Лана Асан

Ее Вечное Синее Небо

Мурату, Анне и той Алма-Ате,

которой больше нет

Где ты,

Город, задавленный лавой садов…

О. Сулейменов

Глава первая

Беспечный май играл всеми оттенками поздней весны: небо искрилось бирюзой, зелень радовала взор чистыми красками, а опрятные городские клумбы полыхали желтым пламенем нарциссов и мятежным кумачом тюльпанов.

Она вышла из здания государственного университета, где училась на предпоследнем курсе художественно-графического факультета по специальности «архитектурный дизайн», и прикрыла глаза рукой, заслоняясь от лучей своенравного солнца, распалившегося сегодня не на шутку. Темные очки она оставила дома, и после полумрака гулких коридоров яркость этого дня ослепляла. Вынужденная задержаться у входа, она стояла, дожидаясь, когда к ней вернется способность видеть, и улыбалась чудесной погоде, бодрящему ветерку и собственной забывчивости.

Вокруг бурлила суматошная университетская жизнь: куда-то бежали загруженные работой преподаватели, затевали шутливые потасовки еще не расставшиеся с детством первокурсники и небрежно перебрасывались забористыми фразами студенты старших курсов. Было два часа пополудни, большинство лекций давно закончилось, но молодые люди не спешили расходиться по домам, наслаждаясь запоздавшим в этом году теплом и общением с друзьями и сокурсниками.

Постепенно ее глаза свыклись с солнечным светом, и теперь она озиралась по сторонам, высматривая кого-то в толпе праздношатающихся студентов. В коротком белом платье, длинноногая и тонкая (кулыным[1] – называла ее прабабушка), она невольно притягивала взгляд. И даже самому поверхностному наблюдателю было очевидно, что вся она словно соткана из противоречий: острые углы скул спорили с нежной линией подбородка, жесткость густых черных волос – с мягкостью чувственных губ, смуглость оливковой кожи – с оттенком глаз, менявшимся в зависимости от погоды, освещения или настроения их обладательницы от серого до сизо-голубого. Она унаследовала их от бабушки-полячки, и сочетание светлых глаз с едва уловимыми восточными чертами, доставшимися ей от отца, выглядело диковинно. Взгляд был прямым, открытым и бесхитростным, начисто лишенным той кокетливости или лукавства, которые обычно свойственны девушкам ее возраста, что, впрочем, не мешало мужчинам исправно падать к ее ногам, проявляя столь немодное нынче благородство и рыцарское отношение к женщине, хотя сама хозяйка этих глаз явно не осознавала силу своих чар и того впечатления, которое производила на окружающих. Она околдовывала помимо воли, не утруждая себя попытками нарочно кого-то завоевать, поскольку успехи такого рода не имели для нее особой ценности и никогда не льстили самолюбию: ее амбиции подпитывались из других источников, а цели были далеки от бездумного покорения мужских сердец.

Ее звали Сабина Муратова, ей было двадцать лет, и, судя по беззаботной улыбке, озарявшей ее чуть тронутое загаром лицо, жизнь для нее была расцвечена только светлыми красками, а мир казался прекрасным и удивительным (каким прекрасным и удивительным он может казаться лишь в этом дивном возрасте). Однако сейчас вся прелесть мира сосредоточилась для нее в глазах человека, которого она разглядела наконец в пестрой толпе. Он стоял чуть в стороне от входа и всматривался в лица снующих вокруг студентов, тоже кого-то разыскивая. Увидев Сабину, он улыбнулся ей такой лучистой, ласковой улыбкой, что у нее перехватило дыхание. Это был ее молодой человек, Арман, с которым они встречались два года и в которого она была без памяти влюблена.

Они познакомились на ужине по случаю дня рождения его друга Тимура и с тех пор были неразлучны. В их истории не было любви с первого взгляда, ведь до того судьбоносного дня они знали друг о друге, но не были представлены и не общались. На вечеринке они очутились за одним столом, и только тут девушка заметила, какие озорные у парня глаза, какие сильные руки и, главное, какой пытливый ум и потрясающее чувство юмора. Арман лез из кожи вон, чтобы ей понравиться, и ему это удалось: он буквально очаровал ее в тот вечер, и уже наутро Сабина проснулась по уши влюбленной в красивого и обаятельного студента четвертого курса юридического факультета Каиржанова Армана.

Никогда не знавшая проблем с самооценкой или наличием поклонников, Сабина до сих пор не могла поверить, что они вместе, потому что Арман, ее мечта[2], казался ей воплощением всех девичьих грез. Темноволосый, широкоплечий, с большими карими глазами и по-детски нежными губами, он вызывал в ней шквал разнообразных эмоций. Глядя на мускулы, играющие под его рубашкой, она остро чувствовала собственную хрупкость и уязвимость, и осознание того, что она находится под защитой этих рук, приятно успокаивало; его практичный ум и реалистичный взгляд на мир представлялись ей признаками зрелости и солидного жизненного опыта, а чувство юмора – пусть и не самое утонченное, но отлично вписывающееся в формат их бесшабашного студенческого братства, – и вовсе было достойно, с ее точки зрения, всяческих похвал.

Они учились в одном здании на разных факультетах и виделись ежедневно, но всякий раз при встрече с Арманом ее до дрожи пробирало упоение неистовым счастьем. Вот и сейчас она торопилась в его объятия, а сердце отчаянно билось в тисках грудной клетки, и шла кругом голова.

По пути ее нагнала Аида – однокурсница и лучшая подруга, поверенная всех ее сердечных тайн – и такой же легкой походкой пошла с нею рядом. Аида была чуть полнее и ниже Сабины, но и ее округлые формы были по-своему привлекательны, а в несуетливой манере двигаться сквозило что-то по-кошачьи вальяжное. Внешность Аиды считалась нетипичной для ее нации, но бытовало мнение, что такими были предки этого народа до нашествия великого Потрясателя Вселенной[3] – светловолосыми, белокожими, с голубыми или зелеными глазами и европейскими чертами лица. Глаза Аиды были зелеными, волосы – русыми, а кожа – молочно-белой и матовой, как опал. Льняное бежевое платье оттеняло цвет ее волос, а сережки с бериллами подчеркивали блеск прозрачных, с поволокой, глаз.

Вместе с Арманом подруг ждал Тимур (с недавних пор жених Аиды и тот самый юноша, на вечеринке которого познакомились Сабина и Арман), статный брюнет, чьи резкие черты лица – высокие скулы, угловатые брови и точеный, с едва заметной горбинкой нос – странным образом контрастировали с благодушным выражением раскосых, рысьих глаз и полными, слегка обветренными губами, что придавало ему вид одновременно воинственный и добрый. Сабина с Аидой не раз замечали, что многие изображения героев национальных эпосов – джигитов и батыров – были словно срисованы с Тимура, настолько его внешность соответствовала традиционным представлениям об облике настоящего восточного богатыря.

Тимур был явно обеспокоен и что-то говорил товарищу, активно при этом жестикулируя. Арман, не оборачиваясь, отвечал односложно и быстро, и сквозь улыбку на его лице просвечивала тень неуверенности и тревоги. Расслышать, о чем шла речь, Сабина не могла, но чувствовалось, что Арман спешит завершить разговор прежде, чем девушки подойдут достаточно близко, чтобы понять его содержание. Однако скоро и Тимур заметил Аиду, и теперь оба молодых человека ожидали возлюбленных с одинаково самодовольными взглядами обладателей этой красоты, что, впрочем, было объяснимо: обе подруги были обворожительны.

После обычной церемонии приветствия с объятиями и поцелуями Тимур все-таки рискнул выразить девушкам свое неудовольствие:

– Ну, наконец-то худграф пожаловал! Вечно вы заставляете себя ждать, – он смотрел на подруг, не очень натурально хмурясь.

– То есть мы не стоим того, чтобы подождать нас каких-то сорок минут? – Аида парировала выпад, устремив на нахала возмущенный взгляд.

– Я этого не говорил.

– Но подразумевал.

– Давай будем оперировать фактами…

– А не домыслами, – закончила за Тимура Аида. – Знаю, знаю! Какие вы, юристы, все-таки скучные. Домыслами же интереснее: столько всего можно нафантазировать, – она кокетливо повела плечом и взмахнула загнутыми вверх ресницами. И противник капитулировал:

– Нет, ну если тебе так хочется…

Арман и Сабина, обнявшись, с улыбками наблюдали за игривой перепалкой влюбленных, и тут Сабина вспомнила о разговоре двух друзей, который непонятно почему ее насторожил. Ей не хотелось бы приставать к Арману с расспросами, но обуздать неудовлетворенное любопытство было непросто. Воспользовавшись тем, что Аида и Тимур увлеклись словопрениями, она прошептала Арману на ухо:

– О чем это вы тут шушукались, пока мы не подошли? – Внешне она была сама безмятежность, но глаза пристально следили за возлюбленным.

– Кто? Мы? Когда? – Арман, ответивший тоже вполголоса, попытался изобразить недоумение, но Сабина была настороже.

– Вы с Тимуром пару минут назад.

– Мы с Тимуром? – Он в задумчивости потер ладонью лоб. – А, ну да, мы обсуждали их свадьбу.

– Вы с Тимуром? Обсуждали свадьбу? – Она всмотрелась в его лицо, не понимая, как он может так неправдоподобно врать.

– Почему нет? Тима подробно живописал, какой у него будет смокинг и какое белье он наденет в первую брачную ночь…

– Арман, прекрати!

– Что не так? По-твоему, мы не можем об этом поговорить?

– По-моему, нет.

– Ладно, сдаюсь, тебя не обманешь. На самом деле мы говорили о машинах – на чем поедем забирать невесту.

– Поздно, первое слово дороже второго. Скажу Аиде, что вы, как девочки, болтали о шмотках.

– Только не это! Такого позора я не переживу!

– Тогда говори правду!

– Звучит угрожающе.

– На твоем месте я бы призадумалась.

– А то что? Месть будет страшной?

– Разумеется!

– Ладно, малыш, это сюрприз. – Арман коснулся губами ее щеки, стараясь выглядеть беззаботным, но она кожей чувствовала, как он напряжен.

– Неужели? И какой?

– Немного терпения, жаным[4], скоро ты все узнаешь.

– Надеюсь, он будет приятным. – Сабина рассчитывала на подтверждение, но в глазах Армана мелькнула растерянность. – Что-то не так?

– Нет, все отлично… За исключением одного но.

– О чем ты?

– О том, что господин Абиев, кажется, собрался зажать предсвадебный мальчишник, – Арман повысил голос и с выражением праведного гнева на лице направил взгляд на Тимура, вынужденного отвлечься от воркования с Аидой.

– О да, господин Каиржанов, от вас зажмешь! До свадьбы же еще две недели – успеем.

– Никаких мальчишников! Я против! – вставила свое слово Аида, и беседа невольно переключилась на предстоящую свадьбу, а Сабина разочарованно отметила про себя, что Арман в очередной раз мастерски увел разговор в безопасное русло, оставив ее вопрос без ответа. Возможно, она не обратила бы на это внимания, если бы он поступил так впервые, но манера ее возлюбленного держать свои мысли при себе была, к сожалению, хорошо ей известна.

Вообще Арман, как вскоре после их знакомства выяснила Сабина, при всей своей кажущейся общительности и непосредственности был достаточно скрытным человеком, о чем, правда, мало кто догадывался. Окружающие считали его легким, жизнерадостным, своим в доску парнем, и только она знала, что в действительности доступа к его мыслям и чувствам не было ни у кого, и у нее в том числе. И даже в те моменты, когда ему явно было не по себе (что происходило не часто, но все же случалось), он не спешил делиться с ней своими переживаниями. Не раз и не два Сабина, вглядываясь в любимое лицо и растворяясь в обычно озорных – цвета кофе – глазах, замечала, что эти глаза приобретали странное, почти пугающее ее выражение необъяснимой грусти и тоски. Ей не хотелось быть навязчивой и лезть не в свое дело, но и игнорировать эти приступы его пусть мимолетной, но так тревожившей ее меланхолии она не могла. Ей было жизненно необходимо знать, какие демоны терзают ее любимого, и вопросы помимо воли срывались с губ, но реакция Армана на ее озабоченность была неизменной: он моментально возвращался в привычное игривое настроение, уверяя, что все прекрасно и у нее нет причин для беспокойства, или отвлекал ее шуточками о похождениях общих друзей и сокурсников.

Пытаясь оправдать Армана в собственных глазах, она убеждала себя, что он, обладая тонкой, ранимой душевной организацией, очень старался утаить от посторонних это свойство своей натуры, спрятавшись за обликом вечного клоуна, готового день и ночь сыпать остротами и фонтанировать юмором, причем зачастую не выходил из этого образа даже тогда, когда в зрительном зале оставался лишь один зритель – Сабина, с которой он мог бы безбоязненно быть самим собой. Но Арман был таким, каким он был, а она видела то, что хотела видеть: за маской Арлекина ей грезился Пьеро, за пестрым шутовским одеянием – развевающийся на ветру плащ романтического героя. И скрепя сердце она мирилась с этой чертой его характера, ведь скандалить и требовать от него откровенности было бы недостойно и унизительно. К тому же, как любая другая юная особа, она льстила себя надеждой, что рано или поздно сумеет его перевоспитать.

Хотя был и еще один щекотливый момент в их отношениях (во всем остальном почти идеальных), доставлявший ей немало огорчений и тревог: Арман в этом году оканчивал университет, а она все еще не была в курсе его планов на будущее. Более того, по какой-то непонятной ей причине каждый раз, когда они затрагивали эту тему в разговоре, он без преувеличения виртуозно от нее уходил, заставляя Сабину внутренне кипеть от негодования. У нее не было от Армана тайн, она открывалась ему без остатка, вся ее душа, все мысли и чувства были для него нараспашку, и ей, что вполне объяснимо, хотелось, чтобы и он доверял ей на сто процентов и между ними не было никаких секретов, недопонимания и недомолвок. Однако Арман, вероятно, думал иначе и не спешил посвящать ее в свое видение дня грядущего. Она до сих пор не знала, намеревался ли он дальше учиться или работать, планировал ли по-прежнему висеть на шее у родителей или готов был пуститься в самостоятельное плавание и… хотел ли он, в конце концов, на ней жениться? Не то чтобы она сомневалась в нем или в себе, но все знакомые, чьи отношения завязались у них на глазах (в том числе Аида и Тимур), уже поженились или хотя бы рассматривали перспективы совместного быта, а вот ее возлюбленный был, мягко говоря, немногословен на этот счет.

И хотя Сабина не была помешана на замужестве, да и уловки Армана старалась не замечать, временами обида на его замкнутость становилась сильнее ее. Почему он не мог или не хотел поделиться с ней самым сокровенным, рассказать, о чем думает и мечтает? Почему он не доверял ей настолько, чтобы поведать о своих печалях и радостях, сомнениях или страхах? Неужели она этого не заслуживала? Порой, не желая признаваться в подлинных причинах своего негодования, она надувалась как мыльный пузырь под любым другим подходящим предлогом, упорно бойкотируя его попытки пойти на мировую, но долго сердиться на него она не могла: он, как никто другой, умел играть на тончайших струнах ее души, зная, как развлечь ее или рассмешить. И всякий раз, уступая его настойчивости, она смеялась над его шутками, отвечала на его поцелуи и с грустью понимала, что по-прежнему ничего не знает о том, что скрывает его улыбка и какое будущее ждет их впереди.

Однако день сегодня был превосходным, настроение – чудесным, и ей было лень зацикливаться на загадке, подкинутой Арманом. Скоро она обо всем узнает – он же ей это обещал.

Наговорившись вволю, друзья надумали наконец разъехаться по домам. Сабина уже сидела в стильном авто Армана, когда до нее донесся взволнованный голос Тимура (они с Арманом, усадив подруг в машины, задержались на обочине попрощаться):

– А ты не боишься, что…

Арман прервал его на полуслове, резко притянув к себе и приобняв за плечи:

– Все будет хорошо, брат, не переживай. – Он произнес это тихо, но не настолько, чтоб его не услышала Сабина, которая в это мгновение вся обратилась в слух.

Хлопнув Тимура по плечу и махнув на прощание рукой Аиде, Арман сел за руль рядом с Сабиной.

– И что же это будет хорошо, позвольте вас спросить, молодой человек? – Она, похоже, уже забыла о намерении не забивать себе голову необъяснимым поведением Армана.

– Ну у тебя и уши! Как у летучей мы… – Он не закончил фразу, с хохотом уклоняясь от кулачка, которым Сабина пыталась его ударить.

– Так тебе уши мои не нравятся? – Сквозь ее делано возмущенный голос прорывался приглушенный смех.

– Что ты, любимая, у тебя самые красивые, самые… самые уши на свете. И слышат они тоже лучше всех. – Арман повернулся к ней лицом и замолчал.

– Что все-таки происходит? Долго ты собираешься меня мучить? Я же чувствую, что что-то не так… – Всматриваясь в глаза любимого, она старалась найти в них ответ на свой вопрос, и в этот момент в них опять появилась такая щемящая, пронзительная грусть, что она оторопела. Быть может, ей действительно лучше не знать, что происходит?

– Разве я тебя мучаю? Прости, если так, но, по-моему, тебя разъедает собственное любопытство. – Арман хотел было вновь обратить все в шутку, но, увидев грозно сдвинутые брови Сабины, передумал. – Ладно, не могу смотреть, как ты страдаешь. Сегодня отвезу тебя в одно потрясающее место – насколько я знаю, ты там ни разу не была.

– И что это за место? – Она еще была встревожена, но уже оживилась, как ребенок при виде подарка в яркой упаковке.

– Тебе понравится. Часов в пять я за тобой заеду.

– Форма одежды?

– Спортивно-прогулочная, и захвати кофту.

– Мы едем одни? А Тима и Аида?

– У них своих развлечений по горло – пусть готовятся к таинству брака. И там они нам ни к чему.

– И чем они нам там помешают?

– Да, собственно, ничем, просто хочу побыть только с тобой. И нам нужно кое о чем поговорить.

– Как скажешь, – голос ее звучал довольно ровно, но сердце готово было выскочить из груди. Неужели это оно?! Неужели она дождалась?! Неужели он наконец-то сделает ей предложение?!

Она едва сдерживалась, чтобы не завизжать от радости и не кинуться к нему на шею с криком: «Я согласна!» Внешне она оставалась спокойной, но в душе бушевал вихрь эмоций. Да! Да! Да! Он все-таки решился! Он сделает ей предложение, и скоро она станет его женой! Разве была она когда-нибудь более счастлива, чем сейчас, в эту минуту? Вот почему он такой загадочный и напряженный: волнуется, как все пройдет. Милый, он боится, что она может ему отказать! Большей нелепицы и придумать нельзя, но мужчины всегда так носятся со своим самолюбием, что малейший удар по нему может оказаться смертельным.

Но что же это за место? Что он задумал? И почему спортивная одежда? Кстати, об одежде. Что она наденет на знакомство с его родителями? А на сватовство? И самое главное, платье какого фасона выбрать ей для свадебного торжества: пышное со шлейфом, как у Аиды, или облегающее, как у Камилы?..

Сабина никогда не относилась к категории девушек, планирующих дату свадьбы и имена будущих детей после первого же свидания. Она не была глупа и самонадеянна, но была, возможно, наивна, доверчива и безрассудно влюблена. Единственный ребенок в семье, выросший в холе и еще не познавший серьезных разочарований и невзгод, она поневоле жила с ощущением, что мир вращается вокруг нее, а окружающие озадачены одной великой целью – сделать ее счастливой. Кроме того, она любила Армана всей душой и, несмотря на шероховатости в их отношениях, твердо верила, что это чувство взаимно, поэтому ей казалась естественной мысль о том, что скоро он созреет для женитьбы, так как полностью разделяет ее стремление пройти по жизни вместе. Да и общественное мнение, безусловно, накладывало отпечаток на ее видение матримониальных вопросов.

На календаре был 2003 год, но взгляды подавляющего большинства граждан той страны, в которой жили Сабина и Арман, на некоторые аспекты брака были весьма своеобразными.

Хотя и страна была удивительной. Располагаясь в самом центре Евразийского континента, она находилась на девятом месте в мире по площади занимаемой территории, но была знакома только очень эрудированным представителям остального цивилизованного мира. Жители этого государства, регулярно бывающие за границей, почти смирились с тем, что, заговаривая о своей стране, часто натыкались на сконфуженный взгляд собеседника, тщетно пытающегося припомнить школьный курс географии: «Казахстан? Это где-то между Пакистаном и Афганистаном?» – такова была реакция среднестатистического заграничного обывателя. Может быть, это недоразумение объяснялось тем, что семьдесят лет государство, которое теперь носило гордое название Республика Казахстан, входило в состав «великого и ужасного» Союза Советских Социалистических Республик (СССР) и до сих пор не воспринималось международным сообществом в отрыве от оного. А может, причина этой поразительной безвестности заключалась в том, что, не будучи страной развитого туризма, Казахстан был сравнительно тихим, стабильным государством, почти не мелькавшим в мировых новостях, ведь, к счастью, катаклизмы, природные или техногенные, случались тут редко, а уж бесчинства или смуты среди преимущественно пацифистски настроенного, социально инертного населения и вовсе были событиями экстраординарными. Все это отнюдь не означало, что здесь был рай, лишенный каких-либо политических, экономических и прочих проблем, но в целом жизнь в этом краю была спокойной, сытой, местами даже приятной (особенно при условии высоких цен на углеводороды, поскольку экономика республики имела ярко выраженную сырьевую направленность), о чем, конечно, знали лишь те, кому посчастливилось в этой стране пожить.

Так или иначе, основная масса народонаселения планеты имела очень смутное представление о географическом положении и культурном своеобразии этой республики, и что любопытно: даже граждане других независимых нынче государств, тоже бывших когда-то частью СССР, могли считать, что Казахстан так и остался полудиким кочевым государством с родоплеменной структурой, по степям которого все еще скитаются смуглые номады, обитающие в юртах, а по улицам захолустных городов бродят верблюды и проложены открытые каналы для стока нечистот (мало кто знал о принципах устройства арычной системы[5], породившей этот миф, и поэтому он был наиболее анекдотичен, но живуч).

Было бы абсурдно утверждать, что в современном Казахстане днем с огнем не сыскать верблюда или юрту (этот реквизит в ассортименте присутствует на всех национальных праздниках и торжествах), и глупо заявлять, что трайбализм здесь нонсенс (деление по жузам[6] и родам по сей день не только элемент казахской идентичности, но и прекрасный повод почувствовать собственную значимость и гордость за славных предков). Как бы то ни было, стереотипы – это данность, и бороться с ними муторно и сложно, ибо стереотипы – вещь упрямая, и кому, как не жителям, скажем, России, об этом знать (об их борьбе с заезженными баснями о водке, вечной мерзлоте или медведях с балалайками можно слагать легенды). И казахстанцам, бывшим в большинстве своем патриотами, нередко приходилось защищать престиж родной республики, втолковывая оппонентам, что жизненный уклад рядового казахстанца (за некоторыми исключениями и с поправками на местность и уровень образования и дохода) ничем не отличался от уклада того же российского или западного обывателя, не говоря уже о членах так называемого высшего общества, которые с таким размахом пользовались всеми благами цивилизации, что то и дело ставили в тупик привыкших к экономности и умеренности заграничных обитателей, в особенности жителей Старого Света.

И все же самобытность этого государства не исчерпывалась вышеизложенными обстоятельствами. В силу целого ряда историко-географических причин оно обладало еще одной специфической чертой: находясь на стыке двух миров – Востока и Запада, эта страна самым непостижимым образом впитала в себя нравы и менталитет и той и другой части света. Здесь наблюдалось невероятно гармоничное слияние традиционного восточного мировоззрения с его пиететом к издревле установленным порядкам и обычаям и передового западного мышления с его свободолюбием и ориентировкой на успех. В Казахстане одинаково признавали как методичное следование исконным заповедям и ритуалам, так и современный образ жизни без особых запретов и ограничений (разумеется, в рамках дозволенного моралью и законом). Здесь чтили и помнили предков и были открыты всему новому и прогрессивному; уважали и почитали родителей, но позволяли детям самим выбирать профессию или спутника жизни.

Улицы городов этой республики, носившие имена казахских ханов и батыров, писателей и поэтов, ученых и общественных деятелей, пестрели отелями, магазинами и салонами красоты с отнюдь не традиционными названиями: InterContinental, Armonia, Top Hair… В бесчисленных кафе и ресторанах под такими же чужеземными вывесками – Bellagio, Porto Malteze, Entrecôte – население с удовольствием поглощало кулинарные шедевры европейских поваров, но дома предпочитало питаться сорпой[7], бешбармаком[8] и мантами, запивая их кока-колой и зажевывая «Орбитом» после еды. В квартирах тут стелили корпешки[9] и делали «евроремонт», а при простуде успешно сочетали лечение «Колдрексом» и бараньим жиром. Дети в этой стране больше любили Губку Боба, чем Алдара Косе[10], а городская молодежь лучше знала русский и английский, нежели казахский язык, что, к сожалению, являлось следствием проводимой в бытность СССР языковой политики (чем объяснялся и тот факт, что представители казахской интеллигенции нередко говорили на более чистом и правильном русском языке, чем многие жители России).

На этой земле легко можно было насчитать более ста национальностей, живущих здесь дружно и по-добрососедски и искренне полагающих, что Казахстан – их единственная родина.

Однако, несмотря на весь этот плюрализм и культурное многообразие, в некоторых аспектах мировосприятия, касающихся, в частности, таинства брака, население республики почти единодушно придерживалось весьма консервативных взглядов. Тут терпимо относились к разводам, с пониманием – к адюльтерам и даже почти смирились с таким феноменом, как токал[11], но если речь шла о брачном возрасте особ женского пола, общественное мнение в этой стране было однозначным и неумолимым: нормальная, востребованная во всех отношениях девушка должна выйти замуж до двадцати пяти, в худшем случае тридцати лет. Если же несчастная имела неосторожность перешагнуть этот возрастной Рубикон, оставшись незамужней, она автоматически причислялась к разряду старых дев и «товара не первой свежести», что практически сводило к нулю вероятность ее замужества с «принцем» отечественного производства (ведь только принц заграничный мог на дату в паспорте не посмотреть). Но поскольку заморский муж (опять же в силу географических и прочих причин) был здесь редкой удачей, обычно девушкам приходилось подыскивать кандидатов в мужья казахстанского разлива, что было задачей непростой, энергозатратной, а то и вовсе невыполнимой.

Мужчины в Казахстане слыли ленивыми, непостоянными и самоуверенными. Не испытывая дефицита в представительницах слабого пола (женщины, к несчастью, составляли здесь большинство), они были излишне избалованы женским вниманием и потому капризны и разборчивы. Девушке, с их точки зрения, следовало обладать целым комплектом достоинств, чтобы стать чьей-либо женой, а вот мужчине, чтобы считаться завидным женихом, достаточно было носить штаны и зарабатывать два-три прожиточных минимума в месяц.

Вольготно проживали казахстанские «юноши» в гордом одиночестве (а то и с родителями) до тридцати-сорока лет, не торопясь опутать себя узами Гименея без какого-либо ущерба для своей репутации, а вот юные прелестницы, растущие под гнетом ветхозаветных социальных норм, напротив, едва ли не с момента окончания школы или тем более университета мечтали выйти замуж, чтобы… Зачастую они даже не очень понимали, чтобы что, но все равно мечтали, ведь так было заведено, так было принято, а мужеством и силой плыть против течения могли похвастать не все. Конечно, находились девушки, которые сознательно не спешили расстаться со своим девичеством и после тридцати, открыто заявляя, что замужество не их удел, но «доброжелательно» настроенное сообщество видело в этом не принципиальную позицию, а банальное отсутствие претендентов на их руку и сердце. Не каждая способна с улыбкой и железным самообладанием в тысяча первый раз отвечать на вопрос из серии: «Ну когда же…?», «А ты все еще не…?», выдерживая взгляды более успешных подруг, полные плохо скрытого превосходства и унизительного сочувствия. И потому многие, не вынеся тотального прессинга, все же бросались как в омут с головой в петлю первого попавшегося брака, руководствуясь примерно следующей философией: «Если не можешь замуж выйти, нужно туда хотя бы сходить», и увеличивающееся с каждым годом число разводов в этой, казалось бы, такой старомодной в вопросах брака стране было прямым следствием подобных умозаключений.

Радовал, правда, тот факт, что в Казахстане давно не женили детей по сговору родителей, как это до сих пор практикуется в других государствах Востока. Старшее поколение здесь, бесспорно, имело веское слово при выборе их чадом спутника жизни, но это слово все-таки не было решающим: никто не мог заставить юную особу выйти замуж против ее воли или запретить молодому человеку сочетаться браком с понравившейся ему девушкой, даже если у родителей было на этот счет противоположное мнение. И пусть любящие мамы и папы предпринимали все усилия (включая наставительные беседы, громкие скандалы и обещания лишить наследственных миллионов), чтобы оградить несмышленого отпрыска от надвигающейся катастрофы, – это было решение молодых, и они сами несли за него ответственность.

Хотя, надо признать, в последние годы в среде обеспеченных людей получили распространение так называемые династийные браки, когда детей не заставляли сделать выбор насильно, но искусно подводили к тому, что если соединить бизнес, капиталы, связи (нужное подчеркнуть) двух семей, то все вокруг и прежде всего сами брачующиеся от этого только выиграют. И «дети», будучи вполне взрослыми, чтобы понимать плюсы такого мероприятия, обычно соглашались с доводами родителей и шли под венец с предложенными кандидатурами. Не секрет, что материальный достаток – не гарантия семейного счастья и благополучия, и нет надобности уточнять, чем нередко заканчивались или во что превращались такого рода союзы (даже если официальный развод не оформлялся по все тем же коммерчески выгодным соображениям) – к сожалению, мало кто думал о вечных ценностях, когда дело касалось расширения бизнеса, вливания порции капитала в затухающее предприятие или приобретения полезных родственных связей и знакомств.

Вот в таком разнообразии и смешении культур и выросла Сабина, бывшая частью этого общества и продуктом своей эпохи, и поскольку в ее окружении некоторые вопросы супружества до сих пор регулировались архаичными, но все еще действующими постулатами, полностью игнорировать их она, разумеется, не могла. При этом нельзя сказать, что замужество было для нее самоцелью. Едва перешагнув двадцатилетний рубеж, эта девушка уже пару раз могла распрощаться со своим незамужним статусом, но ни один из предыдущих потенциально возможных кандидатов в мужья так и не смог убедить ее надеть на палец заветное кольцо. То ли ее смущала настойчивость ретивых обожателей, то ли настораживала сама идея брака в столь раннем возрасте – как бы то ни было, каждый раз она очень здраво рассуждала, что вся жизнь у нее еще впереди и связывать ее с человеком, в которого она лишь чуть-чуть влюблена, пожалуй, не стоит.

Однако с Арманом все было по-другому: ее отношение к нему не было детской влюбленностью или очередным быстротечным романом. Это было подлинной страстью юной, но уже созревшей для самозабвенной любви женщины, и все ее прошлые, легкие и наивные, увлечения не просто меркли по сравнению с этим чувством – ей казалось, что они даже не существовали.

Теперь ее не только не страшила перспектива провести всю оставшуюся жизнь рядом со своим избранником – напротив, она мечтала об этом и была готова на любые жертвы и испытания ради исполнения этой мечты. Она любила его до безумия, он был главным смыслом ее жизни, которую она намеревалась посвятить ему без остатка. Но и Арман дорожил ею по-настоящему – она видела и чувствовала это всем своим существом. Кроме того, он в самых возвышенных выражениях регулярно напоминал ей об этом, а она пьянела от счастья и верила ему безоглядно.

И потому сейчас, после высказанного им желания о чем-то серьезно поговорить, у нее не возникло и тени сомнения по поводу темы этой беседы. О чем таком важном он мог ей сообщить, как не о том, что жаждет назвать ее женой? Не без труда сохраняя видимость спокойствия и подавляя в себе восторженные порывы, Сабина так глубоко окунулась в мысленное решение связанных с бракосочетанием вопросов, что не сразу сообразила, о чем идет речь, когда, словно откуда-то издалека, до нее донесся голос Армана: «Приехали». Оглянувшись, она поняла, что они уже возле ее дома и за всю дорогу от университета она не проронила ни слова, погруженная в свои сладостные грезы. Но и Арман был молчалив и сосредоточен – судя по всему, из-за предстоящего разговора.

«Как же он переживает, бедный, – глаза, обращенные на возлюбленного, светились благодарностью и любовью, – и как обрадуется, когда поймет, что я согласна. Это будет незабываемый вечер!» И, ликующе-воодушевленная, она чмокнула его в щеку и побежала домой.

* * *

Оставшееся до пяти часов время тянулось бесконечно. В половине пятого Сабина облачилась в джинсы и футболку и, накинув на плечи флисовую кофту, села ждать Армана на подоконник. Считая минуты до его появления, она гипнотизировала циферблат часов, недоумевая, почему так медленно ползет по нему большая стрелка, когда в ее комнату вошла мама.

Даже в домашнем костюме и тапочках эта невероятно красивая сорокатрехлетняя женщина с утонченными чертами лица и проницательными карими глазами выглядела превосходно. Темноволосая, с короткой стильной стрижкой и нежным овалом немного бледного лица, обычно она обходилась минимумом косметики: только помадой и тушью для ресниц, – но могла позволить себе и вовсе не краситься. Ее чуть располневшая фигура все еще была соблазнительно-женственной, а дивная кожа и отсутствие морщин (безо всякой пластики, ботокса и долгих часов в кресле косметолога) говорили о том, что ее дочери передались отличные гены. Она, безусловно, не выглядела на свой возраст, и утверждение, что они больше похожи на сестер, чем на мать и дочь, Сабина воспринимала не как комплимент маме, а как неоспоримый факт.

От мамы ей достались изящная фигура и выразительный контур губ. Все остальное в ней было от отца, но это не мешало Сабине искренне восхищаться маминой красотой. Она помнила, как в детстве, любуясь ею, часто замирала, завороженная, думая о том, что в мире нет никого прекраснее ее мамы. Так, разумеется, думают все дети, но мысли Сабины были недалеки от истины, поскольку ее мать являла собой образчик действительно редкой красоты. Широкий разрез темных глаз, прямой тонкий нос и горделивая осанка – от всего ее облика веяло благородством и непоколебимой уверенностью в себе, что, видимо, она унаследовала от своей матери – польской аристократки, которая одарила Сабину необыкновенным цветом глаз. А вот бабушка-татарка по линии отца, также отличавшаяся (судя по пожелтевшим фотографиям из старого альбома) привлекательной внешностью, передала маме Сабины густые каштановые волосы и непростой характер.

Елена Александровна Муратова, в девичестве Вольская (по какой-то причине тогда она носила фамилию своей мамы, хотя Сабина так и не поняла почему – эта часть семейной истории осталась для нее загадкой), всегда была для дочери эталоном женственности, хорошего вкуса и фантастической самодисциплины. Будучи рачительной хозяйкой, примерной женой и матерью и востребованным специалистом с плотным рабочим графиком, она каким-то непостижимым образом умудрялась в любое время дня и ночи выглядеть безупречно. Как ей это удавалось, было тайной не только для посторонних, но и для членов ее семьи. Возможно, немалую роль в этом сыграло ее активистское прошлое и привычка быть первой и лучшей во всем – в школе, в институте, на работе. Студентка, комсомолка, спортсменка и, без сомнения, просто красавица, в юности Елена Александровна обладала исчерпывающим набором качеств, необходимых каждой уважающей себя девушке в СССР, буквально олицетворяя собой идеал советской молодежи. Она писала пылкие стихи, пронизанные духом комсомольской романтики, была комсоргом и неутомимым общественным деятелем, училась в институте иностранных языков и мечтала совершить множество важных открытий в области англосаксонской литературы. Пока в один знаменательный день на молодежной конференции, посвященной мифологическим образам в литературе и искусстве, где она читала доклад, ее не увидел будущий папа Сабины – увидел и моментально влюбился. Потом была свадьба, рождение дочери и незавидный советский быт.

Ее муж, Амир Каримович, был любящим супругом и помогал жене всем, чем мог. Загвоздка заключалась лишь в том, что, как человек науки, он был абсолютно неприспособлен к жизни, касалось ли это умения достать по блату чешский кухонный гарнитур или купить на рынке непрогнивший картофель. Банальное прибивание полочки или карниза вводило Амира Каримовича в транс, не говоря уже о починке текшего крана или подклеивании отвалившегося кафеля в ванной. «Я человек интеллектуального труда», – шутя оправдывался отец Сабины, признавая свою никчемность в бытовых вопросах, и Елене Александровне приходилось трансформировать романтическое мировосприятие в практичность и прагматизм, решая эти проблемы самостоятельно. Со временем она стала хозяйственной и приземленной, вечно пыталась экономить (молодые специалисты жили небогато), но с папой Сабины и эта задача была невыполнимой: он совершенно не умел копить деньги и, будучи щедрым, отзывчивым человеком, никому и ни в чем не мог отказать, чем нередко и пользовались их сообразительные родственники и друзья.

Когда случилась перестройка, распад Союза и крушение привычного жизненного уклада, Амир Каримович стал получать копейки, поскольку наука в тех условиях отошла на задний план, и сбитые с толку новой реальностью сотрудники многочисленных НИИ, в одночасье оставшиеся не у дел, должны были не только менять профессию, но и в прямом смысле слова бороться за хлеб насущный. Папе Сабины, как и всем, нужно было искать другие источники дохода, но предпринимателем он оказался никудышным, да и расстаться со своим призванием в угоду ситуации не смог, и Елена Александровна с прискорбием осознала, что теперь ей придется зарабатывать за двоих. Она забросила диссертацию и подалась в переводчики, так как в связи с наплывом в ставший независимым Казахстан жадных до дешевых природных ресурсов иностранцев и развитием разного рода совместных предприятий этот труд был востребованным и хорошо оплачиваемым. Это не было работой ее мечты, но приносило ощутимый доход, что позволило Муратовым почти безболезненно пережить то время (хотя атмосфера в доме порой накалялась до критических отметок, ведь заниматься не своим делом, кормить семью и тащить на себе весь груз бытовых проблем было нелегко).

Спустя несколько лет, когда криминально-депрессивный кошмар девяностых остался позади и обстановка в стране в какой-то степени нормализовалась, люди вновь вспомнили о том, что ценности духовные важны не меньше материальных, да и наука в новой рыночной конъюнктуре тоже имеет право на существование. Амир Каримович вернулся к активной профессиональной деятельности, снова был в строю и наконец-то стал неплохо зарабатывать, поэтому Елена Александровна смогла полностью посвятить себя любимой работе, и в семье установились мир, спокойствие и взаимоотношения, близкие к идеальным.

И все же наслаждаться абсолютной гармонией Сабине мешало одно досадное обстоятельство, а именно то, что Елена Александровна, как и все женщины, в чьих жилах течет хотя бы капля татарской крови, была чрезвычайно заботливой женой и самоотверженной матерью, но при этом натурой властной и безусловно уверенной в своей правоте в любой жизненной ситуации. Насколько помнила себя Сабина, мама всегда свято верила, что только она знает, как нужно жить, что и с чем носить, чем питаться, как лечиться и с кем дружить, и на этом основании полагала, что должна контролировать все, что происходит с членами ее семьи как дома, так и вне его. Об этом, конечно, не говорилось вслух, но подразумевалось, что и папа, и Сабина будут держать маму в курсе всех новостей и событий, прислушиваясь к ее мнению по любому, даже самому несущественному вопросу. Амир Каримович, как человек мягкий и добрый, к тому же безумно любящий свою жену, не имел ничего против подобной диктатуры, а вот Сабина, при всей своей любви к маме и нежелании ее огорчать, обладала достаточно строптивым характером и на дух не переносила каких-либо ограничений и посягательств на свою свободу. Она восхищалась мамой и отдавала должное ее мудрости и проницательности, но при этом считала, что способна жить своим умом, не сверяясь ежеминутно с маминой точкой зрения, какой бы справедливой она ни была. С тех самых пор, как ей исполнилось восемнадцать, она вела не всегда явную, но упорную борьбу за суверенитет в пределах отдельно взятой квартиры, время от времени устраивая неукротимый бунт в попытке отвоевать право на распоряжение собственной судьбой. Едва ли эту битву можно было назвать успешной, поскольку ни переделать маму, ни убедить ее в несовершенстве применяемых методов воспитания было нельзя, поэтому Сабине приходилось регулярно делать выбор: идти на конфликт и стоять на своем до победного или уступить, смирившись с неусыпным контролем за своей жизнью. Будучи неглупой и беззлобной, она понимала, что мамой движет исключительно любовь и желание уберечь дочь от бед, но гордость, своенравие и неудержимое стремление к независимости заставляли продолжать сопротивление, неустанно демонстрируя окружающим, что она уже взрослый человек, готовый принимать самостоятельные решения и нести за них ответственность.

Со временем Сабина научилась избегать открытого противостояния и поддерживать с мамой дружественные отношения: делая вид, что прислушивается к маминым советам и следует ее наставлениям, поступала она преимущественно по-своему. Или рассказывала маме обо всем, что происходило в ее жизни, умалчивая о тех мельчайших, но потенциально опасных деталях, которые заведомо могли маме не понравиться и спровоцировать очередной разлад или нравоучительную беседу. Чаще всего такая тактика приносила свои плоды, и в доме царил покой и доброжелательная атмосфера, но каждый раз, утаивая что-то от мамы, она ходила по лезвию бритвы, рискуя быть выведенной на чистую воду, потому что врать она не умела, а Елена Александровна обладала практически животной интуицией и нешуточными аналитическими способностями.

Сегодня Сабине, с одной стороны, не хотелось делиться с мамой своими догадками о намерениях Армана, ведь пока это были лишь предположения, и вполне еще могло оказаться, что она поторопилась с выводами (хотя она, безусловно, была уверена, что правильно его поняла). С другой стороны, Елена Александровна почему-то всегда скептически относилась к Арману, и Сабину, которую очень расстраивало это обстоятельство, переполняло желание доказать маме, как сильно она ошибалась на его счет. Так и не успев определиться, что ей делать сейчас, она решила пустить ситуацию на самотек.

– Уходишь? С Арманом? – У мамы, вернувшейся с работы, был, видимо, удачный день, и настроение ее было превосходным.

– С кем же еще? – голос Сабины подрагивал от возбуждения, и Елена Александровна всмотрелась в ее горящие глаза.

– У вас все хорошо?

– Все супер, а почему ты спрашиваешь?

– Мне показалось или ты чем-то встревожена? – Что-то почувствовав, мама пошла по следу, а это означало, что отвертеться вряд ли получится.

– Нет, все нормально, – уклончивый ответ давал лишь временную передышку.

– Точно?

– Конечно.

– Ладно, не хочешь – не говори. – Мама обиженно поджала губы, и Сабина сдалась.

– Мам, ну не дуйся. Я не встревожена, просто… ну, может, чуть-чуть. Он сказал, что мы поедем в какое-то необычное место, где он хочет со мной о чем-то поговорить.

– Вот как? И ты не догадываешься о чем? – заинтересовавшись, Елена Александровна села рядом с Сабиной на подоконник.

– Думаю, что догадываюсь.

– О чем же? – Мама так пристально вглядывалась в ее лицо, что Сабине стало очевидно: пути к отступлению отрезаны.

– Мне кажется, что он… собирается сделать мне предложение.

– Предложение? Почему ты так решила?

– А что еще он может мне сказать?

– Ну, мало ли. – Мама не спешила разделить с дочерью ее энтузиазм. – А если ты ошибаешься?

– Значит, я полная дура и ничего не понимаю в жизни.

– Скорее, это значит, что ты влюблена и ждешь от него взаимности, – мама обняла Сабину и погладила ее по голове. – Очень надеюсь, что он тебя не разочарует.

– Мам, я же знаю, что он с самого начала тебе не нравился, – в голосе Сабины звучала обида за возлюбленного. – Может, все-таки объяснишь почему?

– Назовем это материнским чутьем или интуицией, но я буду очень рада, если окажусь неправа, честно. – Мама смотрела на дочь с нежностью и какой-то затаенной печалью.

– А я-то как буду рада! Ладно, не переживай, все будет хорошо, – повторила Сабина сказанную Арманом фразу, и ей очень хотелось верить, что именно так все и будет.

В этот момент во двор въехала знакомая BMW, и Сабина, вспорхнув с подоконника и торопливо поцеловав маму на прощание, выскочила во двор.

* * *

Машина летела по горной дороге в сторону одного из ущелий, которыми изобиловали окрестности Алматы – города, где жили Сабина и Арман. Оба любили этот город, но не только потому, что родились и выросли здесь, но и потому, что этот солнечный, радушный город у подножия хребтов Заилийского Алатау трудно было не любить. Более того, к нему было непросто остаться безучастным, прочувствовав его удивительно добрую атмосферу, тонкий восточный колорит и необъяснимо притягательную магию. Город околдовывал каждого ступившего на его гостеприимную землю, заставляя вновь и вновь возвращаться к его утопающим в зелени улицам и распахнутым вширь площадям, к влекущим прохладой паркам и стремительным горным рекам, к веселому шуму фонтанов и дыханию близких гор.

Этот город любили все алмаатинцы, но особенно дорог он был тем, кто родился и жил в нем до конца девяностых годов прошлого столетия, когда Алматы был еще Алма-Атой – уютным городом с уникальной архитектурой, умиротворяющей тишиной тенистых улиц и журчанием арыков, несущих кристально чистую воду от спрятанных высоко в горах ледников. Для тех, кто летом проводил выходные на Бутаковке[12] или в парке Горького, а зимой – на «Медео»[13] или Чимбулаке[14], для тех, чья юность прошла на «Недельке», «Чоканке» или «Тулебайке» и кто был завсегдатаем в «Миражке», «Льдинке» или «Театралке»[15], вряд ли были на карте места и названия милее этих. Тогда Алма-Ата была еще столицей, и жизнь, с одной стороны, била в ней ключом, с другой – была неспешной, ясной и простой, полной неброского очарования и безмятежности. И едва ли не каждому жившему здесь в то время было априори присуще совершенно особенное мироощущение, сформированное духом этого города – духом, проникнутым поэзией Сулейменова[16] и эпохальностью романов Есенберлина[17], теплотой картин Айманова[18] и психоделикой «Иглы»[19], эмоциональностью пейзажей Шарденова[20] и параллельными мирами Калмыкова[21], светлой грустью «Девочки в платьице белом»[22] и волнующим голосом Батыра[23]. Этот дух был напоен сухими морозными зимами и знойным летом, бурными майскими грозами и слепыми дождями, после которых появлялась сияющая на солнце радуга. Воздух после ливней был сладок и живительно-свеж, и крепкий запах мокрого асфальта сливался с терпкой пряностью травы и смолистым запахом хвои, а в жаркие дни голова шла кругом от пьянящего аромата роз, которыми были засажены бесчисленные городские клумбы. Весна была здесь восхитительна; улицы тонули в нежно-розовой пене вишни и урюка[24] и лиловых волнах сирени, и над всем этим буйством запахов и красок гордо плыл фимиам цветущих яблоневых садов, обступавших город плотным душистым кольцом, и уже осенью безраздельно царил здесь вкус и аромат знаменитого алма-атинского апорта – символа этого города[25], – который для всех без исключения алмаатинцев, как бы далеко ни забросила их потом судьба, всегда оставался ни с чем не сравнимым, незабываемым вкусом детства.

Сейчас бóльшая часть садов исчезла. Их потеснили скучные многоэтажки и помпезные особняки, выросшие как грибы после дождя на месте того, что еще недавно было культурным достоянием столицы, – и сравнение Алма-Аты с городом-садом стало историей. Исчез апорт, безжалостно истребленный в эпоху преобразований и реформ, не обязательно несущих благо. Менялся и внешний облик города, который в полном соответствии с веянием времени застраивался однообразными стеклянно-бетонными конструкциями – жилыми высотками, офисами и торговыми центрами, – лишающими индивидуальности его неповторимое некогда лицо, а неизбежные в любом мегаполисе пробки вынуждали даже широкие алма-атинские улицы задыхаться от переизбытка машин, а измученных борьбой с городским транспортом горожан – от смога.

И все же… Сады исчезли, но аура города осталась. Осталась та непостижимая магия, которой сложно противостоять. Алма-Ата все еще была душой и сердцем Казахстана, его жемчужиной и главным украшением, и именно этим – ласковым и светлым – именем до сих пор звали город те, в чьей памяти он был прежним, ибо новое название, Алматы, по сей день порождающее споры среди сторонников и противников переименования, резало слух и упорно не ассоциировалось с представлением о городе, знакомом с детства (по этой же причине Арман, Сабина и все их родственники и друзья продолжали называть город не иначе как Алма-Ата). В конце девяностых город уступил столичный статус безжизненно-холодной и ветреной Астане, не уступив ей, впрочем, и сотой доли своего очарования, и был теперь средоточием если уже не политической, то культурной и финансовой жизни страны, приобретя неофициальный статус южной столицы.

Остались и люди, бывшие, пожалуй, истинным богатством этого города, – гостеприимные, отзывчивые жители, первое впечатление о которых, правда, могло сложиться иным, ведь к таким феноменам, как прославленная американская улыбка или рафинированная европейская вежливость, относились здесь с уважением, но отнюдь не спешили их перенимать.

Остались женщины, чью красоту обычно отмечали все, кому довелось тут побывать, ведь, кроме природной привлекательности, алмаатинки отличались впитанным с молоком матери стремлением выглядеть безупречно в любой ситуации, поэтому элегантная одежда, шпильки и укладка в любое время суток и в любую погоду были неотъемлемыми атрибутами практически каждой горожанки, что не удивляло никого, кроме приезжих (поскольку местные мужчины, избалованные этим окружением, считали его чем-то само собой разумеющимся). А вот восторженные гости южной столицы часто говорили, что изобилие красивых, ухоженных женщин – визитная карточка Алма-Аты.

Так же как горы – стражи покоя и благоденствия этого города. Менялись времена, режимы и формации, менялся город: его название, статус, внешний вид, но горы, беспристрастные свидетели всего, что происходило у их подножий, были неизменны. Их резко очерченные, острые вершины, ослепительно-белые зимой и графитово-серые летом, дымчато-синие вечерами или подцвеченные розовым золотом на рассвете, были видны из любой точки города, из каждого его уголка, и жители Алма-Аты не мыслили себя без этой привычной, но всякий раз захватывающей дух перспективы.

Алмаатинцы любили горы и с удовольствием сбегали от надоевшей городской суеты в мир затаенных ущелий, вековых тянь-шаньских елей и быстрых рек. К счастью, горы подступали так близко, что требовалось не более получаса, чтобы из многолюдного центра с его суматохой и толчеей попасть на тенистую поляну у берега шумной речки, окруженную зарослями осины, боярышника и барбариса, или в прохладу высокогорного плато с потрясающей панорамой города, или в густой сосновый бор, хранивший полумрак даже в слепящий июльский полдень. Горы обладали целительной силой: они бодрили тело и врачевали душу, и все невзгоды таяли в хрустально-чистом воздухе, напоенном ароматом хвои и можжевельника, диких тюльпанов и ирисов, душицы и чабреца.

В горы стремились по любому поводу: покататься на лыжах и коньках, покорить неприступную вершину или перевал, погулять или поесть шашлык в одном из придорожных кафе, которыми были усыпаны подножия. Без гор не обходился ни один пикник или маршрут свадебного кортежа, да и лучше места для свиданий трудно было отыскать. Арман с Сабиной не были исключением: не проходило и недели, чтобы не скрывались они, хотя бы ненадолго, в мире едва тронутой человеком природы и романтики. Поэтому Сабина, видя, что Арман везет ее в этом направлении, ничуть не была удивлена. Где же еще может сделать предложение исконный алмаатинец, как не в горах? Только вот конечный пункт их путешествия был ей пока неясен, и в какой-то момент она вознамерилась все же узнать ответ на этот важный для нее вопрос.

