the Ukraine (published for the Ukrainian National Association by Yale University Press, New Haven, 1941).

Hudal A., Die Grundlagen des Nationalsozialismus (Leipzig, 1937, p. 59).

Kautsky, Sozialisten und Krieg (Prague, 1937).

Kenyon, “The Bible as Christ Knew It,” in The History of Christianity in the Light of Modern Knowledge (London, 1929).

Keynes, Monetary Reform (New York, 1924).

Langer W. L., The Diplomacy of Imperialism (New York, 1935).

Madariaga, Spain (London, 1942).

Mannheim, Ideology and Utopia (London, 1936).

Mayer, Gustav, “Lassalleana,” Archiv für Geschichte des Sozialismus, I, p. 196.

Meade J. E., The Economic Basis of a Durable Peace (New York, 1940)

Melder, State Trade Walls (New York, 1939).

Mises, Nationalökonomie (Geneva, 1940).

Mises, Theory of Money and Credit (New York, 1934).

Oncken, Lassalle (Stuttgart, 1904).

Oppenheimer F., System der Soziologie (Jena, 1926), II, 559.

Perroux, Les Mythes hitleriens (Lyon, 1935).

Renan, Qu’est-ce qu’une nation? (ed. Paris, 1934).

Robbins L., The Economic Causes of War (London, 1939).

Roberts, Elmer, Monarchical Socialism in Germany (New York, 1913).

Rougier, Les Mystiques économiques (Paris, 1938).

Rougier, Les Mystiques politiques contemporaines (Paris, 1935).

Russell B., Which Way to Peace?

Santayana, Egotism in German Philosophy (new ed. London, 1939).

Scheidemann, Der Zusammenbruch (Berlin, 1921).

Schmitt-Dorotić, Carl, Der Begriff des Politischen (Munich, 1932).

Schwartz G. L., “Back to Free Enterprise,” Nineteenth Century and After, CXXXI (1942).

Seldes G., The Catholic Crisis (New York, 1939).

Sorel, Réflexions sur la violence (3d ed. Paris, 1912).

Stampfer, Die vierzehn Jahre der ersten Deutschen Republik (Karlsbad, 1936).

Stanley, War and the Private Investor (New York, 1935).

Steding, Das Reich und die Krankheit der Kultur (Hamburg, 1938).

Stolper, German Economy 1870–1940 (New York, 1940).

Streit, Clarence, Union Now (London, 1939).

Streit, Clarence, Union Now with Great Britain (London, 1941).

Sulzbach, “Capitalist Warmongers,” in A Modern Superstition (Chicago, 1942).

Sybel, Die Begründung des deutschen Reiches unter Wilhelm I (2nd ed. Munich, 1889)

“The Obscurantists,” in Nineteenth Century and After, No. 69 (March, 1941).

Tirala, Rasse, Geist und Seele (Munich, 1935).

Voegelin, “The Mongol Orders of Submission to the European Powers 1245–1255,” Byzantion, XV, 378–413.

Wagner A., Agrar– und Industriestaat, 2d ed. Jena, 1902.

Weber A. Der Kampf zwischen Kapital und Arbeit, 3d and 4th eds. (Tübingen, 1921).

Woltmann, Die Germanen in Frankreich (Jena, 1907).

Woltmann, Die Germanen und die Renaissance in Italien (Leipzig, 1905).

Woltmann, Politische Anthropologie (Eisenach, 1903).

Ziekursch, Politische Geschichte des neuen deutschen Kaiserreichs (Frankfurt, 1925—30).

“Zuwachs an bereitgestalltem Geldkapital,” Vierteljahrshefte fuer Konjunkturforschung, Special number 22 (Berlin, 1931).

Бенда Ж. Предательство интеллектуалов. М.: ИРИСЭН, Социум, 2009.

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990.

Бисмарк О. Мысли и воспоминания. В 3-х т. Т. 1. М.: ОГИЗ-Соцэкгиз, 1940.

Бухарин Н. И. Программа коммунистов (большевиков). Калуга, 1918.

Гегель Г. Философия права.

Гёте И. В. Годы учения Вильгельма Мейстера: Роман.

Дицген И. Аквизит философии и письма о логике. 3-е изд. М., 1913.

Ленин В. И. Государство и революция.

Маркс К. Заработная плата, цена и прибыль.

Маркс К. К критике политической экономии.

Маркс К. Капитал. Т. I.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии.

Ренан Э. Что такое нация? // Ренан Э. Собр. соч. в 12-ти т. Пер. с франц. под ред. В. Н. Михайловского. Т. 6. Киев, 1902. С. 87—101.

Сорель Ж. Размышления о насилии. М.: Польза, 1907.

Хайек Ф. Контрреволюция науки. М.: ОГИ, 2003.

Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М.: Праксис, 2002.

Примечания

1

laissez faire, laissez passer — позволяйте идти (кто куда хочет), позволяйте делать (кто что хочет) (франц.) – классическая формула, предписывающая государству не вмешиваться в хозяйственную деятельность частных лиц. Впервые появилась в 1736 г. в рукописных мемуарах маркиза Рене-Луи д’Аржансона (1694–1757), экс-министра Людовика XV и руководителя внешней политики Франции в 1741–1747 гг., приверженность которого теории свободной торговли предшествовала физиократам и была более полной, чем у физиократов. По другой версии, источником происхождения этого выражения может быть ответ фабриканта Легона Кольберу, спросившему, что он может сделать для промышленности: «Laissez nous faire» (Позвольте нам действовать). До этого авторство долгое время приписывалась Винсенту де Гурне, французскому экономисту XVIII в., однако Онкен показал, что это было ошибкой.

Каково ни было бы происхождение этой фразы, сама доктрина возникла естественным образом на рубеже XVII–XVIII вв. как протест против избыточного регулирования промышленности со стороны правительства. Влияние laissez faire на реальную жизнь достигло апогея около 1870-х гг., после чего ход событий постепенно и все сильнее и сильнее стал сдвигаться в направлении коллективизма. Обнаружилось, что конкуренция логически ведет к концентрации производства, что было ошибочно истолковано как концентрация рыночной власти; естественно, тут же был сделан вывод о том, что свобода договора начинается только тогда, когда начинается равенство рыночной власти сторон. Различные направления мысли пришли к выводу, что для того, чтобы обеспечить последнее, требуется вмешательство государства. Развитие системы национального образования и социального страхования, рост муниципальных закупок, необходимость защиты потребителей, особенно с точки зрения здоровья нации, необходимость отвечать на требования электората, состав которого становился все более пролетарским, и другие подобные причины все сильнее смягчали острые углы оригинальной доктрины. К концу ХIХ в. тех, кто исповедовал эту доктрину в ее первоначальной чистоте, можно было пересчитать по пальцам. (См. также прим. 11.) – Прим. научн. ред. – с. vii

2

Lebensraum – жизненное пространство (нем.), геополитический термин, означающий минимальную территорию, позволяющую народу достичь реализации своих исторических и политических стремлений. – с. 1

3

этатизм – термин «этатизм» введен в научный и политический оборот либеральным швейцарским государственным деятелем Н. Дро (1844–1899) для обозначения таких черт социализма, как всеобъемлющая роль государства, централизованное руководство экономикой, примат интересов государства перед интересами личности. Впоследствии, в первой половине ХХ в., этот термин стал употребляться не только в связи с социализмом, но и для обозначения любой политики активного участия государства в экономической жизни. – с. 6

4

страны Оси – Германия, Италия и Япония. – с. 7

5

…провал женевского эксперимента – имеется в виду Лига наций – международная организация, созданная в 1919 г. в соответствии с условиями Версальского мирного договора. Ее целями были провозглашены «развитие сотрудничества между народами, гарантии их мира и безопасности». Первоначально в Лигу наций входили все союзники Великобритании и Франции по Первой мировой войне, а также ряд нейтральных стран. Однако США отказались ратифицировать устав Лиги и не вошли в нее. Германия была членом Лиги наций в 1926–1933 гг., СССР – в 1934–1939 гг., Япония до 1933 г. Фактически деятельность Лиги прекратилась в 1939 г, официально в 1946 г. – с. 8

6

гунны – кочевой народ, сложившийся во II–IV вв. н. э. путем смешения тюркоязычных хунну и угорских племен Приуралья. В 375 г. гунны вторглись в Европу и быстро завоевали огромные территории между Волгой и Рейном. Центр государства гуннов находился в Паннонии. После смерти их царя Аттилы (453 г.) союз гуннов распался. – с. 10

7

dopolavoro – от dopo – после и lavoro – работа (итал.). – с. 11

8

Freizeitgestaltung — мероприятия по проведению свободного времени (нем.). – с. 11

9

рейх – зд.: империя (нем.). – с. 12

10

фалангисты – члены «Испанской фаланги традиционалистов и хунт национал-синдикалистского наступления», правой партии, которая служила опорой Ф. Франко. Партия «Испанская фаланга» была создана в октябре 1933 г. Х. А. Примо де Ривера. В 1934 г. она объединилась с «Хунтами национал-синдикалистского наступления», а в 1937 г. – с монархической партией «Традиционалистская община». С 1939 г. фалангисты – единственная легальная политическая партия в Испании. В 1977 г. после смерти Франко «Испанская фаланга» была распущена. – с. 12

11

манчестеризм (манчестерская школа, манчестерство, манчестерский либерализм) – либеральная политическая и экономическая программа (идеология), сформулированная в ходе агитации за отмену хлебных законов в Англии в середине XIX в. и впоследующие годы лидерами «Лиги за отмену хлебных законов» (прежде всего Ричардом Кобденом и Джоном Брайтом).

Фразу «манчестерская школа» часто использовал британский политический деятель Бенджамен Дизраэли для обозначения движения за свободу торговли; в Германии социалисты и националисты использовали придуманный Фердинандом Лассалем термин «манчестерство» (manchestertum) в качестве синонима «бездушного капитализма» для оскорбления и высмеивания своих либерально настроенных оппонентов.

В ходе агитации в речах ораторов Лиги были сформулированы и обоснованы все основные принципы либеральной экономической и внешней политики. В значительной мере они были положены в основу деятельности правительств Великобритании во второй половине XIX в. Участники движения не оставили систематизированных трудов в этой области, их идеи разбросаны в многочисленных речах на митингах. Только собрание речей Кобдена состоит из трех томов общим объемом более 3000 страниц. Это был (и остается) в высшей степени практический либерализм. Помимо всего прочего, агитация за отмену хлебных законов явила пример подлинно либеральных политических технологий, как по целям, так и по форме.

Теоретической основой манчестерского либерализма послужили произведения Давида Юма, Адама Смита, Давида Рикардо, Джона Стюарта Милля. В области внешней политики представители манчестерской школы выступали резко против войны и империализма, проповедуя мирные отношения между народами.

В 1927 г. Людвиг фон Мизес изложил основные положения манчестерской версии классического либерализма в своей книге «Либерализм», которая и сегодня остается единственным систематическим изложением принципов либерального устройства общества и государства, основ либеральной экономической и внешней политики, демонстрируя тесную связь между международным миром, частной собственностью, гражданскими правами, свободным рынком и экономическим процветанием.

В настоящее время термин «манчестерская школа» иногда применяется для обозначения радикального либерализма/либертарианства в экономической политике: laissez faire (см. выше, прим. 1), свобода торговли, устранение государства из экономики и оптимистический акцент на «гармонизирующем» влиянии капитализма свободного предпринимательства.