– Так куда же мы едем? – в ее голосе звенело предвкушение скорого невиданного счастья.

– А девушки все такие любопытные и нетерпеливые? – Арман не отрываясь смотрел на дорогу и улыбался.

– Нет, только некоторые, и тебе достался именно такой экземпляр. Так что тебе не повезло.

– Мне очень повезло, – Арман на секунду прижал машину к обочине и чмокнул Сабину в губы. – Мы, кстати, почти приехали.

– Алма-Арасан[26]? – разочарованно протянула девушка. – И это то место, в котором я не была? Если мне не изменяет память, я только с тобой была здесь раз двести, не считая…

– Ты можешь набраться терпения и не задавать вопросов еще пять минут?

– Я попробую… хотя это будет очень сложно. – Сабина улыбнулась, осознав, что по привычке бежала впереди паровоза.

– Попробуй, пожалуйста, ради меня.

– Только ради тебя. – Она решила быть паинькой, доверившись своему молодому человеку.

Они проехали еще метров триста по дороге и свернули на большую открытую площадку, на которой не было ничего, кроме… вертолета. Сабина сидела затаив дыхание и с недоумением взирала на винтокрылую машину. Почему они остановились именно здесь? И зачем тут вертолет?

Между тем Арман уже распахнул дверь с ее стороны и с улыбкой протягивал ей руку. Медленно вышла она из автомобиля, не произнося ни слова и глядя на Армана ничего не понимающими глазами.

– Ну что, готова полетать?

Сабина стояла не шевелясь и не дыша, в состоянии ступора, молча переводя взгляд с Армана на вертолет и обратно. Готова ли она летать? На вертолете? И это не шутка… и не сон?

К действительности ее вернул приятный баритон подошедшего мужчины:

– Добрый вечер! Меня зовут Игорь, сегодня я буду вашим пилотом, – мужчина подал ей крепкую ладонь для рукопожатия, и она машинально ответила на него. – Да вы не бойтесь, это совершенно безопасно.

– Я… я не боюсь, – смогла наконец выговорить Сабина. – Я просто… ждала чего угодно, только не этого. А куда мы полетим?

– А это уже второй сюрприз. – Армана распирало от гордости и нескрываемого самодовольства. – Ну что, вперед?

– Наверное. – Сабина не была уверена в реальности происходящего, поэтому ответ прозвучал не очень твердо.

– Не трусь, любимая, я с тобой, – рассмеявшись, Арман легонько подтолкнул ее к вертолету.

Сабина, к которой постепенно возвращалось самообладание, позволила подвести себя к машине и усадить в кабину. Она уже настолько оправилась от потрясения, что смогла самостоятельно пристегнуться и надеть наушники. Арман сел рядом, взял ее за руку, и шум двигателя заглушил бешеный стук сердца его взволнованной спутницы.

* * *

Они летели. Они поднимались все выше и выше – туда, где царят только ветер и птицы. Солнечный свет был почти осязаем, а в пронзительно-голубом весеннем небе хотелось раствориться. Небо было везде – оно обнимало и околдовывало, вызывая трепет в груди и заставляя девушку сладко замирать от восторга. Земля осталась далеко внизу, а впереди была синева, пробуждавшая чувство невероятной свободы.

Вертолет покачивался под порывами ветра, но Сабину это не пугало: она была в своей стихии. Кто-то бредит горами, кто-то морем – ее страстью была высота. Небо влекло бесконечностью и завораживало вечной, неразгаданной тайной. Оно было ее персональной религией, ее советчиком и мерилом приобретений и потерь, успехов и неудач, ведь только в сравнении с глубиной и незыблемостью небесного свода все ее беды и огорчения представлялись ничтожными и смешными, а завоевания и свершения, напротив, казались достижениями практически вселенского масштаба, позволяя ей ощутить себя пусть небольшой, но полноправной частицей мироздания.

Сабина не знала, откуда взялась эта ее одержимость. Возможно, она была отголоском веры ее далеких предков – номадов Великой степи, поклонявшихся Вечному Синему Небу. А может быть, девушка просто чувствовала, что именно небо подарит ей встречу с ее судьбой, что именно там, наверху, пишется пока неведомая ей история ее жизни.

Она любила небо днем, когда его синева манила в заоблачные дали. И любила небо ночью, когда мерцание мириад звезд, молчаливых свидетелей человеческих трагедий и побед, рождало в душе смесь умиротворения и щемящей тоски.

Она не очень хорошо разбиралась в карте звездного неба и названиях созвездий и планет, но знала многие связанные с ними древние как мир легенды. И чаще всего ее глаза искали на небосклоне созвездия Персея и Андромеды, потому что этот миф пленял ее воображение с самого детства. Вглядываясь в хрупкий отблеск этих звезд, всякий раз она вспоминала о любимой, зачитанной до дыр книжке «Мифы Древней Греции» с черно-белыми картинками и страшной, но такой притягательной историей про ужасную Медузу-горгону, храброго Персея и прекрасную Андромеду, которую тот спас от жуткого морского чудовища. Тогда Сабине очень хотелось верить, что и в ее жизни будет такой Персей, который спасет ее из лап беспощадного чудища и увезет в волшебную страну, где они будут жить долго и счастливо и умрут в один день (а потом, вероятно, тоже станут созвездиями). Правда, были не очень ясны преимущества смерти в один день и совсем не хотелось встречаться с чудовищами, пусть даже не самыми кровожадными и большими, но раз уж классика жанра требовала такой жертвы, она готова была ее принести, ведь почему-то только таким образом можно было найти свою Любовь и, главное, понять, что это действительно Она.

К счастью, этой детской фантазии суждено было остаться не более чем фантазией, потому что Арман, ее мечта, был сейчас рядом в кабине вертолета, уносившего их в неизвестном ей пока направлении. И нельзя не заметить, что смекалистому юноше крупно повезло: он умудрился завоевать расположение этой девушки, благополучно избежав каких бы то ни было сражений с чудовищами, мифическими или реальными. И хотя вряд ли он мог по достоинству оценить степень своего везения, в эту минуту он выглядел вполне довольным жизнью и собой (даже несмотря на некоторое беспокойство, мелькавшее во взгляде) и с улыбкой поглядывал на раскрасневшееся лицо и полные ликования глаза своей спутницы. Он крепко сжимал ее ладонь, а Сабина возбужденно подпрыгивала и вертелась по сторонам. Было очевидно, что она испытывает восторг от происходящего, что, в общем-то, она и не пыталась скрывать. Неужели ей это не снится?! Она летит на вертолете вместе с возлюбленным, который только что исполнил одно из самых заветных ее желаний! Могла ли она представить себе такое? Она была безмерно, немыслимо счастлива, и все же ее счастье было бы стопроцентным безо всяких оговорок, если бы произошло еще одно событие, которого она так ждала, – предложение руки и сердца. Но все вокруг убеждало ее, что это случится именно сегодня, ведь это был фантастический, сказочный день, который просто обязан был закончиться еще более необыкновенным образом.

* * *

Вертолет набирал высоту, и справа, на юге, закрывая собой горизонт, устремлялись к небу белоснежные хребты Заилийского Алатау – самой северной гряды Тянь-Шаньских гор. В переводе с китайского название «Тянь-Шань», как и «Тенгри-Тау» в тюркском варианте, означало «Небесные горы». Это была суровая, но прекрасная земля, где сливались воедино небо и горы, где властвовали неумолимые ветра, из века в век поющие здесь свои песни. Возвышаясь над миром, эти каменные колоссы чувствовали свое величие, точно зная, что к их строгой, ошеломляющей красоте невозможно остаться равнодушным. Рваные, словно клочья ваты, облака толпились у их подножий, не в силах дотянуться до вершин, которые сверкали и переливались под лучами неспешно умирающего солнца.

Севернее укрытые снегом громады сменялись чуть более низкими, но не менее величественными горами, поросшими исполинскими тянь-шаньскими елями. Могучие деревья отточенными копьями вставали с крутых горных склонов как доблестные стражи этой древней земли. Снег лежал здесь местами, в самых глубоких и темных впадинах, и никак не хотел сдавать позиций под натиском весеннего солнца и тепла.

Дальше начиналась полоса предгорий – более пологих склонов, застланных зеленым ковром кустарников и низкой растительности. Сверху они напоминали брошенный на землю мифическим божеством отрез роскошного бархата, складки которого заламывались в ущелья и долины, и по ним то здесь, то там вились серебряные нити рек. Округлые вершины манили обманчивой мягкостью: казалось, прикоснувшись к ним, рука ощутит прохладную нежность ткани.

Как зачарованная смотрела Сабина на эту красоту, забывая порой дышать. Ее одолевало безумное желание открыть дверцу кабины и шагнуть из вертолета прямо в небо. Ей хотелось покориться воле ветра, довериться ему, хотелось ринуться вниз с этой высоты, испытав то чувство свободного падения или полета, которое знакомо птицам, а потом, едва задев крылом изумрудное покрывало, вновь взмыть в бесконечность розовеющего небосвода… Но с нею был Арман, и она гнала от себя эти мысли, все сильнее сжимая его руку. Нисколько не заботясь о том, что пилот слышит их разговор через наушники, она, с сияющей улыбкой обратясь к возлюбленному, прокричала в микрофон:

– Я не могу в это поверить! Это лучший день в моей жизни! – Ее переполняла благодарность к сидевшему рядом молодому человеку. – Ты же знаешь, как я об этом мечтала!

– Знаю.

– Это… это так здорово! И я так тебя люблю!

– И я тебя люблю!

– Но куда все-таки мы летим? – Не до конца проясненная ситуация не давала ей покоя.

– Не выдержишь, да? – Он определенно забавлялся, глядя на ее терзания.

– Нет!

– Ладно, не умирай от любопытства. Я решил показать тебе пару-тройку мест, в которых ты не была.

– Под Алма-Атой?

– А ты думаешь, мы на этом вертолетике до Парижа долетим?

– Арман, ну хватит! Говори уже! – Она изнемогала от желания узнать все детали их поездки. И как он может быть таким противным? Но он, видимо, больше не планировал ее мучить:

– «Чарынский каньон» тебе о чем-нибудь говорит?

– Что?! Чарын?! Ты не шутишь?! – Сабина вновь едва не захлебнулась от восторга. – Я же всегда хотела там побывать!

– Это я тоже знаю. – Он явно был доволен своей прозорливостью. – Поэтому мы туда и летим.

– О! У меня нет слов!.. Но ты сказал «пару-тройку мест»? Значит, кроме Чарына, будет что-то еще?

– Будет, но вот это точно секрет.

– Это так… мило с твоей стороны. Ты все это затеял, чтобы сделать мне приятное? – Сабина была ошарашена широтой размаха: обычно Арман обходился гораздо менее дорогостоящими сюрпризами. – Но ведь вертолет – очень дорогое удовольствие. Зачем ты так потратился?

– Не волнуйся, я совсем не тратился. Могут же быть свои привилегии у сына министра.

– А-а, вот оно что, – в ее голосе послышалось замешательство. – А твой папа вообще в курсе происходящего?

– Частично. Я его, конечно, предупредил, что одолжу на сегодня вертолет, но он, кажется, решил, что мы с пацанами едем на пикник, а я не стал его разубеждать, так что не переживай.

Но если она и переживала, то совсем не по той причине, о которой думал Арман. Она, наоборот, была бы рада услышать, что его отец знает об этой поездке все подробности, ведь это означало бы, что факт их отношений с Арманом не только известен его родителям, но и одобрен ими. За те два года, что молодые люди встречались, возлюбленный так и не удосужился познакомить Сабину с мамой и папой, что не могло ее не огорчать. Она, разумеется, не собиралась постоянно мозолить им глаза, но, представь он ее родителям хоть раз, она догадалась бы – по взглядам, интонациям, малейшим нюансам их настроения, – как они к ней относятся, и либо успокоилась бы (поняв, что понравилась им и они приветствуют их общение), либо расстроилась бы (прочитав в их глазах что-то похожее на неприятие), но в любом случае она бы знала правду. Однако Арман не считал нужным озадачиваться такими мелочами, а она была слишком горда, чтобы даже намекать на это.

И сейчас фраза про пикник, вскользь брошенная Арманом, мгновенно стерла восторженную улыбку с ее лица. Очень уж эти слова не вязались с той радужной перспективой – коленопреклоненным возлюбленным, делающим ей предложение руки и сердца, – которую нарисовала в своем воображении Сабина. Что-то здесь было не так, пазл не складывался. Но зачем тогда эта затея с вертолетом? И о чем он хотел с ней поговорить? Арман был в своем амплуа – загадывал ей загадку с кучей неизвестных, а она тщетно билась над решением. Неужели она все-таки заблуждалась по поводу его намерений, а у него ничего подобного и в мыслях не было? Она уже готова была приуныть, но потом, рассудив, что развязка, какая бы она ни была, уже близка и тревожиться раньше времени просто глупо, постаралась отвлечься, вновь углубившись в созерцание восхитительной панорамы, которая разворачивалась перед ними за стеклом иллюминатора.

Пилот направлял машину на северо-восток, а пассажиры, погруженные каждый в свои мысли, молча взирали на красоту казахской степи, сменившей оставшиеся позади горы.

Этот край, издревле воспеваемый в народных эпосах, сказаниях и легендах, носил гордое имя Великая степь, и величие ее трудно было оспорить, как трудно спорить с бесконечностью неба или безбрежностью океана. Это был особый, неповторимый мир – мир беспредельных просторов и необозримых широт, мир необъятного, распахнутого всем ветрам пространства, над которым не властно время. Люди по-разному воспринимают степь: для кого-то она унылый пейзаж, для кого-то – синоним абсолютной свободы. Для тех же, в чьих жилах течет кровь канувших в небытие номадов, она была и будет священной территорией, которая навеки связывает их с далекими предками, тысячелетиями кочевавшими по этой земле.

Сабина любила ускользающие за горизонт степные дали, где слепит глаза палящее солнце и кружит голову глубина небесного свода, а в песне ветра слышатся звуки старого кобыза[27]. Степь напоминала ей о детстве – о скромном домике в ауле под Алма-Атой, где жила ее прабабушка и где она часто проводила лето. Аул, спрятанный за невысокими предгорьями, находился в долине, за которой начиналась настоящая казахская степь. До сих пор запах полыни и пряди взлохмаченного суховеем ковыля каждый раз возвращали Сабину туда, в счастливую пору простых радостей и невинных желаний.

Сейчас по-весеннему яркая, словно раскрашенная пестрыми мазками степная ширь расстилалась насколько хватало глаз, до самого горизонта. Сабина любовалась всполохами цветов, превращавших зеленый покров в восточный ковер, пышный и изысканный. Желтые и пламенеюще-алые пятна тюльпанов, карминово-красные брызги маков, сиреневые вкрапления ирисов, серебристые полосы ковыля – вся эта роскошь была недолговечной и оттого особенно ценной. Не пройдет и месяца, как солнце наберет полную силу, раскаляя воздух и иссушая землю, забирая у нее жизнь и краски, и все это великолепие исчезнет до следующей весны, а степь обретет неброский зеленовато-охристый оттенок, по-прежнему оставаясь прекрасной, хотя это будет уже другая, более аскетичная красота.

Арман, как и Сабина, восхищался тем, что видел за окном, ведь он был чистокровным казахом, а равнодушно взирать на степные просторы не может ни один казах. И все же во взгляде юноши было больше спокойствия и если не скуки, то чего-то похожего на пресыщенность. Для него, в противоположность Сабине, эти впечатления были не внове: охотой, рыбалкой и прочими подобными мероприятиями регулярно тешились люди из окружения его отца. С малых лет Арман объездил и облетал все окрестности Алма-Аты, и для него этот полет был одним из многих. Отличие состояло лишь в том, что сейчас вместе с ним была его девушка, его Сабина. Но ни присутствие рядом возлюбленной, ни живописность рельефа не могли заставить его забыть о чем-то, что не давало ему покоя весь день и стало причиной бурной работы воображения его подруги. Он как раз был поглощен своими, судя по всему немало тревожившими его, мыслями, когда из задумчивости его вывел изумленный возглас Сабины:

– Арман, смотри, что это?

– Это Поющий бархан, – ответил за Армана пилот вертолета.

В этот момент они пролетали над плоской, покрытой скудной растительностью равниной, со всех сторон стиснутой отрогами Джунгарского Алатау и хребтами Большого и Малого Калканов. На юге поблескивала в лучах вечернего солнца Или́, крупнейшая река Семиречья[28], а в самом центре долины, на фоне обступавших ее мглистых гор, неуместно светлым пятном выделялась огромная золотистая возвышенность из песка, решительно не вписывавшаяся в этот пейзаж и казавшаяся здесь абсолютно чуждой. Однообразная серовато-бурая равнина, темно-фиолетовые горы на горизонте и светло-желтый силуэт бархана составляли настолько разительный контраст, что это сбивало с толку и ломало привычные представления о природных ландшафтах. Было очень сложно поверить, что бархан – естественное, хотя и весьма причудливое, создание природы, а не очередной воплощенный в реальность человеческий каприз, но насыпать такую массу песка в безлюдной местности, удаленной от Алма-Аты на сто восемьдесят с лишним километров, было бы, мягко говоря, нелогично, поэтому приходилось признать натуральное происхождение этого исполина.

Вертолет подлетал все ближе, и увеличивающаяся на глазах громада Поющего бархана царственно возвышалась над унылой серостью долины, врезаясь острыми как бритва хребтами в розовеющее предзакатное небо.

– Это потрясающе! Но как он здесь оказался? Здесь же не пустыня! – Сабина едва дождалась, пока вертолет совершит посадку, и через минуту уже стояла у подножия бархана, задрав голову и любуясь его мистической красотой.

– Если честно, понятия не имею, – Арман стоял рядом, так же запрокинув голову, будто оценивая размеры зыбкого гиганта. – Какая у него высота? Метров сто?

– Сто двадцать – сто пятьдесят, – ответил подошедший пилот, – а в длину – три-четыре километра. И никто точно не знает, откуда он здесь взялся и почему не двигается.

– Хм, а ведь мы проходили по географии, что они перемещаются под воздействием ветра, – Сабина удивленно оглядывала бархан. – А этот что же, сидит на одном месте?

– Да, уже несколько тысячелетий сидит, и никуда уходить не собирается.

– Надо же. Но как… Почему я всю жизнь здесь живу, а про него никогда не слышала? И кстати, – с трудом оторвавшись от созерцания величественного творения природы, она повернулась к Игорю, – вы сказали, что он называется Поющий бархан. Почему «поющий»?

– Потому что он поет.

– Поет?! Как поющие пески? Круто! Я и не знала, что у нас такое есть!

– Да, мы почему-то про заграницу больше знаем, чем про себя. Я вот тоже больше про них слышал: мол, в Америке есть, в Китае, в России, но наш, говорят, самый громкий. – В голосе Игоря звучала такая гордость за родной казахстанский бархан, словно он имел к этому чуду самое непосредственное отношение.

– А почему он сейчас молчит?

– Так он же не всегда поет, только когда захочет, – Арман улыбался, глядя на ее расстроенное лицо.

– Вот бы послушать. Может, нам повезет?

– Возможно, – Арман приобнял ее за плечи.

– И все-таки я не понимаю, как он здесь появился, – не унималась Сабина.

– Ну, ученые вроде считают, что это работа ветра – якобы он таскает песок с отмелей Или, а потом утыкается в горы и роняет его всегда в одном месте. Но старики о другом поговаривают, – последнюю фразу Игорь произнес полушепотом.

– О чем? – в глазах Сабины был неподдельный интерес.

– Говорят, там шайтан спит. Мол, наказал его Всевышний за все то зло, что он натворил, и тот уснул вечным сном, превратившись в бархан, и только стонет, когда его покой тревожат, да хвостом дергает – южный склон, кстати, и правда на хвост похож. И ни дождь, ни солнце, ни ветер не могут его разбудить.

– А мой отец другое рассказывал, – вмешался в разговор Арман. – Вроде как есть легенда, что это могила Чингисхана, которая до сих пор не найдена, и когда бархан поет – это душа Великого Монгола страдает, вспоминая былые подвиги. Но это все из области ужастиков, – Арман, лукаво прищурившись, смотрел на Сабину, которая поеживалась от леденящих душу историй, – есть и более романтичная версия.

– И какая?

– Давным-давно жили в здешних краях юноша и девушка, которые любили друг друга. Но увидел как-то девушку дух окрестных гор и влюбился в нее, а она его, разумеется, отвергла. И тогда мстительный дух превратил влюбленных в эти горы – в Большой и Малый Калканы. Но Всевышний, видя это безобразие, в память о любви молодых насыпал между ними этот бархан, и он поет…

– Для них?

– Этого я не понял, кажется, он поет их голосами.

– Да, красиво… Но почему он молчит?

Арман заглянул в глаза Сабины, в которых читалось плохо скрытое разочарование.

– Хочешь его послушать?

– Конечно.

– Я заставлю его петь для тебя.

Он убрал руку с ее плеча и бегом бросился к бархану.

– Арман, ты куда? – Она не сразу сообразила, что он задумал.

Но Арман, не оборачиваясь, уже взбирался на самый высокий гребень, оставляя за собой цепочку следов на поверхности песочного исполина. На фоне огромной горы песка он казался лишь темной фигуркой, такой маленькой и хрупкой, что у Сабины защемило сердце.

– Арман, осторожнее! – Приложив ладонь к губам, она наблюдала за его передвижением. – Что же он делает?

– Хочет расшевелить этого соню. – Игорь, в отличие от нее, сразу разгадал затею Армана.

– Это не опасно?

– Нет, не волнуйтесь.

– А вы когда-нибудь слышали, как он поет?

– Один раз довелось.

– И как? На что это похоже?

– По мне – так на самолет. Или на гудок парохода. Хотя у всех по-разному – кто-то даже орга́н слышит.

– Интересно. – Сабине хотелось верить, что им тоже повезет. Иначе зачем было лететь в такую даль?

Между тем Арман почти достиг вершины, хотя подъем давался ему нелегко. Но вот он развернулся и пошел обратно длинным скользящим шагом, по щиколотку утопая в песке. Растревоженные шагами юноши, из-под его ног сначала потекли тонкие струйки песка, а затем пришли в движение более обширные слои, которые стали сползать вниз, к подножию зыбкой горы. Арман спускался все ниже, поток песка становился все больше, и вскоре случилось то, на что так надеялась Сабина: бархан проснулся – ожил, зашевелился, задышал.

В первые мгновения она даже не поняла, что произошло: откуда-то из-под земли донесся странный гул, который, как говорят, бывает перед сильным землетрясением, поэтому она застыла как вкопанная, прислушиваясь к непонятному шуму. Гул шел из глубины бархана. Сначала тихий, едва различимый, он становился громче, быстро набирал мощь, и через минуту Сабина почувствовала, как задрожало и завибрировало все вокруг. Бархан пел, и ему подпевала вся долина. Поначалу монотонное звучание приобретало все новые оттенки, которые действительно походили на шум турбин самолета или на гудок большого парохода, но Сабина, в немом изумлении внимавшая этому действу, слышала теперь и другие звуки: в верхних нотах исполинского пения ей чудилось утробное завывание и скорбный плач. Девушке стало не по себе. Арман уже спустился и шел к ней навстречу с улыбкой повелителя песчаных барханов, а она стояла не шелохнувшись, напряженно вслушиваясь в фантасмагорическую песнь. Была в этой симфонии песка какая-то дикая, неукрощенная сила – она завораживала и пугала одновременно. Сабина мучительно пыталась уловить в величественном вокализе что-то похожее на орга́н, но ей отчетливо слышались лишь вой и женский плач, полные неизбывной тоски.

Смеркалось, длинные тени вуалью ложились на долину, и в декорациях умирающего дня невообразимое песнопение бархана производило тягостное впечатление. Сабине захотелось закрыть руками уши. Эта серенада не предвещала ничего хорошего, и девушку охватило предчувствие надвигающейся беды.

Через минуту пение прекратилось так же внезапно, как началось. Путешественники стояли перед выдохшимся гигантом, свыкаясь с воцарившейся вокруг тишиной.

– Давайте уедем отсюда, – хрипловатый голос Сабины разорвал угрюмое безмолвие, заставив очнуться от оцепенения ее спутников.

– Да, конечно, летим дальше, – Арман и не думал с нею спорить.

Сабина устремилась к вертолету и так поспешно влезла в его кабину, словно за ней гнался по пятам разгневанный шайтан. Арман и Игорь последовали за ней, и вскоре вертолет, раскачиваясь под порывами степного ветра, взял курс на юго-восток.

* * *

Вновь очутившись в небе в окружении золотисто-розовых облаков, Сабина почувствовала себя увереннее и постаралась стряхнуть наваждение, навеянное зловещей песней бархана: «Что за глупости! Зачем я себя накручиваю? Это всего лишь бархан. И к черту предчувствия, все будет супер!» Сеанс аутотренинга подействовал, и она приободрилась. Сев ближе к Арману, она снова с любопытством смотрела по сторонам.

Вертолет пролетал над горной долиной, вид которой наводил на мысль о пейзажах Луны, Марса или любой другой планеты, но только не о привычном казахстанском ландшафте. По форме эти странные, лишенные растительности горы с округлыми вершинами, местами почти гладкие, местами заложенные в мягкие складки, напоминали то ли индийские храмы, то ли египетские пирамиды, но больше всего поражала в них расцветка: где-то они были окрашены в желтые, зеленые и голубые тона, где-то – в кроваво-красные, белые, нежно-розовые и кирпичные. И вся эта диковинная палитра располагалась на склонах ровными горизонтальными полосами, превращая рельеф в нечто совершенно неземное.

– Это невероятно, – только и смогла произнести потрясенная Сабина.

– Это Актау – Белые горы, – услышав в наушниках ее возглас, Игорь не замедлил поделиться своими познаниями. – Раньше на этом месте был древний океан Тетис, отсюда эти полосы – слои разных осадочных пород. А потом океан отступил, а дождь и ветер сделали свое дело. И здесь, говорят, нередко находят отлично сохранившиеся останки динозавров.

– Обалдеть! Это просто сказка! Правда, Арман?

– Конечно, малыш! – Арман хотя и разделял воодушевление Сабины, но проявлял его гораздо менее эмоционально. – А скоро будет самое интересное.

– Чарын? Не могу дождаться! Когда же мы прилетим?

– А мы почти на месте, – вновь вклинился в их разговор голос пилота.

– Как? Но я ничего не вижу! – Она всматривалась в окно, но различала внизу лишь плоскую долину, сменившую великолепие Белых гор. Ее взгляд выражал такое недоумение, что Арман сжалился:

– Еще немного, любовь моя, и твое терпение будет вознаграждено.

– Надеюсь! Иначе разочарования я не переживу.

– Держись, мы почти у цели. А вот, кстати, и он – Чарын.

Сабина снова выглянула в окно. Равнину, над которой они летели минуту назад, сменила холмистая местность, ее – насколько хватало глаз – пересекал длинный разлом, уходивший на неизвестную пока глубину. Вертолет подлетал все ближе, разлом увеличивался и расширялся, и вот в лучах заходящего солнца неспешно начали проступать очертания стен Чарынского каньона.

Сабина так много слышала про это место и так давно мечтала здесь побывать, что сейчас была близка к состоянию экстаза. Неужели она наконец увидит его, этот уникальный каприз природы, заставлявший тысячи людей проезжать сотни километров по плохим дорогам и безлюдным степям, чтобы прикоснуться к его величию и красоте?

Чарынский каньон, возраст которого насчитывал более двенадцати миллионов лет, по праву считался одной из драгоценнейших жемчужин Казахстана. Часто сравниваемый с Большим Каньоном Колорадо, он простирался на сто пятьдесят километров в долине реки Чарын и, безусловно, уступал американскому собрату в размерах, но, возможно, не уступал в разнообразии и выразительности рельефа. За миллионы лет стены каньона, истерзанные палящим солнцем, лютыми морозами и жестокими ветрами, приобрели необычайные контуры и формы, которые напоминали то развалины древних башен и городов, то силуэты полуразрушенных пагод и пирамид, то изваяния мифических животных и чудовищ. Быть может, поэтому каньон славился атмосферой таинственности и ощущением присутствия чего-то сверхъестественного, что неизменно охватывало путешественников, приехавших окунуться в его загадочный мир. Даже названия его ущелий и долин несли на себе отпечаток мистики и волшебства: Ущелье ведьм, Чертово ущелье, Лунная долина, Долина замков…

Пилот посадил вертолет, выбрав ровную площадку на подлете к каньону, и Сабина с Арманом, выскочив из кабины, бегом ринулись к краю обрыва, чтобы успеть насладиться этим видом до темноты. Вокруг стояла хрупкая, зачарованная тишина, и лишь далеко внизу чуть слышно шумела река Чарын, с незапамятных времен несущая свои воды по дну каньона. Солнечный диск почти скатился за горизонт, но небо все еще полыхало всеми оттенками красного – от бледно-розового до карминного. И красноватые при свете дня, а сейчас подсвеченные призрачным багрянцем заката, вырастали из сгущающихся сумерек прихотливо изрезанные стены Чарына, чьи замысловатые изгибы впечатляли любого, даже самого искушенного зрителя.

Сабина прижалась к Арману, обнимавшему ее за талию крепкой рукой, потому что от захватывающего дух зрелища и внушительной высоты скалы, на которой они стояли, у нее кружилась голова. Неподалеку, в темнеющем на глазах небе, парил беркут. Не испытывающий страха перед людьми, надменный и гордый, он был здесь хозяином, он был в своей стихии, а им, людям, было позволено лишь мельком взглянуть на этот нетронутый человеком мир, живущий своей, скрытой от любопытных глаз, жизнью.

Ночь подступала, придавая долине еще более фантастический вид, а Сабина все не могла оторваться от созерцания этой неприрученной красоты.

– Арман, у меня просто нет слов! – голос ее дрожал от восхищения. – Спасибо, сама бы я не скоро сюда добралась.

– Все для тебя, любимая. – Он улыбался, уставший, но довольный.

– Жаль только, что так быстро стемнело.

– Я хотел, чтобы ты увидела каньон на закате – он тогда особенно…

– Прекрасен? Да, согласна. И мне так не хочется отсюда уезжать!

– У нас вагон времени, можем не торопиться. И вообще я бы с удовольствием присел.

– Я бы тоже, но где?

– Можем прямо здесь. Дивана я, правда, с собой не захватил, но, надеюсь, это тебя устроит, – он скинул с себя толстовку и расстелил ее на земле.

– За неимением лучшего сойдет. – Сабина улыбнулась и опустилась на импровизированное сиденье, а Арман примостился рядом, обхватил руками колени и закурил.

С площадки, на которой они сидели, открывался потрясающий обзор, и Сабина, казалось, могла бы сидеть тут вечно, и все же ожидание предстоящего разговора каленым железом жгло ее и без того распаленное воображение, не давая сосредоточиться на чудесах окружающей природы. Она недоумевала, почему Арман не переходил к основной части сегодняшней программы, ведь вся их поездка определенно была отлично срежиссированной прелюдией к ней. Сейчас им никто не мешал: Игорь дремал в кабине вертолета, никаких посторонних в радиусе нескольких километров от них не наблюдалось. Чего же он медлил? Она так глубоко задумалась о намерениях возлюбленного, что самый обычный его вопрос заставил ее вздрогнуть от неожиданности:

– Тебе не холодно?

Подскочив, она не сразу сообразила, о чем речь.

– А, нет, спасибо, я в порядке. – Боясь обнаружить свое взвинченное состояние, она решила поговорить пока на какую-нибудь отвлеченную тему. – Я тут подумала, что было бы здорово приехать сюда днем поработать.

– В смысле порисовать?

– Да, здесь такие виды, не написать их – просто преступление. – Как будущий дизайнер, она всегда была неравнодушна к прекрасному, и живопись была для нее не менее пылкой страстью, чем Арман или магия небесных просторов. – Вдруг бы у меня получилось не хуже, чем у Морана?

– Прости, у кого?

– Томас Моран, Школа реки Гудзон. Никогда не слышал о нем?

– Дорогая, я же все-таки юрист, а не художник.

– Ладно, уговорил, прощаю тебе твое невежество.

– Благодарю покорно, ваше всезнающее величество. Так что там был за Моран?

– Американский художник британского происхождения, жил в девятнадцатом веке… Впрочем, это все не важно, – прервала сама себя Сабина. – Его картины с видами Гранд-каньона… они, конечно, чересчур идеализированы и театральны, и, возможно, он чуть перегибал палку с мистикой и символизмом, и мне все же ближе импрессионизм, чем романтизм, но, сидя здесь и видя то, что вижу я сейчас, я его понимаю. Наверное, по-другому невозможно передать все, что чувствуешь в таком месте.

Сабина замолчала, подозревая, что Арман только притворяется, что слушает ее, а на деле ее рассуждения об американской живописи девятнадцатого века интересуют его не больше, чем прошлогодний снег. Похоже, он даже не заметил, что она закончила говорить. О чем он думает? Настраивается на судьбоносный разговор? Не желая ему мешать, она погрузилась в созерцание почти скрытой сумраком, но все еще величественной панорамы, окружавшей их со всех сторон.

Солнце уже растворилось за горизонтом, и ему на смену серебряным полумесяцем вставала молодая луна. В небе цвета электрик одна за другой загорались низкие звезды, и Сабина, запрокинув голову, любовалась блеском ночных светил, стараясь, как обычно, отыскать среди этой бесконечности любимые созвездия. Вскоре это занятие так ее увлекло, что она практически успокоилась и перестала нервничать из-за непонятного поведения Армана, который, однако, тоже вышел из задумчивости и вернулся в игривое расположение духа.

– Что ты там так упорно разглядываешь? Пытаешься их сосчитать?

– Почти, – она неохотно перевела на него взгляд. – Ищу Персея и Андромеду.

– Созвездия? Зачем?

– Это сложно объяснить.

– А ты попробуй, вдруг пойму.

– Только пообещай не смеяться!

– Клянусь! – Арман театральным жестом приложил ладонь к груди, а Сабина вздохнула, набираясь смелости, потому что делилась сейчас чем-то очень личным.

– Просто когда я смотрю на эти звезды и вспоминаю эту историю любви… я про Персея и Андромеду… я думаю, что когда-то они тоже были людьми, такими же, как ты и я, из плоти и крови, а потом, после их смерти, о них сложили легенду и в их честь назвали созвездия, и теперь они обречены на вечную жизнь там, наверху. Когда я была маленькой, то никак не могла понять, как же они живут на небе, ведь они могут оттуда упасть. Еще я думала, что они теперь такие далекие и прекрасные, но такие холодные… И все гадала: а помнят ли они друг друга и свою любовь?

– Что-то мне подсказывает, что этот вопрос тревожит тебя до сих пор. – По ноткам сарказма в голосе Армана она поняла, что его скорее позабавили, чем растрогали ее слова, но ей было все равно.

– Да, ты меня раскусил. Тревожит.

– Дорогая, да ты безнадежный романтик.

– А ты не знал?

– Догадывался, но что ты нашла именно в этой легенде?

– Это отдельная история. – Сабина решила не обращать внимания на ироничный тон Армана и отвечала в том же духе, что и он. – Во-первых, Персей в моей книжке был нарисован самым красивым: у него были большие темные глаза, сильные руки, волнистые волосы…

– Так это же мой портрет! – Арман соскользнул с толстовки, на которой они сидели, и встал перед девушкой на колени, демонстрируя сходство с книжным персонажем. При виде коленопреклоненного возлюбленного у Сабины учащенно забилось сердце, но она ничем не выдала охватившего ее волнения. – Только бигуди одолжишь и… – Поймав ее возмущенный взгляд, он сел обратно. – Извини, продолжай.

– А еще… – ей уже не хотелось продолжать, но она все же попыталась закончить свою мысль, – еще мне нравилось представлять себя на месте Андромеды и мечтать, что когда-нибудь за мной прилетит отважный Персей…

– На белоснежном Тулпаре[29], – снова вставил Арман.

– … И спасет из лап жуткого… – она принципиально игнорировала его реплики, – …морского чудовища, а потом утащит меня в волшебную страну (именно так я говорила в детстве), и мы будем жить долго и счастливо…

– И умрете в один день, – закончил за нее Арман. – Все понятно. Единственное, что, если позволишь, хотелось бы уточнить: кому в твоих фантазиях доставалась роль чудовища? Боже! – он в притворном ужасе прикрыл ладонью рот. – Неужели твоей маме? Хотя это логично – от кого же еще тебя спасать, как не от нее?

Это было уже чересчур.

– Ты же обещал! Ну почему обязательно нужно все опошлить? – Глаза Сабины метали молнии, но в темноте Арман этого не видел.

– Что ты, и в мыслях не было! Я всего лишь пытаюсь воссоздать картину целиком. И кстати, кто исполнял партию Медузы-горгоны? Мама Персея? Тоже резонно – одному, без поддержки, с твоей мамой не справиться…

– Что за бред ты несешь! – Ее уже раздражал тот цирк, в который он, по обыкновению, превратил их разговор.

– Ну прости, малыш, я же шучу, ты ведь не обижаешься? – Арман взял Сабину за подбородок и, приподняв ее лицо, постарался заглянуть в глаза, но она отводила взгляд.

Все время с ним так: она ему – о серьезном, а он ей – о смешном. Похоже, они никогда до конца не поймут друг друга. Вот и сейчас она признавалась ему в чем-то сокровенном, а он не мог обойтись без дурацкой клоунады. При других обстоятельствах она бы куда более бурно отреагировала на его паясничанье, но сегодня ей не хотелось портить настроение ни ему, ни себе, ведь она все еще надеялась, что он вот-вот произнесет слова, в предвкушении которых она находилась уже полдня, а он все валял дурака или шутил. И Сабина, понимая, что больше не в силах пребывать в неизвестности без ущерба для своего психического здоровья, решила брать быка за рога. Вздохнув и изобразив на лице слабое подобие безразличия, она ответила со всем равнодушием и спокойствием, на какие была способна:

– Не обижаюсь, хотя ты этого и заслуживаешь. И ты, кажется, хотел со мной о чем-то поговорить?

Всегда тонко чувствуя настроение собеседника, она ощутила, как мгновенно напрягся и даже съежился Арман. Затаив дыхание, она ждала, что будет дальше, но он молчал. Судя по всему, ему было нелегко начинать этот разговор, и еще пару минут он собирался с духом, пока она, наконец, не услышала его хриплый от волнения голос:

– Да, хотел, спасибо, что напомнила. Сабина, я… – Арман запнулся.

«Как же он переживает, это так мило». Ее переполняли любовь и упование на близкое, желанное счастье.

– Я хотел тебе сказать…

Его голос был неестественным и нервным, но она все равно была уверена, что сейчас прозвучат заветные слова.

– Я давно хотел тебе сказать, но не решался…

Сгоравшую от нетерпения Сабину понемногу охватывала лихорадочная дрожь. Она уже едва сдерживалась, чтобы не прокричать восторженное «Да!», и лишь хорошее воспитание и относительное благоразумие остужали ее пыл, заставляя смиренно ожидать продолжения.

– Сабина, я… уезжаю.

Она не сразу осознала суть сказанного, и на секунду ей померещилось, что она ослышалась или неправильно его поняла.

– Ты… что?

– Я уезжаю учиться в Лондон, в магистратуру.

– Ты… уезжаешь в Лондон… – До нее очень медленно доходил смысл его слов и та страшная правда, которая была в них заключена.

Он уезжает в Лондон, в магистратуру. Он не делает ей предложения, а вместо этого бросает ее и едет за тридевять земель, чтобы пожертвовать их любовью ради иностранного диплома… Ей показалось, что земля ушла у нее из-под ног, а сердце сдавило тисками боли и безнадежности. Любимый покидает ее и говорит об этом так беспечно, словно едет на несколько дней в соседний Бишкек. Как такое может быть? Она ведь рассчитывала услышать что-то другое, что-то волшебное и радостное… Только что? Она не могла вспомнить. Она знала лишь, что пару минут назад была в шаге от неописуемого счастья, готовая воспарить к небесам, а он вверг ее в глубочайшую пропасть отчаяния. Арман что-то говорил, спотыкаясь на каждом слове, но она не реагировала. Она сидела не шевелясь, и только побелевшие губы и судорожно сжатые в кулаки ладони выдавали ее чувства.

– Сабина, ты меня слышишь? Скажи что-нибудь! – Арман осторожно тряхнул ее за плечи, потому что вид ее застывшего, обескровленного лица, пугающая белизна которого просвечивала даже сквозь темноту южной ночи, мог ужаснуть кого угодно.

Но она его не слышала, она словно окаменела. Немигающие глаза смотрели на Армана, но не видели его.

Как он мог так с нею поступить? Она ведь действительно думала, что они будут вместе, что он хочет этого так же сильно, как она. Какой наивной дурой она была! Наивной и самонадеянной. Что ж, поделом ей, впредь будет знать свое место и снимет наконец свои розовые очки. Глупая, она решила, что он по-настоящему любит и ценит ее, что она для него самое важное в жизни. А вот и нет! Есть кое-что поважнее их любви. Похоже, мама была права, не доверяя ему, а она все цеплялась за свои иллюзии и упорно верила в чудеса.

Постепенно шок от услышанного сменился гневом и горькой обидой. Почему он так легко от нее отказался? Неужели он не боится, что его отъезд может стать началом их конца?! Ей хотелось рыдать от злости и унижения, хотелось бежать подальше от человека, только что растоптавшего ее надежды и мечты. Она уже готова была вскочить и умчаться от него в спасительную ночь, но чувство собственного достоинства все же удержало ее на месте. Нет! Она не станет устраивать ему сцен и ни за что не опустится до выяснения отношений, он никогда не узнает, как больно ранил ее, какой жалкой и никому не нужной кажется она себе сейчас. Пусть думает, что для нее это лишь небольшое огорчение, не стоящее ни одной ее слезинки.

Собрав всю волю в кулак и натянув на лицо улыбку, она подозрительно бодро и чуть ли не весело произнесла:

– Ты едешь в Лондон. Замечательно! И как давно это известно? – Интересно, как долго он набирался храбрости все ей рассказать?

– Где-то полгода. Родители настояли, и я не мог пойти против их решения, ты же понимаешь.

– Конечно, понимаю. – Сабина отвернулась. Не мог пойти против их решения… Да она пошла бы против целого мира, если бы кто-то попытался их разлучить! – Что ж, рада за тебя. И когда едешь?

– Через две недели, сразу после свадьбы Тимура.

– Так быстро? – Еще один сюрприз – значит, у них нет даже этого лета. – Почему не в августе?

– Хочу сначала походить на языковые курсы. Ты же знаешь, мне с моим английским там туго придется.

– Да, представляю, – вновь покорно согласилась Сабина, хотя в душе ее бушевала буря.

Теперь ей хотелось плакать, стенать, умолять его не ехать или хотя бы отложить поездку, но гордость не позволяла пасть так низко. Гордость – единственное, что у нее осталось, и она должна сохранить ее любой ценой. Ему незачем знать, какую боль он ей причинил и как тяжело ей дается эта мнимая безмятежность. Но один вопрос все-таки мучил ее безмерно, и она не могла его не задать:

– Только зачем ради этого разговора ты привез меня сюда? Чтобы подсластить пилюлю?

– Ну, нет, конечно, я правда давно хотел свозить тебя на Чарын, а тут подвернулась такая возможность… В общем, я подумал, что тебе здесь понравится и ты…

– И я с восторгом приму твою сногсшибательную новость? – в ее голосе послышались металлические нотки. Она чувствовала себя обманутой и оскорбленной, хотя остатки разума все же подсказывали, что обижаться ей, по большому счету, не на кого: она сама придумала сказку с предложением руки и сердца и сама же в нее поверила, поэтому ее терзало сейчас такое жестокое разочарование, а ведь на самом деле он никогда ничего ей не обещал и, соответственно, не обманывал. Но легче от этого не становилось.

– Ну, типа того… – Арману, похоже, было не по себе.

– Да все нормально, не парься, – очередным усилием воли она заставила замолчать свое искореженное страданием сердце и постаралась придать лицу как можно более бесстрастное выражение. – Я действительно очень за тебя рада, это же здорово. Лондон, магистратура – об этом можно только мечтать. Просто все так быстро и неожиданно.

– Да, конечно. – Обнадеженный ее напускным спокойствием, Арман решил, что опасность миновала. – Но я так долго не мог тебе рассказать, боялся, что ты расстроишься…

– Дурачок, – Сабина небрежно потрепала его по волосам. – Разумеется, я расстроилась, как же иначе? Но я же здравомыслящий человек и понимаю, что отказываться от такого варианта глупо, тем более из-за меня.

– Малыш, – Арман уловил в ее словах оттенок горечи и сарказма, – это же ненадолго, ты даже не заметишь моего отсутствия.

– Естественно, не замечу. Сколько тебя не будет – год, два? Какая ерунда!

– Любимая, я буду постоянно приезжать, звонить, писать… Мы все вынесем, мы прорвемся!

Он будет приезжать, звонить, писать. А будет ли? И может ли она вообще ему доверять? Он полгода скрывал от нее свои планы и рассказал о них в самый последний момент, а она, наивная идиотка, все это время строила воздушные замки и рисовала радужные перспективы их счастливой совместной жизни. Как могла она быть такой пустоголовой и слепой? Просто она очень сильно его любила. И любит до сих пор, несмотря ни на что. И знает, что будет ждать его писем и звонков, будет считать минуты до его возвращения, чего бы ей это ни стоило. Но как же ей больно, черт побери! Она сидела отстранившись от Армана, и он, не выдержав, развернул ее к себе и взял ее лицо в свои ладони.

– Сабина, посмотри на меня! Пожалуйста, поверь мне.

Она нехотя встретилась с ним взглядом – он смотрел на нее такими влюбленными, полными раскаяния и робкой надежды на прощение глазами, что сердце ее дрогнуло. А что, если она все слишком драматизирует? Быть может, это все-таки эгоистично с ее стороны – так относиться к его поездке? Ведь это шанс получить отличное образование и пропуск в успешную жизнь. И он не сказал, что бросает ее, он всего лишь уезжает на время, и если они по-настоящему любят друг друга, то сумеют это преодолеть. Пожалуй, ей надо хотя бы попытаться взглянуть на ситуацию с его точки зрения. А вдруг все не так плохо, как кажется?

Сабина спрятала выпущенные колючки и даже попробовала изобразить что-то похожее на улыбку:

– Да, мы прорвемся.

– Ты правда мне веришь? Ты ведь знаешь, как я тебя люблю?

– Знаю.

– Любимая, – он притянул ее к себе и ласково поцеловал в губы, – я буду страшно скучать, а ты будешь по мне скучать?

– Буду, – голос, несмотря на все ее старания воспрянуть духом, звучал еле слышно.

На нее вдруг навалилась такая непомерная усталость, словно борьба с собой и своими чувствами отняла все силы. Глаза щипало от непролитых слез, в горле стоял комок едва сдерживаемых рыданий, и каждое слово давалось с трудом. Она уже почти смирилась с происходящим и чуть было не перестала сердиться на Армана, но тут ее осенила еще одна догадка, которую она не замедлила озвучить:

– А Тима знает, что ты уезжаешь?

Арман смутился, но все-таки ответил:

– Да.

– Давно?

– Э-э… с самого начала. Мне надо было с кем-то посоветоваться и…

– А раз известно ему, значит, и Аида в курсе?

– Ну, я не уверен, но скорее всего. – Он понимал, что бесполезно отрицать очевидное.

– Я тоже так думаю. Обычно он ничего от нее не скрывает. Супер! Все вокруг всё знали и молчали! – Очередное неприятное открытие отозвалось новой болью в сердце, и Сабина опять завелась.

– Это я просил Тиму пока ничего тебе не говорить. Не хотел раньше времени огорчать. – Арман выглядел удрученным и пристыженным.

– Как мило!

– Сабина…

– Что Сабина? Вы все дружно делали из меня дуру!

– Мы просто пытались…

– Что? Пощадить мои нежные чувства? Спасибо за заботу! – Похоже, запас ее самообладания на этот вечер был исчерпан.

– Малыш, пожалуйста, поверь, мы очень переживали. Тима мне утром все уши прожужжал, когда узнал, что я хочу тебе все рассказать, боялся, что ты меня не простишь.

– Не зря боялся! Так вы об этом шептались возле универа?

– Да.

– И поэтому ты весь день такой загадочный?

Даже не думая отпираться, Арман кивнул, подтверждая правильность ее гипотезы.

– Ясно. Какие вы все душки, особенно ты и Аида! Никогда вам этого не забуду!

– Жаным, ну не сердись! Мы хотели как лучше…

– А получилось как всегда. Ладно, хватит об этом, не могу больше.

Она отвернулась от Армана, чтобы он не увидел ее слез. Какой смысл спорить и что-то выяснять, раз ничего изменить уже нельзя? Даже если сейчас она встанет и нырнет вниз головой с этой скалы, он все равно уедет, потому что в жизни не пойдет против родителей. Он будет сколько угодно ее любить, но сделает так, как они ему велят. И стоит ли тогда так убиваться? Зачем рыдать и рвать на себе волосы? С его стороны не видно признаков нечеловеческих страданий, разве что легкие угрызения совести. Так почему она должна терзаться за двоих? Это же нечестно. Ей тоже надо отбросить романтические бредни, стать рассудочной и прагматичной или хотя бы попытаться найти в этом кошмаре что-то позитивное. Только что? Быть может, то, что это отличное вложение в его карьеру, в его блестящее будущее? В его будущее. А как же она? Станет ли это будущее их совместным? В этом у нее больше не было уверенности, и все-таки, если они расстанутся на неопределенный срок в состоянии войны, неизвестно, чем все это обернется. Так что же ей делать?

Сабина подняла глаза к небу, вид которого обычно помогал ей привести в порядок растрепанные чувства, но сегодня привычный ритуал не работал: ни умиротворяющий блеск ночных светил, ни глубина бездонно-черного небосвода не могли вернуть ей утраченной безмятежности и веры в себя, в Армана, в его любовь. Вот теперь и они будут так же далеки друг от друга, как ее любимые созвездия, и кто знает, чем в итоге закончится их история – счастливым воссоединением или холодным забвением.

Она оглянулась. Все то, что еще недавно восторгало ее, сейчас казалось жутким и зловещим: погруженные в непроглядную мглу стены каньона и завывание ветра в его лабиринтах, уханье ночной птицы и шорох скрытого во мраке зверя. Ей стало неуютно. Зачем-то вспомнились страшилки про Чарын, который называли вратами в потусторонний мир и местом обитания злых ведьм, сталкивающих в пропасть зазевавшихся путников, – словом, вся та чушь, которой потчуют туристов недобросовестные экскурсоводы. Однако в этот момент, в обступившей их темноте, все эти сказки представлялись не такими уж дурацкими и смешными.

– Я хочу домой. – Пожалуй, стрессов с нее предостаточно и не было никакого смысла сидеть здесь дальше. Чуда не произошло, точнее, произошло нечто прямо ему противоположное, и уже ничто не могло ее сегодня утешить или порадовать.

– Не хочешь еще посидеть? – Арман тоже выглядел угрюмым и подавленным.

– Нет, я устала, давай поедем.

– Хорошо, как скажешь, домой так домой.