См.: Бастиа Ф. Кобден и Лига: Движение за свободу торговли в Англии. Челябинск: Социум, 2002; Мизес Л. фон. Либерализм. М.: Экономика; Социум, 2001. – Прим. научн. ред. – с. 13

12

В начале XIX в. один чех подделал рукопись – когда в XVIII–XIX в. пышно зацвела национальная идея, ее часто обосновывали вольными толкованиями древних текстов, а если таковых не доставало, то их просто придумывали. Джеймс Макферсон в 1765 г. выдал свои обработки кельтского фольклора за песни мифического барда Оссиана, жившего по преданиям в III в. В начале XIX в. чешские ученые Вацлав Ганка, Йозеф Юнгман, поэт Йозеф Линда и художник Франтишек Горчичка так искусно подделали несколько древних рукописей, что их умысел окончательно был разоблачен лишь сто лет спустя. Среди подделок знаменитая «Краледворская рукопись» и «Любовная песня короля Вацлава I». Трудность заключалась в том, что фальсификаторы брали подлинную средневековую рукопись частично срезали оригинальный текст и тщательно изготовленными Горчичкой чернилами сложного состава наносили новые буквы. – с. 19

13

«Хроники Ура-Линда» – немецкий аналог «Велесовой книги», текст мистического содержания, являющийся, по мнению большинства ученых, грубой подделкой под якобы утраченную сакральную книгу древних германцев. Этот текст приобрел большую популярность в 1933 г., когда его переиздал историк Герман Вирт, настаивавший на подлинности «Хроники». Руководство Третьего рейха потратило значительные усилия на исследование «Хроник Ура-Линда» и в итоге признало их фальшивкой. – с. 20

14

…в XII в. граф Барселонский взял в жены дочь короля Арагонского – имеется ввиду граф Раймунд-Беренгар IV. В 1137 г. в результате его брака с Петронеллой, наследницей Арагонского короля Рамиро II, королевство Арагон и графство Барселона образовали единое государство.

…король Арагонский женился на королеве Кастилии – Изабелла Кастильская, дочь короля Хуана II и сестра Генриха IV, в 1469 г. была признана наследницей трона Кастилии. В 1474 г. она вышла замуж за Фердинанда, наследного принца Арагона, что стало предпосылкой объединения кастильского и арагонского королевств в единое государство – Испанию. – с. 22

15

…больше приглянулся не Альфонс, а Фердинанд – Альфонс V, король Португалии в 1445–1481 гг., соперничал с Фердинандом Арагонским за кастильский престол, но был побежден. Об интриге, связанной с тайным бракосочетанием Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского см.: Испанские короли/Под ред. В. Бернекера. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. – с. 22

16

Боливар, Сан-Мартин, Морелос – руководители антиколониальных восстаний в испанской Латинской Америке, добившиеся отделения этих колоний от Испании. – с. 22

17

Пфальцграф Людвиг IV – вероятно, имеется ввиду Людвиг IV Баварский из дома Виттельсбахов (1287–1347), герцог Верхней Баварии с 1294 г. и Нижней Баварии с 1340 г., германский король с 1314 г., король Италии с 1327 г. и император Священной Римской империи с 1328 г.; либо его родственник Людвиг IV (1424–1449) – курфюрст Пфальца с 1436 г. – с. 23

18

ancien régime – старый порядок (франц.), традиционное название общественного строя, существовавшего во Франции до революции 1789 г. – с. 27

19

Прусская армия была окружена в Пренцлау и Раткау… – эти события произошли вскоре после того, как Пруссия присоединилась к англо-русскому союзу, который вел войну против наполеоновской Франции. В дальнейшем Пруссия была оккупирована французскими войсками, а по Тильзитскому миру 1807 г. утратила значительные территории и попала в политическую зависимость от Франции. – с. 27

20

Священная Римская империя германской нации – так между 1512 и 1806 г. называлось государство в Западной Европе, включавшее в свой состав Германию, Австрию, Чехию, а в некоторые периоды также Нидерланды, Швейцарию, Северную Италию и иные территории. Официально правители этого государства считались преемниками римских и византийских императоров, одновременно они носили титул короля Германии. Начало этой традиции положил король франков Карл Великий, в 800 г. провозгласивший себя законным наследником византийского императора Константина VI, свергнутого тремя годами ранее. Последним императором Священной Римской империи был Франц II Габсбург, который в 1806 г. отказался от этого титула под давлением Наполеона I. – с. 28

21

ad libitum — по желанию, по произволу (лат.). – с. 28

22

Немцы равнодушно взирали… – речь идет о войнах, которые Франция вела против германских государств в 1792–1797, 1798–1801 и 1805–1807 гг. – с. 31

23

В Сольферино, в Кёниггреце и на берегах Марны… – места сражений во второй половине XIX – начале ХХ в. Сольферино (Solferino) – место битвы 24 июня 1859 г., когда итало-французские войска под командованием Наполеона III победили австрийцев. Вскоре после этого поражения Австрийская империя согласилась заключить мир в Виллафранке, по которому она уступила Ломбардию Сардинскому королевству. Кёниггрец (Königgrätz), или Садова (Sadova), – место битвы 3 июля 1866 г., где прусские войска одержали победу над австрийскими. Это сражение стало решающим в войне, которую Пруссия в союзе с Италией вела против Австрии, и одним из его последствий стало присоединении Венеции к Италии. Сражения на Марне – два сражения (в сентябре 1914 г. и в июле – августе 1918 г.), в которых германские войска были побеждены союзными армиями Франции и Англии. Эти битвы оказались решающими в Первой мировой войне. Благодаря этим победам Антанты, Италия, входившая в англо-французскую коалицию, смогла в 1918 г. отторгнуть от Австро-Венгрии город Триест с округой – последний регион, где итальянцы жили под властью Габсбургов. – с. 33

24

…лейпцигское сражение – одна из крупнейших битв периода Наполеоновских войн, произошедшая 16–19 октября 1813 г. В этом сражении французская армия Наполеона I была побеждена союзными силами России, Австрии, Пруссии и Швеции.

…битва при Ватерлоо – последнее сражение Наполеоновских войн, состоялось 18 июня 1815 г., когда французская армия Наполеона I была разбита англо-голландскими и прусскими войсками под командованием Веллингтона и Блюхера. – с. 34

25

…в трех больших войнах – войны, которые Фридрих II Прусский вел против Австрии: война за австрийское наследство (1740–1745), Семилетняя война (1756–1763) и война за баварское наследство (1778–1779). – с. 34

26

император Франции – имеется в виду Наполеон III. – с. 36

27

rocher de bronze — бронзовая скала (франц.). – с. 37

28

Kleindeutsche – малогерманцы (нем.), политическое течение в Германии середины XIX в., стремившееся (в отличие от великогерманцев, grossdeutsche) к объединению Германии без участия Австрии под главенством Пруссии. – с. 37

29

…принц Вильгельм, брат короля и наследник престола – более известен как Вильгельм I (Wilhelm, 1797–1888), король Пруссии с 1861 г., император Германии с 1871 г. В его царствование произошли успешные войны против Дании, Австрии и Франции, приведшие к объединению немецких земель вокруг Пруссии и образованию Германской империи. – с. 37

30

…разгромила Данию в 1864 г. и Австрию в 1866 г. – в 1864 г. Пруссия в союзе с Австрией выиграла войну у Дании, в результате чего последняя уступила Шлезвиг-Гольштейн, который стал совместным владением союзников. Однако победители не смогли договориться о мирном разделе этих территорий. Кроме того, они соперничали за гегемонию в Германии. Это стало причиной австро-прусской войны 1866 г., которую выиграла Пруссия и ее союзник Италия. Среди результатов этой войны было фактическое подчинение остальных германских государств прусскому влиянию. – с. 39

31

цезаризм – политическая система, созданная Юлием Цезарем, который, сосредоточив в своих руках всю полноту верховной власти, сохранил для вида старые республиканские учреждения и формально признавал, что власть его как бы делегирована народом, который остается единственным сувереном. Особенностями этой системы являются наличие авторитарного вождя, популизм, апелляция к воле народа, пренебрежение к представлениям о законе, ограничивающем права верховного правителя и к формальным процедурам передачи власти. В книге «Теория и история» (Челябинск: Социум, 2011, с. 56) Мизес определяет цезаризм как «тиранию, поддерживаемую массами». – с. 45

32

Всегерманский рабочий союз – политическая организация, существовавшая в 1863–1875 гг. в Германии. Создана Ф. Лассалем. Программа союза требовала введения всеобщего избирательного права и государственных субсидий для «рабочих ассоциаций»; результатом этих действий должно было стать мирное превращение капиталистического государства в «народное». Союз поддерживал националистическую политику Бисмарка и считал своим главным противником «либеральную буржуазию». – с. 45

33

…случившееся сегодня надолго решает нашу военную проблему – 1 сентября 1870 г. началось двухдневное сражение при Седане. Разгром французских войск под Седаном привел к крушению империи Наполеона III. – с. 47

34

…случившееся в Цаберне – имеется в виду Цабернский инцидент, столкновение между немецкими военными властями и жителями эльзасского города Цаберн (Zabern), аннексированного Германией в 1871 г. Инцидент выявил резкое недовольство населения политикой насильственного опруссачивания. Непосредственным поводом к инциденту (7 ноября 1913 г.) послужило оскорбление немецким офицером национальных чувств населения Эльзаса. В ответ на репрессии военных властей против возмущенных граждан Цаберна в Эльзасе прошли демонстрации протеста; протест против действий военных заявил (январь 1914 г.) ландтаг Эльзас-Лотарингии. 4 декабря 1913 г. германский рейхстаг 293 голосами против 54 голосов консерваторов вынес порицание рейхсканцлеру Т. Бетман-Гольвегу, взявшему под защиту действия военных властей. В результате канцлер был вынужден издать специальное распоряжение, согласно которому использование армии для подавления беспорядков могло иметь место только по решению гражданских властей, включая личное распоряжение имперского министра внутренних дел. – с. 48

35

…в сентябре 1849 г. – в это время Пруссия переживала революционный переход к конституционной монархии. – с. 51

36

…племянник Гельмута фон Мольтке – Гельмут Мольтке-младший. – с. 55

37

…козлом отпущения сделали подполковника Хенча – когда в 1914 г. на Западном фронте (во время битвы на Марне) возник кризис, Г. фон Мольтке направил начальника отдела Генерального штаба подполковника Xенча в действующую армию в качестве представителя Генштаба. Хенч, согласно официальному разъяснению, опубликованному в 1917 г., был облечен полномочиями «решать на месте вопрос о продолжении сражения или об отступлении, после чего отдать соответствующие приказания именем Верховного командования». После совещания в штабе 2-й армии с генералом Бюловым Xенч пришел к мнению, что единственным выходом из создавшегося положения будет отход 1-й и 2-й армий к северу. Прибыв в штаб 1-й армии, Хенч, несмотря на возражения генерала А. фон Клука, отдал приказ об отводе войск, предъявив полномочия Верховного командования. Результатом приказа Xенча стала остановка наступления германской армии во Франции и переход войны в стадию позиционной. – с. 55

38

Abgeordnetenhaus – палата депутатов (нем.), нижняя палата парламента Пруссии. – с. 57

39

фабианцы – члены Фабианского общества, британской общественно-политической организации социалистического направления, созданной в 1884 г. Целью Фабианского общества является установление социализма мирным, эволюционным путем, с соблюдением процедур парламентской демократии и формальной законности. С 1906 г. это общество существует как часть Лейбористской партии Великобритании; большинство лейбористских премьер-министров, включая Р. Макдональда, К. Эттли и Э. Блэра были фабианцами. К обществу также принадлежали С. и Б. Веббы, Б. Шоу, Г. Уэллс, Б. Рассел и другие известные авторы. – с. 65

40

солидаризм – направление в социологической мысли начала ХХ в., отрицающее принцип методологического индивидуализма и сосредотачивающее внимание на «социальных фактах», т. е. общественных явлениях, которые, по мнению солидаристов, не связаны с мотивами и действиями конкретных индивидуумов. К данной школе относились Э. Дюркгейм, Л. Буржуа, Л. Дюги. – с. 65