Путь обратно показался Сабине бесконечным. За всю дорогу они с Арманом ни проронили ни слова, и Игорь, чувствуя повисшее в воздухе напряжение, старался разрядить обстановку, без умолку рассказывая обо всех достопримечательностях, которые, с его точки зрения, им следовало бы посетить.

– Прямо под нами реликтовая Ясеневая роща. Думали, успеем и туда заглянуть, но не получилось. Этот ясень, согдийский, – уникальное дерево, он здесь сохранился с доледниковой эпохи. Это же уму непостижимо! И как ему удалось пережить ледниковый период? В голове не укладывается, что на этом самом месте стоял такой же ясеневый лес, как сейчас, только бродили в нем шерстистые носороги и мамонты. А то, может, и динозавры…

Сабина, поглощенная раздумьями, почти его не слушала, но отдельные обрывки фраз все же доходили до ее сознания: «В роще бродили динозавры? Жалко, что мы туда не попадем, – один завалящий тираннозавр мог бы махом решить все мои проблемы».

Пилот продолжал что-то говорить про урочище Тамгалы-Тас[30], Тургеньский водопад, Кольсайские озера и прочие радости туриста в окрестностях Алма-Аты, а она, вперившись остекленелым взглядом в тьму за окном, думала о самом большом разочаровании, которое испытала сегодня за всю свою по-детски беззаботную до этого момента жизнь.

Возможно, сюрприз, преподнесенный ей Арманом, не стал бы для нее таким ударом, если бы она не нафантазировала себе бог знает что и не ждала бы от него поступка, который он и не собирался совершать. Но и он, мягко говоря, был неправ. Мог бы рассказать ей обо всем полгода назад, чтобы у нее хотя бы было время свыкнуться с этой мыслью, а он устроил целый балаган – вертолет, Чарын, бархан… Кстати, бархан. А ведь предчувствия ее не обманули: не зря в его пении ей слышались трагические ноты и горестный плач. Поющий исполин оплакивал ее надежды и несбыточные мечты. Да, веселая пора ей предстоит – Арман уезжает, Тимур и Аида женятся, а она остается один на один со своим одиночеством и тоской. Вот если бы перед ней была дилемма – учеба или Арман, она, не задумываясь, выбрала бы Армана, потому что для нее не было ничего дороже их отношений. Но он решил иначе. Видимо, это была та самая суровая правда жизни, которую, несмотря на сопротивление, ей следовало принять: никогда – разве что за редким исключением – не станет любимая женщина для мужчины важнее чего-то, связанного с успехом, призрачным или реальным. Учеба, карьера, бизнес – эти слова оказывают на мужчин такое почти гипнотическое воздействие, что мало кто выдерживает сравнение с ними. И сколько бы представители традиционно сильного пола ни утверждали обратного, как бы ни пытались убедить свою половину (а порой и самих себя) в ее колоссальной ценности и значимости, практика показывала, что в ситуации, вынуждающей сделать выбор, в жертву обычно приносилась именно женщина.

До сегодняшнего дня Сабина, как любая юная, уверенная в силе своих чар девушка, считала, что уж в ее случае все точно будет по-другому, ведь она, такая умная, красивая, добрая и нежная, несомненно будет для Армана центром Вселенной, которым он будет дорожить больше всего на свете. Но жизнь, как это ни прискорбно, все расставляла по своим местам.

* * *

Серьезного разговора с Аидой не получилось. Сабина хотела высказать ей все при встрече в университете, но та пошла на опережение – в семь часов едва задремавшую после бессонной ночи Сабину разбудил телефонный звонок, и она спросонья вздрогнула от испуга: какой еще сюрприз ждет ее с утра пораньше?

– Сабинка, это ты? – голос Аиды звучал взволнованно и виновато.

– Это я, а ты кто? Неужели моя бывшая лучшая подруга? – Толком не проснувшаяся Сабина туго соображала, но вчерашние события так ярко отпечатались в ее сознании, что мысль о них первой посетила ее после пробуждения.

– Сабина, прости меня, пожалуйста. Я хотела тебе все рассказать сразу же, как узнала, но они с Тимой меня отговорили. Арман… он так переживал, все твердил, что должен тебя подготовить, придумать, как это преподнести… – Аида продолжала что-то лепетать в свое оправдание, но Сабине это было неинтересно.

– Аида, это все чудесно, но тебя я все равно понять не могу. И никогда не смогу. Если бы я была на твоем месте, я бы обязательно тебе рассказала.

– Родная, ну прости. Мы все очень волновались и не знали, как ты к этому отнесешься.

– То есть была вероятность, что я обрадуюсь?

– Ладно тебе, не злись. Ты же понимаешь, что он не мог пойти против родителей.

– Не понимаю, я бы пошла.

– Так ты же сильнее! А мужики – они мягкотелые, трусливые.

– Я всегда считала, что должно быть наоборот.

– Должно, но не обязано. Они же органически не переносят конфликтов, им лишь бы все тихо, гладко было.

– Это и противно!

– Да не расстраивайся ты так! Не на Луну же он летит!

– Слабое утешение.

– Сабин, ну правда, это же не конец света, отучится и вернется, куда он денется.

– Конечно, не конец, но вернется ли? Я теперь вообще не знаю, что у него на уме.

– Да ты у него на уме! Он вчера такой убитый был, полночи с Тимой на телефоне провисел. Боится, что ты его не дождешься.

– Правильно боится, заслужил. А Тима тоже хорош, мог бы хоть намекнуть.

– Ой, ты же знаешь, мужская солидарность и все такое. Кстати, про мужскую солидарность: они там мальчишник замышляют – нам тоже надо что-нибудь придумать.

Сабина мгновенно распознала шитую белыми нитками уловку Аиды, направившей разговор в другое русло, но сделала вид, что ничего не заметила. Ей и самой уже надоело мусолить эту тему: изменить она ничего не могла, так был ли смысл в этих разглагольствованиях? Поэтому она тоже переключилась на обсуждение предстоящей свадьбы, тем более что ее это касалось самым непосредственным образом: она была подружкой невесты.

– Ладно, Тлеугалиева, давай на выходных что-нибудь замутим – так хочется отвлечься, – в потухшем голосе слышалось смирение с неизбежным.

– Потанцуем? – Аида явно была рада, что все распри остались позади и она отделалась легким испугом.

– Почему нет? Давно мы никуда не выходили.

– Да уж, недели две.

– А ты уже решила, кого позовешь на девичник? – В данный момент этот вопрос занимал Сабину меньше всего, но она знала: если Аида сядет на своего любимого конька – разговор о свадьбе, угомонить ее будет непросто, и Сабина сможет даже вздремнуть под ее бормотание.

– Да, конечно, как обычно: Динару, Камилу, Айсулу, Катю, Алину, Салтанат, Аружан, Баян, Карину и Дашу. Еще будут две мои троюродные сестры – Гульжан и Данеля (ты, кажется, с ними не знакома) и Тимина сестренка – Жанна. И моя тетя Лаура.

– Круто, гуляем по полной! – Сабина пожалела, что список подруг Аиды так быстро закончился.

– А то! Ты, кстати, с платьем определилась?

– Нет еще, в субботу побегу по магазинам.

– Ну ты даешь! Ты же подружка невесты, а времени в обрез!

– Да помню я, но надо было дописать курсовую по истории дизайна.

– Да, точно, я тоже зашиваюсь. Ты на первую пару идешь?

– Вообще-то я хотела первые две бессовестно проспать, а то ночка у меня была еще та… Но благодаря твоим стараниям уснуть я уже не смогу, так что пойду.

– Ой, прости, об этом я не подумала, хотела поговорить с тобой до занятий.

– Вот и поговорила. Ладно, давай, в универе увидимся.

– Давай, целую, до встречи.

– Пока.

Сабина повесила трубку и только тут заметила, что на пороге ее комнаты стоит мама и вслушивается в разговор. Интересно, как давно она там стоит и что успела услышать? Вчера она ничего не рассказала Елене Александровне, потому что истерзанные нервы не выдержали бы непременного: «Я же тебе говорила», и взрыв не заставил бы себя долго ждать, а ссора с мамой – это совсем не то, что ей сейчас было нужно. Через пару дней, когда она, быть может, успокоится и окончательно свыкнется с происходящим, она соберется с духом и поделится с мамой всеми подробностями. Но не сегодня. Сегодня рана еще слишком свежа, чтобы резать по ней мучительно острым скальпелем маминых слов.

Провести Елену Александровну было так же сложно, как остановить несущийся на всех парах паровоз, но Сабина решила все же попытаться.

– Привет, мам! – Натянутая улыбка вышла кривой и жалкой, но это был тот максимум, на который она в эту минуту была способна.

– Доброе утро. И кто это в такую рань?

– Аида узнавала задание по композиции.

– И все? Только задание?

– Да, а что?

– Ничего, мне просто показалось, что что-то случилось. – Похоже, слабая попытка избежать нежелательного разговора была слишком слабой.

– Нет, все нормально, тебе показалось.

– Правда? Помнится, вчера ты думала, что Арман хочет сделать тебе предложение. Но что-то мне подсказывает, что этого не произошло? – Мама с пристрастием всматривалась в глаза дочери, и та сморщилась под ее взглядом, мысленно проклиная свой длинный язык. Мама все поняла, явка была провалена, и Сабина сдалась без борьбы:

– Нет, все было наоборот – он хотел сказать, что уезжает.

– Уезжает? Куда? – Судя по голосу, эта новость стала неожиданностью даже для Елены Александровны.

– В Англию, учиться в магистратуре.

Сабина была уверена, что услышит от мамы какое-нибудь нелестное замечание в адрес Армана, но та молчала. Сабина осторожно глянула на маму из-под ресниц и, к своему удивлению, прочла в ее глазах только сочувствие и понимание. И все ее самообладание куда-то улетучилось – ее вдруг пронзило такое горькое чувство жалости к себе, что слезы брызнули фонтаном и она даже не попыталась их остановить. Как выяснилось, носить в себе боль и разочарование, так сильно терзавшие ее, было невмоготу. Она с ревом уткнулась в подушку, уже не заботясь о том, что придется идти на занятия с заплаканным лицом, а мама, присев на краешек кровати, гладила дочь по голове. Обе знали, что слова в этой ситуации бесполезны и не нужны, и мама просто сидела рядом, утешая Сабину, как маленькую девочку, у которой коварный мальчишка забрал любимую куклу.

* * *

День свадьбы Тимура и Аиды приближался, и Сабине, как подружке невесты, погруженной в предсвадебные хлопоты, некогда было грустить. Им с Аидой столько всего нужно было успеть: попасть к лучшим в городе мастерам на пробную укладку и макияж, сходить к косметологу и в солярий, сделать маникюр, педикюр, депиляцию, коррекцию бровей и прочие негуманные, но бесконечно милые женскому сердцу процедуры. Их график был расписан по минутам, а тут еще сессия в самом разгаре… И почему друзья надумали играть свадьбу в июне? Не могли хотя бы месяц подождать?

Настроение Сабины в эти сумасшедшие, наполненные суетой дни было превосходным. Жизнь кипела, бурлила и била ключом: подготовка к свадьбе, подбор нарядов, зачеты, экзамены, вечеринки – времени и сил на мрачные мысли и хандру не оставалось совсем.

Арман был на редкость учтивым и смирным, отказавшись от привычки иронизировать по любому поводу. Он с утра до вечера не отходил от нее ни на шаг и даже стоически выдерживал походы по магазинам в поисках платья и аксессуаров для свадебного торжества, а ведь обычно не переносил само слово «шопинг». Исключение составляли только визиты Сабины в солярий и салон красоты: сопровождать ее и туда он все-таки не решался, хотя они с Тимуром, Дауреном, Аскаром и еще парой ребят из их компании прорвались даже на девичник, «совершенно случайно» заехав в тот ресторан, где гуляли девчонки, и сидели за соседним столом, делая вид, что их ничуть не интересует то, что происходит поблизости.

Сабине, безусловно, были приятны его удвоенная предупредительность и забота, но она ни на миг не забывала о том, что наслаждаться всем этим сможет недолго. Скоро он улетит, и ей останется только догадываться, кого он, вполне вероятно, обхаживает там, на Туманном Альбионе. Поэтому она принимала как должное эти знаки его внимания и развлекалась от души, понимая, что после его отъезда безбашенное веселье сменится угрюмой тоской. Но думать об этом сейчас не хотелось – она старалась жить сегодняшним днем, упиваясь быстротечными, но восхитительно-яркими моментами обманчивого счастья.

* * *

В день свадьбы Сабина проснулась около трех утра и пару часов провела в тщетной попытке снова уснуть. Изнывая от бессонницы и в сотый раз взбивая смятую подушку, она с раздражением перебирала в уме возможные причины своего взвинченного состояния. Разумеется, она переживала из-за предстоящего мероприятия, но основным поводом для беспокойства было, скорее, нечто иное. На свадьбе должны были присутствовать родители Армана (поскольку его семья много лет дружила с семьей Тимура, чем и объяснялось, что Тимур и Арман были неразлучны с самого детства, учились в одном классе и поступили в один университет на один и тот же факультет), и она, с одной стороны, сгорала от нетерпения наконец-то познакомиться с ними, а с другой – страшилась этой перспективы, не зная, чего от них ожидать. От Аиды ей было известно, что родители возлюбленного давно посвящены в детали их отношений с Арманом и наверняка уже изучили биографию Сабины и членов ее семьи до десятого колена. Неизвестно было другое – их, родителей, мнение на этот счет. Робкие попытки Сабины прояснить этот вопрос ни к чему не приводили: Аида отмалчивалась, уверяя, что не владеет информацией по этой теме, а унижать себя допросами с пристрастием Сабине не хотелось. Скрепя сердце она делала вид, что верит в крайне подозрительную неосведомленность подруги, и ждала момента, чтобы разобраться во всем самостоятельно, – вот почему этот день мог стать судьбоносным не только для Аиды и Тимура, но и для нее.

С трудом забывшаяся под утро неспокойным сном, в шесть часов она подскочила, разбуженная чуждым сострадания будильником. Выкуп невесты был назначен на десять, и уже в одиннадцать их ждали во Дворце бракосочетаний, а ведь нужно было еще сделать прическу и макияж, одеться и примчаться домой к подруге при полном параде. Поэтому через час у них с Аидой был запланирован визит в салон красоты и промедление было смерти подобно.

Невыспавшаяся и злая, жуя на ходу бутерброд и запивая его наскоро приготовленным кофе, Сабина искренне недоумевала, как позволила Аиде втянуть себя в эту авантюру – стать подружкой невесты и добровольно обречь себя на эти муки. Собравшись по-военному быстро и нацепив первое, что попалось под руку, она выскользнула из дома и бегом рванула на стоянку. Последние дни она почти все время ездила с Арманом, поэтому соскучилась по своей миниатюрной рено цвета спелой вишни – подарку родителей на восемнадцатилетие. В пять минут домчавшись до салона по пустынным улицам спящего города, она впорхнула в гостеприимно распахнутые двери царства красоты и гламура и тут же натолкнулась на полусонную Аиду, дремавшую в кресле с запрокинутой головой, над которой уже колдовала не по-утреннему бодрая и жизнерадостная парикмахер-стилист, известная в Алма-Ате как Гуля-маленькая.

Через пару часов из салона вышли две роскошные дивы, внешний вид которых, однако, вызывал изумление и улыбки редких прохожих. С идеальными укладками и макияжем (одна из них даже в фате), но, словно сговорившись, одетые в рваные джинсы, майки и кроссовки, девушки являли взору настолько разительный диссонанс, что это не могло не бросаться в глаза. Но им было не до улыбок и любопытствующих взглядов: они опаздывали на выкуп невесты, и потому, попрощавшись, обе попрыгали каждая в свою машину и понеслись по домам, чтобы там облачиться в праздничные наряды и во всеоружии встретить жениха и его компанию.

В пять минут одиннадцатого Сабина уже была на углу Джамбула и Тулебаева возле дома Аиды, которая жила в центре Золотого квадрата – самого престижного по тем временам района Алма-Аты. Весь подъезд до третьего этажа был украшен белыми надувными шарами и шелковыми лентами. В прихожей и гостиной толпились люди: непрерывным потоком входили родственники и знакомые, путались под ногами беспрестанно орущие дети, лихорадочно накрывали на стол взбудораженные женщины, сбивались в кучки по интересам и беседовали снисходительно наблюдавшие за женской суетой мужчины. Периодически в огромной квартире, ставшей вдруг тесной для такого количества приглашенных, слышались поздравления и пожелания счастья молодым, раздавался звон посуды и чей-то заливистый смех – подготовка к встрече дорогих гостей шла полным ходом. Запыхавшись, Сабина пулей влетела в прихожую, второпях чуть не забыв поздороваться с родителями Аиды – тетей Сауле и дядей Рустемом, но те тоже едва заметили ее появление, потому что сновали по дому как угорелые, пытаясь навести в этом хаосе хотя бы слабое подобие порядка.

Сабина поспешила в комнату Аиды и замерла на пороге. Она уже присутствовала при примерках свадебного платья и всего лишь час назад лицезрела подругу с парадной прической и макияжем, но, увидев это великолепие в комплексе, не смогла сдержать восхищенный возглас. Очаровательная, как диснеевская принцесса, невеста стояла, боясь помять наряд, в центре комнаты, с царственным достоинством принимая комплименты от мельтешивших вокруг нее родственниц и подруг. Традиционно белое платье с пышной юбкой и облегающим лифом очень стройнило ее фигуру, и талия в туго затянутом корсете казалась удивительно тонкой. Верхний край лифа был обшит широкой, с ладонь, полосой рельефных кружев, и такая же полоса кружева петлей перекидывалась через шею. Невесомая фата ниспадала на плечи, прикрывая прическу, идейным вдохновителем которой была Сабина. С детства бредившая историческими романами и туалетами средневековых красавиц, она предложила Аиде собрать волосы в низкий пучок и спрятать их под сетку для волос, на поиски которой подруги потратили не меньше месяца, но ничего даже близко похожего не было ни в одном свадебном салоне Алма-Аты. К счастью, у Сабины была тетя, старшая сестра ее папы, которая много лет жила в Париже, – Сабина попросила ее купить это чудо там, и скоро заветная сеточка, сплетенная из мелкого искусственного жемчуга, украшала голову новобрачной, а от себя девушки добавили только декорированные белыми цветами шпильки, которые крепились к основанию сетки, придавая прическе торжественности и изящества. И теперь сказочно красивая невеста, осознавая свою неотразимость и одновременно жутко нервничая, решила найти баланс между двумя этими состояниями и потому неподвижно стояла посреди комнаты, комкая в руках носовой платочек. Вокруг нее хлопотали сестры, тети и подруги, пришедшие раньше Сабины, но Аида была непоколебима и, похоже, твердо намерена не шевелиться до приезда жениха.

Увидев Сабину, она с облегчением выдохнула:

– Ну наконец-то! Я уже думала, ты не приедешь!

– Куда я денусь с подводной лодки! – Сабина поочередно здоровалась с подружками и родственницами невесты, раздавая поцелуи и обязательные комплименты их нарядам. – И кстати, сейчас только десять минут одиннадцатого, так что я почти вовремя, а где нашего жениха носит?

– Мы уже начинаем беспокоиться, – их общая подруга Камила, статная брюнетка с заостренными чертами лица, растерянно пожала плечами.

– Не могли же они в субботу утром в пробку попасть? – понимая неправдоподобность этой версии, хрупкая Айсулу, напоминавшая скорее ученицу средних классов, чем без пяти минут выпускницу университета, раздосадованно хмыкнула.

– Ладно вам, девочки, что вы температурите? Сейчас приедут. – Самая оптимистичная из их компании – пухленькая Динара, с роскошной грудью и стильным ежиком коротких черных волос, сидела на стуле в углу комнаты, подпиливая не вовремя сломавшийся ноготь.

– Тима звонил двадцать минут назад, сказал, что они выезжают, вопрос только откуда – из Каскелена[31], что ли? Тут ехать две минуты. Может, он передумал? – в голосе Аиды сквозила паника.

– И не надейся, приедет как миленький! Думаю, у нас максимум минут пять в запасе. – Сабина осторожно стерла чью-то помаду со щеки подруги. – Надо всем сказать, чтобы тебя не целовали, а то я замучаюсь тебя отмывать.

– Ага, попробуй нашим такое сказать, не поймут же, весь день будут приставать с поздравлениями и поцелуями. Хотя бы тостов сегодня поменьше было!

– Да уж. – Камила, первая из их компании выскочившая замуж на третьем курсе, прекрасно понимала, о чем говорила Аида. – Нам на нашей свадьбе даже поесть не дали – простояли все время как истуканы, я потом ног вообще не чувствовала.

– И главное, почему надо стоя все выслушивать? Это же издевательство! – вошедшая минуту назад Катя, невысокая шатенка с озорными зелеными глазами, тут же присоединилась к беседе.

– Ладно жених с невестой, почему дружки страдают? – Динара, побывавшая подружкой невесты на трех свадьбах, тоже не скрывала возмущения.

– Почему, почему… не знаю почему. – Для Аиды перспектива провести весь предстоящий день на ногах и на голодный желудок была не самой радостной. Зная обычаи казахских свадеб, на которых практически каждому гостю предоставляли слово, а любителей поговорить вволю всегда было предостаточно, она опасалась, что и ее свадьба, как это нередко случалось, превратится в некое подобие партсобрания, где одно выступление плавно перетекает в другое, гости скучают, а выступающие порой так увлекаются собственным красноречием и залезают в такие дебри, что успевают забыть, с чего они начали и кого и с чем следовало поздравлять. И хотя прогрессивно мыслящая молодежь либо по-доброму смеялась над этой традицией, либо тихонько негодовала, открыто взбунтоваться против нее решались немногие, ведь было невозможно предугадать, кто именно из числа приглашенных: угрюмый сват, троюродная тетушка или милейшая начальница отдела – затаит обиду за то, что ему (или ей) не предложили произнести тост и, стало быть, не проявили должного уважения.

– Предупреждаю сразу, я больше пары часов не продержусь, мне туфли жмут. – Сабина и присутствующие в комнате девушки как по команде опустили взгляд на серебристые туфельки тридцать пятого размера, которые как влитые сидели на ее стройных ногах.

– Какая прелесть! Ты где такие откопала? – Аида только сейчас заметила, в чем пришла подруга.

– Классно все-таки, когда нога маленькая, не то что мой сороковой, – сидя в кресле, Камила демонстративно покачала внушительного размера ступней в лакированной черной лодочке.

– Ой, какие клевые! Я бы тоже от таких не отказалась, – Айсулу наклонилась, чтобы поближе рассмотреть приобретение Сабины.

– В ЦУМе взяла позавчера, а то уже думала, что босиком пойду. Только мне надо было тридцать пять с половиной, но, разумеется, не было.

– Тогда пока разуйся и сядь, ты мне сегодня живая нужна. Платье не помнется? – Аида взглядом знатока окинула скромный, но элегантный наряд подруги. Серебристо-серое платье-футляр с короткими рукавами и вырезом каре было простым, но необычная красота его обладательницы превращала его в нечто по-настоящему изысканное. Плотный матовый шелк послушно вторил изгибам тела, а глаза, оттененные блеском ткани, приобретали особую выразительность и глубину. Поначалу Сабина хотела надеть что-нибудь более яркое, но потом, рассудив, что это все-таки праздник Аиды и привлекать к себе излишнее внимание в день ее свадьбы будет не очень по-дружески, остановила свой выбор на этом варианте. – Красивое платье, тебе идет. – Аида была удовлетворена внешним видом подруги, но сквозь похвалу в ее голосе невольно проскальзывали легкие нотки ревности. – Какая же ты все-таки тощая, ты вообще ешь?

– Иногда. – Сабина, понимая настроение Аиды, которая всегда стеснялась своей комплекции, улыбнулась. – Не бойся, начнешь жить со свекровью – тоже похудеешь.

– Надеюсь. – Аида повернулась к зеркалу и в который раз смерила себя придирчивым взглядом с головы до пят. – Но где же его носит?

В это же мгновение, словно в ответ на ее вопрос, раздались оглушительно-громкие сигналы машин, въезжающих во двор ее дома. Так уж повелось, что любая свадьба в Казахстане претендовала на статус события общегородского, в крайнем случае районного, масштаба, и потому каждый свадебный кортеж считал своим гражданским долгом звонкими автомобильными гудками оповещать о своем приближении всю округу, ничуть не заботясь о том, что ее жители, возможно, мечтали выспаться утром выходного дня. Кортеж Тимура не был исключением: подъезжая к дому, десяток белоснежных мерседесов, три белых ленд крузера и жемчужно-белый лимузин производили такой шум, что даже в квартире можно было разговаривать, только до предела напрягая связки. Но поскольку местное население отличалось завидной терпимостью и доброжелательностью, мало кого из соседей эта беспардонность раздражала. Наоборот, воспринимая происходящее как развлечение, они с удовольствием припадали к окнам, пытаясь оценить достоинства новобрачной по ее платью и уровень финансового благосостояния жениха по тем авто, на которых он с сотоварищами приехал.

Девушки бросились к окну. Аида, у которой явно отлегло от сердца, стала лихорадочно поправлять прическу, рискуя испортить созданный Гулей шедевр, а влетевшая в ее комнату мама принялась раздавать указания по поводу выкупа невесты присутствующим родственницам и подругам.

Следует заметить, что традиционная казахская свадьба, с соблюдением всех исконных обычаев и ритуалов, была красивой, но неимоверно сложной процедурой, изобилующей деталями и в современных условиях практически невыполнимой. Когда-то давно она была многоступенчатым, растянутым на дни, а то и месяцы процессом, который состоял из множества этапов и требовал колоссальных издержек обеих сторон. Основными статьями расходов были приданое невесты, подарки многочисленным родственникам и калым, без которого не обходилось ни одно свадебное торжество. В наши дни издержек вряд ли стало меньше, но многие обряды упростились, некоторые и вовсе были преданы забвению (хотя взамен им появились новые). На дворе был двадцать первый век, диктующий свои законы, в том числе и свадебные: не увозили больше отчаянные джигиты своих любимых на гордых аргамаках[32]; не пели невесты прощальную песню сынсу[33], покидая родимый дом, а после свадьбы не устраивались конные скачки и айтысы[34]. Нынешние женихи приезжали за своими наряженными в фату и кринолины сужеными на лимузинах, танцы в ресторанах заменили байгу[35], а диджеи – акынов[36]. Безусловно, самые значимые ритуалы были актуальны и сегодня, но по сути казахские свадьбы образца двадцать первого века являли собой такой причудливый симбиоз свадебных традиций, сформировавшихся еще в домусульманскую эпоху, собственно мусульманских обрядов и привнесенных относительно недавно русских и западных обычаев, что только посвященный мог бы с уверенностью сказать, какой эпохе и культуре принадлежит тот или иной ритуал.

Вот и обряд выкупа невесты был, по всей видимости, заимствован из русских свадебных традиций, но часто проводился на казахских торжествах. Главную роль в этом действе играли подруги и родственницы новобрачной, поэтому всем девушкам, кроме Сабины, было велено немедленно покинуть комнату Аиды и занять круговую оборону на подступах к ее квартире, дабы не пропустить жениха к невесте, не добившись от него уплаты символического вознаграждения или получения небольших подарков. Для осуществления этой задачи перед подъездом, на каждом лестничном пролете, у входа в квартиру и, наконец, возле комнаты Аиды были выставлены крайне ненадежные блокпосты из юных прелестниц, с трудом удерживающих равновесие на высоченных шпильках. Повсюду мельтешили шаловливые дети, рассчитывающие поживиться на символической продаже новобрачной, и суетливо бегали женщины постарше, проверяя, прочно ли натянуты шелковые ленты, преграждающие путь жениху, и не слишком ли хлипкие заслоны представляют из себя подружки Аиды и ее молодые, преимущественно незамужние родственницы и кузины. При этом все эти оборонительные рубежи были полны такой решимости не дать пройти жениху к его суженой, словно они на самом деле собирались отбить у него всякую охоту жениться. Кстати, история знала уморительные примеры, когда недостаточно психологически устойчивые юноши, устав прорываться сквозь бесчисленные преграды и выполнять нелепые задания, придуманные подружками невесты, разворачивались и заявляли, что жениться они больше не намерены. И тогда родственники новобрачной, только что прилагавшие усилия к тому, чтобы помешать жениху добраться до суженой, срочно меняли тактику и прилагали усилия прямо противоположные – пытались препроводить его к невесте.

К счастью, Тимур, по крайней мере внешне, производил впечатление человека с абсолютно здоровой психикой, да и в серьезности его намерений сомневаться не приходилось, но Аида и Сабина все равно переживали, как все пройдет. Поэтому сейчас они обе, затаив дыхание, прилипли к окну, наблюдая, как из машин выходят непривычно элегантные и как будто внезапно повзрослевшие друзья жениха, так непохожие на тех небрежно одетых молодых повес, которых девушки привыкли видеть в обычные дни. Все были в темных, отлично сидящих костюмах, белоснежных рубашках и ярких галстуках. Тимур, последним вышедший из машины, выглядел как юный денди с обложки модного журнала – настолько классический черный смокинг и галстук-бабочка преобразили этого разгильдяя, что девушки не сговариваясь ахнули.

– Какой же он красивый! – Аида с благоговением смотрела на любимого.

– Ты тоже ничего, – хихикнув, Сабина ткнула Аиду локтем, но та, следя за происходившим внизу, пропустила этот спорный комплимент мимо ушей.

Сабина тоже всматривалась в компанию юношей, стараясь разглядеть в ней Армана. Наконец она его увидела. Отдававший распоряжения водителям свадебного кортежа, он казался таким сосредоточенным и важным, словно успех всего мероприятия зависел только от него. В черном костюме, белой рубашке и стильном черно-белом галстуке, он был до того неотразим, что она была сражена наповал. Он так редко одевался подобным образом, предпочитая джинсы, рубашки-поло и свитера, что, надевая галстук, всегда в хорошем смысле шокировал Сабину, потому что она испытывала необъяснимую слабость к мужчинам в деловых костюмах и галстуках. И сейчас, любуясь его мужественной фигурой, облаченной в идеально пригнанные пиджак и брюки, она чувствовала, как на глаза наворачиваются совершенно лишние в данный момент слезы, грозившие уничтожить ее искусный макияж.

Тем временем друзья плотным кольцом окружили Тимура и ринулись на штурм весьма условно защищенного подъезда. До Аиды и Сабины урывками доносились радостные детские крики, смех кокетничающих с молодыми людьми девушек и басовитый хохот парней. Скоро вся толпа скрылась в подъезде: вероятно, торговля прошла успешно, и довольные полученным вознаграждением девушки пропустили напористых юношей к следующему кордону. Аида и Сабина, как две заточенные в башне принцессы, изо всех сил напрягали слух, пытаясь разобрать, что происходит на подступах к квартире, но за дверью хихикали девчонки, что значительно затрудняло задачу. К счастью, мучиться в неведении им пришлось недолго, потому что жених, судя по нарастающему шуму, вскоре прорвался ко входу в квартиру, а затем и к комнате невесты.

Аида, побледневшая и взволнованная, вновь заняла выжидательную позицию в центре комнаты, а Сабина, стоявшая позади нее, с интересом вслушивалась в веселые голоса за дверью, пытаясь опознать в этом нестройном хоре голос Армана. По-видимому, Камила, Айсулу, Динара и Катя – ближайшие подруги Аиды и Сабины – были особами не корыстолюбивыми и серьезного сопротивления жениху не оказали, и потому через несколько минут последняя, самая заветная дверь распахнулась, и на пороге появился Арман, который на правах друга жениха расчищал тому дорогу, а за ним, смущаясь и краснея, вошел Тимур, теребя в руках изящный букетик невесты. Вслед за женихом в комнату ввалились друзья и родственники новобрачных, и под одобрительные возгласы гостей Тимур подошел к Аиде, вручил ей перевязанный лентами букет из мелких белых роз и взял такую же смущенную девушку за руку. И все вокруг потонуло в невообразимом гвалте: все что-то говорили, смеялись, поздравляли друг друга и бросались с поцелуями и пожеланиями счастья к молодым.

Между тем Арман, протиснувшись к Сабине и смерив ее восхищенным взглядом, наклонился ближе и прошептал не самые уместные в этой ситуации слова:

– Какая же ты у меня красивая! Невеста отдыхает.

Сабина, сдвинув брови, вскинула на него полный негодования взгляд, опасаясь, как бы эта фраза не долетела до чужих ушей. Безусловно, ее возмущение было не вполне искренним: в глубине души ей было приятно услышать этот хоть и чудовищно некорректный, но очень лестный комплимент, ведь тщеславие, свойственное всем привлекательным девушкам, не было чуждо и ей. И все же Аида была ее подругой, и позволить Арману испортить ей праздник такой бестактностью она не могла, поэтому с укором в глазах она приложила палец к губам, призывая Армана быть осторожнее в высказываниях, и тот, усмехнувшись и хитро ей подмигнув, сжал ее ладонь, давая понять, что впредь будет более осмотрительным.

Однако родители Аиды стали громко приглашать гостей к столу, потому что нужно было торопиться на регистрацию, и все потянулись из комнаты невесты в гостиную, где уже с утра был накрыт роскошный дастархан[37]. Обычай кормить жениха и его друзей в перерыве между выкупом невесты и регистрацией был, вероятно, излишним, но неприкосновенным, как индийская корова. Гостеприимство всегда было отличительной чертой казахского народа, и не накормить до отвала любого гостя, тем более будущего зятя, было в этой стране равносильно преступлению, но, учитывая известную казахскую «пунктуальность», когда ни одно мероприятие, в том числе выкуп невесты, не начиналось вовремя, поесть в этот обычно короткий промежуток времени никто не успевал. И тем не менее столы в доме невесты ломились от угощения, а гости, перехватив на ходу в лучшем случае бокал шампанского и что-нибудь из закуски, бежали дальше, провожая голодным взглядом понапрасну пропадающее великолепие.

Так было и на этот раз. Молодожены уже опаздывали на собственную свадьбу, поэтому застолье ограничилось аперитивом и парой лаконичных тостов за здоровье молодых, а затем вся эта разодетая и галдящая публика высыпала на улицу, где ей предстоял еще один этап – рассадка по машинам. Сабина самоотверженно помогала Аиде аккуратно втиснуть фату и пышный кринолин в дверь лимузина, а Тимур, Арман и родители Аиды, руководя рассадкой, перебегали от машины к машине, стараясь не забыть ни про кого из гостей, которых набралось уже около шестидесяти. И это была лишь малая часть приглашенных – остальные из числа наиболее близких должны были прибыть во Дворец бракосочетания непосредственно к церемонии регистрации брака, а все прочие – вечером в Дом приемов, где был заказан банкет. Как правило, казахские свадьбы проводились на широкую ногу, с вовлечением всей многочисленной родни, друзей, коллег и просто едва знакомых, но полезных людей, и вполне рядовым считалось торжество на двести-триста, а то и пятьсот человек, причем жених с невестой не всегда знали всех приглашенных в лицо, но, будучи воспитанными в традициях восточного гостеприимства, делали вид, что необычайно рады видеть у себя на свадьбе людей, о существовании которых до сегодняшнего дня даже не подозревали. На празднестве Тимура и Аиды должно было присутствовать чуть больше четырехсот гостей, и Сабина с сожалением думала о том, что не захватила запасные туфли без каблука, так как без потерь пережить этот вечер с множеством тостов уже мнилось ей нелегкой задачей.

Наконец гости расселись по машинам и кортеж двинулся в сторону Дворца бракосочетаний, долгими гудками оповещая об этом весь район и издавая такой же неимоверный шум, с каким он въезжал во двор около часа назад.

* * *

Арман, Сабина и пока еще сравнительно бодрые молодожены наслаждались передышкой в номере отеля «Достык», находившегося поблизости от Дома приемов, где в этот момент собирались гости и шли последние приготовления к встрече молодых. Ожидая сигнала на выход от Жана, самого популярного в Алма-Ате ведущего подобных мероприятий (тамады), друзья коротали время за обсуждением всего, что произошло за этот трудный, насыщенный событиями день. Девушки смеялись, вспоминая, как феерично выглядела утром Аида, восседая за рулем своего RAV4 в джинсах и белоснежной фате, а юноши рассказывали им пикантные подробности обряда выкупа невесты, которые еще не были известны подругам.

Правда, молодые люди умолчали о том, что опоздали на выкуп по вине Тимура, который забыл дома обручальные кольца, и пришлось за ними возвращаться, ведь Аида могла решить, что это плохой знак, и ее настроение на весь оставшийся вечер было бы испорчено. Она и так переживала из-за того, что свечка внутри керамической юрты, которую им по новоизобретенной традиции торжественно вручили после регистрации как символ семейного счастья и благополучия, быстро погасла. Ребятам не сразу удалось убедить девушку не зацикливаться на этой мелочи и вернуть ей хорошее расположение духа.

Особенно веселило друзей недоразумение, случившееся при исполнении мусульманского обряда бракосочетания неке кияр, который был необязательным, но с недавних пор крайне востребованным в Казахстане ритуалом и проводился для желающих в том же Дворце бракосочетаний сразу после гражданской церемонии. Когда говоривший по-казахски мулла спросил Тимура, согласен ли он вступить в брак со своей невестой, тот, будучи чистокровным казахом, знающим по-казахски не больше десятка слов, еще смог предположить, о чем идет речь, но, когда священнослужитель поинтересовался, что по старинному (нынче весьма условному) обычаю он подарил на свадьбу молодой жене, парень растерялся и смотрел на муллу безумными глазами, не понимая, чего еще от него хотят. Ситуацию спас Арман, знающий язык чуть лучше: сообразив, в чем суть вопроса, он шепотом перевел его Тимуру и избавил друга от неминуемого позора.

Словом, как на любой свадьбе, сегодня было достаточно и трогательных, и трагикомичных моментов, которые зачастую остаются в памяти об этом дне как самые яркие и дорогие сердцу воспоминания. Аида была уверена, что все не скоро забудут патетику официальной регистрации их брака, потому что речь ведущей вышла столь возвышенной и проникновенной, что довела до слез всех присутствующих, независимо от их пола, возраста и семейного положения. Даже обычно несентиментальные мужчины тайком утирали слезу под звуки ее чувственного голоса и берущих за душу слов. А вот Тимур не сомневался, что неизгладимое впечатление на гостей произвела некая Зарина, дальняя родственница Аиды, которая, спускаясь с лестницы Дворца бракосочетаний, запуталась в собственной юбке и кубарем скатилась вниз, чудом не раздробив все кости, но сломав каблук.

И все же друзья искренне радовались тому, что добрая половина запланированной на этот день программы осталась позади. Все эти важные, но утомительные ритуалы: выкуп невесты, регистрация, мусульманский обряд, прогулка по городу и посещение главных достопримечательностей Алма-Аты (Парка имени двадцати восьми гвардейцев-панфиловцев, площади Республики и шашлычных в Алма-Арасане) – были, по существу, прелюдией к основной части сегодняшнего празднества – свадебному тою[38], а это испытание им только предстояло преодолеть.

Начало банкета задерживалось почти на час, но вряд ли это кого-то беспокоило или удивляло. В повседневной жизни люди здесь более организованны и точны, но вот приходить в назначенное время на торжество считалось чуть ли не моветоном. Сложно назвать причины столь избирательной пунктуальности (возможно, гости просто боялись показаться самыми голодными и нетерпеливыми), но из этого правила почти не бывало исключений – мало кто появлялся на мероприятиях вовремя, и никому и в голову не приходило расценить это как неуважение к виновникам праздничного события. Поэтому друзья могли провести в отеле еще как минимум полчаса в ожидании момента, когда все приглашенные наконец соберутся для встречи молодоженов, но эта передышка была отнюдь не лишней: девушкам хотелось отдохнуть и подправить прически и макияж, а молодым людям – покурить и настроиться на долгий вечер в компании многочисленных гостей.

Однако вскоре команда от тамады была получена, и через несколько минут новобрачные с друзьями уже стояли неподалеку от входа в Дом приемов, где их ожидали четыре девушки в белоснежных, расшитых золотом национальных казахских костюмах. С помощью Сабины они накинули на Аиду большой отрез белой ткани, украшенный национальным орнаментом и необходимый для традиционного обряда, с которого начинался банкет. Затем, окружив Аиду с четырех сторон, девушки подхватили концы накидки, скрывавшей не только лицо, но и почти всю фигуру новобрачной, Тимур, Арман и Сабина встали на пару шагов позади, и маленькая процессия степенно двинулась к месту проведения пышного свадебного торжества.

* * *

Помпезный, выложенный бежевым мрамором холл Дома приемов был ярко освещен и забит до отказа. Несколько сотен гостей едва умещались в просторном зале, в котором регулярно проходили блестящие светские рауты и мероприятия вроде свадеб и юбилеев состоятельных горожан. Импозантные мужчины в пошитых на заказ костюмах и смокингах важно прогуливались взад-вперед, разговаривая по телефону, или обсуждали деловые вопросы с коллегами и партнерами по бизнесу, также приглашенными на той. Парни, вальяжные и самодовольные, беспечно гарцевали из угла в угол, порой небрежно, порой заинтересованно поглядывая на порхающих вокруг девушек, или сбивались в компании у столиков с напитками и пепельниц возле входа и периодически оглашали зал взрывами беззаботного смеха. Женщины постарше, в массивных драгоценностях и роскошных туалетах от-кутюр, стояли группками, негромко переговариваясь и кивая, или сидели на расставленных по холлу шелковых диванах, креслах и канапе, обмахиваясь носовыми платками и окидывая придирчивым взором попадавшую в поле их зрения молодежь. А юные прелестницы в черных коктейльных или ярких вечерних платьях в пол собирались шумными стайками в кружок, щебеча и временами озираясь по сторонам, чтобы оценить количество обращенных на них взглядов или симпатичных молодых людей поблизости.

В большинстве своем присутствующие здесь принадлежали к так называемому высшему обществу – возникшей в Казахстане сравнительно недавно прослойке обеспеченных граждан, сумевших не только выжить после развала СССР, но и извлечь из этого крушения немалую пользу. Это были представители бизнеса и власти, которые шли в неразрывной связке друг с другом, ведь зачастую владельцами крупнейших предприятий республики становились братья, жены, дети и другие родственники бывших номенклатурных работников или нынешних государственных деятелей страны. Эти люди знали цену деньгам и научились их зарабатывать, но вот искусством тратить овладели пока не все, поэтому автомобили этой части приглашенных были, как правило, громоздкими, наряды – вычурными, а бриллианты и часы – до неприличия дорогими.

В толпе скучающих гостей можно было заметить высокопоставленных чиновников, олицетворявших правящий режим Казахстана: вновь назначенного министра и помощника президента, глав различных управлений и ведомств и судью Верховного суда, известного дипломата и акима[39] города Алма-Аты. Были здесь и крупные бизнесмены, появившиеся в республике в традиционно именуемые «лихими» девяностые, после обретения Казахстаном независимости. Нет смысла углубляться в не всегда безупречное прошлое и не обязательно легальное происхождение начального капитала этих зубров предпринимательства – сегодня это были достойные, уважаемые люди, имеющие солидный бизнес и положение в обществе. Внимательный взгляд выхватывал среди приглашенных главу мощной нефтяной корпорации, владельца успешной транспортной компании, двух медиамагнатов, председателя правления коммерческого банка, владельца сети популярных алма-атинских ресторанов, основателя частной школы, хозяйку фешенебельных магазинов одежды и многих, многих других.

Это была небольшая, но предельно респектабельная часть казахстанского социума, и родители Аиды и Тимура чрезвычайно гордились составом гостей, потому что об уровне мероприятия судили не только по платью невесты, изысканности стола или количеству приглашенных – основным критерием оценки было в данном случае качество: чем больше элитной публики на квадратный метр помещения, тем лучше. При этом сами новобрачные, точнее, их семьи если и не принадлежали к наивысшей прослойке республиканского истеблишмента, то очень грамотно выстраивали политику взаимоотношений с этим кругом избранных, стараясь занять в нем свое, пусть и не первостепенное, место. Папа Аиды руководил департаментом в Нацбанке Казахстана, а мама была директором престижной частной школы; отец Тимура занимал неплохой пост в правительстве страны, а мама трудилась в должности заместителя главного врача одной из больниц Алма-Аты – не самый пик казахстанского Олимпа, но весьма почтенные, состоятельные люди, главным богатством которых, по их собственному убеждению, были обширные связи и знакомства.

Так уж повелось, что одним из ключевых условий благосостояния в Казахстане (помимо высокой должности, солидного банковского счета или первоклассной недвижимости) было наличие связей в самых разнообразных сферах деятельности, а родственные или приятельские отношения с властями предержащими были почти гарантированным залогом успеха и ценились намного выше, чем интеллект, образованность, профессионализм или прекрасные личностные качества. Именно поэтому на свадьбе присутствовали не только родные, близкие и друзья молодоженов и членов их семей, но и многие нужные люди, с которыми родители молодых считали необходимым поддерживать тесное взаимовыгодное общение.

Были, разумеется, в числе приглашенных и люди из других социальных слоев: вымирающая как вид интеллигенция, традиционно низкооплачиваемые преподаватели и врачи, скромные служащие среднего звена, доживающие свой век старушки в серебряных украшениях и платках и старички в видавших лучшие времена костюмах и стоптанных ботинках, но эти гости выглядели так просто и невзрачно, держались так робко и несмело, что были едва заметны на фоне представительных граждан в шикарных туалетах и ослепительно сияющих драгоценностях.

Однако сейчас вся эта разношерстная публика была единодушна в стремлении насладиться хлебом и зрелищем сполна. Изысканный фуршет в холле Дома приемов подходил к концу: закуски были съедены, шампанское выпито, а ненавязчиво играющий в уголке квартет и светские разговоры стали утомлять. Гости предвкушали появление «основного блюда» – жениха и невесты, и те не заставили себя долго ждать. Вскоре на ступеньках, ведущих с улицы к центральному входу в здание, показалась закрытая пологом невеста, которую сопровождали девушки в национальных костюмах и идущие чуть позади жених и друзья молодоженов. При их приближении раздвижные стеклянные двери разъехались, пропуская в холл маленькую, но гордую процессию, и грянула музыка – традиционная свадебная песня «Жар-жар».

Девушки и трепещущая, взволнованная значимостью момента Аида остановились в центре зала, а Тимур, Арман и Сабина встали поодаль, стараясь не привлекать к себе внимания. Начинался беташар – на этот раз исконно казахский старинный обряд открывания лица невесты.

В некотором отдалении от новобрачной установили микрофон, и пожилой акын, преисполненный сознания важности своей миссии, настраивал домбру, готовясь к ритуалу. Наконец гости затихли, музыку приглушили, акын ударил по струнам и громким голосом затянул многофункциональную песню-наставление, в которой прославлялись красота, скромность и целомудренность невесты и перечислялись ее обязанности в качестве жены. Одновременно с этим происходило ее своеобразное знакомство с родственниками жениха: певец-импровизатор называл этих уважаемых людей, и девушка в знак почтения каждому из них отдавала салем – поклон. В свою очередь те, кому она кланялась, подходили к неизвестно откуда взявшемуся у ног певца подносу и оставляли на нем коримдик – плату за погляд, причем желательно было подарить молодоженам такую сумму (предпочтительно в твердой валюте), которая позволила бы потом с чистой совестью смотреть людям в глаза. И если жених обладал столь неоспоримым достоинством, как наличие обеспеченных родственников, молодые во время этого обряда порой собирали приличный стартовый капитал, который если не компенсировал расходы на такое затратное мероприятие, как свадьба, то предоставлял им возможность устроить завидное свадебное путешествие или внести весомый вклад в совместно наживаемое имущество.

Церемония длилась добрых двадцать минут, и Сабина, уже покачивающаяся на высоченных каблуках, всей душой сейчас сочувствовала Аиде, которая стоически кланялась нескончаемой родне Тимура, накрытая достаточно плотной тканью в душном от большого количества людей помещении. От размышлений о непростой участи невесты ее отвлек тихий шепот Армана, обращенный к Тимуру:

– Тима, ты зачем сюда такую толпу родственников притащил? – Видимо, даже у него, хотя ему не приходилось мучиться на десятисантиметровых шпильках, иссякло терпение.

– Думаешь, меня кто-то спрашивал? У нас же, сам знаешь, свадьбы не для молодых, а для гостей делают. – Тимур тоже заметно приуныл и не мог дождаться финала. – И даже не надейся, что у тебя по-другому будет.

Тимур хитро посмотрел на Армана и заговорщицки подмигнул Сабине, намекая, судя по всему, на вероятность их скорой свадьбы.

– У нас точно по-другому будет, правда, малыш? – Арман попытался обнять Сабину, заодно опершись на ее плечи, но она решительным жестом откинула его руку, бросив на нахала возмущенный взгляд.

Он, надо полагать, забыл, что они все еще стояли перед испытующими взорами уставших от некоторого однообразия происходящего гостей, которым надоело обозревать наглухо закрытую пологом невесту, отчего они переключились на вдумчивое изучение внешних данных жениха, его друга и подружки невесты. Сабина почти смирилась со множеством любопытных глаз, беззастенчиво разглядывающих ее уже минут десять, но ни на миг не переставала думать о том, что где-то в толпе сейчас находились родители Армана, и меньше всего ей хотелось предстать перед ними легкомысленной девицей, прилюдно обнимающейся с их сыном.

Наконец все родственники были перечислены, поклоны отданы, деньги торжественно вручены и наступил кульминационный момент обряда – открывание лица невесты. Закончив петь, акын подошел к Аиде и грифом домбры откинул ткань с ее головы, представив взору притомившейся публики раскрасневшееся то ли от смущения, то ли от жары лицо новобрачной, которая отдала всем последний низкий поклон. Зал взорвался бурными аплодисментами и возгласами одобрения, вновь заиграла музыка, и к Аиде подошла мама Тимура – новоиспеченная свекровь, которая поцеловала сноху, принимая ее тем самым в семью и обещая беречь, как родную дочь. Затем к Аиде практически подбежал успевший соскучиться Тимур, и на молодоженов посыпался шашу – дождь из сладостей, монет и лепестков роз, которыми на счастье осыпали молодых. И все это респектабельное общество, забыв на мгновение о своем величии, бросилось подбирать конфеты и монеты, потому что считалось, что они приносят удачу. Особенно старались дети: девочки в нарядных платьях с цветами и заколками в волосах и мальчики, такие забавные в парадно-выходных костюмчиках и галстуках, – они безумно радовались возможности побегать после этого красивого, но очень затяжного ритуала.

Однако передышка для участников свадебного торжества оказалась недолгой, и вот уже тамада приглашал гостей в основной зал, где их заждались вышколенные официанты и ломящиеся от угощения столы.

* * *

Шел третий час свадебного тоя, а молодожены все еще принимали поздравления от словоохотливых родственников и гостей, и конца этому испытанию не предвиделось. К счастью, пространные тосты за здоровье новобрачных чередовались с выступлениями артистов разных жанров, – начиная с исполнительниц казахских национальных танцев и номеров в стиле беллиданс, заканчивая витиеватыми бальными постановками и зажигательными латиноамериканскими перформансами, – во время которых молодые могли присесть и перекусить. Кроме того, неутомимый тамада придумывал всё новые способы расшевелить гостей и вытащить их из-за стола с помощью интересных только ему самому конкурсов и игр, а поскольку блистать талантами в этом шапито приходилось главным образом молодежи, Сабина смогла наконец оценить преимущества статуса подружки невесты, который позволял ей не участвовать в этих сомнительных развлечениях.

Подруги давно скинули под стол превратившиеся в орудие пытки туфли и теперь внимали напутственным речам дальних родственников Тимура, которых он сам едва знал, стоя босиком. Благо, задрапированный до пола белой тканью стол скрывал это незначительное отступление от правил приличия, давая возможность устроить отдых измученным ногам.

Краем уха слушая очередной пятнадцатиминутный панегирик, скучающая Сабина в который раз изучала чересчур помпезное, на ее взгляд, убранство зала, думая о том, что на ее свадьбе все было бы иначе. Организаторы этого мероприятия, по ее мнению, перестарались с золотым цветом: слишком много было золотой драпировки на стенах, больших золотых бантов на стульях и золотистых лент в букетах из кремовых роз, стоявших на столах в кованых подставках, выкрашенных в золотой цвет. Вся эта мерцающая феерия несколько подавляла, делая огромный зал визуально меньше и темнее, и спасали положение только высоченный куполообразный потолок, стилизованный под шанырак[40], и гигантская люстра, дающая много света. Видимо, забраться на такую высоту оформители просто не смогли, и потолок остался чуть ли не единственным белым пятном, над которым не потрудились увлекшиеся блеском драгоценного металла дизайнеры. Будь это ее свадьба, Сабина украсила бы этот красивый и без дополнительного декора зал только букетами белых роз, сохранив легкость и воздушность пространства, но это была свадьба друзей, и она благоразумно держала свое мнение при себе. Да и вообще не факт, что ее свадьба когда-нибудь состоится, потому что… Она вновь и вновь возвращалась к своим мрачным раздумьям, хотя и старалась не терять бодрости духа и надежды, что все еще образуется, и тем не менее сама атмосфера чужого праздника, пусть даже праздника ее лучшей подруги, в свете обстоятельств собственной личной жизни действовала на нее угнетающе.

Весь этот день она пребывала в уверенности, что столь важное для нее знакомство с родителями Армана, которые были гостями на этом торжестве, все-таки состоится. С этой мыслью она проснулась сегодня утром, с этой мыслью стоически перенесла все события дня и даже почти не плакала на церемонии регистрации (хотя соблазн был велик): ее согревала вера в то, что и в ее судьбе вскоре произойдут пусть небольшие, но значимые для нее перемены. Она ни на миг не забывала о том, что уже завтра ей придется проститься с Арманом на неопределенный срок, но ей хотелось хотя бы какой-то ясности в их отношениях, хотя бы малейшего свидетельства того, что его семья одобряет их общение, а сам он относится к нему достаточно серьезно, ведь тогда ей было бы легче пережить разлуку и ждать его столько, сколько потребуется.

Она сознательно не говорила Арману о желании быть представленной его родителям, потому что не в ее характере было навязываться и унижать себя подобными просьбами. Довольно долго она надеялась, что он сам догадается это сделать, однако они уже пересеклись с его папой и мамой несколько раз, но Арман или упорно прикидывался, что не знает, как вести себя в такой ситуации, или действительно не понимал, что по правилам хорошего тона должен представить свою спутницу (тем более девушку, с которой встречается не первый год) семье.

Впрочем, его родители тоже не изъявляли желания узнать, в чьей компании проводит время их сын. Более того, при встрече они обращались исключительно к нему, словно ее, Сабины, для них не существовало. Особенно ярко это проявилось в тот момент, когда они столкнулись с его мамой у входа в здание и она тихим, но удивительно резким голосом (который Сабина вживую, не по телефону, слышала впервые) попросила сына принести ей забытый в машине палантин, будто бы не замечая, что Арман держит за руку некую девушку. К ужасу Сабины, Арман, уточнив у матери, где припаркована их машина, развернулся и помчался на улицу, не сказав Сабине ни слова и оставив ее наедине со своей родительницей. Онемев от страха, несчастная стояла, ощущая себя овцой на заклание, а его мать, едва скользнув по ней взглядом, поплыла обратно в зал, сделав вид, что никакой особы по имени Сабина в поле ее зрения не было и в помине.

Словом, вечер, на который Сабина возлагала такие надежды, обернулся настоящим кошмаром. Возможно, другая девушка, не обремененная таким гипертрофированным чувством собственного достоинства, которое было присуще ей, не стала бы драматизировать, а подошла и представилась бы его родителям сама. Но какой в этом смысл? Что означало бы это знакомство, если его инициатором не был Арман? Да и наружность его мамы не располагала к подобным эскападам: эта невысокая черноволосая женщина с высокомерным взглядом темных, как у Армана, глаз и тонкими, презрительно поджатыми губами, производила впечатление дамы со сложным характером. И то, как она весь вечер или старательно игнорировала присутствие Сабины рядом со своим сыном, или бросала на нее недобрый, оценивающий взгляд, заставляло девушку чувствовать себя неловко. Она не понимала, чем вызвала такое неприятие у этой женщины и, главное, что ей теперь с этим делать. При большом желании и отлично развитом воображении эту неблагосклонность можно было бы списать на вечный антагонизм свекрови, пусть даже потенциальной, и невестки, но и отец Армана не излучал радушие. Этот седоволосый мужчина с мягкими, будто смазанными чертами лица выглядел менее устрашающе, но в его спокойном, даже апатичном взгляде читалось настолько явное безразличие ко всему происходящему вообще и к Сабине в частности, что ни о каком доброжелательном общении не могло быть и речи.

Впервые столкнувшись с таким пренебрежением к своей персоне, Сабина была растеряна и сбита с толку. Она держала себя в руках все торжество, но день был на исходе, банкет медленно, но верно приближался к неизбежному концу, и с каждой минутой она все отчетливее осознавала, что чуда не произойдет: Арман не только не познакомит ее с родителями, но и не поможет как-то разобраться в довольно оскорбительной для нее ситуации. Борясь с искушением закатить ему скандал, она была в миллиметре от этого шага, но, зная Армана, понимала: если начнет предъявлять ему претензии по поводу нелюбезного обращения с ней его родственников, он просто покрутит пальцем у виска и скажет, что она выдумывает какую-то чушь. И будет, вероятно, в чем-то прав, потому что никаких других обвинений, кроме пойманных ею недружелюбных, брошенных искоса взглядов, выдвинуть против них она не могла, а ни один мужчина, в особенности ее возлюбленный, не счел бы это основанием для выяснения отношений или, тем более, принесения извинений «потерпевшей» стороне.

* * *

Снедаемая подобными мыслями несколько часов подряд, в какой-то момент Сабина поняла, что больше не в состоянии геройствовать и прятать эти чувства в себе. Ей нужно было с кем-то посоветоваться, а поскольку Арман на роль советчика в данном вопросе годился меньше всего, оставался только один вариант – Аида. И хотя Сабине не хотелось приставать к ней со своими проблемами в такой день, другого выхода у нее не было: она надеялась, что разговор с подругой поможет ей успокоиться и дожить до конца этого утомительного празднества. Поэтому, улучив минуту, когда в перерыве между тостами Арман с Тимуром вышли покурить, она подсела ближе к Аиде, которая торопливо дожевывала кусок куриного рулета и параллельно намазывала хлеб слоем черной икры, зная, что времени на перекус до очередной поздравительной речи у нее немного.

– Слушай, ты не знаешь, почему мама Армана на меня так смотрит?

– Айжан Мухтаровна? Как «так»? – Аида не сразу сообразила, что именно тревожит Сабину.

– Как будто я ей сто долларов должна и не отдаю.

– А, ты об этом! Так ты же еще хуже провинилась – сына у нее увела.

– Шутишь? Куда я его увела? – Сабина была ошарашена словами подруги.

– Ну, в смысле, пытаешься увести. – Дожевав бутерброд с икрой, Аида переключилась на салаты и копченого лосося.

– Нормально! Он что теперь – всю жизнь за мамину юбку держаться должен?

– Ну, всю не всю, а младший сын, сама понимаешь.

– Не понимаю, честно. Тимина мама же про тебя так не думает?

– Ошибаешься! Еще как думает, просто виду не подает. – Судя по равнодушному тону подруги, ее такой расклад вполне удовлетворял.

– Почему? Ты же золото, а не невестка. – Похоже, для Сабины сегодняшний вечер был порой ошеломляющих открытий.

– Это нам с тобой так кажется, а у нее на этот счет другое мнение. Она меня терпит, как неизбежное зло. Ну и ладно, мне ее любовь не очень-то и нужна. Пусть квартиру нам купят и идут лесом. Надеюсь, к зиме будем жить отдельно и не мозолить друг другу глаза каждое утро.

– Как же она позволила своему сыночку на тебе жениться, если она тебя не переваривает?

– Сабина, я тебя умоляю, ты что, с Луны свалилась? Я же выгодная партия: папа в Нацбанке работает, мама – директор школы. Да и сама вроде ничего. – Аида хихикнула, потешаясь над собственной ложной скромностью. – Ну и Тима настоял. Пригрозил, что, если не разрешат жениться, из дома уйдет. Но они, в общем-то, не сильно сопротивлялись. А что им еще надо? Где они другую такую сноху найдут?

– Однозначно нигде. – Сабина улыбалась, хотя в душе ей было не до смеха. Ее вдруг осенила неожиданная, до сих пор ни разу не приходившая в голову мысль о том, что, возможно, родителей Армана не устраивает не лично она, а ее недостаточно высокий социальный статус. Быть может, они были бы приветливее с девушкой, семья которой может похвастаться более видным положением в свете?

Родители Сабины, которыми она, безусловно, очень гордилась, были людьми чрезвычайно образованными и интеллигентными, но далекими от того круга избранных, принадлежность к которому так ценилась в обществе с некоторых пор. Хотя, конечно, было бы ошибкой полагать, что этот пиетет был сугубо новым веянием, ведь поклонение элите в той или иной форме свойственно любому социуму, любой эпохе и культуре. Другое дело, что трактовка понятия «элитарность» периодически претерпевает те или иные изменения, и не всегда в лучшую сторону. Так, еще сравнительно недавно, во времена бесславно канувшего в Лету СССР с его демонизируемым нынче социалистическим строем, всеобщим уважением народа пользовались представители научной и творческой интеллигенции – по крайней мере те, что вписывались в конъюнктуру (поскольку неугодно-неформатным власть дорогу не давала). Именно они: ученые, писатели, поэты, художники и композиторы – считались цветом нации и занимали достойное место если не на вершине социальной пирамиды, то максимально близко к ней. С распадом Союза во всех независимых республиках, и, разумеется, в суверенном Казахстане, началось строительство другой общественно-экономической формации, в рамках которой развивалось все прогрессивное человечество, но вот по мере становления и развития этой системы почему-то исчезло из жизни социума былое почтение к науке, культуре, духовным и нравственным ценностям (исключение составляли, пожалуй, только деятели эстрадно-развлекательного жанра, по-прежнему купавшиеся в безмерной народной любви, хотя культурное значение и дарование этих кумиров, к сожалению, нередко были спорными). Теперь к сливкам общества причислялись те, кто обладал деньгами или властью (а лучше и тем и другим), причем безотносительно того, каким тернистым и извилистым мог быть к этому обладанию путь.

Родители Сабины, трудившиеся в непопулярной нынче сфере (Елена Александровна, кандидат филологических наук, преподавала в институте иностранных языков, а Амир Каримович, профессор, доктор исторических наук, заведовал кафедрой востоковедения в одном из крупнейших университетов страны), на себе прочувствовали прелести капиталистического мироустройства, наблюдая, как подрастающее на их глазах поколение шло на исторические и филологические факультеты только в том случае, если не могло пробиться на престижные теперь банковское дело, экономику или финансы. И все-таки, в отличие от многих коллег, ринувшихся в пучину малого и среднего бизнеса, они остались верны призванию, предпочтя не приносить свои убеждения в жертву новым богам, и потому, будучи добропорядочной семьей со стабильным, но умеренным достатком, занимали весьма скромное положение на иерархической лестнице общества.

Означало ли это, что Сабина не была той завидной невестой, которую хотели бы видеть рядом с сыном родители Армана? Могло ли это обстоятельство служить объяснением тому, что он не спешил не только с женитьбой, но даже с представлением ее семье как своей девушки? Задумавшись об этом впервые с момента их знакомства, Сабина пребывала в растерянности и недоумении. Она-то, глупая, всегда считала, что людей нужно оценивать по их личным качествам, а не по размеру банковского счета папы или должностному положению троюродного дядюшки. Но видимо, она, воспитанная на немодных нынче нравственных идеалах, была неправа и никого на самом деле не интересовали ее ум, образованность, богатый внутренний мир, наконец. Неужели это правда? Неужели Арман не собирался жениться на ней из-за этой ерунды? Нет, он не такой, он действительно любит ее – уж в этом она была уверена на все сто.

Отчаянно желая верить Арману и боясь оскорбить свое большое и светлое чувство к нему, она решила, что даже думать о нем в таком ключе – совершать преступление против их любви. Наверняка их свадьба просто вопрос времени, ведь вряд ли он захочет висеть тяжким грузом на шее у родителей, да еще и с женой в придачу. Сначала ему нужно закончить учебу, обрести материальную независимость и крепко встать на ноги, а потом они обязательно поженятся, иначе и быть не может. А его семья… Что ж, рано или поздно они вынуждены будут смириться: смирилась же, по словам Аиды, мама Тимура со своей невесткой. Да ни одна женщина на свете не сочтет избранницу сына подходящей ему кандидатурой, потому что собственный ребенок, а тем более любимый младший сын, всегда самый умный, самый красивый, безупречный во всех отношениях и заслуживающий всего самого лучшего, в том числе и жены. Так что не стоит расстраиваться из-за неблагосклонности его родителей и убиваться из-за того, что они не бросаются к ней с распростертыми объятиями: когда-нибудь они непременно примут и оценят ее по достоинству, и все тогда будет хорошо. Надо только набраться терпения и подождать, ведь они с Арманом любят друг друга по-настоящему, а что в жизни может быть важнее и могущественнее любви?

* * *

Окрыленная сеансом самовнушения и возродившейся надеждой, Сабина вскинула голову, расправила плечи и постаралась сосредоточиться на том, что происходило вокруг. В эту минуту присутствующие замерли в предвкушении одного из самых красивых и трогательных моментов вечера – танца жениха и невесты. Арман и Тимур только что вернулись за стол, а неугомонный ведущий уже объявлял выход молодоженов. Тимур раздосадованно поставил обратно бокал шампанского, из которого не успел отпить ни глотка, а Аида судорожно дожевала кусок лосося и промокнула губы салфеткой. Притихшие и смущенные, под прицелом множества любопытных глаз, они с опаской вышли из-за стола и направились к центру зала. Выглядели они не очень счастливыми – скорее, подавленными всеобщим вниманием к их персонам и массой утомительных обязанностей, которые накладывал на них сегодняшний статус. К тому же, как было известно Сабине, Тимур слыл не самым искусным танцором и очень комплексовал по этому поводу, а Аида все время наступала на подол своей юбки и боялась упасть.

Но вот они встали лицом друг к другу, в зале зажгли свечи и приглушили свет, и за пленительными звуками «Признания» Гару последовали неловкие, скованные па. И уже через несколько мгновений молодые люди преобразились: страхи их улетучились, движения стали плавными и уверенными, а в глазах засияла любовь. Жених, стройный и элегантный, забыв о своей нескладности, смело вел в танце грациозную невесту в пышном белом платье. Люди повставали с мест, чтобы лучше видеть происходящее, и уже скоро пару окружало плотное кольцо зрителей.

Сабина осталась за столом, потому что он стоял на возвышении прямо перед площадкой, где танцевали новобрачные, и ей было все отлично видно. Она наблюдала не только за молодоженами, но и за гостями, смотревшими на их танец, и размышляла о том, что все эти люди испытывали сейчас одни и те же чувства: восхищение, умиление, радость и вместе с тем легкую, светлую грусть. Женщины утирали неизбежные в такой ситуации слезы, а мужчины задумчиво взирали на молодую влюбленную пару, которая вступала в новую, неизведанную жизнь.

В какой-то момент, пробегая глазами по лицам зрителей, поглощенных созерцанием юной четы, Сабина натолкнулась на взгляд, выражающий чувства иного рода: в нем была такая враждебность и такой леденящий, арктический холод, что она невольно поежилась и лишь потом осознала, что на нее смотрит стоявшая в толпе напротив мама Армана. Под ее неприязненным взором девушке стало не по себе – все ее с грехом пополам восстановленное равновесие и позитивный настрой вновь полетели к чертям, уступая место сомнениям и омерзительному ощущению собственной неполноценности. Видимо, эта женщина уже сделала свои, судя по всему, нелестные выводы о Сабине и даже не пыталась их скрывать. Будь на ее месте кто-нибудь другой, кто угодно, Сабина не обратила бы на это внимания: она же не червонец, чтобы всем нравиться; но это была мать Армана, и одного ее взгляда было достаточно, чтобы девушка превратилась в сгусток оголенных нервов, а на глаза навернулись непрошеные жгучие слезы. Ей безумно захотелось исчезнуть, испариться, спрятаться подальше от этой женщины, от ее нелюбви, от всех расстройств и разочарований последних дней. Она устала, устала и измучилась из-за своих переживаний, из-за неоправдавшихся ожиданий и несбывшихся надежд. Ей нужно было побыть одной, подумать, успокоиться. Она, к сожалению, не могла сбежать отсюда насовсем, но хотя бы небольшую передышку она должна была себе позволить.

Не дожидаясь окончания танца, Сабина встала и вышла из зала в холл, а оттуда на улицу, рассчитывая, что прохлада и безмятежность летнего вечера помогут ей взять себя в руки и поддержать вновь пошатнувшуюся уверенность в себе. К счастью, в этот момент в маленьком парке, разбитом вокруг Дома приемов, почти никого не было, и темнота сгущающихся сумерек утаивала от редких прохожих ее состояние. Она шла по парку, рыдая и всхлипывая, не замечая ни изумительной свежести воздуха, ни аромата цветущих пионов. Все мысли несчастной были заняты только этим испепеляющим взглядом и непереносимой жалостью к себе. Как хотела бы она оказаться дома, в своей комнате, под любимым покрывалом, чтобы не слышать ничего об Армане и его родителях и вдоволь поплакать над своими напастями и злополучной судьбой. И хорошо, что хотя бы здесь, в парке, никто не мешал ей предаваться печали, никто не лез со словами утешения и бесполезными советами.

Однако уединение девушки было недолгим: не успела она дойти и до середины аллеи, огибающей здание, как за спиной послышались торопливые шаги. Очень надеясь, что это не по ее душу, она все же прибавила шагу, так как сойти с густо обсаженной пихтами аллеи было некуда, но буквально через минуту Сабину нагнал запыхавшийся Арман. Подбежав, он схватил ее за плечи и развернул к себе, вглядываясь в заплаканное лицо и покрасневшие, полные обиды глаза.

– Сабинка, малыш, что случилось? Почему ты плачешь?

Даже под дулом пистолета она не призналась бы ему в подлинной причине своих слез, но так как на виртуозную актерскую игру сил уже не осталось, да и времени на сочинение достойной версии тоже, она выдала первое, что пришло ей в голову:

– Не знаю, растрогалась, наверное…

– Это ты от их танца так поплыла? – Арман смотрел на нее с недоумением.

– Ну… да. Мы же, девушки, сентиментальные, по любому поводу плачем.

– Раньше я за тобой такого не замечал. – Арман был не на шутку встревожен ее реакцией и, похоже, не верил в наскоро состряпанную легенду. – Уверена, что ничего не хочешь мне рассказать?

Сабина покачала головой и отвернулась. Он ни за что не должен узнать, почему она плачет, иначе он посмеется над ней и решит, что она чокнутая истеричка, выдумывающая бог знает что.

– Но я не понимаю, все же было хорошо еще пять минут назад. Что стряслось?

Не желая изобретать еще одну причину своего во всех смыслах плачевного состояния, она молчала.

– Мне уйти?

– Как хочешь. – Она не хотела его прогонять, но была бы рада, если бы он догадался оставить ее одну. Однако сегодня Арман сообразительностью не отличался: вместо того чтобы уйти, он притянул ее к себе и обнял, прижав ее голову к своему плечу.

– Малыш, послушай, если это из-за моего отъезда… – Он, видимо, действительно не понимал, что еще могло быть не так, и это был единственный вариант, который приходил ему на ум. Что ж, она не собиралась его разубеждать, ведь он был не так уж далек от истины: завтра ночью у нее появятся все основания рыдать из-за его отъезда, а сегодня пусть тоже помучается, теряясь в догадках из-за ее поведения. В конце концов, он это заслужил, не только же ей страдать. Между тем Арман продолжал: – Сабинка, я знаю, ты расстроена и не хочешь, чтобы я уезжал. Я сам этого не хочу, но что мне делать? Я не могу спорить с родителями, пойми же это. И я очень быстро вернусь – ты даже соскучиться не успеешь, честно. Любимая, у нас все будет хорошо! Я так тебя люблю, ты мое счастье, моя радость, моя судьба… – Арман зарылся губами в ее волосы, шепча берущие за душу слова: – Я не смогу без тебя жить, ты мне нужна как воздух. Любимая, солнце мое, жизнь моя… – Он гладил ее голову, скользя ладонью по завитым небрежными локонами волосам. – Малыш, мой маленький, глупый малыш… Я люблю тебя больше всего на свете, ты ведь это знаешь? Ты мне веришь?

Конечно, она ему верила! А разве могло быть иначе? Разве могла она сомневаться в его любви? Она знала, что он любит ее так же сильно, как и она его, что они обязательно преодолеют все преграды, пройдут через все испытания и рано или поздно будут вместе. Она стояла, всем телом прижавшись к Арману, и постепенно, как всегда в его руках, к ней возвращалось душевное спокойствие и надежда на оптимистичный финал. Его любовь придавала ей сил, и она поняла, что ее боевой дух еще не сломлен. Она не станет отказываться от Армана без борьбы, ведь ей было за что бороться – по крайней мере, она была искренне в этом убеждена. Возможно, он, как многие мужчины, был слишком слаб, чтобы ввязаться в драку, – значит, отстаивать право на счастье придется ей одной. Но так просто она не сдастся! Она еще покажет родителям Армана, своей маме, всему миру, что такое истинная любовь!

Однако она не ответила Арману и только громко шмыгнула носом.

– У нас все будет хорошо, ты верь мне, пожалуйста! – Арман, отстранив ее от себя, вгляделся в ее лицо. – Ты веришь?

Она молчала, и он повторил вопрос:

– Веришь?

– Верю, – короткое утверждение далось ей не без труда, но, произнеся его, она почувствовала такое облегчение, словно с нее свалился весь груз огорчений и обид, который она тащила на себе уже пару недель. Как это сплошь и рядом бывает в юности, слепая, безграничная любовь оказалась сильнее гордости и самоуважения, а вера в такое же пылкое ответное чувство – сильнее доводов разума и элементарного здравого смысла.

Сабина обвила шею Армана руками и коснулась его губ поцелуем. Арман, успокоенный, вздохнул и снова спросил:

– Ну, как ты? В порядке?

Она уже почти пришла в себя и смогла вполне внятно ему ответить:

– Да, все нормально.

Она охотно провела бы его в объятиях весь вечер, но гипертрофированное чувство ответственности не позволяло забыть о том, что сегодня они друзья молодоженов и не должны надолго покидать свой пост. Кроме того, она начала всерьез опасаться, что Арман в стремлении ее утешить скоро оставит одни воспоминания от той укладки, ради которой она поднялась сегодня в такую рань, поэтому Сабина осторожно высвободилась из его рук, смахнула с лица невысохшие слезы и выразила готовность идти обратно.

* * *

Когда, держась за руки, они вернулись в зал, танец молодых уже закончился. Сабина с видом победительницы поискала глазами свою соперницу в борьбе за любовь Армана и, не найдя ее среди гостей, небрежно пожала плечами. В эту минуту на небольшой сцене появилась казахстанско-российская группа, известная и любимая на всем постсоветском пространстве, и солистка, стильная красавица с грузинскими корнями и магическим голосом, запела новый хит, отчего Сабина мгновенно оживилась. Вот он, долгожданный момент любого торжества – танцы! Наконец-то можно будет отвлечься от так измотавшей ее рефлексии и отдохнуть от обязанностей подружки невесты, успевших ей до смерти надоесть.

Она обожала танцевать и очень жалела, что в свое время мама не разрешила ей заняться этим основательно, потому что участие в ансамбле, в который ее настойчиво приглашали, повредило бы, по мнению мамы, учебе. Но жить без танцев Сабина не могла. Она великолепно двигалась, тонко чувствовала музыку и ритм и на любом танцполе становилась центром всеобщего внимания, ведь не любоваться кошачьей грацией ее движений было нелегко.

И все-таки приличия требовали от подружки невесты соблюдения неких неписаных законов, и Сабина, которая в другой ситуации уже отплясывала бы в центре зала, чинно повернулась к Арману, устремив на него вопрошающий взгляд. Арман понял ее без слов и улыбнулся, и вместе, пританцовывая, они направились к сцене, где уже зажигала бóльшая часть публики, позабывшей на время про свой возраст, радикулит и пресловутое социальное положение.

* * *

Скоро все поздравительные тосты были сказаны, букет невесты брошен, трехъярусный торт разрезан и съеден, и торжество медленно, но верно приближалось к логическому завершению. Самые молодые и стойкие еще находили в себе силы танцевать, а большинство гостей, в особенности старшего поколения, разъезжалось.

Сабина сидела за столом в кругу подруг, болтая и смеясь, хотя настроение ее было далеко не так безоблачно, как могло показаться на первый взгляд. Арман провожал родителей, а она в который раз за последние несколько часов сражалась с вновь захлестнувшими ее обидой и хандрой. Робкая надежда на чудо с трудом дожила до конца этого вечера и умерла в муках. Долгожданное знакомство не произошло; хуже того, Сабина поняла, что вряд ли станет желанной гостьей в семье возлюбленного. И хотя их отношения с Арманом были нежными и трепетными, как никогда, горечь разочарования разъедала душу. Было бы неплохо поделиться этим с Аидой, но подруга была занята проводами гостей, да и бесконечно приставать к ней со своими бреднями неуместно: у человека все-таки свадьба. Другие девчонки, конечно, с радостью пошушукались бы с ней на эту тему, но посвящать их в свои беды Сабине не хотелось: по-настоящему близки они были только с Аидой, а той сейчас не до нее. Поэтому Сабине приходилось держаться, делая вид, что у нее все хорошо, да что там – просто замечательно!

Молодежь собиралась продолжить гуляние в недавно открывшемся ночном клубе, и девушки, скинув туфли под стол, решили дать отдых натруженным ногам, коротая время до дискотеки в обсуждении самых эффектных платьев, украшений и интересных молодых людей, подмеченных сегодня. Изнуренные празднованием Камила, Айсулу и Баян, подперев руками щеки, вспоминали, какое бесподобное алое платье было на супруге одного бизнесмена, в какой жуткий наряд канареечного цвета облачилась дочка помощника президента и какие огромные бриллианты сверкали в ушах и на запястьях снохи одного из министров. Счастливая Динара сидела в обнимку с добытым в нешуточной борьбе свадебным букетом, явно не желая с ним расставаться. Подруги смеялись, что после ее троекратных мучений в качестве подружки невесты ей должно было наконец повезти, и она мечтательно закатывала глаза, прикидывая, с кем именно из ее кавалеров реальнее всего привести в исполнение план под кодовым названием «свадьба века». И только Катя, судя по всему, намеревалась кутить до упаду: она по-прежнему вытанцовывала с парнем, с которым познакомилась пару часов назад, и была, казалось, так же бодра и энергична, как и в начале вечера.

Сабина, намертво приклеив к лицу улыбку, прилагала неимоверные усилия к тому, чтобы не сделать достоянием общественности переживания, снедавшие ее изнутри, когда к их столу подошла Даша, славившаяся отсутствием чувства такта и хроническим пренебрежением правилами хорошего тона. Она с ходу плюхнулась на свободный стул рядом с Сабиной и, сняв туфли, швырнула их в проход между столами.

– Уф, я уже с ног валюсь, а еще в клуб ехать! Вы едете? – она обвела присутствующих беглым взглядом и, не дожидаясь ответа, продолжила стрекотать обо всем, что только приходило ей в голову: – Крутая свадьба получилась, только с тостами перебор: я пару раз чуть не заснула и под стол не рухнула. – Она заливисто рассмеялась и пихнула локтем сидевшую рядом Сабину: – Аидка сказала, что сетку для волос ты ей в Париже заказывала. А они только свадебные бывают?

– Не знаю. – Меньше всего Сабине хотелось сейчас любезничать с Дашей, но элементарная вежливость не позволяла игнорировать собеседника.

– Аидка сегодня просто красавица, и платье шикарное. И мама у нее молодец, классно выглядит. Не знаешь, сколько ей лет?

– Не помню, что-то около пятидесяти. – Было бы здорово, если бы Даша все-таки оставила ее в покое, но та, видно, была настроена на содержательный диалог.

– Я, кстати, родителей Армана первый раз сегодня увидела – такие важные оба. Ты с ними общаешься?

Сабине страстно хотелось придушить эту назойливую особу, но вместо этого она как можно более небрежно ответила:

– Нет, не общаюсь. – И отвернулась в другую сторону.

Обсуждать эту тему с Дашей было невыносимо, и она решила уйти, закончив тем самым разговор, но девушка тараторила, не замечая ее реакции:

– Блин, вы же давно встречаетесь. Почему он тебя с ними не познакомил? Хотя я бы на твоем месте не температурила – у него мама такая высокомерная! Или мне показалось? А Арман, по-моему, классический маменькин сынок. Представляешь, я ее сегодня увидела с сигаретой и обалдела, говорю: «Арман, а твоя мама курит?» И знаешь, что он мне сказал?

– Понятия не имею. – Сабина уже стояла в проходе, норовя сбежать от надоедливой девицы, но теперь никакая сила на свете не сдвинула бы ее с места: она должна была услышать продолжение.

– Что, типа, она курит иногда, как все светские женщины. Прикинь, светская женщина! Умрешь! – Даша снова расхохоталась, а Сабине, напротив, стало совсем не смешно.

С одной стороны, в этой фразе, сказанной Арманом, не было ничего особенного, с другой – в ней недвусмысленно читалось его отношение к матери и, очевидно, ко всей своей семье, что наводило на крайне неприятную мысль о том, что, будучи столь высокого мнения о родителях, он, вероятно, считал Сабину недостойной чести не то чтобы войти в его семью, но даже быть представленной этой великосветской паре. Иначе чем еще объяснить его нежелание знакомить ее с ними? А вдруг он на самом деле думает, что она просто не заслуживает их внимания? Похолодев от новой догадки, она до боли в пальцах сжала спинку стула: «Неужели это все-таки правда?!»

Даша все еще плела какую-то чушь, но Сабина ее не слышала: в очередной раз за этот вечер, ставший для нее настоящим испытанием, она задумалась обо всех вновь открывшихся обстоятельствах, связанных с Арманом и его родителями, и с каждой минутой выражение ее лица делалось все мрачнее и мрачнее. А что, если ее бредовые на первый взгляд предположения не так уж и абсурдны? Ведь если не только она, но и другие люди подмечали что-то неладное в их взаимоотношениях (пусть даже не у всех, как у Даши, хватало наглости об этом говорить), то это, по всей видимости, означало, что проблема была реальной, а не надуманной, и от такого вывода было невесело. Будь это только ее домыслы, она охотно рано или поздно списала бы их на свое разыгравшееся воображение, ведь в глубине души она понимала, что достойна лучшего обращения, но тот факт, что даже Даша, не отличавшаяся выдающимся умом и прозорливостью, видела пробел в таком важном вопросе, как ее коммуникация с родителями своего молодого человека, вновь заставил Сабину сомневаться в своей значимости в жизни Армана и серьезности его намерений по отношению к ней.

Однако сегодня она так вымоталась из-за своих подозрений, из-за странностей и, мягко говоря, шероховатостей в поступках Армана и его семьи, что подробно анализировать эту ситуацию была не в состоянии. Им еще предстояло ехать в клуб, и потому она снова, из последних сил, натянула на лицо вымученную улыбку и настроилась нести свою ношу до конца.

* * *

Клуб был заполнен до отказа, в воздухе по обыкновению витали алкогольные пары и дым сигарет, бит нещадно рвал барабанные перепонки, отдаваясь где-то в районе солнечного сплетения, а мерцающий свет слепил глаза, но сейчас это было именно то, что нужно. Сабина танцевала, никого не замечая вокруг и не слыша ничего, кроме музыки и бешеных толчков своего сердца. Она танцевала второй час подряд и не чувствовала усталости. Она вообще ничего не чувствовала – ни боли, ни обиды, ни разочарования. Танец и музыка были для нее лучшими анестетиками, а более подходящий момент для их применения сложно себе и представить. Голова была на удивление легкой и пустой: мысли испарились, эмоции угасли, и посреди окружающего хаоса девушка была этаким островком с трудом завоеванного спокойствия. Завтра, когда праздник закончится и она останется один на один со своей бедой, она будет думать об Армане, о его отъезде и его родителях, но сейчас ей хотелось одного – танцевать. Танцевать, чтобы отвлечься, расслабиться и обо всем забыть.

Время от времени подруги выходили на танцпол, чтобы составить ей компанию, но, быстро выбившись из сил, возвращались за огромный, длиной в ползала, стол, который заняла их ватага. Ребята пили виски и курили кальян, девчонки баловались коктейлями, Аида и Тимур беспрерывно целовались, а друзья возмущенно требовали, чтобы они прекратили это безобразие, и энергично поднимали бокалы за их счастливую совместную жизнь и многочисленное потомство.

Здесь была только молодежь, и торжество продолжалось в демократичном формате. Все были рады тому, что утомительные мероприятия под бдительным надзором старшего поколения остались позади и можно скинуть маски благопристойности и оторваться на полную катушку, не опасаясь упрекающих взглядов и неодобрительного шепота поборников чужой нравственности.

Арман, продержавшись возле Сабины не больше получаса и выдохнувшись окончательно, предпочел вернуться за стол к ребятам, которые старались в кратчайшие сроки наверстать упущенное и налегали на спиртное. Зная, что он устал не меньше, чем она, и толком ничего не ел с самого утра, поначалу Сабина тревожилась за благополучное завершение этого вечера, но потом решила, что все равно ничего поделать с этим не может: как и многие мужчины, Арман терпеть не мог, когда его просили не злоупотреблять алкоголем. Поэтому она не стала даже начинать разговор на эту тему – в конце концов, он уже большой мальчик, а следить за его поведением у нее нет никаких полномочий, пусть это делает его любимая мамочка. И, не испытывая желания переживать еще и за количество выпитого Арманом, она продолжала танцевать, залечивая этим своеобразным способом душевные раны, нанесенные ей возлюбленным и его семейством.

Как водится, она привлекала к себе повышенное внимание, но ей сегодня было не до него. Ей было наплевать на все, что происходит вокруг: она растворялась в музыке, в некоем подобии нирваны, где ей было спокойно и хорошо. В какой-то момент получилось так, что вся их компания, обессиленная, сидела за столом и на танцполе Сабина осталась одна – и тут же несколько парней, которые битый час вились неподалеку, но не отваживались приблизиться, потому что с нею рядом все время кто-то был, надумали действовать. В мгновение ока она оказалась в кольце незнакомых мужчин, во взглядах которых, помимо восхищения, читались и не самые безобидные помыслы. Пару минут она, увлеченная танцем, ничего не замечала, а потом вдруг почувствовала неладное. Оглянувшись и осознав, в какой ситуации находится, она попыталась выбраться из толпы пожиравших ее глазами молодчиков, и в ту же секунду ее так сильно схватили за руку и так резко выдернули с танцпола, что она чуть не упала. От неожиданности и испуга, что это какой-нибудь особенно ретивый ухажер, она едва не закричала, но, обернувшись, увидела перед собой разъяренное лицо Армана и его остервенелые, налитые кровью глаза.

– Арман, ты что делаешь?! Я же могла упасть!

– Это ты́ что делаешь? Скачешь там, как последняя… – Он крепко держал ее за руку, и его пальцы впивались в кожу, причиняя боль.

– Что?! – Он никогда не позволял себе разговаривать с ней в таком тоне, и сейчас она не поверила своим ушам. – Повтори, что ты сказал!

– Что слышала! Все другие сидят, а что ты там устроила?

– Ты в своем уме? Или ты пьян в стельку? – Она в самом деле не понимала, что происходит, потому что этот грубый, развязный незнакомец был совсем не похож на того Армана, которого она знала до сих пор. Или до сих пор она не давала ему поводов для ревности?

– Может, я и пьян, но еще соображаю. И прекрасно все видел.

– Что ты видел? Что я сделала?

– Сама знаешь что, и не строй из себя оскорбленную невинность! Чем бы все это закончилось, если б я тебя оттуда не вытащил?..

– Прекрати, слышишь! И не смей так со мной разговаривать!

– А то что? Другого найдешь? Ну, давай, вперед, вон их сколько – желающих, – Арман кивнул в сторону площадки, на которой отрывались несостоявшиеся кавалеры Сабины.

Неужели это не сон, и человек, которого она знала не один год, мог так измениться всего за несколько минут? И из-за чего? Из-за того, что она первый раз повела себя неподобающим, по его мнению, образом?

– Арман, перестань. Спасибо, что спас от бесчестья и выручил из беды, я очень тебе за это признательна, но, будь добр, не трогай меня сейчас. – Она с трудом отцепила его пальцы от своей руки и отступила на безопасное расстояние.

– Издеваешься? По-твоему, это смешно? – Его лицо, искаженное яростью, побагровело еще больше.

– По-моему, это грустно. Ты отлично знаешь, что я не сделала ничего плохого и не заслуживаю такого отношения.

– А я, значит, заслуживаю, чтобы моя девушка вертела задом перед толпой мужиков и я этим любовался?

– Я просто танцевала! – Сабина чуть не плакала от унижения.

– В толпе мужиков… – не унимался Арман.

– Я их не видела! Я просто танцевала!

– Только не рассказывай мне про проблемы со зрением! И если я тебе помешал – без вопросов, можешь возвращаться к своим воздыхателям, они только этого и ждут, – в его голосе звучали ноты ревности и по-детски горькой обиды, но красные, бешеные глаза были полны злобы и агрессии.

Понимая, что он пьян и спорить с ним сейчас совершенно бессмысленно, Сабина постаралась прекратить ссору:

– Пожалуйста, давай успокоимся и свернем разговор, пока мы оба не наговорили лишнего.

Ее примирительный тон подействовал на Армана отрезвляюще, и он немного остыл.

– Ладно, поехали домой, я устал как собака, – прикрыв глаза, он потер ладонью лоб.

– Поехали. – Настроение было испорчено окончательно, танцевать ей отбили всякую охоту, и Сабина тоже почувствовала себя обессиленной. – Надо со всеми попрощаться.

– Пошли, – Арман снова взял ее за руку, но уже без прежней грубости.

Они попрощались со всей компанией, обняли Тимура и Аиду и, договорившись созвониться с ними завтра, стали пробираться к выходу.

* * *

В такси повисла напряженная тишина. Оба, несмотря на усталость, были на взводе и еще не отошли от скандала, который напрочь уничтожил остатки мало-мальски приятных впечатлений от сегодняшнего вечера. Сабина не могла выкинуть из головы оскорбительные слова и взгляд Армана, которым он смотрел на нее несколько минут назад. Неужели она действительно так непотребно себя вела? Неужели танцевать, ни на кого не обращая внимания, до такой степени крамольно и безнравственно? Судя по реакции Армана, именно так он и считал, но имеет ли он право предъявлять ей какие-то претензии, сам не слишком преуспев в соблюдении правил приличия? В свете всех последних событий его собственнические притязания казались Сабине как минимум неуместными, но выяснять с ним отношения было сейчас невмоготу, и она тихо сидела, отвернувшись от него и уставившись остекленевшим взглядом в окно.

– Дуешься? – его хриплый голос заставил ее насторожиться.

– Нет. – Она искренне надеялась, что на этом разговор завершится, но Арман явно настроился на продолжение.

– И все? Просто «нет», и все? – Похоже, ему и впрямь было мало отвратительной сцены в клубе, и останавливаться на достигнутом он не собирался.

– Что еще ты хочешь услышать?

– Ну, не знаю, могла бы извиниться.

Сабина чуть не задохнулась от возмущения:

– Прости, что ты сказал? Извиниться? За что?

– За то, что вела себя как… – Он замолчал, осознав, что опять едва не перегнул палку, но она уже дрожала от негодования и обиды:

– Как кто? Ну, что замолчал? Давай уж, договаривай! Как кто я себя вела?

– Сама знаешь!

– Не знаю! Понятия не имею!

– Да знаешь ты все, только стыдно, наверное, самой себе признаваться.

– Да как ты смеешь!

– Смею! Когда я уеду, вообще по полной программе отрываться, видимо, будешь?

От этих слов у нее потемнело в глазах. Он уезжает на неопределенный срок, оставляя ее одну, не считает нужным знакомить с родителями, хотя бы как-то обозначив ее статус, и при этом допускает такие высказывания в ее адрес! Не говоря уже о том, что устраивает очередные разборки в присутствии постороннего человека – таксиста, которому слышать это, очевидно, ни к чему. Все это настолько разозлило Сабину, что наличие водителя не смущало больше и ее:

– Ты имеешь в виду, что, когда тебя здесь не будет, я начну вести себя как последняя шлюха?

– Не я это сказал.

– Но ты об этом подумал! И решил, что имеешь какое-то чертово право намекать на мое «непристойное» поведение!

– Хочешь сказать, что я не прав?

Нет, все на самом деле слишком далеко зашло. Почему она это терпит? Зачем позволяет ему так себя унижать? Он уже причинил ей достаточно боли, и эти инсинуации насчет ее сомнительных моральных устоев стали последней каплей в череде его фраз и поступков, наносивших сокрушительные удары по ее гордости и чувству собственного достоинства.

– Я уже ничего не хочу тебе говорить. Потому что не думаю, что дала тебе повод так меня оскорблять.

– Вот только не надо валить с больной головы на здоровую! Вела бы себя нормально, никто бы и слова не сказал.

– Значит, по-твоему, я вела себя ненормально? Пусть так, не буду спорить, но разговаривать нам с тобой больше не о чем.

– Ну конечно, давай теперь надуемся и будем делать вид, что я – клинический идиот, а ты – сама добродетель.

Это был предел. Сабина поняла, что, если проведет рядом с этим человеком еще минуту, ее хватит удар.

– Остановите! – ее голос осип от ярости, а ладони так крепко сжались в кулаки, что ногти впились в нежную кожу едва ли не до крови.

Ей нужно как можно скорее избавиться от его общества – не видеть лица, не слышать голоса, не чувствовать поблизости его дыхания. Он долго проверял на прочность ее и без того не железное самообладание и наконец добился своего – она была на грани нервного срыва. Ей было наплевать, что сейчас ночь, а она где-то в городе, без копейки денег, в вечернем платье и на каблуках: она не могла и не хотела оставаться в машине, выслушивая эти грязные намеки и еле сдерживаясь, чтобы попросту его не убить.

– Пешком пойдешь? А ничего, что через весь город идти придется? – Арман понял, что дело принимает серьезный оборот, но образумиться и прикусить язык уже не мог.

– Остановите… машину… – задыхаясь от бешенства, она сквозь зубы цедила каждое слово.

Таксист колебался, не зная, как поступить, но через пару сотен метров все-таки прижал машину к обочине, решив, что страшнее разъяренной женщины – а именно в таком состоянии находилась сейчас Сабина – не может быть ничего. Моментально среагировав, она выскочила на улицу, так сильно хлопнув дверью, что в видавшем лучшие времена автомобильчике чуть не повылетали стекла. От неожиданности Арман не успел ее задержать, а она уже свернула с улицы в ближайший двор и понеслась, не разбирая дороги.

Узкое платье и шпильки мешали бежать, растрепавшиеся волосы лезли в глаза, а грудь, сдавленная лифом, не могла сделать полноценного вдоха, но Сабина не останавливалась, опасаясь, что Арман может ее догнать.

Избегая широких улиц и перейдя на быстрый шаг, она плутала по едва освещенным закоулкам и дворам, понимая, что ей предстоит не меньше часа идти по не самому благополучному району Алма-Аты, но ей было все равно. Она была в таком остервенении, что можно было только посочувствовать любому криминальному элементу, рискнувшему бы встать у нее на пути.

Стук каблуков эхом отражался от стен спящих зданий, ветер обдувал разгоряченное лицо, и к ней понемногу возвращалась способность рассуждать здраво. Она отдавала себе отчет в том, что выскочить из такси так далеко от дома посреди ночного города было не самой блестящей идеей, но у нее было веское оправдание своему поступку: останься она в машине еще на несколько мгновений – и трагедия была бы неизбежна, потому что никогда и никого не ненавидела она так отчаянно, как Армана в ту минуту. Уж лучше пасть смертью храбрых в богом забытом переулке, чем сесть в тюрьму за его убийство и до конца своих дней мучиться угрызениями совести.

Сняв туфли, она шла босиком по нагретому за день асфальту, и даже случайные прохожие не отвлекали ее от мыслей, в которые она была погружена. Она думала о том, что сегодня ей, к счастью, не грозит встреча с Арманом, которого она не хотела больше видеть никогда, а ночью он улетит, и она не услышит о нем достаточно долго – так долго, что сумеет за это время вырвать его из сердца и выкинуть из головы. Как оказалось, он был недостоин ее любви, не стоил ее слез и, по всей видимости, не мог или не хотел сделать ее счастливой, поэтому она обязана стать счастливой без него. Она постарается забыть обо всем, что их связывало, и начать новую жизнь, в которой ему не будет места. С нее хватит! Пора перестать страдать и жалеть себя, она сможет с ним расстаться, и с этого момента пусть он казнит себя за то, что ее потерял.

Убедив себя в том, что она действительно способна прожить и без Армана, Сабина приободрилась и, насколько могла, прибавила шаг. Через час, преодолев с десяток кварталов, она добрела до Самала – района, в котором жила. Она одурела от усталости и думала сейчас только о постели, в которой ей хотелось очутиться как можно скорее, но, войдя во двор, остановилась как вкопанная: возле ее подъезда стояло такси, показавшееся ей знакомым. Сабина насторожилась. Была, разумеется, небольшая вероятность того, что его в четыре утра вызвал кто-то из соседей, однако чутье подсказывало ей, что наверняка это был Арман. Но зачем он приехал? Помириться или продолжить безобразную ссору, затеянную им в клубе? Она так надеялась оказаться наконец дома, в покое и безопасности, что его появление, вне зависимости от целей, было сейчас совсем некстати.

Она стояла в проходе между домами, не зная, как поступить. Идти вперед или остаться здесь? Пойти навстречу или убежать? А что, если это просто ее донельзя раздутое самомнение? С чего она взяла, что он среди ночи будет ждать ее у подъезда? Но даже если там все-таки он, ей это уже безразлично. Стряхнув с ног пыль и мелкие камушки, она надела туфли, откинула с лица волосы и, позабыв о том, что еще минуту назад едва держалась на ногах, твердым шагом направилась в сторону дома.

Когда она поравнялась с такси, его дверь резко распахнулась, и из машины, сжимая охапку белых роз, вышел Арман. Сердце Сабины дрогнуло, но она шла мимо, словно в упор его не замечала.

– Сабина, подожди! – Даже его молящий голос не мог заставить ее остановиться. – Прости меня, я был не прав, я не понимал, что творю, – обогнав ее, он встал перед ней с видом человека, терзаемого муками раскаяния. – Я был пьян и обезумел от ревности.

– По-твоему, это тебя оправдывает? – Она еще не остыла после ссоры, и лицезрение осознавшего вину Армана ее не трогало.

– Нет, конечно, нет, но… Я был сам не свой, когда увидел, как они все вьются вокруг тебя. Я просто представил, что когда я уеду…

– Я пущусь во все тяжкие?

– Извини, я не должен был так думать и говорить о тебе. У меня есть только одно оправдание – я очень сильно люблю тебя. Ты самое дорогое, что есть в моей жизни.

– И поэтому ты решил, что пара профилактических скандалов мне не повредит?

– Я дурак, я идиот, я кретин! Но я так люблю тебя, пойми же это! Я не смогу уехать с мыслью, что ты сердишься на меня, я не смогу там жить, если не буду уверен, что ты меня простила.

Сабина чувствовала, что ее решимость тает под воздействием его покаянных речей, но сменить гнев на милость не торопилась – пусть еще немного помучается.

– А цветы ты вместо белого флага притащил? И где ты их раздобыл посреди ночи?

Арман, казалось, не замечал ее ироничного тона:

– Я знаю круглосуточный ларек.

– А если бы мы разминулись?

– Оставил бы под дверью.

– Да, классно придумано, но после того, что ты устроил, вряд ли они бы меня порадовали.

– Не можешь меня простить?

– Не могу.

– А так? – Он сделал пару шагов вперед и, подойдя вплотную, опустился перед ней на колени. – Так – сможешь?

Она смотрела сверху вниз в его виноватые глаза, понимая, что больше не в силах сопротивляться. Он победил. Она нагнулась и взяла цветы из его рук, а он обхватил ее за ноги, прижавшись лбом к ее коленям.

– Любимая моя, солнце мое, жизнь моя… Прости меня, пожалуйста, прости, я так тебя люблю, я так боюсь за тебя…

Он что-то бормотал, лицом уткнувшись в ее подол, а она стояла с охапкой роз в руках, борясь с подступающими к горлу слезами. Похоже, она еще не выплакала положенную ей норму за этот кошмарный, безумный, чудовищный день, который все никак не хотел заканчиваться. И никуда ей, видимо, не деться от Армана: даже если она сама этого захочет, он просто не даст ей уйти. И она решила смириться с неизбежным. Она ведь тоже любит его, а что будет дальше – покажет время.

Арман наконец оторвался от ее измученного тела и встал.

– Отпустишь такси? – она уже почти справилась с эмоциями, и голос ее звучал бесстрастно.

– Да, я сейчас, подожди минуту.

Он пошел расплачиваться с таксистом, а Сабина побрела к дому. Она уже с трудом волочила ноги, а тут еще увесистый букет. Возле подъезда она запнулась и чуть не упала, но подбежавший вовремя Арман поймал и подхватил ее на руки.

– Пусти меня! Пусти, ты меня уронишь, ты пьян! – она пыталась высвободиться из его объятий, но он держал ее слишком крепко.

– Не бойся, я уже протрезвел, – он нес ее на третий этаж, дыша чуть тяжелее обычного, но походка у него была уверенной и твердой.

– Когда же ты успел? – Она не могла довериться ему полностью, но уже немного успокоилась.

– Когда бегал по городу и искал тебя.

– Ты меня искал?

– А ты думала, я домой спать поехал? Искал, конечно. Этот идиот отъехал сразу же, как только ты выскочила из машины. Пока я его остановил, пока выбежал за тобой – тебя уже и след простыл. И тут я махом протрезвел – испугался, что ты ночью одна черт знает где… Обегал и объездил полгорода, и все без толку. Сабина, обещай, что больше никогда не будешь так делать.

– Только если ты пообещаешь, что никогда не будешь так себя вести.

– Обещаю. Твоя очередь.

– Обещаю. – Она вздохнула и приклонила голову к его плечу. Пожалуй, ей не оставалось ничего другого, как отпустить Арману все грехи, признав, что, несмотря ни на что, они любят друг друга, а расставшись, вряд ли станут счастливее.

Домой она попала только через час – час жарких объятий, страстных поцелуев и клятв в безграничной преданности и любви, а днем состоялась еще более бурная сцена прощания с пылкими заверениями Армана в их светлом будущем, ради которого он, собственно, и жертвовал собой, отправляясь на другой конец земли. Уезжая, Арман грустил, но в то же время был доволен тем, что все их разногласия остались позади и он мог со спокойной душой лететь в далекую Англию, зная, что на родине его будет ждать верная, любящая Сабина, в сердце которой доверие и надежда боролись с сомнениями, страхами и тоской.