41

…полный социализм просто-напросто неосуществим – утверждение Мизеса о неосуществимости социализма основано на невозможности экономического расчета при полном социализме, т. е. когда социализм охватывает весь Земной шар. Экономический расчет невозможен в отстутствие системы цен, формирующейся в условиях частной собственности на средства производства. См. книги Мизеса: «Социализм» (М.: Catallaxy, 1994. С. 77–78, 80–82, 91–93, 329–332, 370–371) и «Человеческая деятельность: Трактат по экономической теории» (Челябинск: Социум, 2005. С. 646–667). – с. 78

42

Betriebsführer – «управляющий производством», «хозяйственный руководитель, вождь» (нем.). – с. 80

43

Zwangswirtschaft – немецкое слово, образованное от Zwang (насилие, принуждение) и Wirtschaft (хозяйство, экономика). Переводится на русский язык как «централизованно управляемое хозяйство», «плановая экономика», «принудительное хозяйствование». Использовалось в Третьем рейхе для обозначения существовавшей там системы административного распределения ресурсов и государственного регулирования цен. – с. 81

44

программа Гинденбурга – принятая в 1916 г. программа интенсификации военного производства в Германии, ведущей Первую мировую войну. Включала тотальную мобилизацию всех экономических ресурсов, всеобщую трудовую повинность, рационирование товаров и материалов. В некоторых отношениях стала образцом для пятилетних планов в СССР. – с. 83

45

Sozialpolitik (нем. социальная политика) – сформулированная в 1878 г. программа социального законодательства, предусматривавшая государственные гарантии широким слоям рабочего класса (особенно в сфере социального страхования) и проведенная в жизнь Бисмарком. – с. 85

46

…международная конференция, созванная правительством Германии в 1890 г. – конференция в Берлине, на которой представителями 15 государств были приняты первые международные нормы охраны труда и утвердили положение о надзоре за сферой охраны труда, осуществляемом специально подготовленными чиновниками, назначенными правительством и независимыми ни от работодателей, ни от работников. – с. 96

47

Международное бюро труда – постоянный исполнительный орган, секретариат Международной организации труда (МОТ), ассоциации, созданной в 1919 г. с целью координировать государственное регулирование рынка труда в международном масштабе. С 1946 г. МОТ является специализированным учреждением ООН. – с. 96

48

Вторая Германская империя – государство, возникшее в 1871 г., после того как королевство Пруссия одержало победу над Францией и все немецкие княжества подчинились власти прусской династии Гогенцоллернов. Эта империя прекратила существование после того как, потерпев поражение в Первой мировую войне, в ходе Ноябрьской революции 1918 г. император Вильгельм II отрекся от престола. – с. 107

49

катедер-социализм (от нем. Katheder – кафедра) – ироническое название («социализм кафедры») группы германских профессоров и политиков, представителей социально-этической школы, во второй половине XIX в. впервые теоретически «обосновавшей» мирное врастание капитализма в социализм. Следуя учению исторической школы в политэкономии, катедер-социалисты считали, что политэкономия должна выйти за рамки изучения экономических явлений в узком смысле и слиться с другими общественными науками. С этим связывалась возможность государственного регулирования экономических отношений. После Парижской коммуны катедер-социалисты организовали в 1872 г. «Социально-политический союз», проповедовавший необходимость социальных реформ и вмешательства государства в экономические отношения. Представители катедер-социализма: Л. Штейн, А. Вагнер, Г. Шмоллер, Л. Брентано, В. Зомбарт. – с. 109

50

валлоны – франкоязычный народ, проживающий в Бельгии и составляющий около половины ее населения. – с. 114

51

Reuss Junior Branch (нем. Рейсс Младшей линии) – одно из самых маленьких германских княжеств, состоявшее из нескольких обособленных территориальных анклавов, разбросанным в пределах Тюрингии. Общая площадь около 800 кв. км. Столицей был город Гера. Княжество обособилось от Рейсс Старшей линии в 1564 г. Входило в состав Священной Римской империи до 1806 г., в состав Германской империи с 1871 г. Было уничтожено в 1918 г. при падении немецкой монархии. – с. 115

52

«Молодая Германия» (Junges Deutschland) – политизированное литературное течение в Германии 1830-х годов. Идейный вдохновитель – Л. Бёрне. В целом движение было основано на либеральном мировоззрении. В 1835 г. книги авторов, входивших в эту группу, были запрещены сеймом Германского Союза.

«Молодая Италия» (Giovine Italia) – подпольная революционная организация, созданная в Марселе в 1831 г. Ее целью было объединение всех итальянских земель в рамках единой республики с умеренно либеральным социальным строем. Основатель и лидер – Джузеппе Мадзини. Базируясь на территории Франции, организация распространяла в Италии свои периодические издания и несколько раз безуспешно пыталась устроить переворот в Пьемонте. В марте 1848 г. преобразовалась в «Итальянскую национальную ассоциацию», заявившую об отказе от требования республики и о готовности заключить союз с либеральными монархистами, нацеленными на национальное объединение Италии. – с. 116

53

…преемники святого Стефана – Святой Стефан, или Иштван (Stephan, 975—1038) – первый король Венгрии, сын языческого мадьярского князя Геза из рода Арпадов. В 995 г. принял крещение от пражского епископа Адальберта. В 997 г. унаследовал власть над страной, энергично искоренял язычество в Венгрии. В 1001 г. возложил на себя королевскую корону. – с. 116

54

Volksgenossen – соотечественники (нем.) (в нацистской Германии). – с. 120

55

ирредента – движение за воссоединение с исторической родиной смежных с нею территорий, компактно заселенных группами соотечественников. Термин давно активно используется в зарубежной политологии. Под «ирредента» обычно понимают те этнические меньшинства, которые населяют сопредельные с их «исторической родиной» государства и в отличие от диаспор («которые создаются путем миграций этнических групп в другие страны, не являющиеся их исторической родиной») оказались там вследствие войн, аннексий, спорных границ или комплекса колониальных моделей;

ирредентизм – термин происходит от названия политической партии «Италиа ирредента», или «Не освобожденная Италия», которая в конце ХIХ в. боролась за присоединение к Италии земель, не вошедших в ее состав при объединении (пограничных земель Австро-Венгрии с итальянским населением – Триеста, Трентино и др.). – с. 120

56

Volksgemeinschaft – народная общность (нем.); единый немецкий народ (официальная идеология классового мира нацистской Германии). – с. 120

57

Hungary – страна гуннов. – Прим. перев. – с. 127

58

Мерано (Меран), Бозен (Больцано) и Бриксен – города в итальянской автономной провинции Южный Тироль, где проживает в основном немецкоязычное население. Перешли под суверенитет Италии в 1919 г., когда были отторгнуты от Австро-Венгрии, проигравшей Первую мировую войну. – с. 135

59

Эгерланд – немецкое название местности на западе Чехии, также известной как Хебский район Карловарского края. – с. 135

60

Пер. А. Афиногеновой. – с. 136

61

Третья республика – политический режим во Франции, провозглашенный после свержения Второй империи Наполеона III в октябре 1870 г. (конституционные законы приняты в 1875 г.), а уничтоженный в июле 1940 г., когда Франция была оккупирована войсками гитлеровской Германии и в Виши образовалось правительство Петэна. – с. 138

62

Кустоцца (Custozza) – селение в Италии, близ Вероны, где австрийцы в 1848 г. одержали победу над сардинскими, а в 1866 г. – над итальянскими войсками.

Лисса (Lissa) – итальянское название острова Вис, расположенного в Адриатическом море и принадлежащего Хорватии, близ которого 20 июля 1866 г. австрийский флот адмирала Тегетгофа одержал победу над флотом Италии. – с. 138

63

Адуа (Aduwa) – город в Эфиопии, вблизи которого 1 марта 1896 г. эфиопские войска императора Менелика II одержали победу над итальянцами в решающем сражении итало-абиссинской войны 1895–1896 гг. – с. 138

64

…конфликты в Фашода, Марокко и Эфиопии:

в Фашода – Фашода – город в Судане, оккупация которого французскими войсками в 1898 г. вызвала дипломатический кризис в отношениях Великобритании и Франции. После того как британское правительство пригрозило войной, Франция согласилась вывести войска из Фашоды;

в Марокко – дипломатические кризисы в 1905 и 1911 г., вызванные попытками французского правительства оккупировать Марокко, на которое также претендовала Германия. В обоих случаях германское правительство угрожало французскому объявлением войны в случае оккупации Марокко. В 1905 г. Франция была вынуждена отступить, но в 1911 г. достигла своей цели, отдав в качестве компенсации Германии половину колонии Конго.

в Эфиопии – вероятно, имеется в виду Эфиопский кризис 1935 г., когда Италия начала завоевание Эфиопии. Правительство Великобритании выступила против и пригрозило закрыть Суэцкий канал для транспортировки итальянских войск, но уступило, когда Муссолини продемонстрировал готовность воевать против Британской империи. – с. 143

65

…абсурдных марксиских теорий империализма – теория империализма как необходимой и «последней» стадии капитализма была разработанная в 1898–1899 гг. сторонниками империализма Чарльзом Конантом и Бруксом Адамсом, затем подхвачена марксистом Гейлордом Уилширом в 1900–1901 гг., потом английским левым либералом и антиимпериалистом Джоном Гобсоном, который и оказал влияние на В. И. Ленина. См.: Ротбард М. История денежного обращения и банковского дела в США. Челябинск: Социум. 2005. С. 213–224. Вот что, в частности, пишет Ротбард: «В конце 1890-х гг. несколько групп теоретиков в США работало над тем, что позднее получило название “ленинской” теории капиталистического империализма. Теория была разработана не Лениным, а апологетами этого самого империализма, которые группировались вокруг таких людей из круга Моргана и Теодора Рузвельта, как Генри Адамс, Брукс Адамс, адмирал Альфред Махан и сенатор из Массачусетса Генри Кэбот Лодж. Идея заключалась в том, что развитые страны страдают от “перепроизводства”, причем не только в смысле недостаточности потребительского спроса в периоды рецессий, но и в более глубоком смысле – неизбежном падении уровня прибыли. Падение прибыльности «избыточного капитала» создавало угрозу краха капиталистической системы, а единственным спасением были иностранные рынки сбыта и, что особенно важно, иностранные инвестиции. Новые и расширяющиеся иностранные рынки сбыта должны были увеличить массу прибыли, хотя бы временно, а инвестиции в экономику слаборазвитых стран дадут более высокую норму прибыли. Таким образом, правительствам западных стран для спасения своего высокоразвитого капитализма нужно обратиться к империалистической или неоимпериалистической политике, которая откроет рынки других стран для американских товаров и инвестиций.