* * *

Стоял невообразимо душный июньский полдень, и спасения от изнуряющего зноя, так не свойственного первому месяцу алма-атинского лета, не было нигде. С самого утра Сабина сидела в своей комнате, обложенная книгами, конспектами, репродукциями и чашками из-под выпитого кофе, разомлевшая от жары и тщетных попыток запихать в гудевшую от напряжения голову хотя бы минимум информации о творчестве малых голландцев. На носу был последний экзамен по истории искусств, и ее пятилетним мучениям в университете подходил конец.

Глядя отупевшим взглядом в раскрытую книгу и понимая, что не в силах запомнить ни строчки, она решила сделать перерыв и позвонить Аиде, тем более что в последнее время они общались непростительно мало. Будучи замужней женщиной, живущей с родителями мужа (надежды Аиды на отдельное жилье пока не оправдывались), подруга уже не могла часами висеть на телефоне или проводить с Сабиной время после занятий и в выходные дни. Теперь она сломя голову неслась готовить обед или наводить чистоту в большом трехэтажном доме – слишком большом, на ее субъективный взгляд, – в котором она, как молодая келин[41], трудилась не покладая рук. Порой Сабине даже хотелось пожалеть вечно спешащую, задерганную бытом подругу, но потом она вспоминала, что на самом деле, несмотря на эти досадные мелочи, в жалости Аида не нуждалась. Она была замужем за любимым человеком, жила в его доме, не тревожась о хлебе насущном и ни минуты не беспокоясь за свое хоть и предсказуемое, но стабильное будущее, а домашняя рутина и необходимость угождать родителям мужа были посильной платой за эту спокойную, устроенную жизнь.

Хотя сама Сабина сомневалась, что желала бы себе подобной участи: скорее всего, ее свободолюбивая натура быстро взбунтовалась бы против бремени такого рода обязательств и почти подневольного существования. Она, конечно, тоже убирала в квартире, мыла посуду и иногда, по настроению, готовила ужин, но делала это по собственной воле, а не по принуждению, поэтому сама мысль о том, чтобы кто-то заставлял ее что-либо делать по дому и тем более контролировал качество выполнения работ, приводила ее в содрогание. При этом она все так же мечтала выйти замуж за Армана, не вполне, очевидно, сознавая, что, воплотив свою мечту в реальность, оказалась бы в точно такой же ситуации и должна была бы каждое утро встречать на кухне мужа и его родителей, подавая им чай и свежеприготовленные баурсаки[42].

И все же, несмотря на теперешнюю разницу в семейном статусе и образе жизни, девушки по-прежнему оставались лучшими подругами и старались использовать малейшую возможность пообщаться. Зная, что в это время дня Аида может быть дома одна, Сабина набрала ее номер, надеясь, что хотя бы сегодня им никто не помешает. К счастью, им повезло, и подруги проболтали пару часов, обсудив каверзные вопросы предстоящего экзамена, вспомнив о намерении устроить выпускной и не без удовольствия перемыв косточки некоторым общим друзьям и знакомым.

Они уже собирались распрощаться, чтобы продолжить штудирование так надоевшего обеим мирового культурного наследия, когда Аида все-таки затронула тему, обсуждения которой Сабине хотелось бы избежать:

– Как там Арман? Звонит?

Сабина напряглась, изыскивая способ уйти от ответа, но, ничего не придумав, созналась:

– Звонит, но редко, – в упавшем голосе слышались нотки уныния.

– Ладно тебе, не грусти, – Аида попыталась утешить подругу. – Ты же знаешь, какой у него график, наверняка нет ни одной свободной минуты.

– Знаю, но… на это ведь не нужно много времени – позвонить и спросить, как у меня дела, жива ли я еще, все ли у меня в порядке.

– Да, конечно, ты права, но это же мужчины. Это нам нужно внимание, долгие разговоры, бесконечные признания в любви, а у них все просто: позвонил раз в два дня, узнал, что все нормально, и можно не париться.

– Три дня.

– Что «три дня»?

– Он уже три дня не звонил.

– Так позвони сама!

– Не хочу навязываться.

– Сабина, я тебя умоляю! Разве лучше сидеть и терзаться в неведении?

– Не лучше, но доставать его звонками и письмами я не буду, соскучится – сам позвонит.

– Слушай, подруга, ты со своей гордостью далеко не уедешь, проще надо быть!

– Знаю, но не хочу себя ломать: я потом сама себе противна.

– Все с вами ясно: один в запарке, другая в заморочках, так и разбежаться недолго.

– Не сыпь мне соль на рану! И вообще, давай о чем-нибудь другом.

– Ладно, не раскисай. Может, сходим куда-нибудь в выходные? Заодно отметим сдачу экзамена.

– Да, осталось его только сдать. Моя оперативная память перегружена – вообще ничего не влезает.

– Не говори, я тоже как застряла на классицизме, так и сижу: читаю и ни слова не понимаю. Надо взбодриться. Пойти, что ли, посуду помыть?

– Помой-помой, Золушка, смотри только не перетрудись!

– Издеваешься? Ну ничего, вот выйдешь замуж – отольются тебе мои слезки!

– Напугала! Такими темпами мне это до пенсии не грозит. – Как всегда при упоминании темы замужества, Сабина почувствовала приближение ненавистной хандры и, опасаясь зациклиться на этом, решила срочно поменять направление беседы: – Быстрее бы с экзаменами отмучиться – сил уже нет! Отдохнуть хочу.

– Поддерживаю! Только отдыхать будем активно: предлагаю в пятницу на дискотеку. Ты же сможешь?

– Не знаю. – Сабина искала убедительную причину для отказа, но мозг, переполненный информацией, был нежизнеспособен. – Скорее всего, не смогу.

– Подруга, прекращай, и так целый год дома сидишь, никуда не выходишь! Думаешь, кто-то это ценит?

– Я не ради него стараюсь, просто самой не хочется.

– Дорогая, завязывай с ролью царевны Несмеяны, тебе не идет! Все, решено, в пятницу идем клубиться! «Метро» или «Эйфория»?

– Без разницы, все равно без меня.

– Нет, милая моя, не выйдет! На этот раз я от тебя не отстану! Я, можно сказать, ради клуба жизнью рискую, а она не пойдет!

– Прямо жизнью? – полусонный разум Сабины продолжал вялые поиски путей к отступлению и ухватился за брошенную Аидой за фразу.

– Конечно. Если моя мегера узнает – не сносить мне головы.

– Так она же обязательно узнает.

– Не факт! Она со своим подкаблучником в Талдык[43] уезжает, так что я буду в полном твоем распоряжении.

– Недурно ты о своих свекре и свекрови! – Сабина рассмеялась, хотя на самом деле ей было не до смеха. Аида явно была готова на все, чтобы привести в исполнение план с дискотекой, а это означало, что остановить ее будет непросто, но стоило хотя бы попытаться, поэтому Сабина упорно не оставляла проблему взаимоотношений подруги с родителями мужа, ведь это хоть и маловероятно, но все-таки могло отвлечь Аиду от ее задумки. – А он что, реально подкаблучник?

– Еще какой! Вечно в рот ей заглядывает, а она всеми руководит. Достала уже!

– Серьезно? Не думала, что все так плохо.

– Все гораздо хуже! Только давай не будем об этом – я заведусь, а это надолго.

– А я никуда не тороплюсь, – Сабина гнула свою линию, но уже понимала, что возвращение к теме клуба неизбежно.

– Ну уж нет, не хочу тратить время и нервы на тех, кто этого недостоин! Короче, идем в пятницу, берем девчонок и отрываемся по полной!

– Аида, я не пойду! – Сабина сопротивлялась скорее по инерции, хотя была уже на полпути к тому, чтобы сдаться.

– Тогда ты мне больше не подруга! Не каждый же день мы университет оканчиваем!

– Не отстанешь?

– Нет.

– Ладно, уговорила, – Сабина все-таки капитулировала, не желая продолжать препирательства и в душе понимая, что Аида права. В конце концов, она действительно заслужила передышку после года напряженной учебы и депрессии, ставшей ее неизменной спутницей. К тому же повод и впрямь был стоящий.

– Вот и умница, давно пора! Давай девчонок обзвоним, а потом обсудим все детали. Я звоню Камиле и Динарке, а ты – Айсулушке и Катьке.

– О’кей, тогда до послезавтра на экзамене.

– И ни пуха нам ни пера!

– К черту!

После разговора с Аидой Сабина приободрилась, а перспектива потанцевать ощутимо подняла ей настроение. И все же сладко замирать ее сердце заставляло нечто иное: ее грела мысль о том, что скоро выпускные экзамены останутся позади, она будет свободна как ветер и полностью предоставлена самой себе и, главное, Арман приедет домой на лето и она сможет наконец насладиться его обществом, компенсируя долгие месяцы его отсутствия в ее жизни. Она еще не решила вопрос с трудоустройством и не спешила с этим, потому что не хотела разрываться между работой и свиданиями с любимым. Она легко убедила себя, что имеет по́том и кровью завоеванное право отдохнуть и пробездельничать последнее лето, а осенью возьмется за ум и приступит к самореализации в профессиональной сфере. Но это лето – оно должно принадлежать им одним.

С момента отъезда в Англию Арман приезжал только раз на новогодние праздники и всего на неделю, и за эти мучительно короткие, в один миг пролетевшие дни у них получилось увидеться лишь трижды, потому что родители, родственники и друзья едва не рвали его на части, не оставляя влюбленным ни малейшего шанса побыть вдвоем столько, сколько хотелось бы. Сабина скучала по Арману весь год, с трудом продираясь сквозь унылые будни от одного его звонка или письма до другого, и, только разговаривая с ним по телефону или читая его немногословные, будто на ходу написанные послания, она выходила из некоего подобия анабиоза, в котором пребывала все это время. Она не жила – она существовала в своем холодном, лишенном его любви и тепла пространстве, и ни общение с друзьями, ни забота родителей, ни погружение в учебу не могли заменить ей любимого. Ей не хватало его глаз, его рук, его улыбки и заразительного смеха, это была буквально физическая потребность: ей нужно было видеть, слышать и чувствовать его рядом с собой постоянно, он был необходим ей как воздух, как вода, как небо и солнце.

Она ходила на занятия, встречалась с друзьями, отвечала улыбками на внимание поклонников, но все это было как будто не с ней, словно она параллельно проживала две жизни: одну, иллюзорную, – среди обычного окружения, другую, настоящую, – в Сети. К сожалению, Арман звонил и писал реже, чем обещал, объясняя это своей перманентной занятостью и значительной разницей во времени, и она очень старалась верить ему, потому что любое сомнение было бы губительным для их и без того переживающих непростой период отношений. Главное, что он по-прежнему любил ее и каждый раз говорил ей об этом, нашептывая в трубку нежные слова, а звонил ли он ежедневно или раз в месяц – это, по большому счету, было неважно (по крайней мере, она усердно пыталась себя в этом убедить).

Словом, она все так же жила любовью Армана и надеждой на его скорое возвращение, а все остальные события ее жизни проходили мимо, едва замеченные и осмысленные ею. Родители, видя, что́ с ней творится, предпринимали безуспешные попытки воскресить их озорную, жизнерадостную дочь, но нынешняя, замкнутая и нелюдимая, Сабина душила на корню все их начинания. Она искренне жалела о том, что расстраивает самых дорогих ей людей своей апатией и полным безразличием ко всему, что не касалось непосредственно Армана, но ничего не могла с собой поделать. Ни покупка нарядов, ни поездки в горы и на пикники, ни прочие развлечения, которые то и дело затевали ее отчаявшиеся мама и папа, не могли вернуть улыбку на ее осунувшееся лицо или зажечь счастливый блеск в ее печальных, будто выцветших глазах.

* * *

Поздним пятничным вечером пребывающая в глубоком замешательстве Сабина пыталась решить, в чем пойти на дискотеку, и никак не могла определиться. Аида должна была заехать за ней через двадцать минут, и Сабина постепенно впадала в состояние тихой паники.

Весь этот день она была чуть веселее обычного, и причин тому было предостаточно. Экзамен она сдала, как всегда, на отлично, впереди вырисовывался отдых от трудов праведных, а заманчивая перспектива вновь, впервые за целый год, очутиться в клубе заставляла бурлить молодую кровь. Кроме того, она надеялась, что Арман позвонит или напишет в ближайшее время – может быть, даже сегодня или завтра, и от этой мысли сердце стучало немного быстрее, а румянец на щеках играл чуточку ярче.

Однако сейчас нужно было все-таки выбрать что-нибудь из одежды, и она в растерянности взирала на открытый настежь шкаф, в котором, несмотря на его максимальную загруженность, никак не могла найти что-нибудь подходящее, отчетливо осознавая, что надеть ей, как водится, было нечего. В короткой красной юбке-шотландке она смотрелась бесподобно, но, пожалуй, чересчур вызывающе для ночных прогулок без кавалера, а в черной, чуть ниже колена юбке-карандаше – слишком чопорно. Стильное синее платье средней длины подошло бы идеально, но было очень теплым – в такую жару она рисковала свариться в нем вкрутую, а легкий сарафан с голубыми цветами был скорее дневным вариантом, чем вечерним. Парадно-выходной черно-белый костюм с короткой юбкой и клетчатым жакетом выглядел излишне торжественно, а льняной, с широкими шортами и блузкой без рукавов, – совсем просто. Оставались еще до тошноты надоевшие джинсы и черные брюки, но с каким верхом их надеть? Сабина перебрала уже дюжину маек и рубашек, и все они чем-то ее не устраивали: то длинными рукавами, то отсутствием рукавов, то чрезмерно глубоким вырезом, то глухим воротником-стоечкой. Взмокшая от переодеваний, она расшвыривала не прошедшую конкурс одежду по комнате, когда на ее пороге появилась Елена Александровна, держа висевшую на плечиках любимую шелковую блузку Сабины.

– Может, эту наденешь?

– Мам, ты гений! – Сабина едва не подпрыгнула от радости. – Я совсем про нее забыла! Ты ее даже погладила?

– Не отправлю же я тебя помятой.

– Мама, ты лучшая!

– Кто бы сомневался! Вы, кстати, всей компанией?

– Да, не переживай! Аида и Тима за мной заедут, а потом Тима нас обратно привезет, так что все под контролем, – левой рукой она натягивала брюки, а правой тщетно пыталась застегнуть мелкие пуговки на рубашке.

– Так он тоже с вами будет? – мама, устав смотреть на возню Сабины, подошла и застегнула ей пуговицы сама.

– Нет, они с ребятами вроде в биллиардную собирались.

– Ясно, муж в одну сторону, жена в другую. Вот они, современные нравы!

– Ну а что тут такого, мам? Они друг другу доверяют. – Теперь Сабина воевала со своей шевелюрой, и мама снова взяла инициативу в свои руки, выхватив у дочери щетку, пока не была выдрана бóльшая часть волос.

– Хорошо, если так. Им бы ребенка завести, чтобы некогда было по клубам шляться.

– Они пока не хотят, считают, что рано и надо еще пожить для себя.

– Не знаю, может, они и правы, но в наше время даже понятия такого не было – «пожить для себя». Люди женились, чтобы рожать детей, а сейчас для чего женятся? – Волосы были причесаны, и мама откровенно любовалась красавицей-дочкой.

– Как «для чего»? Чтобы жить вместе. – Сабина подскочила к зеркалу, чтобы подкрасить губы прозрачным блеском.

– А ребенок им чем помешает жить вместе? Университет они закончили, что еще надо?

– Карьеру надо делать, работать.

– Мы как-то всё успевали: и детей, и учебу, и карьеру. И всё без нянечек, стиральных машин и одноразовых подгузников. До сих пор не понимаю, как мы это тянули. – Похоже, Елена Александровна была настроена философски, что было сейчас весьма некстати.

– Не знаю, мам, вы, наверное, более зрелые были. И ответственные. – Надо было как можно тактичнее перевести разговор на другую тему, пока мама не ударилась в воспоминания окончательно.

– Возможно. По крайней мере, не тратили время и силы на хождение по клубам. Когда тебя ждать-то? – видимо, мама сама догадалась, что момент для ностальгии был не совсем удачным, и с сожалением возвратилась в день сегодняшний.

– Да ты не жди, ложись спать.

– Размечталась! Ты же знаешь, я все равно не усну, пока ты не придешь.

– Мам, ну пожалуйста, не волнуйся, все будет нормально! Приду как миленькая, – Сабина на ходу забрасывала в сумочку все необходимое: ключи, кошелек, телефон, расческу и блеск для губ, – стараясь ничего не забыть.

– Вот будут у тебя дети, поймешь, как это – не волноваться, когда ребенок по ночам где-то шастает.

– Мама! Я, кстати, уже опаздываю. Как я выгляжу? – Сабина обернулась на пороге комнаты, чтобы мама могла оценить результат.

Узкие брюки-дудочки и туфли на каблуках делали и без того стройные ноги бесконечными, а белая приталенная блузка ненавязчиво, но дерзко обрисовывала идеальные пропорции юного тела. Волосы были собраны в высокий хвост, а висячие сережки позвякивали вдоль длинной шеи, завершая образ, одновременно строгий и невероятно притягательный.

– Сногсшибательно! Пожалуй, даже слишком для дискотеки, – при виде возбужденной, разрумянившейся дочери, которая выглядела сейчас почти прежней заводной девчонкой-непоседой, мама улыбнулась.

– Думаешь? А по-моему, самое то.

– Ладно, вертихвостка, только возвращайся пораньше. И будь осторожна.

– Обещаю.

Сабина забежала в зал, чтобы поцеловать на прощание папу, и тот, сидя с книгой на диване, отвлекся от чтения, спустив очки на кончик носа и окинув дочь удивленным взглядом.

– И куда это мы такие красивые на ночь глядя?

Сабина растерянно посмотрела на маму, ища у нее поддержки. Она совсем забыла отпроситься у папы и теперь не на шутку встревожилась, что к затее с клубом он может отнестись без энтузиазма.

– Ну, я ненадолго – погулять с девчонками, – с виноватым видом она накручивала на палец кончик хвоста.

– Погулять? По парку, что ли?

– Типа того.

– Думаешь, я старый дурак и ничего не понимаю? На дискотеку собралась? – казалось, папа был недоволен.

– Ну-у… э-э-э… пап, а что тут такого?

– Ничего, просто интересно, почему я не в курсе.

– Меня мама отпустила.

– А отца в известность ставить не обязательно?

– Па-а-ап, ну пожалуйста, я уже опаздываю, – склонив голову набок, она устремила на него умоляющий взгляд.

– Ладно, беги, танцовщица, в двенадцать чтоб дома была, – хитро прищурившись, он поглядывал на нее поверх очков.

– Пап, там в двенадцать только начинается!

– Да? И чего вам ночами не спится? – пожав плечами, он откинулся на спинку дивана.

– Папа!

– Хорошо-хорошо, иди, раз мама разрешила.

– Спасибо! Спокойной вам ночи!

– Тебе того же! Хотя какая спокойная ночь на дискотеке? Пусть хоть без происшествий обойдется. – Папа вздохнул, понимая, что удержать взрослую дочь возле себя уже не в состоянии.

– Конечно, все будет тип-топ. Ну, я побежала.

– Много не пей!

– Папа! – Сабина чмокнула в щеку папу, на долю секунды прижалась губами к маминому подбородку и выскочила из дома.

* * *

Клуб будоражил атмосферой бесшабашности и веселья, на танцполе яблоку было негде упасть, и подруги танцевали тесным кружком, обороняя свои рубежи от вторжения назойливых бонвиванов и одновременно отслеживая приятных молодых людей, находившихся поблизости. И только Сабина, по обыкновению, не замечала никого, поскольку единственной целью ее пребывания здесь было сбросить напряжение последних дней, погрузившись в то почти забытое ощущение беззаботного драйва, которого ей так не хватало весь год, когда она редко куда-то выбиралась, похоронив себя в четырех стенах и зациклившись на учебе и ожидании вестей от Армана. Поначалу ее, безусловно, терзали угрызения совести за столь легкомысленный, с ее точки зрения, поступок, как визит в ночной клуб, но она убеждала себя, что не совершает ничего предосудительного и ей не в чем себя упрекнуть. В конце концов, Арман все это время был далеко, и она могла только догадываться, как он проводил свой досуг без нее, а она все же заслужила немного праздника и развлечений. Словом, как бы крамольно это ни звучало, мысли об Армане и легкое чувство вины были отодвинуты на задний план, и Сабина, окунувшись в свою стихию, с наслаждением отдавалась музыке и танцу.

Веселье было в самом разгаре, когда ее с заговорщицким видом ткнула в бок отплясывавшая рядом Аида.

– Видела, как он на тебя смотрит? – кивая куда-то в сторону, она загадочно улыбалась, а Сабина, не расслышав ни слова из-за грохота музыки, была вынуждена остановиться и наклониться к подруге, чтобы понять, о чем та говорит.

– Что ты сказала?

– Я говорю – видела, как он на тебя смотрит?

– Кто он?

– Ну вон, тот парень напротив. Не заметила, что ли? Битый час на тебя глазеет.

– Где?

– Ну ты тормоз! Да вон же, напротив – высокий такой, в белой рубашке.

– Голубоглазый блондин?

– Да, смотри, какой красавчик! – Аида явно была очарована незнакомцем.

– Не люблю блондинов.

– Да ладно тебе, он же вылитый Брэд Питт.

– Рада за него. И что мне, по-твоему, с ним делать?

– Как что? Познакомиться, конечно!

– Ты в своем уме?

– А что тут такого? Арману мы ничего не скажем.

– Кто это мы? И нечего ему говорить: я сюда не знакомиться пришла!

– Ну и зря, такие экземпляры на дороге не валяются.

– Вот и знакомься с ним сама!

– Ага, хочешь, чтобы Тима мне шею свернул?

– А мне Арман, значит, не свернет?

– А как он узнает?

– Аида, прекрати, это уже не смешно. Не собираюсь я ни с кем знакомиться!

– Вот и напрасно! Я бы на твоем месте не растерялась.

– Будешь на моем месте – поговорим. И отстань от меня со своим блондином!

– К сожалению, он не мой, а ты еще пожалеешь.

– Не дождешься! – Сабина отстранилась от Аиды, всем своим видом показывая, что разговор окончен, но слова подруги все-таки заставили ее присмотреться к молодому человеку, которого та столь настойчиво ей рекомендовала, хотя руководило Сабиной в этот момент только любопытство, не более.

Парень, маячивший неподалеку, в самом деле оказался весьма привлекательным и явно знающим, для чего существует танцпол, что было принципиально для Сабины, которой нравились люди, хорошо владеющие своим телом, поэтому бьющиеся под музыку в лихорадочных конвульсиях или едва переминающиеся с ноги на ногу юноши не имели ни малейшего шанса завоевать ее расположение. В ее представлении мужчина должен был быть идеальным во всех отношениях, в том числе и в умении танцевать, а этот парень двигался потрясающе и к тому же был сложен, как Аполлон: широкоплечий, узкобедрый, с фантастически ровной спиной и спортивной осанкой, он был на полголовы выше окружающих и наверняка вынуждал сердца женской половины посетителей клуба биться чаще.

И все же Сабина, умудрившись сохранить хладнокровие, продолжала танцевать, ежеминутно натыкаясь на его взгляд и с раздражением думая о том, что теперь весь вечер пошел насмарку, ведь она уже не сможет не обращать на него внимания и так же отрываться на всю катушку, как делала это пять минут назад. «Ну чего он уставился? Тут же полно других девчонок, смотрел бы на них». Она пыталась игнорировать голубоглазого красавца, но тот буквально сверлил ее глазами. Надумав скрыться из поля его зрения, затерявшись в толпе, она проскользнула в глубь зала, но скоро обнаружила, что этот тип тоже сменил дислокацию, по-прежнему не выпуская ее из виду. «Вот привязался! И не отстает же». Она охотно попросила бы его оставить ее в покое, но заговаривать с незнакомцами первой было не в ее характере, поэтому она решила на некоторое время вообще покинуть танцпол, надеясь, что он найдет себе новый объект преследования. Она сказала подругам, что хочет вернуться за стол, а те, уставшие, тоже были не прочь передохнуть.

Не без труда прокладывая дорогу сквозь массу «клубящихся», Динара с Камилой шли первыми и, не подозревая о разговоре Аиды и Сабины, направлялись как раз к тому месту, где стоял высокий блондин. Сабина, следуя за подругами в тесной толпе, заметила это слишком поздно и постаралась прошмыгнуть мимо типа с настойчивым взглядом, но не успела. Разгадав ее маневр, парень в мгновение ока материализовался рядом с ней в тот момент, когда она тщетно пыталась протиснуться между двумя нетрезвыми молодыми людьми, амплитуда движения которых была крайне широкой и непредсказуемой. Протягивая ей руку в качестве приглашения на танец, он улыбался открытой, обезоруживающей улыбкой. Сабина, очень редко позволявшая себе танцевать с незнакомцами, приготовилась отклонить это безобидное вроде бы предложение, но тут диджей поставил ее любимую «Cry me a river», и она поняла, что все равно не сможет усидеть на месте под волнующий голос Джастина. Так почему бы не сделать исключение из ею же самой придуманных правил и не потанцевать один раз с этим красавцем, настроенным, судя по всему, миролюбиво? В конце концов, это только танец, ничего дурного она совершать не собиралась. И Сабина, отбросив свою щепетильность, вложила руку в протянутую ей крепкую мужскую ладонь.

* * *

Они танцевали уже минут тридцать, и многие посетители клуба, встав в круг, завороженно смотрели на впечатляющее зрелище, которое нечасто увидишь на дискотеке. Парень, действительно оказавшийся великолепным танцором, в котором чувствовалась отличная, если не сказать профессиональная, подготовка, был абсолютно под стать своей партнерше, которую он, заслужив ее доверие, вел легко и умело. Диджей, уловив настроение публики, ставил лучшие танцевальные композиции, под которые молодые люди кружились в центре зала, вызывая аплодисменты и одобрительные возгласы окружающих, причем за все это время Сабина с ее необыкновенным, неизвестно откуда взявшимся партнером не обменялись и парой слов: они танцевали, наслаждаясь музыкой и обществом друг друга, и ей было безразлично, кто он, как его зовут и где он научился так божественно двигаться. Она хотела только, чтобы их отчаянный, невообразимый танец не заканчивался никогда, а что будет дальше, когда рано или поздно им придется остановиться, ее не волновало. Точнее, она знала, что вернется в свою реальность, в однообразную, безрадостную жизнь, в которой будет тосковать по Арману, считая минуты до его возвращения, но сейчас, впервые за долгое время пребывая в прекрасном расположении духа, она с восторгом предавалась музыке и рукам поразительного незнакомца, в которых чувствовала себя пушинкой и при этом остро ощущала свою власть над ним.

Однако все хорошее имеет свойство заканчиваться, и в какой-то момент она осознала, что ноги ее заплетаются, руки отказываются слушаться, а сама она едва не падает без сил. К тому же девчонки, насмотревшись на зажигавшую подругу, тоже устали и сидели за столом, и она надумала наконец к ним присоединиться. Жестом она дала понять своему кавалеру, что хочет вернуться к друзьям, и тот, бережно взяв ее под локоть, повел ее туда, где сидела их компания.

Когда они были на достаточном расстоянии от динамиков, вблизи которых нельзя было расслышать ни слова, Сабине показалось, что ее спутник что-то сказал, но что именно – она не разобрала и переспросила:

– Вы что-то сказали?

– Кааак вааас зовьют?

Было видно, что даже этот незамысловатый набор звуков дался незнакомцу с трудом, и она едва не рассмеялась. Оказывается, он иностранец. Судя по произношению, американец. Так вот откуда эта нездешняя голубизна глаз, сверкающая белизна улыбки и свободное от условностей представление о том, как может танцевать мужчина, не боясь быть принятым за лицо нетрадиционной ориентации.

– Меня зовут Сабина, а вас?

– Фрэд. Вы здъесь живьете? – бедный парень взмок от напряжения, терзая речевой аппарат непривычными модуляциями, но переключаться на английский его партнерша забавы ради не спешила.

– Где здесь? В клубе? – прикидываясь непонятливой дурочкой, она с ухмылкой наблюдала за его попытками подобрать слова.

– Ньет, не в клубе, в Алматы, – он был очень горд, выдав эту фразу по-русски, но для тех вопросов, что накопились у него к Сабине, его словарного запаса все же не хватало. – Вы жи… вы живье… Oh, dammit, do you speak English[44]?

– I do[45], – она подумала, что он все-таки не сделал ей ничего плохого и не заслужил такой жестокости в свой адрес, поэтому заговорила на его родном языке, которым прекрасно владела благодаря маме-переводчице и лучшей в городе спецшколе № 120. – Did you want to ask me something[46]?

– Yeah, I did, but I don’t remember what[47].

Похоже, парень растерялся, и из чувства сострадания она решила ему помочь:

– Я из Алма-Аты, а вы, как я понимаю, из Америки?

– Да, из Далласа. – Они окончательно перешли на английский и стояли в проходе, не дойдя нескольких метров до ее подружек.

– Где вы научились так танцевать?

– У моей мамы была студия, и одно время я даже хотел заняться этим профессионально. А вы?

– В детстве занималась.

– А почему бросили? У вас талант.

– Вы преувеличиваете. – Не то чтобы Сабина не умела принимать комплименты – скорее, она опасалась попасть в ловушку лести и собственного тщеславия.

– Нисколько, я на самом деле так думаю. Так почему бросили?

– Мама считала, что это будет мешать моей учебе.

– Жаль. А вы еще учитесь?

– Только что окончила университет. А вы?

– Я здесь работаю.

– В Алма-Ате?

– Да.

– Нефтяник?

– Как вы узнали?

– Я догадливая, – Сабина улыбнулась, понимая, как глупо это прозвучало, но ее собеседнику, видимо, так не показалось.

– А еще вы очень красивая. – Молодой человек, очевидно, почувствовал себя увереннее и собирался продолжить начатое знакомство, но она решила не заходить в своем сострадании слишком далеко: в конце концов, нефтяник-американец не сильно в нем нуждался.

– Спасибо, Фрэд, вы очень любезны! И спасибо вам за танец, но мне пора.

– Подождите! – парень явно не ожидал такого поворота событий и снова растерялся. – Я хотел бы вас чем-нибудь угостить, вы позволите?

– Конечно, только нас много – шесть человек, – она кивнула в сторону стола, за которым сидели ее сгорающие от любопытства подружки.

– О, это ничего. Что вы предпочитаете – вино, шампанское, коктейль? – его рука потянулась в карман брюк за деньгами, но Сабина была настроена прекратить эту авантюру, пока она не перешла все границы.

– Послушайте, Фрэд, вы правда очень добры, но мы в состоянии сами купить себе пару коктейлей. У нас с подругами есть повод кое-что отметить, и, если вы не возражаете, я хотела бы к ним присоединиться. Еще раз спасибо вам и до свидания, – с этими словами она отвернулась от парня и направилась к своему столу.

Девчонки встретили ее появление улюлюканьем и бурными аплодисментами.

– Ну вы зажгли! Я и не знала, что ты умеешь так танцевать, – Айсулу даже не пыталась утаить нотки зависти вперемешку с искренним восхищением в своем по-детски тоненьком голоске.

– Ну, рассказывай, а то мы сейчас умрем тут от любопытства, – Камила решилась высказать общую мысль, и девушки закивали в ее поддержку.

– Да что рассказывать? Потанцевали, познакомились, попрощались, и все, – Сабина веселилась, наблюдая за реакцией подруг, которые, похоже, не верили тому, что она не планировала дальнейшее общение с белокурым красавцем.

– Как зовут? Кто такой? – Динаре требовались детали.

– Зовут Фрэд, американец, работает здесь в какой-то нефтяной компании, я не уточняла.

– Ничего себе! И ты его отшила? – Катя смотрела на нее во все глаза, не понимая, как она могла сотворить такую глупость.

– Конечно, я же девушка… как бы это сказать… связанная некоторыми обязательствами, разве нет? – Сабина улыбалась, глядя на одновременно возмущенные и озадаченные лица подруг.

– Да ты знаешь, какие у них там зарплаты! Ты посмотри на его костюм, на часы! Он же явно небедный мальчик, да еще американец, – Аида прямо-таки кипела от негодования.

– И когда это ты успела все рассмотреть? Мне как-то все равно, сколько стоит его костюм, – лишь бы сидел хорошо.

– Да что ты в этом понимаешь, бестолочь!

– Аида, ты с ума сошла? Ты на что меня подбиваешь? А как же Арман? – теперь уже Сабина удивленно взирала на подругу, гадая, какая муха ее укусила.

– А что Арман? Да он… он… – Словно испугавшись ляпнуть лишнее, Аида осеклась и плотно сжала губы.

– Что он? Ты знаешь что-то, чего не знаю я? – Сабина насторожилась.

– Да он… в подметки этому парню не годится, вот что! – Аида выглядела виноватой, но сдаваться не собиралась.

– Аида, что с тобой? – Сабина смотрела на подругу, разинув от изумления рот.

– Со мной ничего, за тебя же переживаю – сидишь сиднем весь год, ни с кем не общаешься, а тут такой красавец подъезжает, а ты нос воротишь.

– Ладно, дорогая, если он так тебе нравится – уступаю, а разговор с Тимуром и поиск адвоката мы берем на себя, – Сабина подмигнула подружкам, и те охотно взялись за подтрунивание над Аидой, оставив наконец Сабину в покое.

В этот момент к их столу подошли два официанта, один из которых нес на подносе бокалы и блюдо с фруктами, а другой – металлическое ведерко с выглядывающей из него бутылкой шампанского.

– Наш гость хотел бы вас угостить. Могу я открыть бутылку? – парень осторожно вынул шампанское из ведерка и обтер его салфеткой.

Девушки дружно ахнули: это был самый дорогой напиток из тех, что имелись в меню этого весьма недешевого ночного клуба. Подруги недоуменно переглянулись, а Сабина, сообразив, в чем дело, поискала глазами нового знакомого. Он сидел через пару столов от них в компании казахских друзей или коллег и приветливо ей улыбался. Она нахмурилась. Видимо, избавиться от него будет не так легко, как она предполагала. Нелегко, но придется. Она решительно остановила официанта, собиравшегося откупорить бутылку:

– Спасибо, но мы не можем принять этот подарок. Передайте, пожалуйста, вашему гостю нашу искреннюю благодарность и сожаление, что его пришлось вернуть.

– Вы уверены? – парни были удивлены ее ответом.

– Более чем.

– Хорошо, извините.

Озадаченные официанты побрели обратно с отвергнутыми дарами.

– Ты в своем уме? Ты зачем их развернула? – Аида сидела как громом пораженная. – Ты видела, что там было?

– Точно, Сабинка, ну зачем ты отказалась? Когда еще такое шампанское попробуем? – Айсулу была на стороне Аиды, тоже не понимая, как могла подруга поступить так опрометчиво.

– Что вы на нее налетели? Правильно она сделала! Пусть не думает, что нас можно купить за бутылку шампанского, даже самого дорогого, – к счастью, Динара заняла позицию Сабины.

– Я вас умоляю, что здесь такого? Он же не бриллиантовый гарнитур ей дарит, а бутылку! Это после бриллиантов еще можно поспорить, должна она ему что-то или нет, – у Камилы была своя теория относительно того, какие подарки можно безболезненно принимать от мужчин.

– А мне тоже кажется, что она права. Иностранцы, которые сюда приезжают, считают, что мы все тут легкодоступные и, увидев сотню баксов, в обморок падаем от восторга. Пусть знает наших! – вид у Кати был воинственный, и Сабина была благодарна ей за поддержку.

– Но давайте будем честными: такие тоже есть! – Аида попыталась быть объективной.

– Есть, но не все же! И еще меня бесит, когда мужики думают, что если в компании одни девушки, значит они знакомиться или вообще работать пришли. Почему до них не доходит, что мы просто хотим расслабиться и отдохнуть так же, как они? Неужели это так трудно понять? – возмущению Динары не было предела.

– Ладно, девочки, не заводитесь! – Сабина решила прекратить слишком бурное обсуждение этого вопроса. – Уверена, что он не хотел нас обидеть, но я действительно не могу это принять – буду потом чувствовать себя обязанной, а оно мне надо? И давайте сменим тему… или потанцуем, а то засиделись мы что-то.

– О’кей, хватит об этом. Скоро муж мой прикатит, а мы еще не потанцевали как следует. – Аида, смирившись с тем, что раскупорить заветную бутылку им сегодня не удастся, вернулась к своему мохито. – За нас, девчонки! За окончание университета! Мы все-таки сделали это!

– И не говори!

– Даже не верится!

– Мы молодцы!

Подняв бокалы и выпив за успешное начало новой жизни, они со свежими силами возвратились на танцпол, но вскоре праздник был прерван появлением еще одного персонажа, который, втиснувшись в их и без того тесный кружок, какое-то время танцевал рядом с Сабиной. Подруги уже переглядывались, прикидывая, как будут спроваживать назойливого кавалера, но Сабина, узнав в нем одного из местных ребят, которые сидели за столом с Фрэдом, поняла, что его забросили сюда не просто так.

– Девушка, а девушка, можно вас спросить? – молодой человек наконец заговорил, точнее, заорал, стараясь перекричать грохот музыки.

– Попробуйте, – чтобы быть услышанной, она тоже напрягала связки.

– Вы зачем парня отшили? Он же переживает.

Сабина подумала, что незнакомец не может похвастаться такой же тактичностью, как его заокеанский приятель, но все же решила быть вежливой.

– А вы его официальный представитель? Или адвокат?

– Я его друг, а он – классный парень, которого вы, жестокая девушка, беспощадно отвергли.

– А вы можете допустить, что у девушки уже есть классный парень, которого она любит?

– Басе[48]… Что же вы сразу не сказали?

– А вы не спрашивали.

– Это, конечно, меняет дело, но вы все равно подумайте, он правда отличный чел. И очень небедный, если что.

– Если что, спасибо за информацию, всего хорошего.

– И вам не хворать.

Молодой человек, разочарованный проваленной миссией, вернулся к своей компании, а подруги продолжили танцевать в исключительно узком дамском кругу.

* * *

Часам к пяти утра клуб ощутимо опустел, но многие еще оставались на танцполе, нетвердо держась на ногах и из последних сил выдавая замысловатые па. Выпускницы, протанцевав всю ночь, тоже выдохлись и решили наконец ехать домой. К тому же за Камилой и Аидой уже подъехали мужья и около часа терпеливо ожидали их на парковке, и девушек все-таки начала мучить совесть – похватав сумочки, они направились к выходу далеко не такой легкой походкой, какой пришли сюда несколько часов назад.

Одна за другой выбираясь на свет божий, они с наслаждением вдыхали свежий утренний воздух, свободный от алкогольных миазмов и дыма сигарет. Сабина с Аидой замыкали шествие, и первым, кого увидела Сабина, выйдя на улицу, был Фрэд. Он стоял напротив входа с букетом алых роз, прислонившись к серебристому мерседесу со служебными номерами.

Сабина почувствовала себя загнанной в ловушку: позади был ночной клуб, возвращаться в который она не испытывала ни малейшего желания, прямо по курсу – настойчивый поклонник с цветами, а с обеих сторон – стоянка клуба, огороженная невысоким заборчиком, прыгать через который, однако, она уже была не в состоянии. Девчонки встали поодаль, шушукаясь и не очень натурально изображая безразличие к происходящему, и ей не оставалось ничего другого, как двинуться вперед, надеясь отвязаться от нового знакомого достаточно быстро.

Заметив ее, Фрэд оторвался от машины и с улыбкой пошел навстречу.

– Сабина, это вам. Только возьмите, пожалуйста.

– Спасибо, но не нужно было.

– Послушайте, не хочу показаться назойливым, но могу я все-таки попросить ваш номер телефона?

– Нет, Фрэд, простите, но это невозможно. Я уже сказала вашему другу, что у меня есть парень.

– Да, понимаю, но я мог бы звонить вам иногда, чисто по-дружески. Мы могли бы время от времени выпивать по бокалу вина или чашке кофе… Ну, или танцевать, как сегодня.

– Вы правда верите в дружбу между мужчиной и женщиной? – она смотрела на него уставшими, слипающимися глазами.

– Честно говоря, нет, но должен же я хотя бы попытаться вас уговорить.

Она улыбнулась, тронутая его откровенностью:

– Вот и я не верю, поэтому и не дам вам мой номер, извините.

– Это ваше окончательное решение? – ожидая ответа, он напряженно всматривался в ее лицо.

– Да. Мне было очень приятно с вами познакомиться, и простите, если дала вам повод рассчитывать на что-то большее. – Ей было жаль его разочаровывать, но другого выхода у нее не было.

– Не извиняйтесь, это ваше право… – Фрэд выглядел подавленным. – Ему очень повезло.

– Кому? – не сообразила Сабина.

– Тому, кого вы любите. Он настоящий счастливчик. Он об этом знает?

– О том, что я его люблю?

– О том, как ему повезло.

– Не знаю, не уверена… – Сабина хотела бы соврать, но почему-то не смогла. Она действительно не была сейчас уверена, что Арману нужна ее любовь и что она делает его счастливым.

– Тогда он дурак и недостоин вашей любви.

– Давайте не будем об этом, уже поздно, точнее, рано, и мне пора домой.

– Что ж, я сделал все, что мог. – Он тяжело вздохнул. – Удачи вам, и будьте счастливы – с ним или с кем-то другим.

– Спасибо, и вы тоже, до свидания.

Почувствовав легкую грусть, словно расставаясь со старым добрым товарищем, она махнула рукой поникшему Фрэду и побрела к подругам, которые уже расселись по машинам Тимура и Санжара (мужа Камилы), и только тут до нее дошло, что все это время в машине сидел Тимур, наверняка с интересом наблюдавший за ее разговором с незнакомым мужчиной. Сердце ее подпрыгнуло и остановилось: надо же так глупо попасться! В кои-то веки выбралась погулять – и на тебе! И ведь никто не поверит, как все было на самом деле. Придется привлекать Аиду в свидетели, доказывая Тимуру, что вся эта сцена просто невинная беседа, о которой нет никакой необходимости докладывать Арману. Но получится ли у них Тимура убедить?

Когда она погрузилась на заднее сиденье машины с объемным букетом, который был теперь, мягко говоря, неуместен, Тимур не замедлил прояснить для себя ситуацию, очевидцем которой только что стал:

– Ну и что это сейчас такое было? Что за кекс? Рассказывайте, мои дорогие!

– Да не знаю, какой-то американец… докопался до нее и весь вечер пытался познакомиться, – Аида бросилась на амбразуру, выгораживая подругу.

– А она что?

– А она его всю дорогу отшивала, – Аида решила выступить ее адвокатом, и Сабина не стала вмешиваться, предоставив ей все полномочия в этом вопросе.

– Почему тогда вы не ушли, если он вас доставал?

– А почему мы должны были уходить? Мы за стол заплатили, отдыхали, никого не трогали. Ну и не так уж сильно он нас доставал, всего пару раз подходил.

– Вот так отпускать вас одних. Больше никаких дискотек без меня!

– Слушаюсь, мой капитан! – видя, что буря миновала, Аида с улыбкой отдала мужу честь.

– То-то же, и скажите спасибо, что я Арману не доложу, хотя мог бы.

Аида и Сабина хором прокричали «Спасибо!» прямо в уши Тимуру, Аида кинулась его целовать, а Сабина боролась с желанием последовать ее примеру. Все-таки Тима свой человек, понимающий: другой на его месте обязательно настучал бы. Как же здорово, что ей есть на кого положиться в трудную минуту!

С этой мыслью она доехала до дома, добрела до квартиры, разделась, умылась и нырнула в постель, думая о том, что она все же самая настоящая счастливица, ведь у нее есть все, о чем только можно мечтать: любящие родители, любимый человек и самые лучшие на всем белом свете друзья.

* * *

Пробуждение на следующий день далось ей нелегко, и без четверти час она выползла из своей комнаты, лохматая и заспанная, но пребывающая в чуть более благостном, чем обычно, расположении духа. Очевидно, вечеринка в клубе после стольких месяцев затворничества все же подняла ей настроение, которое, правда, могло быть испорчено одним неосторожным словом, сказанным Тимуром. Сабина надеялась, что он все-таки сдержит обещание и не расскажет Арману о ее приключении с заморским ухажером, которое, с одной стороны, было не более чем безобидным флиртом, с другой – при соответствующей подаче могло стоить ей немало нервных клеток, а они, как известно, не восстанавливаются. Однако сделанного не воротишь, и по большому счету ей не в чем было себя упрекнуть, поэтому терзаться угрызениями совести она сегодня не планировала.

Была суббота, долгожданный выходной, родители уехали на дачу, и Сабина, предоставленная самой себе, хотела с удовольствием побездельничать, почитывая немудреную книжку или щелкая пультом от телевизора. Она приняла душ, выпила кофе и залегла, свернувшись калачиком, на диван с томиком детективного романа в руках.

Время летело незаметно, и около шести вечера задремавшую Сабину разбудил телефонный звонок. Подскочив, она бросилась к телефону, уже догадываясь, кто это мог быть, и интуиция ее не обманула: это действительно был Арман.

– Привет, малыш! – услышала она в трубке родной, до боли знакомый голос.

– Привет, любимый! Ты так долго не звонил!

– Да, извини, все никак не получалось, сумасшедшие дни – экзамены и… ну, сама понимаешь.

– Пытаюсь… Как у тебя дела? Все в порядке? Когда приедешь?

– Да, все о’кей, спасибо. А ты как? Не хулиганишь там без меня?

Она, безусловно, заметила, что он оставил без внимания ее последний вопрос, но пока не придала этому значения.

– Хулиганю, конечно, только этим и занимаюсь.

– Так я и не сомневался, потому и спрашиваю. Говорят, на дискотеку вчера ходили.

Сабина насторожилась, но виду не подала:

– И когда это Тима успел доложить?

– Я с ним до тебя разговаривал.

– То есть ему ты первому позвонил? – не то чтобы она решила, что лучшая защита – это нападение, но тот факт, что он позвонил сначала Тимуру, а не ей, сильно ее задел.

– Просто у тебя занято было, – попытался выкрутиться Арман.

– Странно, я ни с кем не разговаривала.

– Ну, не знаю, может, связь барахлила. Так как сходили? – желая избежать скользкой темы неправильно расставленных приоритетов, Арман поспешил вернуться к обсуждению похода в ночной клуб.

– А что тебе Тима сказал? – она старалась быть осмотрительной: вдруг Тимур все-таки проболтался?

– Да ничего особенного, просто сказал, что они с пацанами в бильярд играли, а вы в клубе танцевали.

– Да, так все и было. – Похоже, можно было расслабиться: Тима оказался человеком слова.

– И больше ничего нового?

– Неа, ничего. Так когда ты приезжаешь? – теперь уже Сабина вернула разговор в интересующее ее русло.

– Э-э… ну… я как раз насчет этого и звоню… тут такое дело…

По голосу Армана она поняла, что ее снова ждет сюрприз, и буквально сжалась от нехорошего предчувствия. Что же будет на этот раз?

– Арман, говори уже!

– Только ты, пожалуйста, не расстраивайся! Но… я, наверное, не приеду.

Ей показалось, что ее ударили обухом по голове. Он не приедет? Как же так? Она ведь жила только надеждой на то, что скоро его увидит, а он… Почему?

– Ты не приезжаешь на каникулы?! Совсем?!

– Да, тут такая ситуация… Я бы очень хотел, ты же знаешь, но никак…

Сабина слушала его бормотание, но смысл сказанного с трудом доходил до ее сознания, потрясенного очередным разочарованием.

– Я не понимаю, ты ведь обещал летом приехать, я тебя так ждала, я… – Ей было сложно говорить из-за подступающих к горлу слез.

– Ну… вот… родители едут в Швейцарию на лечение и, скорее всего, пробудут там до конца августа, и мне придется побыть с ними: не могу же я их там бросить, – голос Армана звучал подавленно, но ей почему-то не верилось, что его огорчает перспектива поездки в Швейцарию вместо Алма-Аты. А как же она, Сабина? Неужели он совсем не соскучился и не горит желанием ее увидеть?

– Значит, родителей ты бросить не можешь, а меня можешь? – она хотела бы удержаться от подобных высказываний, но сейчас это было выше ее сил.

– Малыш, ну не дуйся! Ты же, к счастью, здорова, а им будет нужно мое присутствие. – Арман полагал, что это весомый аргумент, но она, очевидно, думала иначе:

– А что с ними? Что-нибудь серьезное?

– Не знаю, будут обследоваться, ну и так, подлечиться, гайки подкрутить.

– Ясно.

Она наконец поняла, что все происходящее – жестокая правда, а не плод ее разыгравшегося воображения, и реальность, обрушившаяся на нее лавиной швейцарских Альп, показалась ей страшнее ночного кошмара. Арман действительно не прилетает, и все ее надежды на это лето летят в тартарары. Слезы градом покатились из глаз, а горло сдавило таким сильным спазмом, что она не могла произнести ни слова.

– Сабина! Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь! – Арман все пытался до нее докричаться, но она его уже не слышала.

Опустив телефон, она стояла, прислонившись к стене, и рыдала. Какое-то время его возгласы еще раздавались в трубке – он все еще хотел ей что-то сказать и услышать хоть какой-то ответ, но, так и не дождавшись, отключился. А Сабина, захлебываясь слезами, сползла по стенке и, обхватив руками колени, скорчилась в маленький жалкий комок на полу.

* * *

Вернувшиеся через пару часов родители застали ее на том же месте в коридоре, где она все так же сидела возле телефона и плакала.

– О боже, девочка моя, что случилось? – побледневшая мама, испуганная состоянием дочери, присела рядом с ней на корточки.

– Сабинка, что с тобой? Что произошло? – не на шутку встревоженный папа растерянно переминался с ноги на ногу, глядя на отчаяние, написанное на ее лице.

Сабина понимала, что родители не заслужили участи мучиться в неведении и гадать, отчего так страдает их дочь, поэтому постаралась успокоиться и взять себя в руки, чтобы не терзать их своим несчастным видом и взглядом, полным щемящей тоски.

– Ничего страшного, не волнуйтесь… я в порядке, просто немного… огорчилась, – она пыталась говорить бесстрастным голосом, но он все равно предательски дрожал.

– Ничего себе огорчилась! – папа даже присвистнул от удивления. – Что-то я не припомню, чтобы ты когда-нибудь так огорчалась. Ну-ка, колись, в чем дело?

Она и не собиралась скрывать от них новость, о которой они рано или поздно узнали бы, и, судорожно всхлипнув, сказала:

– Арман не приедет на каникулы.

– Как? Совсем? Даже ненадолго? – мама была ошеломлена не меньше Сабины. – Почему?

– Родители едут лечиться в Швейцарию, и он должен их сопровождать, – она сама не верила тому, что говорила, но, поскольку другого объяснения у нее в любом случае не было, приходилось озвучивать официальную версию.

– Странно, хоть на недельку-то мог бы вырваться. – Видимо, мама была того же мнения, что и Сабина, но не решалась произнести вслух то, что первым приходило на ум, – что Арман нашел благовидный предлог, оправдывающий его нежелание приезжать в Алма-Ату.

– А если он действительно не может? Вдруг там что-то серьезное и ему надо быть с ними? – Было непонятно, что двигало папой в этот момент – пресловутая мужская солидарность или стремление утешить Сабину, но, так или иначе, уверенности в его голосе не чувствовалось.

– Может быть, – у нее не было ни сил, ни желания спорить, тем более с папой, поэтому она даже не пыталась возражать. – В общем, не важно, но раз он не приезжает, мне незачем бездельничать все лето, с понедельника начну искать работу.

Родители переглянулись, и мама, вздохнув, села на пол рядом с Сабиной и обняла ее за плечи.

– Знаю, что ты меня не послушаешь, но ты все-таки попробуй так не реагировать. На самом деле, это ведь не конец света, случаются вещи и похуже. Давай будем оптимистами и будем надеяться на лучшее – на то, что все образуется…

– Как образуется, мам? Я так долго его ждала, думала, мы наконец увидимся, а он… Почему он так со мной?

– Ну, он наверняка не специально. Возможно, обстоятельства и впрямь сложились так, что у него не получается приехать. Так бывает.

– Бывает, только я не понимаю, с чего вдруг ты стала его защищать, – от удивления Сабина перестала шмыгать носом и подняла на маму недоумевающий взгляд.

– Просто я стараюсь быть объективной, тебе ведь это трудно: ты разочарована, а я смотрю на ситуацию со стороны.

– А по-моему, ты просто стараешься меня успокоить, – догадалась Сабина.

– Ну, не без этого, – мама улыбнулась, глядя на свою заплаканную, но уже почти пришедшую в себя дочь. – Как бы то ни было, ты должна знать, что мы рядом и ты всегда можешь рассчитывать на нашу помощь и поддержку, а вместе мы как-нибудь прорвемся, ведь так?

– Так, – Сабина кивнула, благодаря Небо за то, что оно послало ей таких чудесных, понимающих родителей, и тут же почувствовала, как по ее лицу вновь заструились слезы, только на этот раз это были слезы радости.

* * *

И все же депрессия, в которой Сабина пребывала весь прошедший год, усугубилась: она практически разучилась улыбаться, почти не выходила из своей комнаты, в которой читала, рисовала, слушала музыку или часами лежала на кровати, глядя в потолок. Ей казалось, что из ее жизни ушла вся радость и в ней не осталось ничего, что могло бы сделать ее хоть чуточку счастливей. Она с усилием проживала тягучие, лишенные смысла дни, но настоящим кошмаром для нее стали ночи: томительно-длинные, беспросветные, душные, они были полны тоски по Арману и нестерпимой жалости к себе. Каждую ночь она проигрывала в схватке с неумолимой бессонницей и под утро, поверженная и изможденная, сдавшись на милость ненавистной победительницы, садилась на подоконник и до рассвета смотрела в бледнеющее небо, и лишь нерушимость небесного свода и умиротворяющий блеск его светил дарили если не избавление, то хотя бы временную защиту от безысходности ее измученной душе.

Арман регулярно звонил и писал, пытаясь компенсировать свое отсутствие клятвами в самозабвенной любви, которая поможет им преодолеть все преграды, но ее не впечатляли его пламенные речи: она бы предпочла, чтобы он доказывал свою любовь на деле.

Аида с Тимуром уехали в путешествие, и звонить им на далекий Тенерифе, чтобы поделиться своими проблемами, было бы, по мнению Сабины, бестактно, а больше ни с кем из друзей и знакомых обсуждать эту тему она не могла.

Родители, не в силах смотреть на ее страдания, по-прежнему старались ее расшевелить, устраивая в высшей степени увлекательные, с их точки зрения, походы на выставки, спектакли и концерты, и Сабина, чтобы не огорчать их отказом, безропотно посещала все мероприятия, но вряд ли кому-то от этого было лучше. Она лишь ненадолго прерывала свое затворничество, взирая на происходящее апатичным взглядом, а потом возвращалась обратно, становясь все более неразговорчивой и угрюмой, а теряющие надежду мама с папой хватались за голову, не зная, чем еще ее удивить.

Она даже не пошла на выпускной по случаю окончания университета, понимая, что не выдержит вечера общения с теперь уже бывшими однокурсниками и друзьями, отвечая на неизбежные вопросы об Армане и планах на будущее, ведь при всем желании она не смогла бы сказать ничего определенного ни по одной из этих одинаково болезненных для нее тем, потому что ситуация с Арманом была неясной, ситуация с будущим – в плотном тумане.

Тщетные попытки составить резюме предпринимались в течение месяца, и каждый день она садилась за стол с намерением завершить этот труд, и всякий раз после пары часов напрасных усилий хоть что-то добавить к уже имеющейся информации: имени, дате рождения и контактным данным – бросала это занятие. Голова была одновременно тяжелой и пустой, и все раздумья рано или поздно сводились к ощущению полной бессмысленности ее существования.

* * *

Было начало июля. Клонился к закату еще один одуряюще-нудный день в череде похожих друг на друга как две капли воды тоскливых будней, не приносивших ни облегчения от изнурительного зноя, ни освобождения от безрадостных мыслей. Сабина, как всегда, сидела в своей комнате, глядя невидящим взглядом в монитор. Очередная потуга дописать резюме грозила по традиции обернуться провалом, и она уже готова была сдаться, в который раз отложив этот труд до лучших времен, когда в комнату, тактично постучав, вошел папа.

– Что делаешь? Опять мучаешь резюме? – голос его звучал подозрительно бодро и весело.

– Типа того, – она отодвинулась от стола, понимая, что все равно неспособна написать сегодня ни строчки.

– Можешь прерваться? Мы с мамой хотели с тобой поговорить. – Вид у папы был такой лукавый и загадочный, что она была заинтригована: что могло так взбудоражить ее обычно уравновешенного родителя?

– Конечно! Прямо сейчас?

– Да, чего тянуть-то? Ждем тебя в гостиной. – Амир Каримович заговорщицки ей подмигнул и вышел из комнаты.

– Иду.

Сабина захлопнула ноутбук и последовала за папой, на ходу размышляя о том, какой еще сюрприз припасли для нее неугомонные родители. С одной стороны, она была уверена, что речь опять пойдет о каком-нибудь культурно-развлекательном досуге, призванном отвлечь ее от скорби по Арману и дум о никчемности ее жизни без него. С другой стороны, сегодня она почему-то волновалась больше обычного; чем ближе подходила она к гостиной, тем сильнее колотилось ее сердце и потели ладони.

Перед входом в комнату она задержалась на пороге, чтобы настроиться как можно более натурально изобразить радость по поводу их новой затеи, потому что очень не хотела расстраивать их своим безразличием к тому, что на самом деле ничуть ее не интересовало. И хотя с каждым разом ей было все сложнее притворяться, она все-таки надеялась, что у нее получится выразить хоть каплю благодарности за те чудеса понимания и ангельского терпения, с которыми они к ней относились.

Но, едва войдя в зал и увидев небывало воодушевленные лица мамы и папы, она поняла, что сегодня все и впрямь будет иначе. Сев на краешек дивана, она вопросительно поглядывала на родителей, явно собиравшихся сообщить ей нечто экстраординарное. «Может, решили завести еще одного ребенка? – мелькнула у нее внезапная догадка. – А что, маме только сорок четыре, папе сорок шесть, почему нет? Было бы классно!» Однако озвучить свое предположение она не рискнула, предпочитая дождаться их версии.

Амир Каримович не выдержал первым:

– Ладно, дочь, не будем тебя интриговать. Устали мы смотреть на твои страдания… Хотя, если честно, нам и непонятно, что ты так по нему убиваешься, но это уже другой вопрос. В общем, мы решили отправить тебя на учебу в Лондон, поближе к твоему принцу.

Сабине показалось, что она умрет от разрыва сердца прямо здесь, на этом самом диване. Разве может человек вынести вот так вдруг свалившееся на него счастье без какого-либо ущерба для своего физического и психического здоровья? Она медленно переводила растерянный взгляд с матери на отца и обратно, пытаясь понять, в своем ли она уме и не розыгрыш ли это. Конечно, она знала, что родители не сыграли бы с ней такую шутку, но поверить услышанному было непросто.

– По-моему, ребенок не очень рад, – Елена Александровна улыбалась, глядя на ее побледневшее от потрясения лицо.

– Я очень… очень рада. Вы даже не представляете себе, как я рада… – Сабина с трудом ворочала языком, выговаривая слова почти по слогам. Она все еще была в шоке, но постепенно приходила в себя, и на ее губах расплывалась сияющая улыбка. – Но как? Куда? Где я буду учиться?

– Мы нашли для тебя курсы дизайна интерьера, постдипломная программа – поучишься годик, опыта поднаберешься, а там посмотрим. Все-таки Колледж искусств и дизайна Челси – это вам не хухры… ну, вы поняли. – Спохватившись, что едва не сказанул лишнего, папа благоразумно замолчал.

– Папка! Мамочка! – Сабина наконец пришла в сознание окончательно и буквально взорвалась от восторга. – Какие же вы у меня! Как же я вас люблю!

Она вскочила с дивана и бросилась по очереди обнимать родителей, рискуя задушить их в своих объятиях. Это было какое-то чудо, невыразимое словами, нереальное, фантастическое! Могла ли она мечтать о чем-либо подобном?!

Мама и папа с нескрываемым удовольствием и легкой, едва заметной грустью смотрели на ее разрумянившееся, светившееся радостью лицо. Они так давно не видели ее счастливой, что, похоже, игра стоила свеч. Не меньше четверти часа Сабина, как щенок, скакала по комнате, целовала родителей, пела, танцевала и разве что не стояла на голове – ее ликованию не было предела. Она едет в Лондон! Она скоро встретится с Арманом! Она будет жить в одном с ним городе и сможет видеть его каждый день! И она будет учиться в Колледже искусств и дизайна! В Лондоне! О Небо, как же тут не сойти с ума?!

Когда страсти поутихли и к ней вернулась способность рассуждать здраво, она призадумалась:

– Мам, пап, но это же так дорого! Где вы деньги-то нашли?

– Что значит «нашли»? Заработали, – папа рассмеялся. – Если ты вдруг забыла, папа у тебя доктор наук, а мама – кандидат.

– Но мне же придется там где-то жить?

– Не переживай, уютное место под Лондон-бридж тебе не грозит. Сначала поживешь в гостинице, потом снимешь квартиру поближе к колледжу, мы уже все продумали.

– Надо только срочно отправлять документы в колледж, оформлять визу, делать переводы, апостиль – все лето на это уйдет, – мама, как обычно, перешла к практической стороне вопроса.

– А когда учеба начинается?

– В сентябре, так что времени очень мало.

– Поверить не могу… – Сабина все еще пребывала где-то на седьмом небе от счастья и спускаться оттуда не собиралась.

Она охотно поделилась бы своей радостью с миром, но понимала, что миру, пожалуй, это будет не очень интересно, а вот Арману… Его она должна была поставить в известность немедленно, ведь он определенно будет доволен не меньше, а то и больше, чем она. Чувствуя, что не сможет дождаться, когда он позвонит в следующий раз, она решила сделать это сама: в конце концов, для этого у нее был весьма веский повод. Еще раз поблагодарив и расцеловав родителей, она схватила телефон и скрылась с ним в своей комнате.

Пока в аппарате раздавались гудки, она всем телом ощущала гулкие толчки своего сердца. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Арман взял трубку. На заднем фоне слышались голоса и женский смех, но голос Армана, глуховатый, как будто простуженный, звучал растерянно: он явно не ожидал ее звонка:

– Сабина? Это ты? Что-то случилось?

– Случилось, только где же «привет» и «я очень рад тебя слышать»?

– Привет, и я очень рад тебя слышать, просто…

– Просто что? Я не вовремя?

– Нет, что ты… Ну, если честно, мне сейчас не очень удобно разговаривать.

– Понятно, – она уже готова была пожалеть, что позвонила, но желание сообщить потрясающее известие пересилило. – Я только хотела тебе сказать, что у меня для тебя сюрприз.

– Правда? Какой? – на долю секунды ей показалось, что он задавал эти вопросы из вежливости, а не из искреннего интереса, но она не сомневалась, что, узнав, в чем дело, он тоже запрыгает от восторга.

– Что у тебя с голосом? Ты заболел?

– Ничего серьезного – простыл немного.

– Лечишься?

– Лечусь. Так что за сюрприз? – он словно торопился закончить разговор, но она твердо решила не делать поспешных выводов: он ведь еще не знает самого главного.

– Представляешь, родители отправляют меня на учебу в Лондон. Я скоро приеду к тебе!

На том конце провода воцарилось молчание, слушая которое она не смела даже вздохнуть. Почему он молчит? Ему все равно? Где тот взрыв эмоций, то бурное ликование, которых она ожидала? Через минуту она услышала в трубке его спотыкающийся голос:

– Супер, за… замечательная новость, – слова, которые он произносил, как-то удивительно не гармонировали с интонацией, с которой он это делал. Очевидно, сюрприз, преподнесенный Сабиной, стал для него полной неожиданностью, причем не обязательно приятной.

– Ты не рад?

– Нет, что ты! Я очень рад! Очень… – он пытался изобразить воодушевление, но получалось это довольно скверно. – Просто сейчас правда не самый подходящий момент, давай я перезвоню тебе позже?

– Хорошо…

Разочарованная Сабина чуть не плакала: она-то ждала от него чего угодно, только не этой необъяснимой сдержанности и безучастия. Неужели он ни капельки не счастлив и ее приезд для него совсем некстати?

Она была расстроена, но старалась не раскисать: возможно, он на самом деле чем-то занят или болен или до него элементарно не дошло, о какой перемене в их жизни она ему сообщила. Невероятным усилием воли она запретила себе зацикливаться на его реакции, боясь скатиться назад в черную яму депрессии, из которой только-только начала наконец выкарабкиваться благодаря поддержке родителей. Она едет в Лондон, а все остальное – несущественные детали. И он наверняка скоро осознает, что произошло, и поведет себя иначе, а если нет – ее появление неизбежно расставит все точки над i и поможет ему понять, как сильно они нужны друг другу. Ведь даже если допустить, что легкое охлаждение закралось в их отношения, теперь она будет рядом и сумеет вернуть его любовь, которая была ей необходима, как воздух.

* * *

Остаток лета пролетел для Сабины незаметно. Она не знала ни минуты покоя, собирая бесконечные справки и сертификаты, делая копии и переводы и заполняя десятки форм и анкет.

Арман, как она и предполагала, перезвонил на следующий день после первого, весьма странного разговора и был уже совсем в другом настроении. Похоже, теперь он был рад ее приезду, и даже предложил ей какое-то время пожить у него. Она с удовольствием приняла бы его предложение, но родители решили вопрос с ее проживанием иначе, и она, будучи девушкой из добропорядочной восточной семьи, не могла, хотя бы из уважения к родителям, столь явно пойти против правил приличия. Поэтому ей пришлось Арману отказать, но и он, к немалому ее возмущению, не расстроился.

Как бы то ни было, в эти суетливые, насыщенные хлопотами дни она была по-настоящему счастлива. Она порхала с утра до вечера как мотылек, не зная усталости и забыв о печали. Она вся была в предвкушении этой поездки: Арман, Колледж искусств и дизайна, Лондон – все это звучало музыкой в ее душе, вынуждая ее сердечко то учащенно биться от волнения, то сладко замирать от упоения и восторга, которые сложно выразить словами. Глаза ее сияли, лицо светилось внутренним огнем, а с губ не сходила ослепительная улыбка, заставлявшая родителей невольно улыбаться ей в ответ. Они были безмерно рады видеть ее ожившей, повеселевшей, вновь ставшей той задорной, жизнерадостной девчонкой, которую они так любили.

Весь прошлый год, обернувшийся кошмаром для их семьи, они с тревогой наблюдали, как их дитя сохнет от тоски и превращается в бледное, вечно грустное существо, весь смысл жизни которого сводился к ожиданию звонка или электронного послания от Армана. И хотя они делали все возможное, чтобы вытащить ее из этого состояния, в какой-то момент к ним пришло осознание того, что все их усилия напрасны: болезненная привязанность их дочери не оставляла ни малейшего шанса на ее скорое выздоровление. Фактор времени в данном случае не работал: учитывая характер Сабины, им пришлось бы ждать не один десяток лет, чтобы убедить ее хотя бы взглянуть на кого-то другого. И тогда они приняли столь непростое для себя решение – расстаться с нею ради ее спокойствия и пусть даже эфемерного, призрачного счастья.

Ни папа, ни мама не питали иллюзий по поводу Армана, но, похоже, она должна была сама пройти этот путь и извлечь из него свои уроки, и как бы ни хотелось им облегчить ее маршрут, сделав его максимально комфортным и безопасным, они видели, что мало что могут. Сабина была уже взрослым, сформировавшимся человеком со своими представлениями о мире, поэтому все, что им оставалось, – помогать ей советом или делом, хотя даже первый пункт этого и без того короткого списка был под вопросом: Сабина, как и большинство ее сверстников, не спешила слушать родительские советы или, тем более, следовать им. Ей казалось, что она и сама неплохо разбирается в людях и способна навести порядок в собственной жизни и душе.

И все же родители надеялись на ее благоразумие и уповали на Провидение, которое (дай-то бог!) убережет их дитя от опрометчивых поступков, горьких разочарований и жестоких ударов судьбы.

* * *

Вечером накануне отъезда Сабина, устав от лихорадочных сборов и суеты, решительно захлопнула крышку битком набитого чемодана. Поиски ответа на извечный женский вопрос из серии «брать или не брать» (скажем, еще одну теплую кофту или безусловно необходимую восьмую пару туфель) чертовски ей надоели, и она хотела скоротать время до отлета как можно более приятным способом, поэтому последние неуложенные вещи она побросала на кровать, посчитав, что успеет запихать их в сумку ночью, и направилась на кухню ставить чайник.

С самого утра они с мамой занимались упаковкой багажа, а папа слонялся по дому из угла в угол, судорожно покашливая и путаясь у них под ногами. Сабина понимала, что ему сейчас тяжелее всех, ведь у нее и у мамы было столько дел, что им просто некогда было грустить, а вот у папы образовалось достаточно свободного времени, чтобы начать переживать из-за ее отъезда. Хотя и Сабина боролась с подступавшими к горлу слезами, думая о том, как родители будут здесь без нее. Кто будет помогать маме мыть посуду, готовить ужин и делать уборку в квартире? А кто будет искать вечно пропадающие папины тапочки, бумажник или очки? Кто будет обсуждать с ним вечерние новости и спорить о художественной ценности недавно прочитанной книги?

Сабина знала, что мама в ее отсутствие будет безумно волноваться и скучать, но, как человек практического склада, к тому же постоянно занятый если не работой, то домашними делами, все-таки перенесет разлуку чуть легче, а вот Амиру Каримовичу, для которого Сабина всегда была не просто дочерью, а, скорее, единомышленником и другом, будет тяжело. Да и ей будет не хватать их посиделок за чашкой чая, ироничных пикировок и острот (особенно в адрес мамы, которая почему-то никогда не понимала их юмора). Ведь именно с папой Сабина была близка с самого детства, когда они, как заправские заговорщики, скрывали от мамы, дабы не тревожить понапрасну ее покой и хрупкую нервную систему, свои маленькие, но опасные секреты. Только папе могла доверить Сабина тайну об очередном уделанном пластилином платье или полученной «незаслуженно» двойке за поведение, и только дочери мог рассказать папа о третьей за неделю забытой на плите сковородке или разбитой «любимой» маминой чашке. Именно папа был самым умным и эрудированным человеком из всех, кого ей доводилось встречать, и она не мыслила себя без его поддержки в любой ситуации, начиная с изготовления школьного плаката или решения сложной задачи по алгебре, заканчивая полезным советом при написании курсовой или консультацией на тему влияния творчества прерафаэлитов на формирование женского образа в искусстве. Кроме того, в ее глазах он был самым привлекательным внешне (с некоторых пор, разумеется, деля пальму первенства с Арманом), и она обожала выходить куда-нибудь с папой, ведь этот видный мужчина с задумчивым взглядом миндалевидных темных глаз и благородной сединой, поблескивавшей в иссиня-черных некогда волосах, притягивал взгляды не только женщин постарше, но и молоденьких девушек, на которых Сабина снисходительно взирала с высоты своего положения «папиной дочки». Отец был для нее воплощением мужественности, великодушия и доброты, и она с грустью осознавала, как несладко придется ей на чужбине без папиной светлой улыбки и всепонимающих, всепрощающих глаз.

Однако выбор – уехать или остаться – был сделан, и она изо всех сил старалась не унывать. Весь ее скромный студенческий багаж уместился в три увесистых чемодана, самолет на Амстердам вылетал в три утра, и смысла ложиться спать не было никакого, поэтому ей отчаянно захотелось посидеть с папой и мамой за чашкой чая на их маленькой кухне и поболтать по душам.

Она разлила чай и позвала родителей, и теперь они, тихие и подавленные, молча сидели за столом, почти не прикасаясь к чашкам. Сердце Сабины рвалось на части: впервые она уезжала из дома одна, тем более так надолго, и докучливые слезы вновь и вновь наворачивались на глаза. Она стойко держала себя в руках, зная, что, если начнет реветь она, за ней обязательно последует мама, а после и папа уронит скупую мужскую слезу, и их чаепитие превратится в траурное застолье, оплакивающее ее безвременно загубленную Лондоном жизнь. Поэтому она решила отвлечь от тяжелых раздумий и себя и родителей и, покопавшись в своей уже плохо соображающей к вечеру голове, извлекла оттуда первую попавшуюся мысль, которую не замедлила озвучить:

– Слушайте, у вас же через неделю годовщина свадьбы! Будете отмечать?

Папа, не глядя на нее, пожал плечами, мама по-прежнему не произносила ни слова, но Сабина не сдавалась:

– А сколько лет в этом году? Двадцать два? Это какая свадьба?

– Не знаю, кажется, бронзовая, – папа явно не понимал, зачем ей приспичило это обсуждать, но хоть как-то откликался.

– Обалдеть, двадцать два года! Так у вас скоро и серебряная будет!

– Если доживем, – папа усмехнулся и снова замолчал.

– Ну, здрасьте! Конечно доживете, вы же у меня еще молодые. Я, кстати, когда фото для анкеты искала, наткнулась на ваш свадебный альбом. Мне показалось или папа там просто пузырился от гордости?

На сей раз Амир Каримович все-таки поднял глаза и воззрился на дочь, недоумевая, зачем она задает этот, мягко говоря, несвоевременный вопрос, но Сабина, ответив папе открытым взглядом серо-голубых глаз, кивнула головой в мамину сторону. Папа, следуя за направлением ее взгляда, всмотрелся в лицо супруги, которое с каждой минутой принимало все более трагическое выражение.

Похоже, до Елены Александровны только теперь, когда все хлопоты, связанные с отъездом, остались позади, стал доходить весь ужас происходящего: ее единственная дочь вот-вот вырвется из-под ее опеки и контроля, да еще и фактически по ее собственной, будь она неладна, инициативе. И о чем она только думала, как могла пойти на такой шаг – отправить свое несмышленое дитя неизвестно к кому, неизвестно зачем, в далекий, холодный Лондон, на другой конец земли? Какое помутнение рассудка нашло на нее в тот момент, когда она принимала это абсурдное решение? Все эти мысли можно было без труда прочесть на ее непривычно растерянном, несчастном лице, и Амир Каримович мгновенно понял, что имела в виду Сабина (у них с дочерью всегда было фантастическое взаимопонимание): ситуация требовала их немедленного вмешательства, и с этой точки зрения вопрос Сабины был как нельзя более кстати. Возможно, вдвоем им удастся разрядить обстановку, предотвратив надвигающуюся бурю.

– Конечно, не показалось, такую жену отхватил! – Папа даже фыркнул для пущей убедительности. – Мама знаешь какая красавица была…

Мама не реагировала, глубоко погруженная в свое горе.

– Когда-то…

Тишина.

– Давно…

Опять никакой реакции.

– О-о-чень давно…

Последняя, совершенно вопиющая реплика Амира Каримовича все же возымела свое действие – Елена Александровна подняла на него негодующий взгляд.

– Хотя, собственно, почему «была»? Она у нас и сейчас красавица, – папа, прищурившись, хитро улыбался.

Взгляд мамы чуть смягчился, и Сабина рискнула вставить свой комментарий:

– Жалко, что я на маму не похожа.

– Как это не похожа? – возмутился папа. – Очень даже похожа! Вон, э-э, губы мамины и… руки!

– Ладно, не подлизывайся, на тебя она похожа, – мама наконец втянулась в разговор, и Сабина с папой облегченно вздохнули. – Вот так всегда! Носишь, рожаешь, ночами не спишь, а дочь… похожа на папу, уезжает к парню…

– Ну мама! – хором воскликнули папа и Сабина.

– Что «мама»? Боитесь, что я выжила из ума и передумаю ее отпускать? Мне вроде старческий маразм пока не грозит.

– Что ты! И в мыслях не было! Разумеется, не грозит! – Папа приобнял маму и поцеловал ее в щеку.

Мама кисло улыбнулась, и у Сабины отлегло от сердца: кажется, буря все-таки миновала.

– Я только не понимаю, зачем надо было этим рейсом лететь, через Амстердам. Полетела бы прямым, он утром, а теперь вот вся ночь насмарку. – Переполнявшая маму негативная энергия требовала выхода, и она обратила свой гнев на неудачно выбранный рейс и авиакомпанию.

– Мама, ну я же тебе говорила – прямые рейсы только по будням, а у Армана занятия. А так завтра суббота, и он сможет меня встретить.

– Так папа же с дядей Анваром договорился, он бы тебя и встретил. И я бы меньше переживала.

– Зачем его напрягать? Мы и сами справимся.

– Сами они справятся! Самостоятельные, сил нет! – мама ворчала уже по инерции, но самое страшное определенно было позади. – И все же ты, будь добра, зайди к нему на следующей неделе и тете Зауре привет передай от меня. Я ее просила, чтобы она там за тобой присматривала.

– Зайду, конечно, не беспокойся.

Дядя Анвар и тетя Зауре были близкими друзьями семьи, около десяти лет жившими в Лондоне, что, между прочим, сыграло значительную роль в решении родителей отпустить Сабину в такую даль. Анвар Медетович работал в посольстве Казахстана, а его супруга, Зауре Хаировна, проживала нелегкую жизнь «жены декабриста», хотя, безусловно, сравнение Лондона с сибирской провинцией было бы явно не в пользу последней. Так или иначе, они были готовы не только присмотреть за Сабиной, но и приютить ее в своей трехкомнатной квартире, которую снимало для них посольство. Однако Сабина, естественно, не хотела их стеснять, да и что путного бы из этого вышло? Друзья родителей, взяв на себя такую ответственность, обеспечили бы ей еще более неусыпный контроль, чем тот, из-под которого она надеялась наконец сбежать, а эта перспектива не вдохновляла. Поэтому Сабина, поблагодарив их за предложение и пообещав, что будет наведываться к ним, по возможности, каждую неделю, вежливо, но твердо отказалась, заявив, что жить она там будет одна. И родителям с болью в сердце опять пришлось ей уступить.

– Ты, главное, в Амстердаме не заблудись. Иди по надписям и проверяй на табло, не поменяли ли гейт, – папа тоже решил, что трагикомическая часть вечера себя исчерпала и можно переходить к практической стороне вопроса.

– Пап, не волнуйся, у меня стыковка два с половиной часа, уж как-нибудь разберусь, – Сабина держалась уверенно, хотя на деле при одной только мысли о масштабах амстердамского аэропорта, в котором ей впервые придется ориентироваться самой (до сих пор она путешествовала только с родителями), у нее начинали подрагивать колени. Она уже пару раз пожалела о том, что не полетела прямым рейсом Алма-Ата – Хитроу, но отступать было поздно, да и не в ее характере. Подумаешь, поблуждает немного, зато уже завтра утром увидит Армана, а ради него она способна и не на такие подвиги!

– И одевайся там тепло! Шею свою лебединую закрывай, а то вечно ее продувает! – мама пыталась максимально загрузить дочь советами. – Я тебе, кстати, шарф новый купила, на кровати лежит. Ты его далеко не убирай: я смотрела прогноз, там прохладно. Как выйдешь из аэропорта – сразу надень.

– Хорошо, мам, конечно! – В последний вечер в кругу семьи Сабина, вознамерившись быть паинькой, выслушала эту и множество других рекомендаций без цыканья, вздохов и театрального закатывания глаз.

Они просидели на кухне еще пару часов, и все равно им казалось, что они о чем-то не поговорили, что-то не обсудили, о чем-то важном забыли – все хотели наговориться, насладиться этим общением впрок. Прерваться им пришлось лишь тогда, когда Амир Каримович, глянув на часы, присвистнул и вскочил: до отъезда оставалось минут пятнадцать. Все кинулись одеваться, но мама еще несколько раз забегала в комнату дочери, принося ей то самый теплый шарф, то более компактный зонтик, то еще что-нибудь полезное и нужное. Сабина впопыхах складывала все на кровать, а когда папа прокричал из коридора, что им пора, схватила сумку с так и не упакованными в нее шарфиками и зонтиками и бросилась к выходу.

Глава вторая

Аэропорт Амстердама встречал Сабину обычным столпотворением, напоминавшим огромный людской муравейник, где каждый двигался, казалось бы, по своему собственному маршруту, и в то же время все это обманчиво-хаотичное перемещение строго регулировалось многочисленными указателями, надписями и табло. Кто-то спешил на рейс, кто-то прогуливался по магазинам, кто-то коротал время до вылета в кафе или лаундж-зонах бизнес-класса, а кто-то, утомленный дорогой, дремал в креслах залов ожидания или на полу. Сабина, не зная, чем занять себя в ближайшие пару часов, брела в сторону магазинов дьюти-фри. Она устала, поскольку сутки была на ногах и не спала ни минуты за шесть с лишним часов перелета из Алма-Аты в Амстердам, в который раз досадуя на особенность своей психофизики, не позволявшей ей спать в самолетах, где, по ее мнению, нещадно гудели кондиционеры, бегали взад-вперед стюардессы, храпели, чихали и кашляли пассажиры, да и не самое удобное кресло экономкласса уровнем комфорта весьма отдаленно напоминало кровать. Сабина всегда с тайной завистью смотрела на людей, способных уснуть когда и где угодно, ведь «благодаря» своей тонкой нервной организации она не могла отключиться ни на минуту, если вокруг была не идеальная тишина и темнота. И все же сидеть на гейте было бы скучно: ее молодой и сильный организм был слишком возбужден первой самостоятельной поездкой и скорой встречей с Арманом, и потому, убивая время, она развлекалась разглядыванием витрин и изредка заходила в понравившиеся магазины.

Без энтузиазма побродив по отделам с косметикой и сувенирами, она, ничем не впечатлившись, шла вдоль манящих драгоценным сиянием часовых и ювелирных бутиков, когда ее внимание привлекла изящно оформленная витрина с сумками, зонтами и шарфами в характерную бежевую клетку. Глядя на витрину, Сабина вдруг подумала, что все те зонтики и шарфики, которые она планировала упаковать в последний момент, так и остались лежать в ее комнате на кровати: в спешке она напрочь забыла засунуть их в сумку или чемодан, а это означало, что, если по прибытии она не успокоит маму тем, что купила новые, мама определенно устроит ей разнос. И коль уж у нее выдалось немного свободного времени, почему бы не потратить его на пусть и вынужденный, но всегда приятный поиск обновок? Сказано – сделано. Вдохновленная конкретной целью (она терпеть не могла ходить по магазинам просто так), Сабина бодрым шагом устремилась к нужному отделу.

Через полтора часа продуктивного шопинга она стала обладательницей складного зонта дивного бирюзового цвета, шелковистого шарфа того же оттенка и пары кожаных перчаток, про которые они с мамой, разморенные алма-атинской жарой, почему-то даже не вспомнили. Кроме того, она приобрела вместительную сумку на каждый день, в которую вошло бы все необходимое на все случаи жизни, и несколько глянцевых журналов, чтобы полистать в самолете (поскольку книгу, прихваченную из дома, дочитала еще до прилета в Амстердам). Однако до начала посадки оставалось меньше десяти минут, и она решила, что пора заканчивать с мотовством.

Направляясь в сторону гейта, она старалась не смотреть по сторонам, но взгляд невольно скользил по витринам, отмечая симпатичные туфельки, платья и пальто. Сабина шла вперед, сопротивляясь соблазну, но у последней витрины с мужской одеждой все-таки остановилась и замерла: на выставленном в ней манекене был надет поразительно красивый джемпер голубого цвета с бело-синими ромбами, поверх которого был повязан широкий темно-синий шарф. Мигом представив, как неотразимо выглядел бы в этом Арман, Сабина с ужасом осознала, что не сможет пройти мимо, хотя бы не спросив про цену этого великолепия. Она, разумеется, везла Арману подарок в виде солидного, обтянутого кожей ежедневника, который они выбрали вместе с мамой, но на самом деле ей хотелось бы подарить ему что-нибудь более интимное, а ничего чудеснее этого джемпера в сочетании с шарфом вообразить себе она не могла.

Влетев в магазин, она поинтересовалась у продавщицы стоимостью комплекта и, услышав ответ, едва не ахнула: по самым скромным подсчетам на эту сумму она могла бы безбедно жить в Лондоне месяц, и на какую-то долю секунды она засомневалась. Но любовь, как всегда, играючи победила практичность – Сабина поняла, что, если уйдет отсюда с пустыми руками, никогда себе этого не простит. Сказав девушке, что берет и то и другое, минут пятнадцать она ждала, пока та перероет шкафы в поисках этих моделей, неторопливо выберет джемпер нужного размера, аккуратно по отдельности упакует его и шарф и пробьет чек. Не раз и не два за это время у Сабины возникало страстное желание придушить нерасторопную продавщицу или отказаться от покупки, но стремление порадовать Армана было слишком велико, и, стиснув зубы, она ждала, переминаясь с ноги на ногу и тревожно поглядывая на часы. Наконец злой и взмокшей от напряжения путешественнице был вручен пакет с ценным содержимым. Не веря своему счастью, она схватила его и, бросив на девицу испепеляющий прощальный взгляд, быстрее загнанной лани понеслась на гейт.

Она бежала, продираясь сквозь сплошной людской поток, на ходу молясь всем богам, чтобы самолет не улетел без нее. Дорожная сумка больно била по бедру, пакеты с покупками отнюдь не добавляли легкости шагу, заколка расстегнулась и где-то потерялась, и растрепанные волосы лезли в глаза, закрывая обзор, а более организованные, никуда не спешившие пассажиры словно нарочно путались у нее под ногами, преграждая дорогу чемоданами и тележками для багажа. Пролетая мимо очередного – к сожалению, не своего – выхода на посадку, обходя на повороте медлительную старушку или семейство с детьми, Сабина старательно воздерживалась от сквернословия, хотя мысль о том, что она катастрофически опаздывает на рейс, пробуждала массу негативных эмоций.

Где-то на полпути до цели она услышала строгий женский голос, озвучивавший сообщение, от которого ее бросило в жар. Обычно она с трудом разбирала текст подобных воззваний, произносимых одинаковыми гнусавыми голосами, будто этих людей специально обучали говорить так, чтобы их невозможно было понять, но тут ошибки быть не могло. Ее имя, а также имя еще одного пассажира объявляли всему аэропорту, настоятельно предлагая им пройти на гейт, поскольку посадка на рейс Амстердам – Лондон заканчивалась. Сабина, насколько это вообще было возможно, прибавила шагу и через несколько минут добежала до места назначения, потная, взъерошенная и едва живая от усталости. Выход на посадку был сиротливо пуст, и только девушка в форме KLM на пункте пропуска в самолет ожидала ее, Сабины Муратовой, появления.

– Miss Muratova? – белокурая скандинавская красавица была воплощением спокойствия и доброжелательности, но что-то похожее на укор все-таки читалось в ее взоре. Сабина, рывком подлетевшая к стойке, смогла только кивнуть, хватая воздух пересохшим ртом.

– May I see your passport and boarding pass, please[49]? – И все же внешне девушка была невозмутима, и Сабина была безмерно ей за это признательна: достаточно того, что она сама не в восторге от своей безответственности.

Терзаемая угрызениями совести, она полезла в сумку, стараясь поскорее найти в ней паспорт и посадочный талон, но, как известно, всякий искомый предмет обнаруживается в любой женской сумочке, вне зависимости от ее формы, размера и степени наполнения, в последнюю очередь, и случай Сабины не был исключением: ни паспорта, ни посадочного нигде видно не было. Одной рукой сжимая пакеты, другой она судорожно перебирала содержимое сумки, тихо чертыхаясь и проклиная свое скудоумие. Ну почему у нее не хватило мозгов достать документы заранее? И куда, ради всего святого, она их засунула?

Девушка в форме все так же терпеливо, хоть и несколько натянуто улыбалась, а Сабина, взмокнув еще больше, все отчаяннее рылась в поисках требуемого. Внезапно ремень сумки, перекинутый через плечо, не выдержал и оторвался. Сумка рухнула на пол, и все, что в ней было, вывалилось наружу, разлетевшись в разные стороны. Вопль безысходности, вырвавшийся у Сабины, заставил глаза девушки чуть заметно округлиться. С досадой швырнув на пол и пакеты с покупками, Сабина стала подбирать рассыпавшееся добро, когда до ее слуха донесся негромкий, но отчетливый раздраженный возглас, явно не принадлежавший девушке со стальными нервами. Сидя на корточках, Сабина скосила глаза, недоумевая, кого еще может так коробить ее бестолковость. Оказывается, за ней в очереди на посадку стоял мужчина. Очевидно, это был второй пассажир, опаздывающий на рейс, но когда он подошел и как долго наблюдал за ее возней – она даже не догадывалась. Судя по модным ботинкам и дорогой кожаной сумке на колесиках, это был один из тех стильно одетых, вечно спешащих деловых людей, которыми кишат европейские аэропорты, но на более глубокий анализ не было времени: с облегчением заметив среди выпавших вещей паспорт и посадочный, она быстро собрала всю мелочовку, выпрямилась в полный рост и дрожащими руками протянула девушке найденные наконец бумаги.

Однако теперь девушка в форме начала вести себя необъяснимым образом: сосредоточенно сверялась с компьютером, потирала в задумчивости лоб, а затем несколько бесконечно долгих минут разговаривала по телефону. Все это время Сабина не могла найти себе места от беспокойства. Что было не так? Что могло случиться? Какая-то проблема с паспортом? Ее снимают с рейса? Все эти вопросы вихрем проносились в ее голове, пока она медленно, но верно превращалась в соляной столб, немея от ужаса. Наверняка что-то не так с документами. Сейчас ее развернут на полдороге, и она с позором вернется домой, в Алма-Ату. Нет! Только не это! А как же Арман?! Он же будет ее встречать! Что же делать? Но тут девушка закончила разговор и, обращаясь к Сабине, произнесла, возможно, самые страшные в ее жизни слова:

– Мисс Муратова, мы приносим вам свои извинения. Произошла ошибка, и мест в экономклассе не осталось…

Сабина покачнулась, готовая упасть и умереть от разрыва сердца прямо возле этой стойки, но девушка продолжала:

– К счастью, есть одно место в салоне бизнес-класса, поэтому мы предлагаем вам сделать апгрейд…

Деталей Сабина уже не слышала – переход от отчаяния к радостной эйфории оказался слишком быстрым, и она буквально впала в ступор, тщетно пытаясь сообразить, что сказать девушке и на каком языке ее поблагодарить. В этот момент незнакомец, все еще стоявший позади, ожидая окончания ее эпопеи с посадочными, все-таки не выдержал:

– Excuse me, are we gonna board today or are you not happy with business class?[50]

Неприкрытая издевка в голосе с легким американским акцентом подействовала на Сабину как холодный душ, заставив ее тотчас же выйти из оцепенения. Оскорбленная, она развернулась на сто восемьдесят градусов, собираясь поставить нахала на место, но, к величайшему ее негодованию, он смотрел не на нее, а на ее пакеты с надписью «Duty Free», при этом его рот кривила саркастическая усмешка, а во взгляде читалось такое плохо скрытое пренебрежение, что у Сабины перехватило дыхание. Он, видимо, принял ее за чокнутую шопоголичку, помешанную на тряпках и способную из-за них забыть про улетающий самолет. И хотя совесть робко подсказывала ей, что эта версия была не так уж далека от истины, он все равно не имел права думать о ней столь неуважительно! Если он путешествует с одним-единственным чемоданчиком, это еще не повод, чтобы ее осуждать! Да кто он такой, в конце концов? Возмущенная Сабина фыркнула, незнакомец поднял на нее глаза, и на какую-то долю секунды ей показалось, что он оторопел: не двигаясь и не моргая, он смотрел на нее обжигающим взглядом темных, практически черных глаз, в которых попеременно мелькали недоумение, растерянность, а потом… определенно, там было восхищение. Она готова была возликовать, посчитав, что одним взглядом положила наглеца на обе лопатки, но уже в следующее мгновение мужчина взял себя в руки, и его лицо приняло прежнее недовольно-скептическое выражение. Сабина, оскорбившись еще больше, отвернулась от неприятного типа, взмахнув спутанной гривой волос, мило улыбнулась девушке в форме и, пробормотав почему-то по-русски: «Большое спасибо!», забрала у нее паспорт и посадочный талон. Подхватив багаж, она направилась к рукаву, ведущему в самолет, стараясь идти максимально гордой походкой с высоко поднятой головой. Она уже едва волочила ноги, и эта походка давалась ей с трудом: последствия бессонной ночи, безумного забега и только что перенесенного стресса неизбежно начинали сказываться на ее состоянии, а тут еще сумку с оторванным ремнем приходилось тащить в руках, да и пакеты с каждым шагом становились все тяжелее и тяжелее. Но она продолжала идти вперед, мечтая поскорее добраться хоть до какого-нибудь кресла в любом салоне самолета (хотя бизнес-класс был, безусловно, предпочтительнее) и отдохнуть.

* * *

В самолете она кое-как растолкала вещи по уже заполненным верхним полкам и в изнеможении рухнула на свое новое место во втором ряду у прохода, не без удовольствия отметив, что место у окна свободно, а это, очевидно, означало, что, несмотря на треволнения, ей крупно повезло: она не только летела бизнес-классом, но и без соседа, то есть с абсолютным комфортом! Жаль, конечно, что лететь всего час, но зато теперь уже точно можно было расслабиться: все самое страшное позади, она, пусть и с небольшими приключениями, ничего не перепутала, почти не опоздала и, главное, попала в нужный самолет. Осталось только долететь до Лондона, и совсем скоро она обнимет Армана. Как же давно они не виделись, и как сильно она по нему соскучилась…

Откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза, она так глубоко погрузилась в сладостные грезы об Армане, что, услышав чей-то голос, не сразу сообразила, что это обращаются к ней. Она не реагировала, голос звучал настойчивее, и после очередного назойливого «Excuse me!»[51] она все-таки открыла веки – и встретилась взглядом с тем отвратительным типом с гейта, который позволил себе быть таким грубым и так ее разозлил. Он что, преследует ее? Зачем он стоит возле ее кресла? Сабина, устремив на нахала негодующий взгляд, постаралась как можно яснее выразить в нем свою мысль: какого черта ему от нее нужно? Но мужчина, глядя на нее сверху вниз со все той же раздражающей усмешкой, еще раз повторил свое «Will you excuse me?»[52] и кивнул головой в сторону кресла у окна.

И тут до Сабины наконец дошло: он просто просил пропустить его на то самое незанятое место, наличию которого она так радовалась пару минут назад, на то единственное свободное место в салоне, которое по кошмарному стечению обстоятельств оказалось рядом с ее местом. Вот дьявол! Внезапно перспектива лететь бизнес-классом перестала быть радужной. Вновь почувствовав себя дурой, Сабина так быстро и неуклюже вскочила с кресла, что, не рассчитав высоты потолка, с глухим стуком ударилась головой о багажную полку. Удар был настолько мощным, что у нее потемнело в глазах, и, потеряв равновесие, она повалилась в проход. Она уже видела, как стремительно приближается к ней покрытый синим ковролином пол, когда в последний момент ее подхватили и рывком поставили на ноги чьи-то крепкие руки. Оглушенная и пристыженная, она обернулась, с ужасом осознав, что это снова был он – свидетель ее нового позора.

– Вы в порядке? – Его глаза были рядом, искрясь едва сдерживаемым смехом.

– Разумеется! – Морщась от боли и потирая ушибленную макушку, она уже почти пришла в себя, и вместе с сознанием к ней вернулась и былая антипатия к обладателю маленького чемодана. – И вам вовсе не обязательно меня держать.

– Просто я не уверен, что вы опять куда-нибудь не упадете. Сильно ушиблись?

– Вам-то какое дело? – подозревая, какой кретинкой выглядит в его глазах, она не спешила спрятать выпущенные колючки.

Кроме того, шторка, отделявшая салон бизнес-класса от эконома, еще не была задернута, и на них уже глазел весь самолет, включая стюарда и двух стюардесс: по-видимому, она устроила занимательное шоу для пассажиров и экипажа, сделавшись посмешищем всего самолета. И виновником ее бесчестья был только один человек – этот в высшей степени неприятный ей мужчина, который все еще держал ее за талию. Сгорая от стыда, она попыталась выскользнуть из его железной хватки, чтобы дать ему пройти и поскорее нырнуть в свое кресло, спрятавшись там от насмешливых взглядов и улыбок, но властным, не допускающим возражений тоном он произнес: «Садитесь-ка на мое место!» – и недрогнувшей рукой, на которую она продолжала невольно опираться, помог ей сесть в его кресло, а сам легко опустился в кресло у прохода.

Оскорбленная и униженная, она отвернулась от мужчины, уставившись в окно. В этот момент она впервые в полной мере прочувствовала смысл выражения «провалиться сквозь землю от стыда», ведь таким позорищем она никогда раньше не становилась. Кровь стучала в висках, щеки пылали, поврежденное темечко припухло и болело – словом, и моральное, и физическое ее состояние оставляло желать лучшего. Она сидела, ненавидя весь свет и, в первую очередь, так некстати объявившегося попутчика, которого винила во всех своих несчастьях. Вот уж повезло, нечего сказать!

Между тем ее злой гений (или все-таки спаситель?), обращаясь, судя по всему, к ней, вдруг произнес:

– Не за что.

– Простите, что? – обернувшись, машинально переспросила Сабина.

– Я говорю «не за что», – терпеливо повторил незнакомец. Его низкий голос звучал бесстрастно, но ей все равно показалось, что мужчина вот-вот рассмеется.

– В каком смысле?

– В том смысле, что вы, вероятно, сказали мне спасибо, но так тихо, что я этого не расслышал.

– Спасибо за что? – ощущая себя ничтожеством и клинической идиоткой в одном флаконе, она вела себя вызывающе. Ей было невыносимо находиться рядом с этим человеком, таким отвратительно спокойным и уверенным в себе.

– За то, что не дал вам упасть и разбить себе что-нибудь, помимо макушки.

– Спасибо, – буркнула Сабина, не чувствуя при этом ничего, кроме бешенства.

– Не очень-то вы любезны, – в его голосе слышалась уже неприкрытая ирония.

– Не очень-то вы деликатны, – она решила быть нелюбезной до конца. Да и с какой стати? Кто он такой, чтобы быть с ним вежливой? Да, он удержал ее от падения, но это не дает ему права над ней потешаться.

Между тем незнакомец, видимо, понял, насколько ей не по себе, и смягчился:

– Возможно, вы и правы. Меня, кстати, зовут Дэниэл, – сказал он уже другим, более дружелюбным тоном.

– Очень приятно, – пробурчала Сабина.

– Мне тоже очень приятно, что меня так зовут, но обычно люди в этом случае называют и свое имя. – И снова в его голосе насмешка и сарказм.

«Какое ему дело до моего имени? – она отказывалась быть справедливой. – Подумаешь, поймал меня в полете и уступил свое место! Просто рыцарь в сияющих доспехах! Да если бы не он, я бы не упала!» Она понимала, что ведет себя нелепо, но ничего не могла с собой поделать, однако воспитание все же не позволило ей тотально пренебречь правилами приличия:

– Сабина, – процедила она сквозь зубы и опять уткнулась носом в окно, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

– Ну, что же, Сабина, очень приятно. – Он точно над ней смеялся, и она решила, что с этого момента не ответит ни на один его вопрос.

Но вопросов больше не было. Напротив, ее попутчик развернул предложенную стюардессой газету и погрузился в мир биржевых сводок, политических скандалов и новостей спорта, давая понять, что как собеседник Сабина его больше не интересует. И это несказанно ее радовало – она и так привлекла к себе слишком много внимания, а столь сомнительная популярность отнюдь ей не льстила. Боясь в очередной раз сказать или сделать что-нибудь не так и вновь прочитать в глазах этого типа издевку и отражение собственной глупости, она сидела вжавшись в кресло поближе к окну, не шевелясь и почти не дыша.

Будучи молодой и впечатлительной, Сабина со свойственным юности максимализмом все принимала близко к сердцу, нередко делая из мухи слона, и хотя где-то в глубине ее сознания уже всплывала мысль о том, что, по большому счету, это были мелочи жизни, из-за которых не стоило так переживать, ей все еще было трудно абстрагироваться от конфуза и неловкости последних минут. И только когда самолет вырулил на взлетную полосу и, разогнавшись, тяжело оторвался от земли, она вздохнула с облегчением: скоро этот кошмар останется позади, она увидит Армана и выкинет из головы все произошедшее и, главным образом, своего попутчика, как страшный сон.

Лайнер набирал высоту, и Сабина, постепенно приходя в себя, не без интереса вглядывалась в окно. В Амстердаме, по обыкновению, было пасмурно и крапал мелкий дождь, и поначалу в иллюминаторе не было видно ничего, кроме мокрых диагональных полос, оставляемых на стекле каплями дождя, да рваных клочьев грязно-серых туч, с отчаянием неприкаянных путников проносившихся мимо. Однако стоило самолету вырваться за пределы плотной облачной пелены, как в глаза ударило ослепительно-яркое солнце и сверкающая бирюза чистейшего августовского неба, покоившегося на перине из белоснежных облаков. Контраст был настолько разительным, что Сабина застыла в восхищении: минуту назад за стеклом была унылая осенняя серость, а сейчас все сияло лучезарными, полными жизни красками. Терапевтический эффект такого зрелища мог сравниться с приемом мощной дозы антидепрессантов, что было бы сейчас уместно и своевременно, но пока, к счастью, ей хватало естественных источников хорошего настроения – ласковых лучей солнца, безупречной синевы неба и необозримо-бесконечной дали вокруг.

Добрых четверть часа она любовалась видом из окна, впитывая в себя его тепло и краски, но вскоре даже ей, ценительнице подобных пейзажей, наскучило его однообразие, да и пустой желудок напоминал о себе голодными спазмами, мешая сосредоточиться на красотах за бортом. Судя по суетливой беготне стюардесс и запаху свежей выпечки, распространявшемуся по салону, скоро их должны были кормить, так что вопрос с хлебом насущным снимался с повестки дня, а вот с развлечениями дела обстояли хуже. Сабина с сожалением думала о журналах, специально купленных для того, чтобы полистать в самолете, – впопыхах она закинула их вместе с остальными пакетами и сумками на полку для багажа (сегодня она отличалась просто поразительной смекалкой и сообразительностью). Видимо, всему виной были расшатанные нервы: первый самостоятельный перелет, первый визит в Лондон, ожидание встречи с Арманом – было от чего повредиться рассудком, но не до такой же степени! Утешало в этой ситуации то, что лететь оставалось минут сорок: не так долго мучиться. Можно было бы, конечно, набраться наглости и потревожить сидевшего рядом соседа, но от одной только мысли об этом у нее вспотели ладони и снова заныла ушибленная голова. Вряд ли она решится не то что заговорить, но даже взглянуть в его сторону – она еще не настолько оправилась от пережитого афронта, поэтому старалась вести себя как можно тише и неприметней. Впервые в жизни она не получала удовольствия от полета и сидела как статуя, в одной позе, считая мгновения до приземления, а вот ее попутчик, похоже, не чувствовал никаких неудобств и читал газету, не обращая на соседку ни малейшего внимания.