Ленин получил доктрину империализма, основанную на ошибочной рикардианской идее, что уровень прибыли определяется объемом капиталовложений, а не временнЫми предпочтениями всех членов общества, в готовом виде, ему оставалось лишь поменять моральное одобрение этой политики на ее моральное осуждение и подчеркнуть временный характер передышки, которую империализм мог обеспечить для капитализма». – с. 155

66

кýли (тамил., букв.: заработки) – название низкооплачиваемых неквалифицированных рабочих в Китае, Индии и ряде других стран. – с. 157

67

sacro egoismo (итал.) – священный эгоизм. – Прим. перев. – с. 164

68

метеки – в Древней Греции чужеземцы, а также рабы, отпущенные на волю. Были лично свободными, но не имели политических прав. Среди метеков встречались богатые рабовладельцы, торговцы, владельцы ремесленных мастерских. – с. 168

69

Великий Инквизитор – персонаж из легенды, включенной в роман Ф. Достоевского «Братья Карамазовы»; один из классических литературных образов диктатора. – с. 168

70

…имя развращенного отпрыска одной из самых видных аристократических семей королевской Франции – вероятно, подразумевается граф Сен-Симон. – с. 168

71

Corpus Juris Civilis — свод римского гражданского права; составлен в VI в. при византийском императоре Юстиниане. Состоит из четырех чатей: «Дигесты», «Институции», «Кодекс Юстиниана» и «Новеллы». – с. 176

72

Декларация прав человека [и гражданина] – принята Национальным Учредительным собранием 26 августа 1789 г. во время Французской революции и впоследствии подтверждена французской конституцией 4 октября 1958 г. Декларация является одним из важнейших документов революции, определяющим индивидуальные и коллективные права человека, и до сих пор лежит в фундаменте французского конституционного права. – с. 176

73

битвы под…

…Россбахом (Rossbach) – место одного из сражений Семилетней войны, где в ноябре 1757 г. прусская армия под командованием короля Фридриха II разгромила французов;

…Кацбахом (Katzbach) – река в Силезии, место одного из сражений Наполеоновских войн, где в августе 1813 г. прусский фельдмаршал Блюхер победил французскую армию;

…Лейпцигом – см. выше, прим. 24;

…Ватерлоо – см. выше, прим. 24;

…Сент-Приват (также Сен-Прива-ла-Монтань, Saint Privat-la Montagne) – село в Лотарингии, место одного из сражений франко-прусской войны (также известного, как битва при Гравелоте), где в августе 1870 прусская армия под началом короля Вильгельма I победила французов;

…и Седаном (Sedan) – место решающего сражения франко-прусской войны, где 1 сентября 1870 германские войска одержали решающую победу, которая привела к пленению 83 тыс. французских солдат во главе с императором Наполеоном III. – с. 184

74

…в ходе Крымской войны – война России против коалиции в составе Турции, Великобритании, Франции и Сардинии (1853–1856). Ее основными событиями были Синопское морское сражение и осада Севастополя. Война закончилась Парижским миром 1856 г., по которому Россия уступила Османской империи устье Дуная, обязалась не строить на Черном море военного флота и крепостей;

…в последней войне с Турцией – речь идет о русско-турецкой войне 1877–1878. Потерпев полный разгром в войне, Турция в начале 1878 г. обратилась к России с просьбой о перемирии, обязавшись принять условия мира, выдвинутые Россией. Война завершилась Сан-Стефанским мирным договором, согласно которому Болгария превращалась в номинально зависимое от Турции, но автономное княжество с правом избрания князя; устанавливалась полная независимость Сербии, Черногории и Румынии с предоставлением им новых территорий; Босния и Герцеговина получали автономию; к России отходили отторгнутая от нее часть Бессарабии (кроме островов в устье Дуная) и т. д. Этот договор вызвал резкое противодействие западных держав, особенно Великобритании и Австро-Венгрии. На Берлинском конгрессе 1878 г. он был заменен многосторонним договором, значительно менее выгодным для России и Болгарии. – с. 184

75

Ганза – союз вольных городов Северной Германии, среди которых особую роль играли Любек, Гамбург и Бремен. Формальный союз 57 городов был заключен в 1367 г., хотя фактически он сложился несколько ранее. Ганза пришла в упадок и перестала иметь практическое значение в XVI в., последнее собрание представителей городов-союзников состоялось в 1669 г. – с. 184

76

Реформация расколола народ на два враждебных лагеря – Реформация – мощное религиозное движение, направленное на реформирование учения и организации христианской церкви, которое возникло в Германии в начале XVI в., быстро распространилось на большой части Европы и привело к отделению от Рима и образованию новой формы христианства. После того как большая группа германских государей и представителей вольных городов, примкнувших к Реформации, выступили с протестом против решения имперского рейхстага в Шпейере (1529), запрещавшего дальнейшее распространение реформ, последователи их стали называться протестантами, а новая форма христианства – протестантизмом. В Северной Германии победили протестанты, в Южной – католики. – с. 184

77

…партия центра – в 1860 г. депутаты Прусского ландтага братья Рейхеншпергеры организовали в ландтаге группу католических депутатов по названием «центр». После выборов в первый германский рейхстаг (3 марта 1871 г.) 63 католических депутата под рукводством Виндгорста, братьев Рейхеншпергеров и др. образовали фракцию центра (название объяснялось тем, что депутаты фракции занимали места в центре зала заседаний рейхстага. Органом центра была с января 1874 г. газета Germania. В июне 1871 г. центр опубликовал в этой газете декларацию, в которой объявлял своей задачей «…выступление за сохранение и органическое развитие конституционного права вообще, а в особенности за свободу и самостоятельность церкви…» Под флагом католицизма партия центра объединила разнообразные в социальном отношении элементы, главным образом в Западной и Южной Германии, на почве борьбы против централизаторского влияния Пруссии в Германской империи. Партия самораспустилась в июле 1933 г. Была восстановлена в 1945 г., однако не выдержала конкуренции с ХДС/ХСС и с тех пор является маргинальной. – с. 191

78

ultima ratio – последний довод (лат.). – с. 195

79

штурмовики (Sturmabteilung, SA) – полувоенная организация в Веймарской республике и нацистской Германии. Создана Гитлером в 1920–1921 гг. в качестве боевого отряда национал-социалистической партии. Участвовали в разнообразных насильственных акциях, охране партийных мероприятий. Когда Гитлер пришел к власти, руководители СА вступили в конфликт с верхушкой армии, что привело к их истреблению в ходе «ночи длинных ножей» в 1934 г. После этого организация штурмовиков, номинально существовавшая до 1945 г., не имела практического значения. – с. 198

80

Этические доктрины… гетерономны – гетерономная этика выводит нравственность из не зависящих от воли действующего субъекта причин. Такими внешними причинами могут считаться законы государства, заповеди религии, а также такие мотивы, как личная заинтересованность и желание добра другим людям. В отличие от этого И. Кант утверждал, что гетерономная этика, объясняющая мораль из внешнего по отношению к ней начала, не в состоянии выявить специфику морали. Примерами гетерономной этики являются учения о религиозной природе нравственности, гедонистические, эвдемонистические, утилитаристские концепции морали, выводящие ее содержание и веления из воли Бога, принципа наслаждения, счастья, пользы. Этим под мораль подводятся, по мнению Канта, чуждые ей основания.

В противовес господствующей до него традиции Кант провозгласил полную автономию морали, то есть ее ниоткуда не выводимый, доопытный (априорный) и самодовлеющий характер. Мораль выступает у Канта как самозаконодательство практического разума, формулирующего цели и принципы нравственного поведения. Нравственное поведение может быть таковым только тогда, когда мотивировано исключительно уважением к нравственному закону и независимо от внеморальных побуждений – себялюбия, страха перед Богом, перед законом, стремления к счастью, удовольствию или выгоде.

Оценку различных видов этики (кантианской, социалистической и т. д.) Мизес дал в своей книге «Социализм». Сам Мизес был сторонником утилитаристкой этики. См.: Мизес Л. фон. Теория и история. Челябинск: Социум, 2011. С. 47–52; Мизес Л. фон. Социализм: Экономический и социологический анализ. М.: Catallaxy, 1994. С. 255–257, 276–280, 290–291, 327–328. Наиболее полно и последовательно соответствующие идеи изложил Генри Хэзлит: Hazlitt H. The Foundations of Morality. Irvington-on-Hudson, NY: Foundation for Economic Education, 1964. – с. 203

81

Второй международный союз рабочих (Второй Интернационал) – международное объединение политических партий социалистического направления. Создан в 1889 г. при участии Энгельса. Союз организовал 9 конгрессов в разных городах Европы (последний – в Базеле в 1912 г.). В начале Первой мировой войны большинство партий, входивших в союз, поддержали свои правительства, в связи с чем он распался. – с. 212

82

ad libitum — по произволу, по желанию (лат.). – с. 220

83

verboten – запрещено (нем.). – с. 222

84

американские институционалисты – течение в экономической науке, возникшее в конце XIX в. в США, бросившее вызов основным методологическим и теоретическим постулатам неоклассической экономической теории. Круг основных идей институционализма определили три его главных идеолога: Т. Веблен, Дж. Коммонс, У. Митчелл. Считая концепцию гедонизма слишком примитивной, они полагали, что теория, дающая удовлетворительную трактовку экономического поведения человека, должна включать и неэкономические факторы. С этой целью они стремились применять в экономической теории данные социальной психологии. Анализу индивидуальных действий экономических агентов («методологическому индивидуализму») они противопоставляли рассмотрение «коллективных действий» и «коллективных институтов» – корпораций, профсоюзов, политических партий. Сам термин «институционализм» происходит от слова «институт», под которым подразумевался определенный обычай, порядок, принятый в обществе, а также закрепление обычаев в виде закона или учреждения. Критикуя «статический подход» неоклассической школы, институционалисты противопоставляли ему изучение исторического развития явлений. Сторонники государственного вмешательства в экономику, ограничения свободы предпринимательства и переустройства общества в духе технократии, насаждаемой правительством. – с. 224

85

Sozialpolitik – см. выше, прим. 46;

das soziale Königtum der Hohenzollern – социальное королевство Гогенцоллернов (нем.). – с. 224

86

«Новый курс» (New Deal, букв.: новая сделка (англ.)) – система мероприятий правительства США в 1933–1938 гг. в целях смягчения последствий Великой депрессии. Сформулирован и реализован под руководством Ф. Д. Рузвельта. В 1933 г. были приняты Закон о восстановлении промышленности (National Industrial Recovery Act) и Закон о регулировании сельского хозяйства (Agricultural Adjustment Act). NIRA предусматривал введение в различных отраслях производства «правил честной конкуренции», которые фиксировали цены на продукцию, уровень производства, распределяли рынки сбыта и т. д. ААА предусматривал подъем цен на сельскохозяйственные продукты и выдачу с этой целью фермерам премий за сокращение посевной площади и поголовья скота. В 1935 г. были приняты Закон о трудовых взаимоотношениях (National Labor Relations Act), закреплявший первоначально зафиксированное в п. 7а NIRA право рабочих на организацию в профсоюзы, первый в истории США Закон о социальном страховании (Social Security Act), Закон о справедливом найме рабочей силы (Fair Labor Standards Act), ограничивавший минимум заработной платы и максимум продолжительности рабочего дня для некоторых категорий занятых. 27 мая 1935 г. NIRA был признан Верховным судом США неконституционным. – с. 224

87

законы против социалистов – после покушения на Вильгельма I (11 мая 1878 г.) Бисмарк внес в рейхстаг проект исключительного закона против социал-демократии, однако ввиду позиции большинства национал-либералов законопроект был отклонен. Использовав второе покушение на Вильгельма I в июне 1878 г. Бисмарк в сентябре того же года внес в рейхстаг новый законопроект. «Закон против вредных и опасных стремлений социал-демократии» был принят рейхстагом 18 октября 1878 г. голосами национал-либералов и обеих консервативных партий против голосов социал-демократических депутатов, партии свободномыслящих, центра и некоторых мелких группировок (221 «за» и 149 «против»). Закон запрещал всякую деятельность социал-демократии (существование организаций, собрания, печать и т. п.), за исключением участия выборов в рейхстаг. Участие в запрещенных союзах каралось штрафом до 500 марок или трехмесячным тюремным заключением. По выходе из тюрьмы лица, осужденные за нарушение этого закона, могли по усмотрению полиции подвергаться административной высылке без ограничения срока.