И все-таки заняться действительно было нечем: все облака были рассмотрены, царапины на стекле иллюминатора пересчитаны, инструкция по технике безопасности в самолете выучена наизусть. Сабине срочно требовался новый предмет исследования, а поскольку здоровое любопытство всегда было свойственно ее активной, деятельной натуре, она решила на свой страх и риск все же присмотреться к человеку, доставившему ей столько неприятных минут. До сих пор ее замутненные бешенством и стыдом глаза не разглядели в нем ничего, кроме усмешки и саркастического блеска во взгляде, а этого, разумеется, было недостаточно, чтобы составить об обидчике полное и, по возможности, объективное представление, и она – поначалу осторожно и несмело – приступила к реализации своего плана. Первым делом она отодвинулась от окна, прильнув к которому сидела все это время, и села ровно, а затем, едва дыша, повернула голову в сторону соседа и скосила на него глаза. Мужчина был по-прежнему погружен в чтение статьи о состоянии рынка строительных услуг в Европе, и Сабина, расхрабрившись, взялась за подробное изучение этого субъекта, почти не опасаясь быть застигнутой врасплох.

После обстоятельного визуального анализа она с неудовольствием констатировала, что незнакомец весьма и весьма недурен собой. Высокий и стройный (насколько она помнила, он был на голову выше ее), он, по-видимому, был великолепно сложен – конечно, в том понимании, которое вкладывала в это словосочетание Сабина, ведь для кого-то великолепен обладатель чрезмерно развитой мускулатуры, не пропускающий ежедневные походы в тренажерный зал, а для кого-то – субтильный офисный работник, не знающий иной нагрузки, кроме щелканья клавишами компьютерной мыши. Ее сосед, похоже, принадлежал к тому редко встречающемуся типу мужчин, который ей по-настоящему импонировал: пребывая в отличной физической форме, он, очевидно, бóльшую часть жизни посвящал все-таки занятиям более интеллектуальным, чем упражнения с гантелями или ходьба на беговой дорожке.

Его безупречной формы голова была посажена на сильные плечи, а густые темно-каштановые волосы, свободно зачесанные назад, обрамляли высокий лоб, свидетельствующий о недюжинном уме. Профиль был также довольно выразителен: не очень тонкий нос был непогрешимо прямым, а рот – красиво очерченным, с пухлыми, но не изнеженными губами. Волевая, хотя и не жесткая линия подбородка говорила о том, что этот человек прекрасно знает, чего хочет от жизни, однако не идет по трупам для достижения своих целей. Сабина не видела его глаз, но широкие брови и темные ресницы должны были неплохо смотреться на лице, покрытом легкой щетиной, которая придавала ему вид если не брутальный, то чуть небрежный. Словом, к ее глубокому разочарованию, этот мужчина был слишком привлекателен для того, чтобы она могла с чистой совестью навесить на него ярлык отвратительного уродца с несносным характером, который испортил ей настроение на весь полет, – и она упорно продолжала искать в нем хоть какой-нибудь недостаток, за который могла бы зацепиться. Она с пристрастием рассматривала его руки, потому что обычно они говорили о своем обладателе многое, но и тут не к чему было придраться: крепкие ладони с длинными и не слишком тонкими и нервными пальцами были без фанатизма ухожены и до неприличия близки к идеалу.

Она не была экспертом по части мужского гардероба, и все же с присущим ей от природы художественным вкусом не могла не оценить его отлично подобранную и явно дорогую, но при этом демократичную экипировку: коричневые замшевые ботинки, темно-синие джинсы, синюю рубашку и темно-коричневый вельветовый пиджак, слегка помятый, но чертовски элегантный. Все в этом человеке было к месту и в меру, и это не могло не раздражать.

Но больше всего возмущал Сабину тот факт, что от сидевшего рядом мужчины исходила такая мощная внутренняя сила, что она ощущала ее физически. К нему так и напрашивалось применить столь нелюбимое ею определение «харизматичный», которое от частого и не всегда уместного использования гламурными девушками почти потеряло свой первоначальный смысл и употреблялось для характеристики любого пузатого джентльмена при деньгах. Однако от ее попутчика действительно веяло той самой харизмой, которую сложно не заметить и не распознать. На вид ему было лет тридцать – тридцать пять, и весь его облик выдавал в нем успешного интеллектуала, неплохо зарабатывавшего на жизнь творческими способностями или умственным трудом.

В конечном счете отчаянная попытка Сабины найти в этом Мистере Совершенство хоть какой-нибудь изъян с треском провалилась и она была вынуждена признать, что мужчина до тошноты идеален и во всех отношениях хорош собой. Но именно это обстоятельство способствовало тому, что ее антипатия к своему соседу с каждой минутой увеличивалась в геометрической прогрессии, а собственные недостатки во внешности казались на его фоне особенно удручающими. Она понимала, что выглядит сейчас не лучшим образом: старые джинсы и кофта, которые она надела в дорогу по совету мамы, были, безусловно, удобны, но совсем ее не красили. Волосы, растрепавшиеся во время забега, сосульками висели по плечам, а о состоянии макияжа и думать было страшно. И вообще, она чувствовала себя потной, неряшливой замухрышкой, по ошибке попавшей туда, где водятся такие омерзительно-безупречные, уверенные в своей неотразимости красавцы. Ей было жизненно необходимо добраться до косметички и попасть в туалет, чтобы привести себя хотя бы в какое-то подобие порядка, но для этого опять же нужно было потревожить одиозного соседа, а на это она решилась бы только под дулом пистолета. «И зачем он усадил меня в это дурацкое кресло у окна? Сидела бы на своем месте и делала бы что хотела», – рассуждала Сабина, искоса поглядывая на обидчика недобрым взглядом. Интересно, догадывался ли он о том, что даже этим поступком умудрился вызвать негодование своей попутчицы?

Однако долгожданное появление стюардессы, которая в этот момент предлагала аппетитно пахнущие закуски пассажирам в первом ряду, прервало поток ее гневных мыслей. Голодная и злая, она с нетерпением ждала, когда же и ей наконец дадут поесть, но ничего не подозревающая стюардесса, остановив тележку возле кресла ее соседа, обратилась в первую очередь к нему, а этот тип улыбнулся и покачал головой, отказываясь от перекуса. Сабина побледнела от возмущения. Он правда это сделал? Да как он мог?! Неужели он не понимал: если не будет есть он, то и она – после того цирка, который она тут устроила, – не сможет, сидя рядом с ним, спокойно жевать и шуршать обертками? Да она же обязательно подавится или опять что-нибудь отчебучит – опрокинет на себя напиток, уронит вилку или что похуже. Он, видимо, задумал окончательно добить ее своим пижонством! Что ж, она умрет голодной, но гордой, сохранив хотя бы жалкие остатки самоуважения и чувства собственного достоинства. Приняв это волевое решение, она тоже отказалась от еды и проводила тележку полным сожаления взором, понимая, что сильнейшая неприязнь к попутчику, не дававшая ей покоя до сих пор, была, как выяснилось, детским лепетом по сравнению с тем, что она испытывала к нему сейчас. Сказать, что это была ненависть, – значило не сказать ничего, ведь, помимо всего прочего, по его милости она осталась еще и без обеда!

Не в силах больше сдерживать себя, Сабина повернулась к своему обидчику и устремила на него такой тяжелый, преисполненный ярости взгляд, что любой другой на его месте ощутил бы как минимум неловкость, а то и жестокие муки совести за то, что вынудил девушку так страдать. Но ничего подобного не было и в помине: почувствовав, что она на него смотрит, мужчина оторвался от чтения и поднял на нее темные, почти черные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме недоумения, сменившегося вскоре чем-то вроде догадки и плохо скрытой иронии.

– Вы что-то хотели мне сказать? – вскинув брови, он смотрел на нее, пряча улыбку в уголках губ, в ожидании хоть сколько-нибудь внятного объяснения поведению своей попутчицы, но Сабина молчала.

Несколько мгновений она сверлила его глазами, похожими сейчас на два осколка льда, от всей души жалея, что не может испепелить этого крайне несимпатичного ей субъекта взглядом. Но самым удручающим было то, что субъект оказался достойным противником – почти тотчас же она почувствовала, как ее саму засасывает бездонная глубина его глаз, которые обжигали и завораживали одновременно, вызывая у нее два противоположных желания – поскорее отвести взгляд и смотреть в эти глаза вечно.

Неизвестно, чем бы закончилась их дуэль, если бы внезапно Сабина не услышала горестное урчание своего желудка, – малоприятный звук заставил ее очнуться от гипнотического транса, в который она едва не впала под воздействием магического взора незнакомца. Стиснув зубы, она опять демонстративно отвернулась от него к окну, понимая, как глупо это выглядит, а тот бесшумно рассмеялся и вновь погрузился в чтение газеты. Это было невыносимо! Она, можно сказать, погибала от голода и унижения, а сидевший рядом тип с горящими глазами, который один был во всем виноват, еще смел над ней насмехаться! Побыстрее бы уже долететь и раз и навсегда распрощаться с этим человеком и его трижды проклятой неотразимостью!

На ее счастье, скоро стюардессы убрали со столиков подносы с едой и тягучий голос командира объявил, что через пятнадцать минут их самолет совершит посадку в аэропорту Лондон-Сити.

Пристегнув ремень и старательно игнорируя требования пустого желудка, Сабина углубилась в созерцание пейзажей, вид которых компенсировал ее мучения. Самолет, снижаясь, вернулся под густую пелену облаков, окутывавших, по-видимому, всю Европу, и вскоре в поле зрения затаившей дыхание девушки проступили очертания города, обещавшего стать новой вехой на ее жизненном пути. Жадно всматриваясь в насыщенную зелень парков и полей, в аккуратные ряды одинаковых домиков из красного и серого кирпича, в мутно-зеленую воду Темзы, в мелькавшие то тут, то там силуэты памятников архитектуры, знакомых и практически родных с самого детства (кто же не зубрил в школе топики про достопримечательности Лондона?), она будто спала и видела чудный сон.

Всю свою сознательную жизнь она изучала этот город, историю и архитектуру каждого более-менее значимого его дворца, замка или собора, и теперь они лежали перед ней как на ладони, словно ожившие рисунки из школьного учебника. Вот на фоне неба, рядом с паутинкой Ока Лондона, выросли шпили здания парламента и Биг-Бен, следом – Вестминстерское аббатство и Сент-Джеймсский дворец, а чуть подальше, в стороне – небоскреб «Огурец» и мрачные башни Тауэра. Ну а снующие по городу красные автобусы, отсюда, с высоты, напоминавшие милых божьих коровок, добавляли этому и без того сказочному зрелищу еще больше волшебства и очарования. «London is the capital of Great Britain»[53] – вертелась в голове знакомая каждому ученику фраза, однако сейчас из дежурного набора слов она превращалась для застывшей в благоговении Сабины в невероятную, неправдоподобную, но все-таки реальность. У нее, конечно, еще будет время свыкнуться с этой сбывшейся мечтой, с этим городом, казавшимся раньше таким далеким и недоступным, ведь на целый год – а если повезет, то и дольше – Лондон станет ее вторым домом, и… Буйный полет ее фантазии был беспардонно прерван вопросом соседа, который, отложив в сторону газету, решил вдруг поинтересоваться ее самочувствием:

– Как ваша голова?

Вздрогнув, Сабина, которую этот безобидный, в общем-то, вопрос застал врасплох, раздраженно буркнула:

– Прекрасно! – И не потрудилась взглянуть на своего попутчика в ответ, опасаясь, что ее вновь затянет колдовская глубина его глаз.

– Надолго в Лондон? – Его, похоже, не смущала, а, скорее, забавляла ее неучтивость.

– Как получится. – Она даже не старалась быть вежливой: слишком сильна была ее неприязнь к этому человеку, что она и не пыталась скрывать.

– Что ж, удачи вам, – оставив без внимания ее хамство, мужчина улыбнулся, а она – все так же не глядя на него – отрезала:

– И вам того же.

И на этом диалог себя исчерпал – ей не хотелось обсуждать с ним ни свое самочувствие, ни планы на будущее. Она припала к окну, страстно желая, чтобы и этому полету, и ее страданиям в обществе нахального субъекта поскорее пришел конец, и, к счастью, в этот же момент, словно в ответ на ее мольбы, самолет со скрежетом выпустил шасси, и через несколько минут они совершили мягкую посадку в аэропорту Лондона.

Как только лайнер, еще четверть часа повозивший их по летному полю, окончательно остановился, все пассажиры, будто по команде, вскочили с мест, вытаскивая с полок свой багаж, и лишь едва не подпрыгивавшая от нетерпения Сабина все еще сидела в кресле, борясь с неодолимой тягой все-таки шарахнуть своего соседа чем-нибудь тяжелым по голове или хотя бы вытолкать его в проход, потому что этот преисполненный чувством собственной значимости тип, который никуда не торопился, никак не хотел вставать и освобождать ей дорогу. Казалось, он специально тянул время и до безобразия долго не поднимался с кресла, желая, по всей видимости, чтобы от злости ее разбил паралич. Только когда все пассажиры, обвешанные сумками и чемоданами, уже стояли в проходе, готовые ринуться к выходу по первому же сигналу стюардесс, он оторвал от сиденья свой дивный торс и, быстро достав чемодан, отошел немного в сторону, пропуская Сабину и оттеснив назад грузного мужчину, нависавшего над ними сверху.

С большими предосторожностями, строго контролируя расстояние между полками и головой, она выползла в проход и потянулась за вещами, и все же в тот момент, когда резким движением она выдернула с полки пакет с новой сумкой, за ним почему-то последовал и пакет с модным глянцем, но вот поймать его она не успела – толстые журналы с приглушенным стуком саданули ее по голове в то самое место, которое уже пострадало и болело. Искры посыпались у нее из глаз, и, тихонько пискнув, она схватилась за дважды ушибленную макушку. Это был финальный сокрушительный провал. Сейчас ее попутчик – как, впрочем, и весь самолет – поставит ей заключительный неутешительный диагноз и будет, между прочим, прав. Превозмогая боль и чуть не плача, она исподлобья бросила на мужчину сконфуженный взгляд, успев заметить, как, скривив свой безупречный рот и закатив глаза, он недвусмысленно выразил все, что думал по поводу ее редкостного слабоумия. И хотя уже в следующую секунду его лицо вновь приняло спокойно-безучастное выражение, ей было достаточно того, что она видела. В который раз вспыхнув от досады и мечтая провалиться сквозь теперь уже благословенную английскую землю, она попыталась нагнуться, чтобы поднять вмиг ставшее ненавистным чтиво, но ее злой гений оказался быстрее – он ловко наклонился, подхватив журналы, и молча протянул их Сабине, а та, пристыженная, взяла их и, не сказав ни слова, отвернулась, благодаря Небо за то, что видит этого человека, да и всех остальных пассажиров рейса, в последний раз. В этот момент дверь самолета наконец открыли, и, едва не сбив с ног стоявшего перед ней старичка, она ринулась к выходу, проклиная себя, свои сумки, весь полет и, разумеется, своего треклятого попутчика.

* * *

Получив багаж и не без труда водрузив его на тележку, Сабина выкатила ее в зал прилета, пристально всматриваясь в лица встречающих. Многоликая толпа бурлила и гудела, но Армана в этой толчее видно не было. Что же за день такой сегодня?! Сначала приключения в аэропорту, потом в самолете, а теперь ее еще и не встретили! Нет, правда, а если он не приедет? Она пока не понимала, как ей реагировать на его необязательность и что делать, если он действительно ее подведет, и потому стояла посреди нескончаемого людского потока, беспомощно озираясь, и ждала.

С каждой минутой людей вокруг становилось все меньше, те, кто с ней летел, уже вышли и разъехались, и только она стояла с нагруженной тележкой в центре зала, вновь и вновь набирая номер Армана и слыша в ответ лишь убийственно долгие, равнодушные гудки. Как же так?! Он же обещал! Еще и трубку не берет. Не мог же он про нее забыть?! А вдруг с ним что-то случилось? Она должна была позвонить родителям сразу же по прилете, чтобы сказать, что добралась и все в порядке, но ведь они непременно спросят ее, как Арман. И что ей им говорить? Слезы, которые просились наружу еще во время ее злоключений в самолете, стали наворачиваться на глаза, но на сей раз она не была уверена, что сумеет их сдержать. Она устала и изнервничалась в дороге, а тут еще любимый устроил ей такой, мягко говоря, прохладный прием – было от чего расклеиться и зареветь.

И все же она старалась не падать духом, продолжая оглядываться и набирать номер Армана, не теряя надежды, что он все-таки объявится или перезвонит. В какой-то момент ее внимание привлек человек, решительно направлявшийся из другого конца зала в тот отсек, где стояла она. Это был не Арман, но его силуэт показался ей знакомым, хотя рассмотреть мужчину получше мешали застилавшие глаза слезы. Сабина не знала, с чего она взяла, что он шел именно к ней, но почему-то почти в этом не сомневалась. Быть может, у Армана в самом деле что-то произошло и он прислал кого-нибудь вместо себя? Она напряженно вглядывалась в идущего, тот приближался, и скоро раздосадованная Сабина узнала в нем своего попутчика, видеть которого сейчас – особенно сейчас – хотела бы меньше всего на свете. Она и так пережила по его вине множество неприятных минут, и в очередной раз доставлять ему удовольствие своим несчастным видом не желала.

Она заметалась, прикидывая в уме все мыслимые и немыслимые способы избежать этой встречи, но один был хуже другого. Дать деру, бросив свой багаж, она не могла, достаточно быстро уволочь тележку в укромный угол тоже, ведь Мистер Совершенство стремительно надвигался на нее чеканным, твердым шагом. Возможно, и даже скорее всего, он шел вовсе не к ней, а мимо, но что, черт побери, он делал здесь до сих пор? Он точно не ждал выдачи багажа (во всяком случае, там она его не видела), и было непохоже, что его тоже забыли встретить: ни тени озабоченности не было на его лице. Но тогда почему он еще не убрался отсюда восвояси? И как быть ей? Где спрятаться? Укрыться за тележкой? Или зажмуриться и притвориться, что она невидимка? Помнится, в детстве, закрывая ладошками глаза, она искренне верила, что ее никто не видит, – может, тряхнуть стариной? План был хорош, только вот с той чудесной поры она подросла, и прежний ритуал вряд ли бы сработал.

За неимением другого выхода она решила остаться на месте, напустив на себя настолько безмятежный вид, насколько позволяли ее скромные артистические способности, – пусть думает, что у нее все замечательно и она прекрасно проводит время, слоняясь по залу прилета аэропорта с полной тележкой багажа. Мужчина приближался, она стояла, глядя вдаль отрешенным взглядом, как вдруг кто-то, подкравшись сзади, закрыл ее глаза теплыми, мягкими ладонями. Вздрогнув от неожиданности, она схватилась за эти руки, пытаясь оторвать их от лица, и тут же поняла, кто это был. Арман! Взвизгнув, она обернулась и бросилась к нему на шею, не помня себя от радости. Он крепко обнял ее, припав к губам жадным поцелуем, а потом, приподняв, легко закружил, как пушинку. В его руках она мгновенно позабыла обо всем – обо всех передрягах, о его опоздании и даже об отвратительном типе с самолета, ведь все это стало уже неважно. Ее любимый был рядом, а что значили по сравнению с этим счастьем те неприятности, с которыми она столкнулась по пути сюда?

Однако в тот момент, когда Арман наконец выпустил ее из объятий и поставил на ноги, в поле ее зрения вновь попал почти поравнявшийся с ними попутчик. Она невольно задержала на нем взгляд, мужчина тоже повернулся и посмотрел на нее. Его лицо не выражало никаких эмоций, но она могла бы поклясться, что в горящих темным пламенем глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. «Слава Небесам, я больше никогда не увижу этого сноба!» – мысленно пробормотала Сабина, а уже через секунду выкинула из головы и незнакомца по имени Дэниэл, и всю остальную ерунду, не связанную так или иначе с Арманом и началом ее новой жизни в Лондоне.

* * *

– Ну-с, рассказывайте, молодой человек, почему вы опоздали? – оказавшись в машине Армана, Сабина почувствовала себя уверенней и вознамерилась сразу расставить все точки над «i».

– Прости, малыш, в пробку попал. Тут ведь как повезет – иногда нормально, а иногда столпотворение. Ты же не очень долго ждала?

– Минут двадцать. Я уже думала, что ты не приедешь.

– Я бы не приехал только в одном случае – если бы умер.

– Такие мысли тоже меня посещали, особенно когда ты на звонки не отвечал. Кстати, надо же маме позвонить!

Она набрала мамин номер, решив не портить себе и Арману впечатление от встречи, инициируя разборки под кодовым названием «почему ты не брал трубку?». В конце концов, он приехал, он явно рад ее видеть, а значит, все хорошо и незачем устраивать бурю в стакане воды.

Дав маме подробный отчет о своем путешествии (умолчав, разумеется, обо всех недоразумениях, произошедших по причине собственной фантастической безалаберности), выслушав отповедь за забытые шарфы и зонты и получив порцию наставлений на все случаи жизни, она попрощалась с Еленой Александровной и с осознанием выполненного долга сосредоточилась на обозрении города, по которому они проезжали.

В Англии она была впервые, и все здесь казалось ей необычным и чудесным: и яркая зелень деревьев и газонов, и удивительная гармония мрачноватых старинных зданий и современных футуристических построек, и непостижимо сложное левостороннее движение, при котором было совершенно непонятно, куда и как ехать. Сабина вертелась по сторонам, расспрашивая Армана обо всем увиденном, и наслаждалась тем, что после стольких месяцев затворничества и беспросветной тоски вновь ощущала себя живой. И не просто живой, а необыкновенно счастливой, ведь начинался абсолютно новый этап ее жизни, где они с любимым опять будут вместе и она будет учиться и жить в одном из самых красивых, многогранных, традиционных и эпатажных одновременно городов мира.

Заселившись в гостиницу – скромный, но очень милый георгианский особняк на Белгрейв-роуд, недалеко от колледжа, она побросала вещи в номере, решив, что у нее будет еще уйма времени, чтобы разложить все по полочкам, и они с Арманом поехали к нему. Она все еще была голодна и держалась на ногах лишь на голом энтузиазме, но ей было любопытно, как он тут устроился и где прожил целый год без нее.

Челси, как объяснил ей Арман, был одним из самых дорогих и респектабельных районов Лондона, и даже его небольшая квартира с двумя спальнями стоила каких-то немыслимых денег. Но вероятно, сын министра мог себе это позволить, и Сабина, не имевшая привычки заглядывать в чужой кошелек, просто любовалась элегантными зданиями викторианской эпохи, которыми был застроен квартал, радуясь тому, что теперь и у нее будет возможность периодически прикасаться к этому миру сдержанной роскоши и не выставляемого напоказ благополучия.

Квартира, в которой жил Арман, располагалась на четвертом, предпоследнем этаже старого, но находившегося в отличном состоянии дома на Слоун-гарденс, в двух шагах от площади Слоун-сквер. Увидев дом снаружи, Сабина подумала, что плохо представляет себе своего обычно несерьезного возлюбленного в таком немного чопорном и строгом окружении, однако внутри все обстояло иначе. Квартира являла собой классический образчик стиля фьюжен, где высокие, с лепниной, потолки, большие эркерные окна, старинный паркет и облицованный белым мрамором камин прекрасно сочетались с черной мебелью хай-тек, тотальным отсутствием текстиля в виде штор или ковров и кухней из нержавеющей стали. Знакомая с искусством оформления интерьеров не понаслышке, Сабина ходила по комнатам, оценивая обстановку профессиональным взглядом и невольно отмечая для себя интересные находки и решения.

– Если я правильно понимаю, ремонт ты здесь не делал.

– В этом не было необходимости – квартира была как новая, ее надо было только обставить.

– А мебель кто подбирал?

– А почему ты думаешь, что не я?

– Чувствуется рука профессионала.

– Тебя не обманешь. Друг посоветовал паренька-дизайнера, я ему примерно обрисовал, что мне нужно, и вуаля…

– И тебе нравится?

– Конечно.

– Вот уж не думала, что минимализм – это твое, – заметила Сабина, вспомнив пышное убранство родительского дома Армана в Алма-Ате (в который он пару раз приводил ее тайком) с резной мебелью в дворцовом стиле, аляповатыми обоями и обилием ковров, тяжелых портьер и массивных светильников из хрусталя.

– А ты надеялась увидеть здесь бархатные подушки, рюши и цветочки? – Арман со смехом притянул ее к себе.

– Ага, и плюшевых медвежат, – она прижалась к его груди, вдыхая запах, по которому так соскучилась.

Арман, почувствовав ее настроение, обнял ее еще крепче и поцеловал таким долгим, жарким поцелуем, что у нее закружилась голова, а по телу волной прокатилось желание. Но желание поесть все же пересилило, и она, мягко отстранившись, напомнила Арману, что, если он не хочет, чтобы она умерла от голода в его шикарной квартире, ее не мешало бы покормить. Разочарованно вздохнув, он повел ее на кухню к огромному холодильнику, в котором можно было запросто разместить недельный провиант для семьи из пяти человек. Однако в данный момент внушительный размер агрегата явно дисгармонировал с набором продуктов, имевшихся в наличии: десятком яиц, палкой колбасы, бутылкой апельсинового сока и несколькими банками пива, нагоняя тоску практически полным отсутствием выбора. Но есть хотелось неимоверно, и Сабина, испустив печальный стон, достала яйца, колбасу и сок, прикидывая, какой шедевр сможет из этого сотворить.

– У тебя масло и хлеб есть? – Если им повезет найти еще и масло, она приготовит яичницу – все лучше, чем ничего.

– Не помню, сейчас посмотрю, – Арман в задумчивости почесал макушку, пытаясь угадать, в каком из ящиков его ультрамодерновой кухни скрывалось масло.

– Ты дома вообще не ешь?

– Неа, не успеваю.

– А вечером?

– Вечером готовить неохота, проще в городе перекусить.

– Понятно.

У нее так и вертелся на языке вопрос, в чьем обществе он перекусывал весь этот год, но она представляла, какая сцена может за этим последовать, поэтому держала язык за зубами. Отныне она позаботится о том, чтобы он питался по-человечески и, безусловно, в правильной компании.

* * *

На следующий день, в воскресенье, Сабина, проснувшись в полдень по алма-атинскому и в семь утра по лондонскому времени, долго лежала рядом со спящим Арманом, любуясь его густыми, чуть подрагивающими во сне ресницами, его осунувшимся, но от этого еще более красивым и мужественным лицом, его широкими плечами и сильными руками. И как могла она целый год обходиться без него, не слыша его голоса, не видя его глаз, не чувствуя на коже его неровного дыхания? Год жизни был прожит зря, и какое все-таки счастье, что теперь они будут вместе постоянно! Жаль, конечно, что жить им придется отдельно, но уж несколько раз в неделю она, наверное, сможет у него оставаться? Или он у нее?

Через пару часов Арман наконец пошевелился и, протерев заспанные глаза, сразу потянулся к своему телефону.

– Доброе утро! А ты не хочешь для начала меня поцеловать?

– Ой, солнце, я и забыл, что ты здесь. – По-видимому, сонному Арману тактичность была несвойственна.

– Ну вот, приехали, – изогнув бровь, Сабина устремила на любимого недоумевающий взгляд.

Арман понял, что ляпнул лишнего и нужно было срочно исправлять ситуацию.

– Просто это так… здорово и необычно – просыпаться с тобой, что я к этому еще не привык.

Он выглядел таким растерянным, что она смягчилась:

– Ладно, прощаю, привыкай. – И все же спустить ему с рук это вопиющее хамство она не могла. – Но в наказание за бестактность готовишь мне кофе. Надеюсь, хотя бы кофе у тебя есть?

– Конечно, и даже сухое молоко где-то завалялось. Сейчас устроим пир на весь мир. – Он чмокнул ее в щеку и, вскочив с постели, пошел на кухню варить кофе.

Сабина оглянулась в поисках чего-нибудь легкого, что могла бы на себя накинуть, и остановила взгляд на голубой рубашке Армана, брошенной на спинку стоявшего в углу кожаного кресла. «Классика жанра», – подумала она, глядя на себя – босую и лохматую, в мужской рубашке – в зеркало большого, естественно, черного платяного шкафа, занимавшего едва ли не половину спальни. Интересно, в этом гробу найдется место для ее вещей, если она периодически будет у возлюбленного ночевать? Она по очереди отворила все дверцы шкафа, но ее ждало разочарование: все полки и штанги были плотно забиты одеждой Армана и не было никакой возможности впихнуть туда что-то еще.

Внезапно ее внимание привлекла вещь, явно не принадлежавшая к мужскому гардеробу: в углу на полке лежала скомканная блузка оттенка бешеной фуксии. Разрываясь между отвращением и любопытством, Сабина взяла кофточку кончиками пальцев и, вытащив на свет, решила рассмотреть ее получше. «Хм… И кто же эта обладательница розовой блузки сорок второго размера? Вот уж не думала, что ему нравятся девушки в теле». Она старалась сохранять спокойствие, но обида и ярость закипали в ее душе.

В этот момент в комнату бесшумно вошел Арман, и Сабина, пойманная на месте преступления, замерла, сжимая в руках тряпку, действовавшую на нее, как плащ тореадора на быка. Мгновенно оценив обстановку, Арман на секунду растерялся, а затем улыбнулся самой обезоруживающей своей улыбкой и, подойдя к Сабине, осторожно отцепил ее пальчики от блузки и небрежным жестом закинул вещь обратно в шкаф.

– Так, Шерлок, даже не думай начинать! Это моя мама забыла, когда они в последний раз приезжали. Честно!

– Твоя мама носит такие цвета? Не думаю.

– Еще как носит, а что тут такого?

– Ничего, просто у тебя в шкафу лежит женская блузка, а в остальном все замечательно.

– Сабинка, пожалуйста, не делай из мухи слона! Я правду говорю! – Арман смотрел на нее умоляющим взглядом, и она поняла, что сдается. Не может она ему не верить, не может и не должна. Иначе зачем тогда всё? Зачем все годы их общения, ее приезд сюда и грандиозные планы на будущее? Если она станет в нем сомневаться, все полетит в тартарары, а разве этого она хочет? О’кей, пусть это будет мамина блузка, черт с ним! Она вздохнула и буркнула:

– Не знаю почему, но я тебе верю. Но если найду что-нибудь еще – пеняй на себя!

Голос ее звучал угрожающе, но взгляд уже потеплел. И у Армана отлегло от сердца:

– Ладно, сыщик, пойдем пить кофе, а то остынет. – Обняв за плечи, он повел ее на кухню. – И между прочим, тебе очень идет моя рубашка!

– А мне вообще все идет… в отличие от тебя. Тот свитер, в котором ты был вчера, просто отвратителен. Пожалуйста, не надевай его больше.

– Чем он тебе не угодил?

– Терпеть не могу мужчин в канареечных расцветках, а от этого оттенка желтого у меня в глазах рябит.

– Но, дорогая, мы же в Лондоне, здесь можно носить все что хочешь. Это в Алма-Ате меня бы вряд ли поняли.

– А я тебя и здесь не понимаю, но если тебе наплевать на мое мнение, то вперед!

– Хорошо, не кипятись, не буду я его больше надевать, во всяком случае с тобой, – Арман прищурился и хитро ей подмигнул, а Сабина угрюмо хмыкнула.

– Я, кстати, подарок тебе привезла, только он в номере, совсем про него забыла.

– О, люблю подарки!

– Кто же их не любит! Надо заехать за ним в гостиницу, а заодно и мне переодеться и себя в порядок привести.

– Тогда завтракаем и едем к тебе?

– Да, а потом я хотела в колледж сходить – надо понять, как до него добираться.

– О’кей, хоть посмотрю, где ты будешь учиться. Значит, решено, план на сегодня ясен.

– Угу, – она окончательно успокоилась и даже смогла кисло улыбнуться. День обещал быть солнечным, Арман до вечера был в полном ее распоряжении – жизнь определенно налаживалась.

* * *

В отеле Сабина приняла душ, уложила волосы и накрасилась, а потом торжественно вручила Арману доставшиеся ей с таким трудом подарки. Как она и предполагала, ежедневник пришелся весьма кстати, а джемпер, особенно в сочетании с шарфом, смотрелся на парне изумительно. Примерив обновки, он неуклюже повертелся перед ней, краем глаза поглядывая на себя в зеркало.

– Нравится? – На самом деле она могла бы этого и не спрашивать: было очевидно, что он доволен.

– Конечно! Классные вещи, но они ведь не дешевые?

– Для тебя мне ничего не жалко, – Сабина улыбнулась, радуясь тому, что угодила возлюбленному.

– Ответный подарок за мной.

– Это не обязательно. Достаточно того, что ты здесь, рядом… – Ее голос дрогнул, и Арман, угадав ее мысли, подошел и сел возле нее на кровать.

– Ну, что ты, малыш, не грусти, мы же теперь вместе, все будет хорошо.

– Знаю, но… я так по тебе скучала. Прошлый год… он был настоящим кошмаром.

– Для меня тоже, поверь, я тут загибался без тебя. Какие все-таки молодцы твои старики, что отпустили тебя.

– Это правда, от них я такого не ожидала.

– Люди часто совершают поступки, которых мы от них не ждем. – Он взял ее за подбородок и заглянул в глаза. – Вот я, например, собираюсь испортить твою красивую прическу и обалденный макияж… – Не договорив, он притянул ее к себе и впился в губы поцелуем.

– Арман, мы же хотели в колледж сходить, – она попыталась оказать ему сопротивление, но он этого даже не заметил.

– Успеем, у нас еще весь день впереди…

И Сабина, не сильно переживая по поводу испорченных укладки и макияжа, сдалась на милость своего любимого победителя.

* * *

Когда ближе к вечеру они вышли наконец на свет божий, на улице ощущалась живительная прохлада и нежный ветерок обдувал их разгоряченные лица. Сабина с наслаждением вдыхала свежий воздух, удивительно чистый для такого огромного мегаполиса.

– Здесь так легко дышится.

– Это точно, я здесь напрочь забыл про свою аллергию.

– Здорово! Страшно вспомнить, как ты в Алма-Ате мучился.

– Да, поэтому даже ехать туда не хотелось.

– Так ты поэтому не прилетел? Из-за аллергии? – она с притворным возмущением взглянула на возлюбленного. – А я думала, ты самоотверженно лечил родителей в Швейцарии.

– Так и было, два месяца там проторчал.

– И как они? Лучше? – Сабина спрашивала больше из вежливости, чем из-за беспокойства: она до сих пор не могла забыть их малоприятную встречу на свадьбе Аиды и Тимура.

– Да, вроде все в порядке. Скоро, кстати, сюда приедут.

– Хм… Надолго?

– Пока не знаю, на неделю наверное.

– И часто они здесь бывают? – В ее голосе сквозила едва уловимая досада: она как-то не подумала о том, что и в Лондоне ей придется делить Армана с его великосветской мамой и сурово-неприступным отцом.

– Да, довольно часто, особенно на праздники.

– Классно, – вяло отреагировала Сабина, поскольку для нее в их визитах не было ничего воодушевляющего, ведь это означало, что Арман все свободное время будет проводить с ними, а она снова будет предоставлена самой себе.

Однако Арман, похоже, предпочел не замечать ее реакцию:

– Я рад, что ты так к этому относишься. Когда ты сказала, что прилетаешь, я, конечно, сразу подумал, что ты могла бы жить у меня, но вряд ли тебе было бы комфортно в те дни, когда они здесь гостят.

– Определенно. – Она на секунду представила, как они с его мамой сталкиваются утром на кухне или занимают одну на двоих полочку в ванной, и ее даже передернуло при мысли о таком соседстве. – Да и мои родители были бы не в восторге.

– Понимаю. Ну, зато теперь мы хотя бы будем в одном городе, а не в разных частях света, так что все не так уж плохо. А почему, кстати, ты не хочешь жить в общежитии? Говорят, там прикольно.

– Это все моя мама – она уверена, что там меня обязательно научат пить, курить и ругаться матом.

– А твоя мама не в курсе, что нынешнее поколение проходит этот этап обучения в средней школе?

– Что ты, она понятия об этом не имеет. Я всегда была таким приличным и правильным ребенком, что переходный возраст, по ее мнению, у меня начался только сейчас, поэтому она боится, что…

– Ты сопьешься и скуришься в компании разболтанной английской молодежи?

– Ну, как-то так. И пожалуйста, не смейся. Спорить с моей мамой бесполезно, мне еще повезло, что меня вообще сюда отпустили.

– А вот это для меня загадка. Неужели они считают, что мое общество способно благотворно на тебя повлиять?

– Трудно в это поверить, но, видимо, так и есть.

– Я польщен.

– Не зазнавайся!

– Это будет нелегко! Что ж, постараюсь оправдать оказанное мне доверие. Хотя, конечно, жалко, что мы не сможем жить у меня… Ладно, не будем торопить события, у нас же и так все круто, правда?

– Еще бы! Круче некуда, – Сабина улыбнулась. В конце концов, так все и было: они снова были вместе и в любой момент она могла дотронуться до его руки, ощутить его запах, заглянуть в любимые, порой озорные, порой печальные глаза – разве не это было самым заветным ее желанием?

Они шли, взявшись за руки, по улицам вечернего Лондона, и она искренне восхищалась этим городом, его спокойной, строгой красотой и сдержанным величием. Она смотрела на молочно-белые и кремовые, как зефир, дома и черные ограды, на безупречно ровные газоны и деловитых прохожих, думая о том, что этот город не потерпит слабости и хандры. Здесь нужно быть выносливой и сильной, без слез встречая неприятности и невзгоды, с улыбкой преодолевая трудности и препоны, и уж точно тут не стоит расстраиваться по пустякам: в этом городе надо мыслить глобально и смотреть только вперед.

Пока же главной ее задачей было понять, где она будет учиться и как организует свой быт. Занятия начинались через неделю, и ей нужно было выяснить, как добираться до колледжа от гостиницы и от дома Армана, найти ближайшие продуктовые магазины и кафе, изучить остановки автобусов и станции метро и многое, многое другое.

Как оказалось, пешком от отеля до колледжа нужно было идти минут пятнадцать, а от дома в Челси – полчаса, что тоже неплохо. Уж лучше лишний раз прогуляться по этим чудесным улицам, что было, по мнению Сабины, сплошным удовольствием, чем пользоваться общественным транспортом, который она всегда недолюбливала. Она, правда, не учитывала тот факт, что в Лондоне не всегда была такая дивная погода и частые дожди с холодным ветром могли испортить любую, даже самую романтическую, прогулку. Пока она пребывала в эйфории от города, от присутствия рядом Армана, от скорого начала учебы в колледже и открывающихся перед ней перспектив. И даже мысль о систематических визитах родителей возлюбленного не могла существенно омрачить ее настроение.

* * *

Колледж искусств и дизайна Челси располагался в двух шагах от Темзы, на набережной Миллбанк, представляя собой комплекс старинных, недавно отреставрированных зданий и современных, специально возведенных для колледжа построек, в окружении которых находилась площадь Рутштейн Хопкинс – своеобразный выставочный центр под открытым небом, где регулярно размещались работы и маститых, признанных художников, и только начинающих творческий путь учеников. Колледж был великолепно оснащен технически: чего стоили его большие, светлые мастерские, роскошные библиотеки и медиаклассы, – но самым главным его достоянием была, безусловно, атмосфера: каждая комната, каждый кирпичик этих стен дарили вдохновение, пробуждали творческие порывы, умножали потребность мечтать и созидать. Здесь витал совершенно особый дух, сотканный из сочетания накопленных годами – а то и веками – знаний и авангардных, новаторских идей.

Все студенты колледжа казались Сабине невероятно стильными, нестандартно мыслящими и талантливыми, и первое время на их фоне она ощущала себя говорящим поленом, неспособным дать миру ничего нового и оригинального. К счастью, этот этап продолжался недолго – через пару недель она уже познакомилась с большинством сокурсников, уяснила требования преподавателей, влилась в учебный процесс и чувствовала себя намного более уверенной и, быть может, даже не менее креативной и талантливой, чем остальные.

На ее курсе царили интернационал – здесь были ребята из России и Украины, Грузии и Азербайджана, Японии и Китая, Индии и Пакистана, Израиля и Бразилии – и командный дух, основанный на дружеской поддержке и взаимопомощи, что, впрочем, непостижимым образом уживалось со здоровой конкуренцией, которой были одержимы все ученики. Здесь все были готовы выручить друг друга в трудную минуту, но при этом каждый стремился выделиться, отличиться, сотворить что-нибудь невообразимое и исключительное, чему суждено будет прославить имя своего создателя в веках. Этот непрерывный творческий поиск, работа на износ, бешеный ритм и драйв не позволяли расслабиться ни на минуту, заставляя все время познавать что-то новое, искать неизведанные ранее маршруты и пробивать свой – порой весьма нелегкий – путь к успеху.

Студенческая жизнь тут решительно не походила на ту, к которой привыкла Сабина в Алма-Ате. Там, дома, они все учились с неохотой и ленцой, считая, что обязанность по донесению до них предусмотренной программой информации лежит на преподавателях, которым они, студенты, практически делали одолжение, вникая в материал и выдавая в конце обучения вымученный результат. Здесь все было иначе, и сами учащиеся жаждали новых знаний, буквально вырывая их у преподавателей или самостоятельно осваивая любые другие ресурсы, которые были им доступны, благо в плане получения нужных сведений и раскрытия творческих способностей Лондон был идеальным местом. Культурная жизнь била здесь ключом, многочисленные театры, музеи, выставки и галереи (да и сам город) служили нескончаемым источником вдохновения, помогая генерировать идеи будущим дизайнерам интерьера и пространства.

Почти со всеми сокурсниками у Сабины сложились приятельские отношения, но особенно она сблизилась с Илоной из Латвии и Витторией из Бразилии. Подруги с удовольствием работали в студиях над карандашными набросками и объемными макетами, слушая музыку и болтая о пустяках, или без устали бегали по модным выставкам, музеям и художественным галереям, ведь удачное расположение колледжа давало возможность без проблем добираться до любого более-менее значимого культурного объекта города. Национальная галерея и Британский музей, Королевская академия художеств и Музей Виктории и Альберта, Институт современного искусства и Музей дизайна – эти и другие пункты туристического паломничества, о посещении которых еще недавно Сабина могла только мечтать, стали местами ее постоянного обитания. Она могла часами сидеть перед полотнами любимых художников-импрессионистов в Галерее Курто, подпитывая и развивая, как говорили в колледже, творческий потенциал, или со странной смесью восхищения и недоумения, подчас граничащего с отвращением, рассматривать своеобразные, порой эксцентричные, а то и просто безумные инсталляции современных художников в Галерее Саатчи. А иногда, устав от обилия впечатлений, бесцельно бродить по набережной Темзы, наблюдая за неспешно текущими водами мутной реки или за прохожими – беззаботными влюбленными парочками, чопорными стариками или облаченными в одежду немыслимых цветовых и стилевых сочетаний молодыми людьми.

Каждый день Лондон открывался для нее с неожиданной стороны, удивляя смешением старого и современного, красивого и безобразного, церемонного и разнузданного. Сабина понимала, что ей, пожалуй, не хватит всей жизни, чтобы постигнуть все его грани, но одно она знала точно – пока она здесь, она должна по максимуму впитать его атмосферу, проникнуться его, на первый взгляд, традиционным, но при этом абсолютно бунтарским духом и, пропустив это через себя, создать что-то новое, прекрасное, единственное в своем роде. А поскольку пока она еще слабо представляла, что это будет, ей приходилось усиленно грызть гранит науки, читая, рисуя, вырезая и клея, делая бесконечные наброски, замеры и чертежи.

На первом этапе их обучения они трудились над оформлением пространства небольшого жилого помещения, и подруги часами пропадали в библиотеке, вникая в мельчайшие тонкости этой науки, или скупали тонны журналов по интерьеру, изучая понравившиеся объекты, но стараясь избегать повторов при воплощении в жизнь своих идей. При работе над текстурными досками они носились по строительным и мебельным салонам, выклянчивая каталоги продукции и образцы отделочных материалов и тканей. Сабина даже приучила себя ходить по городу с фотоаппаратом, фиксируя все, что казалось ей интересным, необычным, воодушевляющим. Это могла быть изящная уличная скамейка или каменный портал, украшенный цветами балкон или витрина магазина – она снимала все, за что цеплялся ее взгляд, что заставляло работать ее воображение и творческую мысль. Она искала вдохновение во всем, что ее окружало, и Лондон был наилучшим местом для удовлетворения этой потребности – он помогал творить, дерзать и верить в себя.

В свободное от учебы время она занималась активным поиском квартиры, лелея надежду поскорее стать обладательницей своего угла. Рынок недвижимости в таком огромном мегаполисе был более чем разнообразен, но все хорошие варианты – по крайней мере, с адекватным соотношением качества и цены – разлетались как горячие пирожки, и пару раз Сабина упустила отличные квартиры по сходной цене. Брать что попало она не торопилась, ведь ей предстояло прожить здесь как минимум год, и мучиться в тесной каморке с подозрительными соседями не хотелось. Иной раз ее устраивали и квартира, и размер арендной платы, но щепетильные арендодатели запрашивали колоссальный список документов, подтверждавших ее благонадежность и финансовую состоятельность, а то и просто отказывали студентке из Казахстана безо всяких объяснений, что не могло не уязвлять национальную гордость начинающего дизайнера.

Арман, конечно, принимал в этих ее поисках посильное участие, но без той энергии и энтузиазма, которых она от него ожидала. По его словам, он был загружен в университете, но она не обижалась: ей хотелось самой пройти это посвящение во взрослую жизнь, научившись рассчитывать только на себя, никого не напрягая своими проблемами. Пока это плохо получалось, и подчас, к ее стыду, ее невольно посещала мысль о том, что Арману все давалось легче, чем ей, ведь квартиру и машину ему купили родители, и они же ежемесячно переводили на его счет внушительную сумму, позволявшую ему жить на широкую ногу и ни в чем себе не отказывать. Ей, разумеется, тоже помогали родители, но в целом ее ситуация была иной, отчего, впрочем, она не чувствовала себя несчастной или чем-то обделенной – напротив, ей хотелось самой пробиться и преуспеть, доказав себе и окружающим, что она чего-то стоит. Именно поэтому ее нередко озадачивали инертность и отсутствие амбициозных планов у Армана – он никуда не рвался, ни к чему не стремился; у него и так все было, и он, похоже, был уверен, что дальше будет еще больше. Она по-прежнему не знала, где и кем он будет работать, какую должность хочет занимать или в какой сфере организовать свой бизнес. Он просто плыл по течению, наслаждаясь жизнью и нисколько не тревожась о том, что будет завтра. Сабине с ее тягой к новым знаниям, новым достижениям и высотам была непонятна такая позиция, но она делала скидку на то, что он еще слишком молод, а молодые люди, как известно, созревают позже сверстниц, поэтому ей очень хотелось верить, что однажды и его охватит тот же азарт и он почувствует ту же жажду покорения неприступных вершин, которая обуревала ее.

Однако для восхождения на олимп все-таки требовалась отправная точка в виде подходящего жилья, и Сабина, устав гоняться за квартирой своей мечты самостоятельно, решила все же усмирить гордыню, обратившись за помощью к папиному другу Анвару Медетовичу, чьим заботам ее поручили родители, и тот за неделю нашел вариант, отвечавший практически всем ее запросам.

Это была небольшая, но очень чистая, недавно отремонтированная студия на последнем этаже трехэтажного дома по Агат-роуд, между Марко и Хеброн-роуд, в районе Хаммерсмит – западном боро Лондона. Крошечный палисадник перед домом был обнесен кирпичной оградой и обсажен аккуратно подстриженными кустами, а за зеленой входной дверью узкая лестница вела на третий этаж. Просторная, светлая комната условно делилась на три зоны: столовую, где стоял пластиковый стол на четырех человек, спальню – с двуспальной кроватью и платяным шкафом – и гостиную, где с трудом помещался двухместный диван и старенький, но еще работавший телевизор. Кухня и ванная были скромных размеров, но зато с хорошей сантехникой, обычными смесителями (а не типично английской экзотикой с отдельными кранами для горячей и холодной воды) и оптимальным набором кухонного оборудования. Большие, высокие окна выходили на соседние дома, но растущие под окнами деревья почти закрывали обзор от посторонних глаз.

Район был спокойным и тихим – чуть в стороне от проезжих улиц и при этом в пешей доступности от основных его достопримечательностей: концертного зала «Хаммерсмит Аполло», театра «Лирик» и многочисленных магазинов, пабов и кафе, в которых в этом округе не было недостатка.

По правде говоря, Сабине больше нравилась соседняя Хеброн-роуд с ее красно-белыми домиками и цветниками, в которых до сих пор цвели алые розы, герань и душистый горошек, ведь в сравнении с ее немного скучной, лишенной ярких красок улицей все это выглядело веселее и симпатичнее, но она и не думала капризничать. Она понимала, что ей и так неимоверно повезло с квартирой, и при желании и в ее тенистой улочке, с обеих сторон застроенной одинаковыми трехэтажными домами из серо-коричневого кирпича, можно найти неброское очарование.

Словом, теперь она чувствовала себя полноправной хозяйкой собственного жилья и была несказанно рада этому обстоятельству.

Квартира находилась достаточно далеко от центра – во всяком случае, по алма-атинским меркам, – но пока этот фактор доставлял ей меньше всего беспокойства или неудобств. Было начало октября, в городе до сих пор стояла на удивление солнечная погода, и ежедневно Сабина преодолевала немалое расстояние от дома до Челси, где располагался колледж и где жил Арман, но делала это с удовольствием. Ее бодрила прохлада пробуждающихся улиц, когда минут десять она бежала по Оверстоун-роуд до станции метро «Хаммерсмит»; ее забавляла суета и толкотня на линии «Дистрикт», по которой она двадцать минут ехала до станции «Сент-Джеймсский парк», и, конечно, ей импонировала солидность и респектабельность Маршам-стрит, когда еще минут двадцать она шла по ней до колледжа. Таким образом, на дорогу уходило около часа, но, в отличие от алма-атинских пробок, где, будучи за рулем, за час можно было проехать лишь несколько кварталов, здесь новоявленная жительница the Big Smoke[54] пребывала в постоянном движении, в потоке машин, автобусов и людей, и это не утомляло.

Пока она могла бы назвать только пару недостатков наконец обретенной самостоятельности. Во-первых, ей было немного страшно по ночам, и в этой ситуации на выручку приходил на ладан дышащий телевизор: засыпая под его бормотание, Сабина оставляла его работающим на всю ночь, выставляя таймер выключения часов на шесть утра, когда уже начинало светать. А во-вторых, по выходным и вечерам, когда по какой-то причине она не встречалась с Арманом или с друзьями по колледжу, ее охватывало острое чувство одиночества и тоски по дому, родителям и алма-атинским друзьям. Разумеется, современные средства связи позволяли поддерживать со всеми постоянный контакт и быть в курсе чуть ли не всех событий, происходивших в ее городе и семье, но разговоры по телефону и электронная переписка не могли заменить живого общения с родными и близкими ей людьми, и подчас тоска по маминому теплу и папиным добрым шуткам, по веселым посиделкам с подружками и прогулкам по любимому городу становилась невыносимой.