Закон действовал до 1 октября 1890 г. (продлеваясь каждые три года). За годы действия закона было распущено 350 рабочих организаций, арестовано 1500 и выслано 900 человек. Несмотря на репрессии, помешать развитию массового рабочего движения не удалось. В то время как в 1878 г. социал-демократы получили на выборах в рейхстаг 437 тыс. голосов (9 мандатов), в феврале 1890 г. (т. е. еще во время действия закона о социалистах) за социал-демократов проголосовало уже 1427 тыс. человек. По числу голосов социал-демократы заняли в 1890 г. первое место, получив 35 мандатов в рейхстаге. – с. 225

88

Kulturkampf (нем. борьба за культуру) – политика по ограничению влияния католической церкви, которую проводило правительство Бисмарка в Германской империи 1870—1880-х гг. Название, пущенное в оборот лидером прогрессистской партии Вирховым может создать неправильное представление об истинных целях этой политики. На самом деле праивтельство Бисмарка стремилось подавить партикуляристские стремления (автономия земель, общин, конфессиональных организаций), особенно сильные в областях с преобладающим католическим населением, воспрепятствовать вмешательству католической церкви и ее главы – римского папы – в германские дела, воспрепятствовать консолидации под вероисповедными лозунгами враждебных германии католических держав. Основными мероприятиями культуркампфа бали следующие: изгнание иезуитов из Германии в 1872 г., «майские законы» 1873 г. (значительно суживавшие дисциплинарную власть церкви по отношению к духовенству и учреждавшие в качестве высшей судебной инстанции «Королевскую судебную палату по церковным делам»), прекращение отпуска государственных средств на нужды католической церкви (1875–1876 гг.). В частности, предусматривалось тюремное заключение для священников, затрагивающих политические вопросы в своих проповедях. Однако правительственные преследования только укрепили положение католической партии центра, значительно увеличевшей количество своих мандатов в рейхстаге. Нуждаясь в поддержке партии центра в первую очередь для борьбы с социал-демократией, Бисмарк во второй половине 1870-х гг. пошел на ряд уступок: почти все законы против католиков, принятые в период культуркампфа, были постепенно отменены. – с. 227

89

Первый международный союз рабочих (Первый Интернационал) – международная политическая организация социалистического направления, существовавшая в 1864–1876 гг. Одним из ее учредителей был Карл Маркс. – с. 233

90

Экзегетика – учение о способах толкования Священного Писания. – с. 247

91

Jus circa sacra – государственное церковное право (лат.); право светской власти на полный контроль над всей религиозной жизнью. – с. 249

92

Ротари-клубы – сеть клубов, объединяющих предпринимателей и специалистов, занимающихся благотворительностью и общественной деятельностью. – с. 249

93

privilegia odiosa (лат.) – неблагоприятная привилегия. – с. 256

94

…снадобья сальварсана – до появления пенициллина сальварсан, открытый в начале XX в. немецким врачом Паулем Эрлихом, был основным средством против сифилиса. – с. 257

95

Хаген вновь убил Зигфрида – отсылка к эпизоду из древнегерманского эпоса, известному по «Старшей Эдде» и «Песни о Нибелунгах». Зигфрид (Сигурд) – непобедимый и образцовый герой, убитый в момент, когда он не был готов к сражению. – с. 264

96

…швейцарской гвардии, погибшей за Людовика XVI и его сына – наемные швейцарские гвардейцы из кантона Люцерн с XV в. традиционно служили в охране французских королей. Во время Французской революции, 10 августа 1792 г., революционеры взяли штурмом дворец Тюильри, арестовав короля Людовика XVI и его семью. Все швейцарские гвардейцы из охраны короля погибли, защищая дворец. – с. 264

97

…партия Отечества – консервативная партия, действовавшая в Германии во время Первой мировой войны. – с. 264

98

…план госсекретаря Стимсона – вероятно, подразумевается разработанный госсекретарем США Генри Стимсоном план урегулирования советско-китайского конфликта из-за контроля над КВЖД в 1929 г. – с. 266

99

…план Хора – Лаваля – заключенное в 1935 г. англо-французское соглашение о скоординированных действиях по урегулированию итало-эфиопского конфликта. План предполагал передачу части эфиопских территорий Италии, что, как ожидали Хор и Лаваль, могло бы удовлетворить Муссолини и вместе с тем сохранить независимость Эфиопии. – с. 266

100

…небольшая группа лордов и состоятельных людей незнатного происхождения попыталась улучшить отношения между двумя странами – речь идет о событиях 1937 г., когда британский премьер-министр С. Болдуин посетил Германию и участвовал в переговорах с Гитлером. – с. 267

101

…планы Дауэса, Янга – планы восстановления экономики Германии, разработанные после Первой мировой войны в странах-победительницах; план Дауэса – репарационный план для Германии, разработанный международным комитетом экспертов под руководством Ч. Г. Дауэса и утвержденный 16 августа 1924 на Лондонской конференции держав-победительниц. Предусматривал предоставление Германии займов и кредитов для восстановления ее экономики. Центральный банк Германии, пользовавшийся независимостью с конца 1922 г., был поставлен под международный контроль. Новая валюта была привязана к золотому стандарту по довоенному паритету на уровне 4,2 рейхсмарки за 1 доллар. Пункт о защите трансфертов позволял приостанавливать репарационные платежи в иностранной валюте в случае угрозы возникновения дефицита иностранной валюты. В результате коммерческие кредиты де-факто получили приоритет перед репационными выплатами, что вызвало мощный приток капитала в Германию в последующие несколько лет. Репарации выплачивались строго по графику, но целиком и полностью на заемные деньги. В 1929–1930 гг. план Дауэса заменен планом Янга (Юнга); план Янга (Юнга) – окончательный план возмещения ущерба, нанесенного Германией союзникам в Первой мировой войне. Был утвержден в январе 1930 г., заменил собой план Дауэса. По сравнению с последним установил общий размер репараций, сократив их ежегодные суммы и облегчив порядок их выплаты. Фактически перестал выполняться после предложения президента Г. Гувера приостановить все платежи на год. Был официально отменен на Лозаннской конференции 1932 г.

…Локарнские соглашения – заключенные в 1925 г. договоры Германии, Франции, Италии, Бельгии и Великобритании, гарантированные США. Суть соглашений была в том, что эти страны обязались воздерживаться от военного нападения друг на друга. Великобритания обязалась, что в случае чьей-либо агрессии она выступит на стороне обороняющейся державы. – с. 269

102

дело Дрейфуса – судебный процесс против французского офицера Альфреда Дрейфуса, еврея по происхождению, ложно обвиненного в государственной измене. В ходе этого процесса, длительного, скандального и не раз пересматривавшегося, заметная часть французского общества, руководствуясь антисемитскими соображениями, выступала за осуждение Дрейфуса вне зависимости от того, насколько его вина была доказана. Дрейфус был осужден в 1894 и 1899 г., помилован в 1899 г., реабилитирован в 1906 г. – с. 269

103

…не нашлось Демосфена, чтобы предостеречь народ о том, что Филипп опасен – афинский политический деятель и оратор Демосфен в 340—330-е годы до н. э. не раз выступал с яркими речами, разоблачающими завоевательную политику македонского царя Филиппа и призывающими афинян противостоять этой политике. – с. 270

104

Weltanschauung – мировоззрение (нем.). – с. 281

105

Капповский путч 1920 г. – попытка государственного переворота, организованная в Германии националистами В. Каппом и В. Лютвицем, которые опирались на военные части и протестовали против сокращения армии, обусловленного Версальским мирным договором. Путчисты захватили Берлин и удерживали его с 13 по 17 марта 1920 г. Правительство Веймарской республики эвакуировалось в Штутгарт и призвало граждан ко всеобщей забастовке, которая парализовала страну и вынудила руководителей путча бежать в Швецию. – с. 292

106

партикуляризм – политическая разобщенность и раздробленность; движение к обособлению и отделению отдельных территориальных единиц государства. – с. 294

107

«Черно-красно-золотое имперское знамя» – военизированная организация в период Веймарской республики, созданная в 1924 г. социал-демократами для защиты республиканского строя и просуществовавшая до прихода нацистов к власти. Члены «Рейхсбаннера», в основном представители рабочего класса, имели собственную униформу, организовывали марши и съезды, принимали участие в военных маневрах. Отряды рабочей самообороны насчитывали к 1932 г. 3,5 млн человек. По своей внутренней структуре ничем не отличались от ветеранских организаций типа «Стальной шлем», коммунистического союза «Рот-фронт-кемпфер» или нацистских штурмовых отрядов СА. – с. 294

108

Wehrverbände (нем.) – силы самообороны. – с. 295

109

Четыре мирных договора – Версальский, Сен-Жерменский, Трианонский и Севрский – договоры, навязанные странами, победившими в Первой мировой войне, побежденным: Версальский – Германии, Сен-Жерменский – Австрии, Трианонский – Венгрии, Севрский – Турции. – с. 297

110

мораторий Гувера – в середине 1931 г. на фоне углубляющейся экономической депрессии в европейских странах президент США Герберт Гувер предложил план, который, по его замыслу, должен был смягчить международный экономический кризис и дать время на восстановление нормальной экономической жизни. Главным пунктом плана был годичный мораторий на выплату репараций и военных долгов, образовавшихся в результате Первой мировой войны. Попытка окончательного урегулирования военных долгов и репараций на Лозаннской конференции в середине 1932 г. провалилась, поскольку США отказались аннулировать военные долги союзникам. Однако в конечном итоге только Финляндия проявила желание и оказалась способна выплатить свои долги полностью. – с. 303

111

Выработанная в Вене система… – политическое устройство Европы после Наполеоновских войн, основанное на господстве России, Австрии, Пруссии и Англии, а также Франции, где была восстановлена свергнутая революцией династия Бурбонов. – с. 321

112

Жозеф перестал быть королем Испании, а Жером – Вестфалии… – речь идет о братьях Наполеона I Бонапарта, которым он пожаловал королевские титулы, утраченные ими после того, как Первая Империя была разгромлена антифранцузской коалицией. – с. 306

113

…племяннику Наполеона – Наполеон III. – с. 307

114

Севастополь и Сольферино… – места военных побед, одержанных французской армией при Наполеоне III (соответственно над Россией в 1855 г. и Австрией в 1859 г.). – с. 307

115

Автор данной книги предсказал ее в 1912 г. В 1917 г. это предсказание подтвердил американский экономист Б. М. Андерсон – речь идет о книгах Мизеса «Теория денег и фидуциарных средств обращения» и Б. Андерсона «The Value of Money». – с. 308

116

система закрытых предприятий – принимающих на работу только членов определенного профсоюза. – Прим. перев. – с. 309

117

Трудовой фронт – официальная организация рабочих в Третьем рейхе. – с. 311

118

Атлантическая хартия – декларация правительств США и Великобритании, подписанная Ф. Рузвельтом и У. Черчиллем на борту военного судна близ Ньюфаундленда. Содержанием хартии было описание желаемого послевоенного устройства мира. В сентябре 1941 г. к Атлантической хартии присоединился СССР. – с. 318

119

Почему Цезарь пересек Рубикон… – в 49 до н. э. римский полководец и политический деятель Юлий Цезарь вопреки закону переправил свои войска через р. Рубикон и развернул кампанию по завоеванию власти в Риме, что стало началом гражданской войны, покончившей с Римской республикой. – с. 322

120

Цицерон и Брут – римские политические деятели, сторонники сохранения республики. – с. 322

121

virtus dormitiva qui facit sensus assupire – свойство вызывать сон, природа которого в притуплении чувств (лат.). – с. 322

122

petitio principii (лат.) – ошибка в доказательстве, состоящая в допущении недоказанной предпосылки; вывод из недоказанного; аргумент, основанный на выводе из положения, еще требующего доказательства. – с. 325

123

…майор Ходсон из кавалерийского полка Ходсон-Хорс – Уильям Стефен Райкс Ходсон (William Stephen Raikes Hodson, 1821–1858) – знаменитый кавалерийский командир викторианской эпохи. За свои подвиги удостаивался благодарности и признания заслуг от министра по делам Индий, также посмертно от королевы Виктории и премьер-министра. Изобретатель ткани «хаки».

В качестве иллюстрации жестокости, о которой пишет Мизес, приведем один пример. Во время подавления сипайского восстания майор Ходсон получил задание найти и привезти в Дели, освобожденный от захвативших город повстанцев, бежавшего правителя Дели Бахадур-шаха. Шах прятался в нескольких километрах от Дели в каменных пристройках огромной древней гробницы Хамаюна. Пообещав шаху от имени британского командования сохранение жизни, если тот сдастся добровольно, Ходсон убедил его вернуться в Дели. На следующий день с небольшим отрядом он отправился за сыновьями и внуками шаха. По дороге в Дели Ходсон приказам им выйти из повозки и собственноручно застрелил семерых наследников шаха Дели (в том числе и того, которому ранее обещал трон Дели), одним ударом покончив со всеми претендентами на трон Дели и положив конец династии потомков Тимура. – с. 325

124

…несколько строк из «Фауста» Гёте – скорее всего имеются в виду следующие строки: «Мир вам мерещится?/Бой до конца/Знаменем плещется/В жизни борца!». – с. 325

125

В последних словах Фауста содержится прославление продуктивного труда… – имеются в виду следующие строки:

Болото тянется вдоль гор,

Губя работы наши вчуже.

Но чтоб очистить весь простор,

Я воду отведу из лужи.

Мильоны я стяну сюда

На девственную землю нашу.

Я жизнь их не обезопашу,

Но благодатностью труда

И вольной волею украшу.

Стада и люди, нивы, села

Раскинутся на целине,

К которой дедов труд тяжелый

Подвел высокий вал извне.

Внутри по-райски заживется.

Пусть точит вал морской прилив,

Народ, умеющий бороться,

Всегда заделает прорыв.

Вот мысль, которой весь я предан,

Итог всего, что ум скопил.

Лишь тот, кем бой за жизнь изведан,

Жизнь и свободу заслужил.

Так именно, вседневно, ежегодно,

Трудясь, борясь, опасностью шутя,

Пускай живут муж, старец и дитя.

Народ свободный на земле свободной

Увидеть я б хотел в такие дни.

Тогда бы мог воскликнуть я: «Мгновенье!

О как прекрасно ты, повремени!

Воплощены следы моих борений,

И не сотрутся никогда они».

И это торжество предвосхищая,

Я высший миг сейчас переживаю. – с. 326

126

…как Фридрих Барбаросса обходился с миланцами – Фридрих Барбаросса два раза захватывал Милан. После первой капитуляции в 1158 г. миланцы должны были выплатить огромную дань, выдать заложников, отказаться от права чеканить монету и взимать подорожную пошлину. В центре города Фридрих возвел замок и поставил свой гарнизон. Однако в январе 1159 г. миланцы восстали, недовольные тем, что император попробовал утвердить здесь у власти своих ставленников. Фридрих в мае 1161 г. второй раз осадил Милан. Через год, в марте 1162 г., город сдался без всяких условий на милость победителя. Фридрих велел всем жителям выйти из города с тем имуществом, которое они могли унести, и расселиться в четырех неукрепленных городах. Сам город был полностью разрушен. – с. 327

127

См.: Кулишер И. М. Основные вопросы международной торговой политики. М.: Социум, 2002. Гл. 10. Торговые договоры. – с. 352

128

après nous le déluge – после нас хоть потоп (франц.); фраза приписывается фаворитке французского короля Людовика XV маркизе Помпадур; этими словами она утешала короля после поражения французских войск при Росбахе. – с. 356

129

Si vis pacem para bellum – хочешь мира, готовься к войне (лат.). – Прим. перев. – с. 361

130

эрзац (заменитель) – понятие немецкой военно-экономической доктрины. Заменитель – это товар, который либо менее пригоден, либо более дорогой, либо и менее пригоден, и более дорогой, чем тот товар, который он предназначен заместить. Wehrwirtschaftslehre – германская доктрина экономики войны первой половины ХХ в. – утверждала, что в контексте ведения боевых действий не важны ни издержки производства (1), ни качество (2). Производство, ориентированное на прибыль, озабочено издержками производства и качеством продукции. Но героический дух высшей расы не интересуется этими призраками алчного ума. Имеет значение только готовность к войне. Воинственная страна должна стремиться к автаркии, чтобы быть независимой от внешней торговли. Она должна поощрять развитие производства заменителей безотносительно к каким бы то ни было корыстолюбивым соображениям. Она не сможет обойтись без полного государственного контроля производства, поскольку эгоизм отдельных граждан расстроит все планы вождя. Даже в мирное время верховный главнокомандущий должен быть уполномочен на экономическую диктатуру. Критику этих двух ключевых положений доктрины эраца см.: Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: Трактат по экономической науке. Челябинск: Социум. 2005. С. 779–780. – с. 364

131

пакт Келлога – пакт Бриана – Келлога 1928 г., договор об отказе от войны в качестве орудия национальной политики; получил название по имени инициаторов – министра национальных дел А. Бриана и госсекретаря США Ф. Келлога. Подписан 27 августа в Париже представителями США, Франции, Великобритании, Германии, Италии, Бельгии, Канады, Австралии, Новой Зеландии, ЮАС, Ирландии, Индии, Польши, Чехословакии, Японии. В день подписания США адресовали ноту 48 другим государствам с приглашением присоединиться к пакту Бриана – Келлога. Все они присоединились к пакту в разное время. – с. 365

132

Deutscher Bund — Германский союз (нем.), объединение германских государств, образованное 8 июня 1815 г. на Венском конгрессе 1814–1815 гг. В состав Германского союза вошло сначала 39 государств (к 1866 г. число государств, входивших в Германский союз, сократилось до 32), в том числе вольные города Бремен, Гамбург, Любек и Франкфурт-на-Майне. Членами Германского союза наряду с германскими и австрийскими монархами были английские и голландские короли в качестве владетелей (соответственно) Ганновера и Люксембурга, а также датский король в качестве владетеля Гольштейна и Лауэнбурга. Союзное собрание (сейм), состоявшее из представителей отдельных государств, заседало во Франкфурте-на-Майне под председательством австрийского делегата. Решения этого собрания практически не были обязательны для членов Германского союза. Деятельность союзного собрания была направлена на подавление революционного и национально-освободительного движения. Германский союз использовался австрийской монархией, игравшей в нем руководящую роль, в борьбе с Пруссией за гегемонию в Германии. Во время Революции 1848–1849 гг. Германский союз распался, но в 1850 г. был восстановлен. После разгрома Австрии в австро-прусской войне 1866 г. Германский союз был ликвидирован: в 1867 г. был создан Северо-Германский Союз во главе с Пруссией. – с. 367

133

…правивший Румынией Гогенцоллерн – Карл Гогенцоллерн-Зигмаринген (1839–1914). – с. 369

134

pour le roi de Prusse – на короля Пруссии (франц.). – Прим. перев. – с. 369

135

Gross-Deutschland – Великогермания (нем.). – Прим. перев. – с. 370

136

Банат – историческая область в Юго-Восточной Европе, между Трансильванскими Альпами на востоке, реками Тиса на западе, Муреш на севере, Дунай на юге. В Х – XI вв. Банат – феодальное владение. С XII в. под властью Венгерского королевства, к XVI в. завоеван Османской империей, в 1718 г. перешел к Габсбургам. По Трианонскому мирному договору 1920 г. разделен между Румынией и Югославией. Западная часть Баната входит в состав Сербии, восточная – в состав Румынии. – с. 371

137

доктрина Монро – внешнеполитическая концепция, провозглашенная 2 декабря 1823 г. в послании президента США Дж. Монро Конгрессу; выдвинула в качестве основополагающего принципа политики США в Западном полушарии идею разделения мира на «американскую» и «европейскую» системы. Предусматривала, что территории в Западном полушарии не должны рассматриваться «в качестве объекта для будущей колонизации любой европейской державой».

Подтвердив, что США и далее будут следовать политике невмешательства во внутренние дела европейских государств, Доктрина Монро прямо указывала на то, что европейские страны не должны стремиться «распространять свою систему» в Северной и Южной Америке. Вместе с тем доктрина Монро предполагала нейтралитет США в борьбе бывших испанских колоний против метрополий. – с. 375

138

…проекте Кларенса Стрейта – в 1939 г. корреспондент «Нью-Йорк Таймс» в Лиге наций Кларенс Стрейт опубликовал книгу «Union Now», в которой сформулировал предложения по объединению ведущих демократических стран в федеративный союз. Постепенный рост всемирной демократической федерации автор рассматривал в качестве средства предотвращения будущих войн. – с. 376

139

Пясты (Piasty) – первая династия польских князей (ок. 960—1025) и королей (1025–1079, с перерывами; 1295–1370). Основатель – легендарный крестьянин-колесник Пяст. Крупные представители: Мешко I, Болеслав I Храбрый, Болеслав III Кривоустый, Казимир I Восстановитель, Казимир III Великий. – с. 388

140

…Додеканесские острова – острова в Эгейском море, Спорады Южные. – с. 388

141

Weltgeist (нем.) – Мировой дух. – с. 398

142

Тридцатилетняя война (1618–1648) – война габсбургского блока (австрийские и испанские Габсбурги, католические князья Германии, папство) с антигабсбургской коалицией (протестанские князья Германии, Дания, Швеция, Голландия и Франция). Причиной войны стала великодержавная политика Габсбургов и стремление папства и католических кругов реставрировать власть Римской церкви в той части Германии, где в первой половине XVI в. победила Реформация. – с. 404

143

Militärgrenze – цепь военизированных поселений, прикрывавших границу (нем.). – с. 404

Примечания

1

Werner Sombart, Deutscher Sozialismus (Charlottenburg, 1934), p. 213. Амер. изд.: Sombart, A New Social Phylosophy, translated and edited by K. F. Geiser (Princeton, 1937), p. 194.

2

Термин etatism (от франц. état – государство) кажется мне более удачным, чем statism (от англ. state – государство. – Прим. перев.). Он ясно выражает тот факт, что идеология этатизма возникла не в англосаксонском мире и была усвоена им только позднее.

3

Crowther, Social Relations of Science (London, 1941), p. 333.

4

Idem, p. 331.

5

Фашизм также представляет собой крайне жестокую тоталитарную систему. Но пока еще сохраняются небольшие различия между фашизмом, с одной стороны, и нацизмом и большевизмом – с другой. Философ и историк Бенедетто Кроче живет в Неаполе под пристальным надзором полиции, но ему разрешается писать, и он опубликовал несколько книг, исполненных духа демократии и любви к свободе. Профессор Антонио Грациадеи, коммунист и бывший член итальянского парламента, упорно хранит верность своим коммунистическим идеям. При этом он живет в Италии, пишет и публикует (в самых известных издательствах Италии) ортодоксальные марксистские работы. Есть и другие примеры такого рода. Эти исключительные факты не изменяют характерных черт фашизма, но историк не имеет права их игнорировать.

6

Madariaga, Spain (London, 1942), p. 176.

7

Madariaga, op. cit., p. 185.

8

Idem, p. 187.

9

Idem, p. 197.

10

Idem, p. 49.

11

Madariaga, op. cit., p. 200.

12

Delbrück, Geschichte der Kriegskunst (Berlin, 1920), Part IV, pp. 273 ff., 348 ff.

13

Ziekursch, Politische Geschichte des neuen deutschen Kaiserreichs (Frankfurt, 1925—30), I, p. 29 ff.

14

Sybel, Die Begründung des deutschen Reiches unter Wilhelm I (2nd ed. Munich, 1889), II, p. 375; Ziekursch, op. cit., I, p. 42.

15

Бисмарк О. Мысли и воспоминания. В 3-х т. М.: ОГИЗ-Соцэкгиз, 1940. Т. 1. С. 240–241.

16

Ziekursch, op. cit., I, 107 ff.

17

Oncken, Lassalle (Stuttgart, 1904), p. 393.

18

Gustav Mayer, “Lassalleana,” Archiv für Geschichte des Sozialismus, I, p. 196.

19

Ziekursch, Politische Geschichte des neuen deutschen Kaiserreichs, I, 298.

20

Herbert Spencer, The Principles of Sociology (New York, 1897), III, 588.

21

Желающие ознакомиться с политическими умонастроениями подданных Вильгельма II могут прочитать романы барона Омптеда, Рудольфа Херцога, Вальтера Блёма и других авторов подобного рода. Именно это с удовольствием читали люди. Тиражи некоторых книг достигали сотен тысяч экземпляров.

22

Delbrück, Geschichte der Kriegskunst, Part IV, pp. 434 ff.

23

Доктрина Panzerplatten объясняла немецкий милитаризм и постоянный рост вооруженных сил происками владельцев тяжелой промышленности, которыми двигало стремление к росту прибыли. См. ниже, с. 187–188.

24

Гегель Г. Философия права. § 257, 258.

25

Hayek, “The Counter-Revolution of Science,” Economica, VIII, 9—36, 119–150, 281–320. См.: Хайек Ф. Контрреволюция науки. Этюды о злоупотреблениях разумом. М.: ОГИ, 2003. С. 137–250.

26

Адольф Вебер, говоря о немецком профсоюзном движении, справедливо отмечает, что «форма и дух… пришли из-за границы» (Weber A. Der Kampf zwischen Kapital und Arbeit, 3d and 4th eds. Tübingen, 1921, p. 68).

27

Бухарин Н. И. Программа коммунистов (большевиков). Калуга:, 1918. С. 28.

28

Hayek, Freedom and the Economic System (Chicago, 1939), pp. 10 ff.

29

Несмотря на наличие высокоэффективного и огромного промышленного сектора, США не являются преимущественно промышленной страной: промышленное производство здесь сбалансировано с производством продуктов питания и сырья. В отличие от этого Австрия, промышленность которой во много раз меньше по сравнению с Америкой, является преимущественно промышленной, поскольку в огромной степени зависит от импорта продовольствия и сырьевых материалов и дожна экспортировать почти половину произведенной промышленной продукции.

30

О двух ситуациях, в которых меры по регулированию цен могут в узких границах принести положительный эффект, см.: Mises, Nationalökonomie, pp. 674–675.

31

В данном случае мы пренебрегаем тем, что ввиду невозможности экономического расчета социализм также должен привести к хаосу.

32

Многие американцы не знакомы с тем фактом, что в период между двумя мировыми войнами почти все европейские страны ввели очень жесткие запреты на иммиграцию. Эти запреты были более суровыми, чем в Америке, поскольку не предусматривали никаких иммиграционных квот. Каждая страна стремилась защитить свой уровень заработной платы – достаточно низкой, если сравнивать с американскими условиями – от иммигрантов из стран с еще более низкими ставками заработной платы. Следствием стала взаимная ненависть и – перед лицом нависшей над всеми грозной опасности – разобщение.

33

Можно не рассматривать случай настолько низких импортных пошлин, что они лишь немногим или даже ни одному из отечественных производителей не помешают продолжать производить для внутреннего рынка. В этом случае конкуренты прорвутся на внутренний рынок и цены вырастут до уровня мирового рынка плюс величина импортных пошлин. Провал тарифной политики станет еще более наглядным.

34

G. L. Schwartz, “Back to Free Enterprise,” Nineteenth Century and After, CXXXI (1942), 130.

35

См. выше, с. 82.

36

Акт IV, сцена в сумасшедшем доме.

37

Kenyon, “The Bible as Christ Knew It,” in The History of Christianity in the Light of Modern Knowledge (London, 1929), p. 172. Некоторые сионисты призывали сделать национальным языком идиш, но не преуспели в этом. Идиш – это диалект немецкого языка, заимствовавший некоторые слова из иврита, и много больше – из славянских языков. На этом диалекте говорят немецкие евреи Северо-Восточной Европы. Выходящие в Америке газеты, использующие ивритский шрифт, написаны не на иврите, а на идише.

38

В главе VIII будет рассмотрена роль расовых факторов в развязанной нацистами травле евреев.

39

Renan, Qu’est-ce qu’une nation? (ed. Paris, 1934).

40

Idem, p. xi.

41

Idem, pp. 84, 88.

42

Renan, Qu’est-ce qu’une nation? (ed. Paris, 1934), p. 83.

43

“L’homme n’appartient ni à sa langue, ni à sa race; il n’appartient qu’ à luimême.” Idem, p. ix.

44

Renan, Qu’est-ce qu’une nation? (ed. Paris, 1934), p. viii.

45

Steding, Das Reich und die Krankheit der Kultur (Hamburg, 1938).

46

Carl Schmitt-Dorotić, Der Begriff des Politischen (Munich, 1932).

47

На город Фиуму (Италия), например, претендуют венгры, хорваты, югославы и итальянцы.

48

Hrushevsky, A History of the Ukraine (published for the Ukrainian National Association by Yale University Press, New Haven, 1941), p. 574.

49

Part III, Act IV, Scene ii. Authorized translation by Sam E. Davidson, Poet Lore, XLII, No. 3 (Boston, Bruce Humphries, Inc., 1935), 259.

50

W. L. Langer, The Diplomacy of Imperialism (New York, 1935), I, pp. 75, 95; L. Robbins, The Economic Causes of War (London, 1939), pp. 81, 82.

51

Stanley, War and the Private Investor (New York, 1935); Robbins, op. cit.; Sulzbach, “Capitalist Warmongers,” in A Modern Superstition (Chicago, 1942). Чарльз Бирд говорит относительно Америки: «Верность историческим фактам позволяет приписать идеи империалистической экспансии, главным образом, морским офицерам и политикам, но не бизнесменам». Это справедливо и для всех остальных народов (Charles Beard, A Foreign Policy for America, New York, 1930, p. 72).

52

Цит. по: Benda, La Trahison des clercs (Paris, 1927), p. 253.

53

Voegelin, “The Mongol Orders of Submission to the European Powers 1245–1255,” Byzantion, XV, 378–413.

54

Мы здесь рассматриваем только те виды иностранных капиталовложений, которые нацелены на разработку природных ресурсов отсталых стран, т. е. инвестиции в добывающую промышленность и в сельское хозяйство, а также во вспомогательные отрасли, такие как транспорт, электроснабжение и т. п. Инвестиции в зарубежное машиностроение в значительной степени являются порождением экономического национализма; в мире свободной торговли их бы не было. Только протекционизм заставил американских автомобилестроителей и немецких производителей электрогенерирующего оборудования создавать заводы в других странах.

55

См. типичные высказывания Ленина о проблемах управления и предпринимательства в его брошюре «Государство и революция» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 33. С. 101).

56

De Man, Die Psychologie des Sozialismus (rev. ed. Jena, 1927), pp. 16–17. Во время написания этих строк Ман еще был любимцем левого крыла социалистов.

57

«Люди, участвующие в больших социальных движениях, строят в своем воображении картины будущих сражений, которые принесут успех их делу. Я предлагаю называть эти построения мифами» (Sorel, Réflexions sur la violence (3d ed. Paris, 1912), p. 32).

58

Idem, p. 49.

59

Idem, p. 46.

60

Perroux, Les Mythes hitleriens (Lyon, 1935); Rougier, Les Mystiques politiques contemporaines (Paris, 1935); Rougier, Les Mystiques économiques (Paris, 1938).

61

Чтобы продемонстрировать, что последнее требование, которое может быть реализовано только в результате победоносной войны с США, поддерживалось не только сорвиголовами, но и людьми умеренными, которых радикальные националисты презирали за мягкотелость и индифферентность, достаточно процитировать высказывание общепризнанного лидера немецких катедер-социалистов Густава фон Шмоллера, который был профессором политологии в Берлинском университете, постоянным советником правительства рейха по экономическим проблемам, членом верхней палаты парламента Пруссии и Прусской академии наук. Соотечественники и правящие круги Германии считали его крупнейшим экономистом эпохи и великим историком экономики. Цитируемый нами отрывок содержится в книге, вышедшей в Штутгарте в 1900 г. под названием Handels– und Machtpolitik, Reden und Aufsätze im Auftrage der Freien Vereinigung für Flottenvorträge (Bd. I, S. 35, 36), изданной Густавом Шмоллером, Адольфом Вагнером и Максом Зерингом, профессором политологии Берлинского университета. Вот что он писал: «Я не могу входить в детальное рассмотрение коммерческих и колониальных задач, для решения которых мы нуждаемся в военно-морском флоте. Могу только кратко упомянуть отдельные моменты. Мы обречены любой ценой стремиться к тому, чтобы в наступающем столетии на юге Бразилии было создано немецкое государство, в котором жило бы от 20 до 30 млн немцев. Не имеет значения, будет ли оно являться частью нашего рейха. Не имея коммуникаций, охраняемых военно-морскими силами, без постоянной готовности Германии энергично вмешаться в политику этих стран этот процесс всегда будет подвергаться риску».

Еще более красноречиво высказался коллега Шмоллера, Адольф Вагнер, который имел почти такую же славу и репутацию в официальных кругах. Говоря о войнах, к которым неизбежно приведет стремление подыскать место для расселения избыточного немецкого населения, о грядущей «борьбе за пространство», он добавляет: «Пустые притязания, вроде американской доктрины Монро… не явятся непреодолимым обстоятельством» (Agrar– und Industriestaat, 2d ed. Jena, 1902, p. 83.) Это все говорили не заносчивые молодые люди; таковы были взгляды старых профессоров. Легко найти сотни аналогичных высказываний.

62

Из пяти бронепалубных крейсеров, которыми располагала Германия во время франко-германской войны 1870 г., три были построены в Англии и два – во Франции. И лишь позже Германия сама научилась строить военные корабли.

63

Старые штурмовики гордо называли себя Saalkämpfer, т. е. кабацкие забияки.

64

Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М.: Праксис, 2002. С. 84.

65

Th. Fritsch in “Hammer” (194), p. 541, as quoted by Hertz, Nationalgeist und Politik (Zürich, 1937), I, 467.

66

Santayana, Egotism in German Philosophy (new ed. London, 1939), p. 1.

67

Santayana, op. cit., p. 9.

68

Сантаяна (op. cit., p. 21) пишет, что философия Фихте основывается «на одной из ошибок Локка».

69

Santayana, Egotism in German Philosophy, p. 11.

70

Santayana, op. cit., p. 151.

71

Дицген И. Аквизит философии и письма о логике. 3-е изд. М., 1913. С. 114.

72

Mannheim, Ideology and Utopia (London, 1936), pp. 137 ff.

73

Tirala, Rasse, Geist und Seele (Munich, 1935), pp. 190 ff.

74

Слово arteigen [свойственный господствующей расе (нем.)] – один из множества терминов, созданных нацистами. Это главная концепция их варианта полилогизма. Его противоположностью является термин artfremd [чуждый господствующей расе (нем.)], т. е. нечто враждебное по отношению к расовой природе. Теперь критерий знания и науки – это не истинность или ложность, а то, являются ли они arteigen или artfremd.

75

Избранных в 1912 г., когда в императорском рейхе состоялись последние выборы.

76

См. библиографию работ Михельса в: Studi in Memoria di Roberto Michels, “Annali della Facoltà di Giurisprudenza delle R. Università di Perugia” (Padova, 1937), Vol. XLIX.

77

Andler, Le Socialisme impérialiste dans l’Allemagne contemporaine, Dossier d’une polémique avec Jean Jauré (1912–1213) (Paris, 1918).

78

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии// Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. С. 446. В предисловии к новому изданию Манифеста, 24 июня 1872 г., Маркс и Энгельс заявляют, что в силу изменившихся обстоятельств «теперь мы не делаем упор на революционных действиях, которые предлагались в конце второго раздела».

79

Маркс К. К критике политической экономии//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 7.

80

Маркс К. Капитал. Т. I//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 772, 773.

81

Маркс К. К критике политической экономии//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 8.

82

Маркс К. Заработная плата, цена и прибыль//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 16. С. 154–155.

83

Маркс К. Капитал. Т. I//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 773.

84

Маркс К. К критике политической экономии//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 7.

85

См. выше, с. 91–93.

86

Элмер Робертс предложил использовать термин «монархический социализм». См.: Elmer Roberts, Monarchical Socialism in Germany (New York, 1913).

87

Сидней Вебб в Fabian Essays in Socialism (American ed. New York, 1891), p. 4.

88

В счастливые 1880-е годы было принято говорить о «преследованиях». Но по сравнению с тем, как впоследствии поступали с оппонентами большевики и нацисты, эти преследования были мелкими неприятностями.

89

См. его письмо от 17 сентября 1889 г., опубликованное в Deutsche Rundschau, XXI (Berlin, 1910).

90

Scheidemann, Der Zusammenbruch (Berlin, 1921), p. 9.

91

Официально эти клубы именовались Воинскими союзами (Kriegervereine). Туда принимали тех, кто отслужил в вооруженных силах рейха.

92

Hervé, L’Internationalisme (Paris, 1910), pp. 129 ff.

93

Kautsky, Sozialisten und Krieg (Prague, 1937), p. 300.

94

Kautsky, Sozialisten und Krieg (Prague, 1937), p. 307.

95

Idem, p. 352.

96

Andler, op. cit., p. 107.

97

Ziekursch, op. cit., III, 385.

98

Речь на партийном митинге в Нюрнберге 3 сентября 1933 г. (Frankfurter Zeitung, September 4, 1933).

99

Houzé, L’Aryen et l’Anthroposociologie (Brussels, 1906), pp. 3 ff.; Hertz, Rasse und Kultur (3d ed. Leipzig, 1925), pp. 102 ff.

100

Бисмарк О. Мысли и воспоминания. М.: ОГИЗ-Соцэкгиз, 1940. Т. 1. С. 4.

101

Гёте И. В. Годы учения Вильгельма Мейстера: Роман // Гёте И. В. Собр. соч. в 10-ти т. Т. 7. М.: Художественная литература, 1978. С. 237.

102

Первым из немецких князей – задолго до 1933 г. – пост в нацистской партии занял последний суверенный герцог Саксен-Кобург-Готский, родившийся и воспитанный в Великобритании как внук королевы Виктории.

103

Папе Пию XI приписывают слова: «В духовном плане мы все семиты» (G. Seldes, The Catholic Crisis (New York, 1939), p. 45).

104

Епископ Алоис Гудал, выдающийся католический сторонник нацизма, иначе понимает термин «положительный». См.: Die Grundlagen des Nationalsozialismus (Leipzig, 1937, p. 59).

105

См. его книги: Woltmann, Politische Anthropologie (Eisenach, 1903); Die Germanen und die Renaissance in Italien (Leipzig, 1905); Die Germanen in Frankreich (Jena, 1907).

106

Hertz, op. cit., pp. 159 ff.

107

Мало кто обратил внимание, что экономическая программа итальянских фашистов, stato corporativo [корпоративное государство (итал.)], ничем не отличается от программы британского гильдейского социализма, пропагандировавшегося виднейшими британскими и некоторыми европейскими социалистами во время Первой мировой войны и в последующие годы. Эта доктрина блистательно изложена в опубликованной в 1920 г. книге Сиднея и Беатрисы Веббов (лорд и леди Пассфилд) A Constitution for the Socialist Commonwealth of Great Britian. По сравнению с ней речи Муссолини и сочинения итальянских профессоров economia corporativa кажутся топорными. Разумеется, ни британские левые социалисты, ни итальянские фашисты не предпринимали серьезных попыток реализовать на практике эту широко разрекламированную программу. Ее осуществление вызвало бы полный хаос. Экономический режим фашистской Италии представлял собой плохую копию немецкой Zwangswirtshaft. См.: Mises. Nationalökonomie (Geneva, 1940), pp. 705–715.

108

О сопоставлении двух систем см.: Max Eastman, Stalin’s Russia (New York, 1940), pp. 83–94.

109

См. выше, с. 80–81.

110

Точно так же многие христианские авторы отвергают большевизм только потому, что он проводит антихристианскую политику. См.: Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990. С. 134–137. (Репринтное воспроизведение изд.: Париж: YMСA-Press, 1955).

111

Можно пренебречь тем фактом, что в свое время в Австрии предпринимались попытки придать юридический статус принадлежности человека к определенной языковой группе.

112

Здесь мы говорим о ситуации в Центральной и Западной Европе и в Америке. Во многих частях Восточной Европы дело обстоит иначе. Здесь современная цивилизация действительно была создана главным образом евреями.

113

Епископ Гудал называет Давида Фридриха Штрауса, выдающегося представителя немецкой библиистики, «неарийцем» (op. cit., p. 23). Это неверно. У Штрауса нет антикатолического мнения, что Игнатий Лойола, основатель ордена иезуитов, был еврейского происхождения (Seldes, op. cit., p. 261). Это утверждение безосновательно.

114

Поразительным проявлением этих настроений является опубликованная в 1936 г. книга Бертрана Рассела Which Way to Peace? Сокрушительную критику внешней политики лейбористов см. в редакционной статье “The Obscurantists,” in Nineteenth Century and After, No. 69 (March, 1941), pp. 209–229.

115

Важно понимать, что хотя фракция социал-демократической партии в рейхстаге была самой многочисленной, они не составляли там большинства. Они никогда не имели поддержки большинства избирателей. За все время существования Веймарской республики все марксистские партии, вместе взятые, не смогли заручиться поддержкой абсолютного большинства избирателей или, иными словами, получить абсолютное большинство в рейхстаге.

116

Stampfer, Die vierzehn Jahre der ersten Deutschen Republik (Karlsbad, 1936), p. 365.

117

“Zuwachs an bereitgestalltem Geldkapital,” Vierteljahrshefte fuer Konjunkturforschung, Special number 22 (Berlin, 1931), p. 29.

118

Stolper, German Economy 1870–1940 (New York, 1940), p. 179.

119

Впрочем, лондонская Times еще 6 октября 1942 г. сообщала из Москвы, что допросы немецких военнопленных показывают, что большинство квалифицированных рабочих все еще являются сторонниками нацистов, особенно люди в возрасте от 25 до 35 лет, а также жители Рура и других старых промышленных центров.

120

Christmas Eve broadcast. New York Times, December 25, 1941.

121

Это не характерно для хода судебного расследования в Америке.

122

См. выше, с. 129.

123

Например, американские автомобилестроители, крупные нефтяные компании, производители маргарина и мыла. Американские автомобилестроители не выступают в защиту протекционизма. В Германии Ассоциация машиностроительных компаний была единственной организацией, которая (вплоть до 1933 г.) имела мужество открыто бороться против протекционистских программ националистических партий.

124

В этом смысл развитой лордом Кейнсом идеи кредитно-денежной политики. Кейнсианцы страстно защищают нестабильность обменного курса валют.

125

Лорд Кейнс написал это не в качестве рекомендации краткосрочной политики, а в порядке критики ряда неадекватных методов и утверждений теории денег (Keynes, Monetary Reform, New York, 1924, p. 88). Однако эта фраза наилучшим образом характеризует экономическую политику, рекомендуемую самим лордом Кейнсом и его школой.

126

См.: Mises, Theory of Money and Credit (New York, 1934), pp. 137–145; Idem. Nationalökonomie (Geneva, 1940), pp. 375–378. [См. также: Мизес. Человеческая деятельность. Социум, 2005. С. 389–392.]

127

Cassirer, Freiheit und Form, Studien zur deutschen Geistesgeschichte (Berlin, 1916), pp. 475 ff.

128

Разумеется, сохранение национального суверенитета всеми странами не помешает мирному сотрудничеству, если во всех странах вновь утвердится свободная рыночная экономика и будут устранены все торговые и миграционные барьеры.

129

Clarence Streit, Union Now (London, 1939); Idem, Union Now with Great Britain (London, 1941).

130

Декрет Верховного Совета от 1 февраля 1944 г. (см.: New York Times, February 3, 1944) никак не задевает полнейшей централизации экономической и административной власти в СССР. Контроль над всеми экономическими и административными делами на территории Советов остается в руках центральных органов власти в Москве. Только они имеют право и власть направлять ход экономической и административной деятельности. Сегодня, как и прежде, все решения о назначениях и отставках официальных лиц всех 16 номинально независимых республик принимаются московским Центральным Комитетом [ВКП(б)].

131

См.: Buell, Death by Tariff (Chicago, 1938); Melder, State Trade Walls (New York, 1939).

132

Бессмысленно проводить опросы населения на тему – поддерживают ли граждане проект отказа от государственного суверенитета. Люди с улицы, как правило, не понимают значения термина «суверенитет». Вопрос следует формулировать следующим образом: «Поддерживаете ли вы систему, при которой вашу страну могут принудить к принятию мер, с которыми не согласны большинство ваших сограждан? Готовы ли вы к тому, что важные для вашей страны законы (например, закон об иммиграции) будут изменены Союзным парламентом, в котором депутаты от вашей страны будут в меньшинстве?»

133

J. E. Meade, The Economic Basis of a Durable Peace (New York, 1940); J. B. Condliffe, Agenda for a Postwar World (New York, 1942).

134

F. Oppenheimer, System der Soziologie (Jena, 1926), II, 559.

Content

Людвиг фон Мизес
Всемогущее правительство: Тотальное государство и тотальная война

Предисловие

Выражение благодарности

Введение

I

II

III

IV

V

Часть I Крах либерализма в Германии

Глава I Либерализм в Германии

1. Старый порядок и либерализм

2. Слабость немецкого либерализма

3. Прусская армия

4. Конституционный конфликт в Пруссии

5. Программа «Малой Германии»

6. Эпизод с Лассалем

Глава II Триумф милитаризма

1. Прусская армия в новой Германской империи

2. Немецкий милитаризм

3. Либералы и милитаризм

4. Современное объяснение успеха милитаризма

Часть II Национализм

Глава III Этатизм

1. Новое умонастроение

2. Государство

3. Политическая и социальная доктрины либерализма

4. Социализм

5. Социализм в России и Германии

6. Интервенционизм

7. Этатизм и протекционизм

8. Экономический национализм и монопольные цены внутреннего рынка

9. Автаркия

10. Немецкий протекционизм

Глава IV Этатизм и национализм

1. Принцип национальности

2. Языковая группа

3. Либерализм и принцип национальности

4. Агрессивный национализм

5. Колониальный империализм

6. Иностранные инвестиции и займы

7. Тотальная война

8. Социализм и война

Глава V Опровержение ряда ошибочных объяснений

1. Недостатки существующих объяснений

2. Мнимая иррациональность национализма

3. Аристократическая доктрина

4. Превратно понятый дарвинизм

5. Роль шовинизма

6. Роль мифов

Часть III Немецкий нацизм

Глава VI Характерные черты немецкого национализма

1. Пробуждение

2. Подъем пангерманизма

3. Немецкий национализм в этатистском мире

4. Критика немецкого национализма

5. Нацизм и немецкая философия

6. Полилогизм

7. Пангерманизм и нацизм

Глава VII Социал-демократы в императорской Германии

1. Легенда

2. Марксизм и рабочее движение

3. Немецкие рабочие и немецкое государство

4. Положение социал-демократов в кастовой системе Германии

5. Социал-демократы и война

Глава VIII Антисемитизм и расизм

1. Роль расизма

2. Борьба против еврейского ума

3. Интервенционизм и правовая дискриминация евреев

4. «Нож в спину»

5. Антисемитизм как фактор международной политики

Глава IX Веймарская республика и ее крах

1. Веймарская конституция

2. Несостоявшееся обобществление

3. Вооруженные партии

4. Версальский договор

5. Экономическая депрессия

6. Нацизм и немецкие трудящиеся

7. Иностранные критики нацизма

Глава X Нацизм как общемировая проблема

1. Возможности и границы исторической науки

2. Ложность концепции «национального характера»

3. Немецкий Рубикон

4. Альтернатива

Часть IV Будущее западной цивилазации

Глава XI Иллюзии всемирного планирования

1. Термин «планирование»

2. Комплекс диктатора

3. Мировое правительство

4. Плановое производство

5. Торговые договоры

6. Планирование в кредитно-денежной сфере

7. Планирование международных займов и инвестиций

Глава XII Проекты мирного урегулирования

1. Контроль над вооружениями

2. Критика некоторых других предложений

3. Союз западных демократий

4. Мир в Восточной Европе

5. Проблемы Азии

6. Роль Лиги наций

Заключение

I

II

III

IV

Библиография

Примечания