Сабина подозревала, что в соответствии с одним из непреложных законов бытия нельзя получить все и сразу, нельзя добиться заветной цели, не пожертвовав при этом чем-то другим, порой не менее дорогим и важным. Она понимала, что ради возможности быть с Арманом и учиться в Лондоне ей пришлось оставить горячо любимых родителей, свой дом, проверенных временем друзей, но выбор, каким бы тяжелым он ни был, она все же сделала, и останавливаться было нельзя. Она должна идти вперед, не оглядываясь и ни о чем не сожалея. К счастью, Арман был рядом, и его присутствие помогало ей справляться с нередко возникавшим желанием сдаться, бросить все и, купив билет на самолет, улететь домой, в Алма-Ату, если не навсегда, то хотя бы на время.

Сейчас Арман был для нее всем не только потому, что она искренне и беззаветно его любила. Он был ее ниточкой, ее связующим звеном с той жизнью, по которой она так скучала. Будучи знаком с ее родителями и друзьями, он моментально вникал в суть проблемы, охотно участвуя в обсуждении всех новостей и сплетен, которые до них доходили, потому что прекрасно знал, о ком или о чем шла речь. Он так же, как она, любил Алма-Ату и понимал ее тоску по родным местам, и порой они могли провести весь вечер, делясь воспоминаниями детства и ветреной юности: кто в каком арыке пускал кораблики, кто на какой стройке играл в казаков-разбойников и кто в каком закоулке школьного двора первый раз целовался или курил. Арману, в отличие от ее новых друзей, не нужно было объяснять, как кислит сорванный недозрелым урюк и приятно крошится во рту соленый курт[55], как тепло зимой под одеялом из верблюжьей шерсти и прохладно летним вечером в горах, как чудесно провести воскресный день на Капчагае[56] и увлекательно высматривать свой дом, поднявшись на Кок-Тобе[57]. Они с Арманом были, как это принято говорить, из одной песочницы, и это еще больше сближало их на чужбине.

Они виделись практически каждый день и довольно часто – если ни у него, ни у нее не было заданий и проектов – оставались друг у друга ночевать. Иногда Сабина всю неделю жила у Армана, и в такие моменты ей нравилось представлять, что они муж и жена, что это их общий дом и общий, пока еще не приевшийся быт. Как порядочная супруга, она прибирала в квартире, стирала белье, готовила завтраки и ужины, то есть с удовольствием делала все то, чего, в принципе, делать никогда не стремилась. В мечтах о будущем она точно не хотела бы видеть себя домохозяйкой, но сейчас эта иллюзия семейной жизни, эта простая, рутинная работа и забота о любимом доставляли ей массу положительных эмоций. Ее, конечно, озадачивали некоторые бытовые привычки Армана, о которых она узнавала лишь теперь, пожив с ним под одной крышей, но сейчас они ничуть ее не раздражали, более того, казались даже очаровательными. Она почти умилялась, наблюдая, как он забрызгивает пастой зеркало в ванной, бросает на пол полотенца, оставляет в самых экзотических местах тарелки с едой и никогда не выносит мусор. Обычно последствия этого хаоса ликвидировала приходящая домработница, но Сабине было по душе самой ухаживать за возлюбленным, будучи уверенной (о святая наивность!), что, когда они по-настоящему станут мужем и женой, ей удастся в короткий срок его перевоспитать.

Одним словом, рядом с Арманом, как и предвидели ее родители, она действительно ожила, вновь став той энергичной, жизнерадостной девчонкой, которую они так надеялись вернуть. И если бы не тоска по дому, можно было бы без колебаний утверждать, что в эти дни Сабина была безусловно, категорически счастлива и довольна своей судьбой. Арман, учеба, новые друзья, насыщенная культурная и ночная жизнь, бесконечные студенческие сборища и тусовки – этим было заполнено ее существование, и даже беспокойство по поводу все не поступающего предложения руки и сердца от ее возлюбленного было отодвинуто на задний план. Каждый вечер она засыпала с улыбкой на губах и каждое утро погружалась в гущу событий, с замиранием сердца предвкушая, что принесет ей новый день.

* * *

Однако в середине ноября перед Сабиной встал вопрос, явившийся прямым следствием столь кипучей жизнедеятельности. В очередной раз проверив остаток на своем счету, она с пугающей очевидностью осознала, что живет не по средствам. На самом деле она никогда не умела распоряжаться деньгами – до сих пор за нее это делали родители – и теперь, тратя направо и налево, быстро израсходовала бóльшую часть суммы, на которую, как предполагалось, должна была прожить здесь год. Она понимала, что родители, рассчитывая эту сумму, не учли того факта, что Лондон полон соблазнов: сотни кафе, пабов и ресторанов, которые нужно было посетить; десятки торговых центров и несметное количество магазинчиков, в которых каждый раз было сложно устоять и не купить еще одну кофточку, сумочку или сапожки; регулярные вечеринки, дни рождения, новоселья и прочие мероприятия друзей по колледжу, которым нужно было сделать пусть символический, но все-таки подарок. Все это были незапланированные расходы, избежать которых, впрочем, не было никакой возможности.

Кроме того, в последнее время, когда погода поменялась кардинальным образом и больше месяца шли дожди, Сабина часто позволяла себе ездить на такси, приводя сразу несколько доводов в оправдание своего мотовства. Во-первых, в дождливую погоду с пронизывающим ветром ей очень не хотелось мерзнуть и мокнуть под дождем. Во-вторых, когда первоначальная эйфория от жизни на новом месте стала проходить, сдержанно-настороженное отношение Сабины к метрополитену превратилось в откровенную неприязнь: никогда не любившая общественный транспорт в принципе и тем более не привыкшая к тому, чтобы он находился под землей (подземка в Алма-Ате на тот момент пребывала в стадии хронической незавершенности), она чувствовала, что так называемая труба не просто наводит на нее тоску, но становится для нее настоящим испытанием. Особый, специфический запах, свойственный, наверное, метро всего мира, вызывал у бедняжки приступы дурноты, а отвратительное искусственное освещение, придававшее коже болезненный землистый оттенок, могло, как ей казалось, вскоре окончательно испортить цвет ее лица, которому и так не хватало солнечного света.

Прожив всю сознательную жизнь в южном городе, Сабина никогда не задумывалась о том, как важно было наличие ясных дней для ее настроения и самочувствия, ведь дома с этим не было проблем. Здесь, в Лондоне, когда дожди и хмурая погода могли длиться вечно, а солнце не показывалось по нескольку недель, она, как никогда остро, ощущала его отсутствие, опасаясь, что ее вот-вот накроет пресловутый английский сплин или, что еще хуже, ее старая знакомая – беспощадная русская хандра. Она скучала по лучам ослепительно-яркого солнца, по бездонно-синему небу (в последние годы, правда, затянутому чудовищным алма-атинским смогом), по невесомым облакам. Здесь блеклое светило лишь изредка мелькало на окутанном плотными тучами небосклоне, но Сабина была рада и этому – в такие дни ей не хотелось проводить под землей ни минуты, упуская ставший бесценным ультрафиолет. Она могла бы, безусловно, ездить на автобусе, но тогда ей пришлось бы тратить на дорогу целых полтора часа с двумя пересадками, а это, по ее мнению, было слишком утомительно. Учитывая все эти обстоятельства, лондонские кэбы стали для нее единственным шансом на спасение от сырости, промозглого ветра и дефицита витамина Д, и она без сожаления спускала немалые деньги на это далеко не дешевое удовольствие.

«Может, я буду тебя отвозить?» – глядя на ее транспортные мучения, Арман довольно вяло предложил ей свои услуги, но тогда он делал бы большой неудобный крюк, и она великодушно отказалась, а он и не подумал настаивать.

В конце концов, проанализировав ситуацию и прикинув последующие, даже самые минимальные свои расходы, Сабина поняла, что ее бюджет трещит по швам и долго она так не протянет. Она, конечно, могла бы попросить родителей подкинуть ей еще (и ей бы, разумеется, пошли навстречу), но на этот шаг она решилась бы только в самом крайнем случае: им и так было непросто оплачивать ее учебу и проживание в одном из самых дорогих городов мира, и добавлять им лишнюю головную боль своим транжирством было бы с ее стороны в высшей степени бессовестно. Набравшись наглости, она могла бы обратиться за помощью к Арману, ведь тот не испытывал ни малейших финансовых проблем и при желании мог избавить ее от необходимости экономить каждую копейку, но, будучи в здравом уме и твердой памяти, она даже мысли не могла допустить о том, что станет содержанкой его мамы и папы, поскольку он до сих пор жил за их счет и, главное, ничуть этим не тяготился, что, честно говоря, не могло ее не настораживать. В отличие от Армана, она стремилась поскорее встать на ноги и не висеть камнем на шее у кого-либо, пусть даже у своих родителей. Вот если бы они с Арманом поженились и он бы начал работать и обеспечивать семью, она, быть может, и позволила бы ему себя содержать, но раз уж они все еще не были женаты, любой разговор с ним на тему ее денежных затруднений был бы унизителен, а поступиться чувством собственного достоинства даже под угрозой финансового краха Сабина не могла. И потому, настроившись выкарабкиваться из маячившей перед ней перспективы банкротства самостоятельно, она приняла единственно возможное в данном случае решение – искать работу.

Загвоздка заключалась в том, что она, во-первых, была иностранкой, а во-вторых, студенткой очной формы обучения, поэтому прекрасно понимала, что найти вариант, связанный с ее будущей профессией, да еще и хорошо оплачиваемый, будет нелегко. Однако цель была поставлена, и Сабина начала скупать газеты и шерстить интернет в поисках объявлений о вакансиях, на которые могла претендовать.

* * *

Пасмурным ноябрьским утром Илона, забежав перед занятиями в кофейню возле станции метро «Сент-Джеймсский парк», застала Сабину за просмотром не привычных журналов о дизайне, а газет с объявлениями, которые та, вооружившись маркером, понуро листала. Не удивившись происходящему, Илона подсела к ней за столик с чашкой капучино и черничным маффином и сочувственно спросила:

– Пора?

Сабина кивнула, видя, что подруга с ходу догадалась о проблеме и о способе ее возможного решения.

– Есть что-нибудь интересное?

– Полно! Никак не могу определиться. Поможешь?

– С удовольствием! Что мы имеем?

– О, выбор фантастический: учитель пения, HR-менеджер, финансовый аналитик, маркетолог, бухгалтер, тренер по фитнесу, системный администратор… – Сабина перевела дыхание и продолжила: – Ветеринар, биржевой брокер, водитель минибаса…

– Сабина, остановись! – рассмеявшись, Илона, красивая шатенка с короткой челкой и утонченными чертами лица, прикрыла глаза и покачала головой. – А что-нибудь приемлемое?

– Тоже навалом, – Сабина перевернула страницу. – Бариста, официант, помощник продавца, курьер, демонстратор игрушек…

– Ну хватит! Я серьезно!

– Я тоже – что ни объявление, то работа моей мечты.

– Да-а, ситуация… И ничего по теме?

– Ничего.

– Ну, не грусти, что-нибудь найдем. – Илона в задумчивости отхлебнула кофе, и в этот же момент дверь настежь распахнулась, и в зал вместе с порывом холодного ветра ворвалась Виттория – аппетитная брюнетка с большими черными глазами и чувственным ртом.

– Привет! Пойду кофе закажу. А вы чего такие хмурые?

– Мы сосредоточенные, – Илона подмигнула Сабине и улыбнулась Виттории. – Давай быстрее, надо поговорить.

– О’кей, я мигом, – Виттория поспешила сделать заказ и уже скоро сидела за столом с дымящейся кружкой латте макиато и овсяным печеньем. – Так в чем проблема?

– Сабине нужна работа, – Илона кивком указала на пачку газет, которыми обложилась их подруга.

– Уже? – глаза Виттории округлились, сделавшись еще больше и выразительнее.

– Ну, так получилось, – Сабина кисло улыбнулась, чувствуя себя воришкой, пойманным на месте преступления.

– Насколько я понимаю, тебе нужна частичная занятость и желательно по специальности? – не обращая внимания на ее замешательство, Виттория тут же перешла к сути вопроса.

– Конечно, это было бы идеально, но я не сильно рассчитываю на такую удачу… – Сабина будто бы оправдывалась за свою нерадивость, но у подруги этим утром был боевой настрой.

– Ну и зря! Для начала надо сходить в службу поддержки студентов колледжа – думаю, у них обязательно что-нибудь найдется.

– Хочешь сказать, что они могут предложить что-нибудь связанное с дизайном? – Сабина понимала, что пока рано радоваться, но надежда уже затеплилась в ее душе.

– Разумеется, это же их работа!

– Слушай, а ведь это мысль! И как мы сами до этого не додумались! – Илона даже всплеснула руками, досадуя на свою несообразительность. – Виттория, ты гений!

– Я знаю, – черноглазая красавица улыбнулась, ослепив подруг сверкающей белизной зубов. – Моя знакомая с курса по дизайну текстиля в прошлом году к ним обращалась.

– И как? – воскликнули Сабина и Илона хором.

– Замечательно! Нашли ей классную работу, она была довольна. Так что не тяни, составляй резюме – и вперед!

– Есть, мой капитан! – завидев свет в конце тоннеля, Сабина радостно козырнула подруге и рассмеялась.

* * *

Как оказалось, колледж действительно сотрудничал со множеством компаний и регулярно помогал своим студентам в поисках работы или стажировки, но в тот момент, когда к ним обратилась Сабина, они могли предложить только один вариант – в известное в Лондоне архитектурное бюро требовались студенты для прохождения двухмесячной практики, по окончании которой одному из них – естественно, самому талантливому и перспективному – гарантировалось трудоустройство. Однако стажировка была бесплатной, а это означало, что еще два месяца Сабине предстояло жить в режиме жесткой экономии без малейшей уверенности в том, что именно ее, как самую талантливую и перспективную, примут потом на работу. Не то чтобы она сомневалась в своих способностях, но в Лондоне было полно фантастически одаренных ребят, а заработок был ей нужен уже сегодня.

Понимая, что этот вариант не для нее, она была готова поблагодарить сотрудницу службы поддержки и продолжить поиски по объявлениям, но женщина, глядя на нее проницательным взглядом, сказала:

– Вы подумайте, не отказывайтесь сразу. Будут ли в ближайшее время еще вакансии – неизвестно, а это отличный шанс. Компания молодая, но очень успешная, попасть в нее с улицы практически невозможно, а так… поработаете стажером, проявите себя – и, глядишь, повезет.

– Хорошо, спасибо, я подумаю.

Сабина вертела в руках в срочном порядке составленное наконец резюме, не зная, что ей делать. Работать не по специальности, получая зарплату уже сейчас, или трудиться в престижном архитектурном бюро, обогащая опыт, портфолио и резюме, но бесплатно? Дилемма была не из простых, и она попросила тайм-аут, чтобы посоветоваться с Арманом и подругами.

– Только не тяните с решением, желающих много. – Женщине явно нравилась Сабина, и она старалась ей помочь. – Я сегодня посмотрю ваше резюме, может, надо будет что-то исправить, а вы завтра зайдите ко мне. Часа в три сможете?

– Да, смогу, спасибо вам большое! – Сабина была благодарна ей за участие.

В задумчивости она брела по набережной Темзы, не глядя по сторонам. Был вечер, смеркалось, и жители Лондона, все как один, спешили по своим делам: кто-то бежал домой или в супермаркет, кто-то торопился на спектакль или ужин в ресторане, а она шла в бесконечном людском потоке, никого не замечая, погруженная в решение вопроса, от которого, быть может, зависела ее карьера и, вполне вероятно, даже судьба. Она уже позвонила Илоне и Виттории, и те считали, что ей следовало идти на стажировку и не сомневаться, что место останется за ней, но она опасалась, что они необъективны, по-дружески пытаясь ее поддержать. Разговор с Арманом тоже сложно было назвать конструктивным: не зная о ее затруднениях, он в принципе не понял, зачем ей работать, поэтому не мог сказать ничего определенного. А родителям она пока ничего не говорила, не желая признаваться в своей беспечности и финансовой несостоятельности. Она должна была принять это решение сама, без посторонней помощи, что почему-то было нелегко. Собственно, взрослая жизнь вообще была далеко не так весела и безоблачна, как представлялось ей когда-то, но отступать было поздно, да и некуда, и Сабина, стиснув зубы, бормотала: «Ну же, давай! Думай быстрее! Решайся!» – и шла вперед.

Внезапно какой-то прохожий задел ее плечом, и она, обернувшись ему вслед, лишь сейчас обнаружила, что уже стемнело и ей пора было ехать домой, но погода к вечеру разгулялась – с Темзы дул теплый ветерок, было совсем не холодно и наконец-то не было дождя, и ей захотелось насладиться этим вечером сполна. Выбрав место поспокойнее, она подошла к парапету набережной и, опершись на него локтями, впервые за долгое время подняла глаза вверх, к небу. Оказывается, она уже давно не смотрела на него вот так, просто, без спешки и суеты, не для того, чтобы понять, будет ли дождь, а чтобы по старой привычке найти там ответы на свои вопросы. Сегодня небо, как ни странно, не было затянуто тучами – на иссиня-черном бархатном своде мерцали мелкие звезды, и порой то одну, то другую звезду закрывали невесомые тени уносимых ветром облаков. Сабина вглядывалась в эту глубину, и постепенно мысли, как раненые птицы мечущиеся в ее голове, начинали выстраиваться в логическую цепочку, от которой, как она чувствовала, было рукой подать до принятия единственно правильного решения. «Per aspera ad astra»[58] – вертелась на языке затертая до банальности, но великая в своей простоте фраза давно почившего Сенеки, и в данном случае она как нельзя более точно отражала суть ее проблемы.

К ней медленно, но верно приходило осознание того, что у нее есть мечта – стать хорошим дизайнером, профессионалом своего дела, способным нести красоту и радость людям (еще одна банальность, но иначе выразить мысль она не могла), поэтому она обязана идти к ней через все трудности и преграды, через усталость и недосып, через тоску по близким людям и родному городу и даже, если понадобится, через пустой желудок и тощий кошелек. Она не может позволить себе роскошь заниматься чем попало ради того, чтобы заработать лишнюю копейку на развлечения и обновки. Ей нужно хвататься за любую возможность узнать что-то новое, научиться чему-то, чего не знала раньше, поработать в своей профессиональной сфере и набраться опыта. Пусть это будет недолго, пусть бесплатно, пусть для этого ей придется ездить на метро и питаться одними йогуртами. Пусть! Никто и не говорил, что будет легко, но надо как-то протянуть эти два месяца, зато потом, когда она получит эту работу (а она непременно ее получит!), она сможет закончить учебу и даже, быть может, задержаться в Лондоне подольше – время покажет. Вне всяких сомнений, ей нужно использовать этот шанс, потому что другого может и не представиться. Она должна превозмочь себя и победить, иначе она перестанет себя уважать, а что может быть страшнее для человека, чем разочарование в самом себе?

Мыслительный процесс завершился принятием твердого решения идти на стажировку, и Сабина почувствовала такое воодушевление, словно уже добилась своей цели или, по крайней мере, сделала в этом направлении большой, уверенный шаг.

На следующий день, бодрая и жизнерадостная, она вошла в кабинет миссис Брэдли из службы поддержки, и та, высказав замечания по поводу ее резюме, вручила ей листок с координатами компании, куда его нужно было отправить вместе с сопроводительным письмом и портфолио, что Сабина и сделала в тот же день. Теперь оставалось только ждать приглашения на собеседование, уповая на Небеса, которые, как ей казалось, не могли ее подвести.

* * *

Архитектурное бюро «Рэндон энд Мейер», как выяснила Сабина, засияло на небосклоне архитектурного проектирования и дизайна интерьера сравнительно недавно – около семи лет назад, но уже завоевало репутацию успешной, стремительно развивающейся компании, попасть в которую даже на стажировку считалось большой удачей. За свою недолгую, но на редкость продуктивную жизнь бюро умудрилось собрать множество премий и наград, включая престижную премию Королевского института британских архитекторов, и, разумеется, имело многочисленные публикации – описания выполненных работ – практически во всех национальных и международных изданиях, посвященных архитектуре и дизайну. Компания позиционировала себя как группу молодых, амбициозных профессионалов, небезосновательно претендующих на лидерство среди передовых архитекторов Великобритании новой волны, делая ставку на использование новейших технологий, материалов и оборудования. Учитывая возраст компании, нельзя было не восхититься ее внушительным портфолио законченных проектов жилых и общественных зданий, среди которых были жилые комплексы и частные дома, гостиницы и деловые центры, школы и супермаркеты, больницы и университетские корпуса, причем не только в Англии, но и в других странах мира. Уже имея офисы в Нью-Йорке, Неаполе и Гонконге, компания планировала открытие дизайнерских студий в Токио, Дубае и Москве.

Словом, для любого юного мечтателя, грезившего о славе Джеймса Стерлинга или Захи Хадид, устройство на работу в эту компанию приравнивалось к выигрышу джекпота в национальной лотерее. И потому, ответив через пару дней на звонок неизвестного абонента и услышав в трубке незнакомый женский голос, приглашающий ее на интервью, Сабина онемела от счастья. Наверняка девушка на том конце провода решила, что некая мисс Муратова слегка не в себе, потому что выдать в ответ ничего вразумительного, кроме невнятного «спасибо», она не смогла. Однако, как бы то ни было, это свершилось! Ее пригласили на собеседование, а это означало, что судьба действительно давала ей шанс, упустить который она не имела ни малейшего права.

* * *

Офис «Рэндон энд Мейер» располагался на восточной границе Сити по улице Минорис, в пяти минутах ходьбы от знаменитого творения Нормана Фостера – лондонского «Огурца», и занимал половину пятого этажа современного восьмиэтажного здания из серого гранита и стекла. Сменив привычные джинсы на самое строгое, в деловом стиле, платье из серой шерсти, сапоги на каблуках и черное полупальто, с замиранием сердца вошла Сабина в раздвижные двери офиса и остановилась перед стойкой ресепшен, за которой миловидная веснушчатая девушка, приветливо ей улыбнувшись, разговаривала по телефону. Серьезная, как никогда, Сабина старалась сохранять спокойствие, но давалось ей это непросто: уже пару часов она тщетно сражалась с нервной дрожью из-за первого в ее жизни интервью. Звонившая накануне девушка сказала, что с ней встретится партнер компании, некая Кэтлин О’Коннелл, которая, судя по фото на сайте, была особой властной и суровой, поэтому Сабина сделала все возможное, чтобы выглядеть солидно, но ни скромное платье-футляр длиной чуть ниже колена, которое, несмотря на сдержанный фасон, не скрывало, а, скорее, подчеркивало достоинства ее фигуры, ни аккуратно собранные в пучок волосы и минимум косметики не могли утаить от внимательного взгляда свежести юной кожи или жадного до всего нового блеска в глазах. И все же она должна была хотя бы попытаться произвести впечатление опытного профессионала и потому даже не позволила себе улыбнуться в ответ на приветствие девушки с ресепшен, хотя у Сабины все равно вряд ли это получилось бы – так она была взволнована и напряжена.

Секретарь, разговаривая по телефону, жестом попросила ее подождать, и Сабина, сняв пальто, решила осмотреться. Стилевое оформление офиса – сочетание стекла, металла, выбеленного дерева и ярко-красных цветовых акцентов – кричало о смелом, если не сказать дерзком, подходе к работе, принятом в этой компании. В какой-то степени смягчали обстановку философски-лаконичные черно-белые фотографии на стенах, автором которых – американским фотографом французского происхождения – Сабина восхищалась, но даже им было не под силу усмирить неукротимую энергетику этого пространства.

Ожидая окончания затянувшегося разговора, Сабина подошла к стеклу, которое, выполняя функцию стены, отделяло от холла на входе основное рабочее помещение, и замерла в недоумении. Сказать по правде, представляя себе офис лондонского архитектурного бюро, она рисовала в воображении другую – жутко старомодную, но не лишенную своеобразного очарования картину: в большом и мрачном, от пола до потолка обшитом темным деревом зале за идеально ровными рядами вышедших из употребления кульманов, которые по доброй английской традиции хранить антиквариат вполне могли бы еще использоваться, стояли невозмутимые, как английские лорды, архитекторы в твидовых пиджаках, творившие в торжественной тишине, дабы ничто не отвлекало их от таинства проектирования инженерных коммуникаций и разработки планов монтажа стен и перегородок. Однако здесь почему-то все было иначе. Огромный, не разделенный на отсеки светлый зал, в котором не было видно ни одного кульмана, напоминал скорее беспокойный муравейник, где с энтузиазмом трудились за суперсовременными компьютерами архитекторы, дизайнеры, проектировщики, визуализаторы и прочие многочисленные – причем по большей части молодые – сотрудники компании. И это действо, как слышно было Сабине через широко распахнутую дверь, сопровождалось беззаботной болтовней о выходных и погоде, диалогами на чуть повышенных тонах по рабочим вопросам, довольно громкими выяснениями отношений по телефону – судя по контексту, с поставщиками – и приятной, поднимающей настроение танцевальной музыкой. Все это настолько отличалось от той чопорной, степенной обстановки, которую предполагала встретить здесь Сабина, что у нее перехватило дыхание. Идя сюда, она, конечно, опасалась, что ей могут отказать, однако сильно она, пожалуй, не расстроилась бы. Но сейчас, увидев и прочувствовав эту атмосферу всеобщего драйва, кипучей деятельности и ничем не ограниченного – пусть даже на первый взгляд – полета творческой мысли, она поняла, что хочет работать здесь больше всего на свете и не переживет, если ее не возьмут.

Между тем девушка с ресепшен закончила разговор по телефону и, уточнив у Сабины причины ее появления в бюро, попросила подождать еще немного – вероятно, ей нужно было сообщить о прибытии практиканта партнеру, которая должна была проводить интервью. У Сабины вспотели ладони, а в груди стал шириться комок неотвратимо надвигающейся паники. Она надеялась, что набирающая чей-то номер секретарь вновь проговорит достаточно долго и у нее будет время успокоиться, но по закону подлости на сей раз разговор оказался коротким – уже через минуту выйдя из-за стойки, девушка пригласила Сабину следовать за ней. На ватных ногах, слыша только удары собственного сердца, с легкостью заглушавшие остальные звуки извне, Сабина вместе с девушкой прошла через общий зал и свернула в коридор, где, судя по всему, располагались кабинеты руководителей бюро. Боясь отстать от своей провожатой, идущей уверенным, быстрым шагом, она, как в тумане, неслась мимо закрытых дверей, за которыми обретались те, чье решение могло без преувеличения стать судьбоносным для нее.

Внезапно прямо перед ними одна из этих дверей распахнулась и из нее вышло человек пять или шесть мужчин в костюмах и галстуках сдержанных тонов. «Это наша комната для переговоров», – зачем-то сказала впереди идущая девушка, но Сабина едва ее расслышала, сосредоточенно лавируя между людьми, занявшими почти весь коридор, остерегаясь в спешке врезаться в кого-то или, упаси боже, сбить кого-нибудь с ног. И в тот момент, когда она протискивалась между стеной и двумя пожилыми джентльменами, ведущими оживленный диалог, она вдруг кожей почувствовала на себе чей-то заинтересованный взгляд. Не выпуская из виду провожатую, Сабина торопливо, ни на миг не притормаживая, повернула голову туда, откуда этот взгляд исходил, – один из тех, кто вышел из переговорной, стоял неподалеку, не сводя с нее угольно-черных глаз, причем лицо его да и весь его облик показались ей смутно знакомыми. Это было странно, потому что в Лондоне она жила недолго и круг ее общения в этом городе был еще относительно мал. И все же она определенно откуда-то его знала – этот обжигающий взор темных глаз было невозможно забыть. Но где она его видела? В колледже? Точно нет. Возле дома? Вряд ли. Может, он был одной из тех знаменитостей, которые так часто мелькают на телевидении и на обложках глянцевых журналов, что начинают казаться простому обывателю практически родными? Но что он делал в офисе архитектурного бюро? Пришел заказывать ремонт роскошного пентхауса в Белгравии или только что приобретенного особняка в Эшере?

Однако и мужчина смотрел на нее так, словно они действительно где-то встречались, но он тоже не мог вспомнить, где именно. Как бы то ни было, ей было некогда ломать над этим голову – девушка с ресепшен уже дошла до места назначения и, взявшись за ручку одной из дверей, ожидала, когда ее догонит запыхавшаяся Сабина, которая, чтобы унять сердцебиение, остановилась в двух шагах от двери, приложив руку к груди и тяжело дыша. Она, конечно, понимала, что ей следует сконцентрироваться на основной цели ее визита сюда, но все-таки не удержалась и снова обернулась – знакомый незнакомец, отстав от группы идущих к выходу мужчин, стоял посреди коридора, засунув руки в карманы и беззастенчиво воззрившись на нее все тем же недоумевающим взглядом черных глаз. И вдруг в этих глазах отразилось узнавание – он явно вспомнил, где видел эту элегантно одетую девушку в строгом сером платье, но это прозрение столь очевидно его ошеломило (непонятно только было почему), что его брови поползли вверх, а рот приоткрылся от удивления. Он точно ее узнал, а это означало, что они на самом деле где-то пересекались. Только вот где же, черт побери? Но тут выражение его лица вновь изменилось: одна бровь изогнулась домиком, а губы скривились в насмешливой полуулыбке, и в ту же секунду Сабину тоже осенило – это же был тот самый тип с самолета! Тот высокомерный, напыщенный сноб, встречу с которым (как и все обстоятельства их знакомства) она хотела бы забыть, как страшный сон! Сабина вздрогнула и отвернулась. О Небо! Для чего ты устроило эту встречу сейчас, в самый неподходящий для этого момент?! Чтобы окончательно сбить ее с толку, лишив последних остатков разума и здравого смысла?! Но почему? Разве так можно? К счастью, времени на размышления о превратностях судьбы у нее не осталось: ее провожатая уже распахнула заветную дверь, и сверхчеловеческим усилием воли Сабина выбросила и этого человека, и все прочие посторонние мысли из головы, стараясь думать только об интервью и от всей души надеясь, что у нее получится его не завалить.

* * *

Кабинет партнера «Рэндон энд Мейер» Кэтлин О’Коннелл, как все же умудрилась заметить едва живая от страха Сабина, был светлым, просторным и не по-женски аскетичным. Отсутствие на рабочем столе, подоконнике и многочисленных книжных полках цветочных горшков, милых сердцу безделушек и фотографий детей, которыми любят захламлять свои офисы дамы более мягкого темперамента, свидетельствовало о том, что этой леди сантименты не свойственны. Об этом же, впрочем, говорила и ее наружность: худая и жилистая, с неопрятными блекло-русыми волосами, тонкими губами и начисто лишенными ресниц светло-карими глазами, Кэтлин принадлежала к тому типу представительниц прекрасного пола, которые по какой-то им одним ведомой причине не утруждают себя не только использованием косметики, но и вообще уходом за собой, считая это, вероятно, уделом женщин менее интеллектуальных и не зацикленных до такой степени на работе и карьере. Ей можно было с равным успехом дать как около тридцати, так и около пятидесяти лет, потому что такой тип женщин выглядит в этом временном промежутке примерно одинаково, и только проступавшая в неокрашенных волосах седина позволяла предположить достаточно зрелый возраст этой особы.

Бросив на испуганную, но невозмутимую внешне Сабину не самый доброжелательный взгляд, Кэтлин поприветствовала ее натянутой улыбкой и крепким, сухим рукопожатием и кивком указала на кресло напротив своего стола.

Идя на первое в своей жизни интервью, Сабина неплохо подготовилась. Перелопатив кучу литературы, она понимала, что, помимо стандартных вопросов, касавшихся ее учебы, знаний и навыков, сильных и слабых сторон и карьерных ожиданий, ее могут подстерегать и более каверзные, и она была к ним готова. К чему она не была готова абсолютно, так это к предвзятому отношению к своей персоне. Было очевидно, что она не понравилась Кэтлин с самого начала: пробежав глазами по строчкам ее сопроводительного письма и резюме и даже не притронувшись к лежавшему рядом портфолио, женщина задала ей несколько вопросов, почти не слушая ответы и постоянно перебивая. Стараясь не падать духом раньше времени, Сабина держалась с достоинством, несмотря на растущую в ней уверенность в том, что ее собеседница ведет интервью по принципу: «Я уже заранее все решила, поэтому ваши ответы не имеют, в общем-то, никакого значения».

И все же робкая надежда на благополучное окончание этого предприятия еще теплилась в душе Сабины, когда Кэтлин, глядя на нее холодно-безразличным взглядом, – причем Сабина не могла избавиться от ощущения, что на самом деле она смотрит как будто бы сквозь нее, – задала, с одной стороны, нейтральный, с другой – прозвучавший почему-то провокационно вопрос:

– Откуда вы приехали? Из Казахстана?

– Да, – еще не понимая, куда она клонит, Сабина уже почувствовала подвох.

– А где это? Я не сильна в географии вашего региона.

«Что не делает вам чести», – подумала Сабина, но вслух произнесла:

– Это в Центральной Азии.

– Хотя да, я что-то припоминаю, у нас, кажется, было предложение поработать над одним вашим проектом в городе Ал… Алм…

– Алматы, – подсказала Сабина, испытав прилив нежных чувств при упоминании родного города.

– Точно, Алматы. Хотя этим занимался наш учредитель, я не вникала в детали.

– Да, у нас сейчас настоящий строительный бум – появляется много гостиниц, офисных зданий, торговых центров…

– Тогда почему вы уехали? – подробности строительного бума в Алма-Ате Кэтлин явно не интересовали, поэтому она довольно грубо прервала собеседницу. – Насколько я понимаю, в такой ситуации спрос на специалистов нашей сферы должен быть высоким.

– Так и есть, но мне хотелось продолжить образование именно в Англии…

– Почему? Вы недовольны качеством своего образования?

– Нет, что вы! Но ведь никогда не лишне узнать что-то новое, изучить другой подход, другие методики.

– Возможно… А вы разве не должны носить хиджаб и совершать намаз?

Сабине показалось, что она ослышалась. Ее действительно об этом спросили или от волнения у нее начались слуховые галлюцинации? Однако твердый взгляд Кэтлин не позволял усомниться в том, что Сабина все правильно поняла, хотя поворот их беседы и явился для нее, по меньшей мере, неожиданным.

– Я не мусульманка. – Она еще не уяснила, каким образом тема ее вероисповедания связана с работой в архитектурном бюро, но старалась быть вежливой.

– Разве у вас не мусульманская страна?

– Казахстан – светское государство, и каждый сам принимает решение по поводу своей религиозной принадлежности.

Сабина говорила ровным, спокойным голосом, но все происходящее ее, мягко говоря, обескураживало. Неужели работодатель имеет право задавать такие вопросы? И какое отношение к ее профессиональной деятельности имеет ее религия?

Но Кэтлин уже оставила эту тему и просмотрела беглым взглядом портфолио, а затем, все так же глядя куда-то сквозь нее, небрежно заметила:

– Что же, портфолио у вас неплохой. Колледж искусств и дизайна Челси – давно там учитесь?

– Я же указала – с сентября этого года.

– Значит, всего три месяца? – в глазах Кэтлин заблестел недобрый огонек: наконец-то она нащупала ахиллесову пяту своей визави.

– Именно.

– Хм, это, конечно, мой промах – невнимательно смотреть на даты. Получается, вы только поступили и еще не успели толком ничему научиться.

– Я с отличием окончила в Казахстане художественно-графический факультет государственного университета по специальности «архитектурный дизайн».

– Насколько мне известно, – голос Кэтлин прозвучал высокомерно и язвительно, – стандарты обучения в Казахстане существенно отличаются от стандартов обучения в Великобритании.

– Вы ведь даже же не знаете, где находится Казахстан, – как вы можете знать, какие там стандарты? – Сабина все-таки не выдержала. И плевать, что ее не возьмут! Неуважительного отношения к своей стране она не спустит никому!

Однако Кэтлин, усмехнувшись, вновь повернула разговор в другое русло:

– Готовясь к этому интервью, вы, вероятно, получили какое-то представление о нашей компании. Мы динамично развиваемся, у нас амбициозные планы и множество проектов, а это предполагает очень тщательный подход к подбору персонала. Даже на стажировку мы приглашаем только самых лучших студентов, уже имеющих понимание стандартов и специфики работы именно здесь, в Великобритании. О вас я, к сожалению, этого сказать не могу. Мы не можем позволить себе роскошь обучать или переучивать персонал: на это у нас элементарно нет времени. Поэтому мне очень жаль, но вы нам не подходите. Спасибо, что пришли.

Формально к ее словам сложно было придраться: Сабина действительно училась здесь всего три месяца, и на этом основании ее можно было отмести, как недостаточно подкованного кандидата, но на деле она нутром чувствовала, что причиной отказа был вовсе не уровень ее знаний и профессионализма. Она просто банально не понравилась своей потенциально возможной работодательнице, и та нашла весомый аргумент, чтобы ее забраковать.

Щеки Сабины пылали, глаза метали молнии, и больше всего ей хотелось выйти отсюда, громко хлопнув дверью, но она не должна была дать этой женщине повод думать о ней как о невоспитанной дикарке, не умеющей себя вести. Поэтому, произнеся только вежливое: «Спасибо, что пригласили, хорошего вам дня», – она встала, гордо вздернув подбородок, и вышла из кабинета, аккуратно притворив за собой дверь.

* * *

Сабина была безутешна. Сдаваться она, конечно, не собиралась, но думала, что вероятность подыскать в ближайшее время похожий вариант, столь же интересный с точки зрения профессионального роста и перспектив на будущее, была очень мала. Как могла она упустить такую удачу?! Она была неимоверно зла на саму себя, ведь в том, что ее не взяли, была, как ей казалось, и ее вина: это же она не смогла найти к грозной собеседнице подход, она допустила какую-то ошибку, она сделала что-то не так. Знать бы только, что именно.

– Не надо было мне с ней спорить, – в сотый раз повторяла она одно и то же, утомив даже столь терпеливых и сострадающих слушательниц, как Илона и Виттория, когда на следующий день они сидели в кофейне возле колледжа, стараясь поддержать приунывшую подругу. – Еще и портфолио там оставила, придется ехать забирать.

Вновь и вновь пересказывая им подробности интервью, она пыталась понять, в какой момент все пошло не так и чем конкретно она не устроила всемогущую Кэтлин О’Коннелл, которая не дала ей шанса проявить себя.

Она могла бы долго заниматься подобным анализом, если бы ход ее размышлений не был прерван звонком неизвестного абонента. Подняв трубку, Сабина с изумлением услышала приятный женский голос, сообщивший ей о том, что по итогам собеседования она принята в компанию «Рэндон энд Мейер» на двухмесячную стажировку, которая начнется в следующий понедельник. В недоумении выслушав это известие и машинально поблагодарив девушку, Сабина впала в ступор и переводила растерянный взгляд с одной подруги на другую, ничего не понимая. Она что-то перепутала? Или ее и правда пригласили? Но как? Почему? Ей же ясно дали понять, что она недостаточно хороша для их компании. Они что, над всеми так издеваются? Однако Илона и Виттория, с которыми Сабина тут же поделилась новостями, с радостными воплями бросились поздравлять ее с победой, что постепенно вывело Сабину из оцепенения и заставило поверить, что это не сон и ее на самом деле приняли на стажировку в престижное архитектурное бюро.

* * *

Все выходные накануне стажировки Сабина просидела за компьютером, подробнейшим образом изучая сайт компании «Рэндон энд Мейер» и с особым пристрастием просматривая страницы с именами, фотографиями и краткой информацией о ее сотрудниках. К вечеру воскресенья она могла бы наизусть пересказать биографию управляющего партнера и соучредителя бюро Дугласа Мейера и остальных пяти партнеров, включая Кэтлин О'Коннелл, а также имела общее представление обо всех, кто занимал в компании ключевые посты. Она знала в лицо каждого дизайнера, архитектора, изготовителя макетов и 3D-визуализатора, не поленившись заглянуть в профили менеджеров по информационным технологиям, связям с общественностью, развитию бизнеса и финансам. Даже помощник бухгалтера и библиотекарь практически стали ей родными людьми – настолько сблизилась она с ними за долгие часы перед монитором, исследуя коллектив сотрудников, членом которого на ближайшие два месяца ей предстояло стать.

В любой другой ситуации она не была бы так настойчива в ознакомлении со штатом компании, в которую собиралась идти лишь на стажировку. Единственной причиной ее упорства было желание понять, кем был тот тип с наглой усмешкой и пронзительным взглядом темных глаз, которого она снова встретила в коридоре бюро перед интервью. Именно этот вопрос заставлял ее пересматривать сайт вдоль и поперек в надежде обнаружить хоть какую-то информацию об этом человеке и цели его нахождения в офисе, но все ее усилия были напрасны: о нем там не было ни слова.

Возможно, знай она, как его зовут, это облегчило бы ее задачу, но, представившись, он не назвал фамилию, а она даже имя его не потрудилась запомнить. Собственно, она и при обычных обстоятельствах никогда не запоминала имен с первого раза – что уж говорить о том состоянии, в котором она пребывала в момент их мимолетного, но крайне неприятного для нее знакомства.

В конце концов, после многочасовых бесплодных поисков следов его присутствия на сайте и в жизни бюро, она взбодрилась и повеселела: ни в числе руководителей, ни в числе сотрудников его точно не было. Пожалуй, он действительно был их клиентом, но тогда оставалось уповать на то, что впредь фортуна будет к ней более благосклонна, не сталкивая ее с этим человеком ни в офисе, ни в самолете, ни где бы то ни было еще. Во всяком случае, теперь она была спокойна и, отбросив опасения, с нетерпением ждала первого дня стажировки.

* * *

Явившись в офис к двум часам дня, как было сказано ей по телефону, Сабина стояла у стойки ресепшен, за которой сидела все та же рыжеволосая улыбчивая девушка с трогательными веснушками – Мелисса Дойл, после подробного изучения корпоративного сайта казавшаяся Сабине старой знакомой. Ожидая встречи с Кэтлин О’Коннелл, новоиспеченная практикантка не могла даже представить, к чему быть готовой на этот раз. Как ее встретит «железная леди»? О чем вообще с ней разговаривать и как себя вести? Стоит ли спросить ее о том, мягко говоря, нелогичном подходе к подбору персонала, с которым столкнулась Сабина на прошлой неделе? Или лучше все же не испытывать судьбу? Однако долго ломать над этим голову ей не пришлось: через пару минут к ресепшен подошла ассистент руководства компании Джейн Скотт (как было известно Сабине опять же благодаря сайту) – хрупкая шатенка с огромными глазами цвета ореха и асимметричным каре, которая, представившись и холодно улыбнувшись Сабине, пригласила ее следовать за ней.

Они миновали главный зал, в котором работала основная масса сотрудников бюро, и, свернув в уже знакомый коридор, прошли в один из кабинетов, в котором стоял только стол, несколько стульев и стеллаж, заставленный папками, журналами и каталогами самых разных размеров и цветов – по-видимому, это была комната для переговоров. Сабине было предложено занять место за столом и подождать, и вскоре Джейн завела в кабинет высокого парня и худенькую бесцветную девушку, которые также сели рядом с Сабиной. Наконец через несколько минут в комнату вошла сама Кэтлин О’Коннелл, окинув сидевших строгим взглядом неулыбчивых глаз.

Как выяснилось, по результатам собеседования с кандидатами на стажировку было принято решение взять не двух, а трех практикантов (говоря об этом, Кэтлин бросила на Сабину какой-то особенно неприязненный взгляд), и теперь все трое – Сабина, парень и бесцветная девушка – поступали в подчинение к дизайнеру по имени Джереми Сантер, под чьим чутким руководством они и должны были провести в «Рэндон энд Мейер» два месяца жизни, делая все возможное и невозможное, чтобы в полной мере проявить свои таланты и способности, после чего самый одаренный из них мог рассчитывать на постоянное место работы в компании.

Как раз в момент окончания торжественной тирады Кэтлин в кабинет вошел еще один человек – молодой мужчина приятной наружности и явно нетрадиционной ориентации. Это и был тот самый Джереми, под чей надзор попадали практиканты, и Кэтлин, представив им наставника, покинула комнату, необъяснимым образом дав присутствующим понять, что и так уделила им слишком много своего времени и внимания.

После ее ухода обстановка заметно разрядилась, стала более свободной и непринужденной. Джереми показался Сабине славным парнем – живым, подвижным и веселым, с чудесной, чуть застенчивой улыбкой и прекрасным чувством юмора. Он в очередной раз, но забавно и без напыщенности поведал им о специфике работы бюро и их грандиозных планах на будущее, немного рассказал о себе и своем месте в компании, а затем познакомился с каждым из подопечных в отдельности.

Симпатичного светловолосого парня звали Тони Хант, и учился он в том же колледже, что и Сабина, только по другой программе – на последнем курсе бакалавриата. При этом он обладал не только привлекательной внешностью, фигурой атлета и мягким баритоном, но и, по всей видимости, отличным характером. Во всяком случае, он сразу расположил к себе Сабину, пару раз улыбнувшись ей какой-то светлой, солнечной улыбкой без намека на заигрывание и пошловатый флирт.

А вот о девушке, которую звали Люси Клейтон, без пяти минут выпускнице колледжа Святого Мартина, того же самого Сабина сказать не могла. Она всегда с недоверием относилась к женщинам субтильной комплекции с мелкими, невыразительными чертами лица. Ее опыт подсказывал, что обычно они были особами подленькими и злобными, поэтому сейчас она пристально изучала сидевшую рядом девушку, стараясь по каким-либо внешним признакам подтвердить или опровергнуть свою теорию. Делать далеко идущие выводы было рано, но уже сейчас ее настораживал колкий взгляд коллеги, ее тонкие губы, жидкие волосы и неухоженные руки с неаккуратными, словно обкусанными, ногтями. На взгляд Сабины, Люси представляла собой уменьшенную и помолодевшую копию Кэтлин, поэтому было очевидно, что девушку приняли на практику без каких-либо проблем. Только в этой связи было еще более удивительно, почему все-таки взяли и Сабину, но ответа на этот вопрос – по крайней мере, пока – у нее не было, и она предпочла не забивать себе этим голову. Главное, что она здесь, она теперь тоже часть коллектива, и отныне лишь от нее будет зависеть, насколько успешной окажется ее стажировка и сумеет ли она должным образом себя проявить.

* * *

Через пару недель после начала работы в бюро Сабине пришлось признать, что в ее жизни наступил сложный период. Ей и до этого некогда было скучать, а теперь она разрывалась между работой, учебой, друзьями и Арманом, все отчетливее осознавая, что эффективно совмещать все эти сферы жизнедеятельности без какого-либо ущерба ее здоровью и самочувствию вряд ли удастся. Мало того что учеба в колледже требовала значительных временных и энергетических затрат, так теперь к этому добавилась ежедневная практика в бюро, куда она сломя голову бежала после занятий, а ведь нужно было еще найти время на выполнение домашних заданий и встречи с Арманом и сокурсниками. Порой ей попросту не хватало часов в сутках, и она была готова жертвовать отдыхом, сном, регулярным приемом пищи – чем угодно, лишь бы все успевать, но, когда после нескольких бессонных ночей или пропущенных обедов и ужинов ее организм все-таки отказывался полноценно функционировать, она была вынуждена возвращаться к общепринятому режиму питания и сна.

Естественно, ее удручал тот факт, что неизбежно приходилось сокращать встречи с друзьями по колледжу, с которыми она могла общаться теперь только во время учебы, и с Арманом – ведь видеться с ним каждый день у нее тоже не получалось (если только он, когда не был занят, не заезжал за ней в колледж или в бюро). Они, разумеется, старались проводить вместе выходные, но даже тогда не могли посвятить друг другу пару дней целиком, потому что кому-то обязательно нужно было доработать проект, подготовить презентацию, закончить чертеж или эссе. Когда им не удавалось встретиться совсем, они висели на телефоне вечера напролет, и часто Сабина засыпала посреди разговора с трубкой под ухом, что, однако, не злило, а как будто даже забавляло Армана. Он упорно не понимал, зачем она устроилась на эту стажировку, но не требовал объяснений и не настаивал на том, чтобы она ее бросила. К ее удивлению, он довольно спокойно отнесся к ее новому графику, не слишком сетуя на то, что они теперь редко видятся. Нельзя сказать, чтобы ее это задевало (она скорее радовалась тому, что не нужно было признаваться ему в истинных причинах своего поступка), но порой ее все-таки посещала мысль о том, что он мог бы быть более огорчен этим обстоятельством.

И все же она не унывала, убеждая себя, что это лишь временные трудности, которые нужно перетерпеть. Пожалуй, ей даже нравилось крутиться в этой круговерти, особенно сравнивая свою нынешнюю – полнокровную, насыщенную событиями – жизнь с апатией последних месяцев дома, в Алма-Ате, когда она чахла от тоски по Арману и неспособности занять себя чем-то другим, выкинув его из головы. Сейчас она была одной из лучших учениц колледжа, неизменно получая похвалы от преподавателей и сокурсников, и успешно вникала в работу архитектурного бюро, каждый день узнавая что-то новое и приобретая тот практический опыт, важность которого для ее будущей профессии было сложно переоценить.

Еще до начала стажировки Сабина слышала о том, что практикантов нередко использовали как бесплатную (и бесправную) рабочую силу, заставляя делать ксерокопии и наводить порядок в библиотеке, отвечать на звонки и отправлять почтовые сообщения, приносить кофе и исполнять кучу других нужных поручений, совершенно, впрочем, бесполезных с точки зрения их профессионального роста и развития. И конечно, опасалась, что может попасть в такую же западню, но, к счастью, здесь ситуация была другой. Стажеры в «Рэндон энд Мейер» не только принимали участие во всех сферах деятельности компании, включая встречи с заказчиками и выезды на замеры, разработку эскизных и рабочих проектов, подбор и расчет отделочных материалов, выбор мебели и оборудования и многое, многое другое, но и получали возможность попробовать свои силы в работе над собственным проектом. В качестве основного задания они должны были выполнить дизайн-проект небольшой квартиры-студии для семьи из двух человек, абсолютно реальных заказчиков – приятной молодой пары, с которыми они встречались под присмотром Джереми для выяснения их стилевых, цветовых, планировочных и прочих предпочтений и последующей работы над заказом.

На все про все, с учетом рождественских и новогодних праздников, им отводилось чуть больше месяца, и защищать проект они должны были в конце января, но, принимая во внимание, что в офисе они находились всего полдня и зачастую им давались поручения и по другим вопросам, не говоря уже об учебе в колледже и приличном объеме домашних заданий, времени на создание своего шедевра было катастрофически мало. По-видимому, руководство бюро хотело проверить не только их дизайнерское дарование, но и способность трудиться в авральном режиме в рамках жестко заданных сроков.

Ежедневно все трое, прибежав в офис, сидели там до вечера, не поднимая головы, стараясь не отвлекаться даже на разговоры и перекусы. Хорошо хоть, что Джереми, их наставник, был отзывчив и благожелателен, всегда готовый прийти на помощь и поддержать добрым словом или советом. Стажерам выделили места в самом дальнем углу общего помещения, и бóльшую часть и без того короткого рабочего дня Сабина проводила за своим столом, сидя спиной к залу и практически не видя ничего, что происходило в офисе и не касалось непосредственно ее работы.

Скоро она познакомилась почти со всеми сотрудниками бюро, но близко ни с кем не общалась, поскольку на это элементарно не было времени. Исключение составляли только Тони, с которым они подружились и часто добирались вместе из колледжа до офиса, и Мелисса, с которой она, приходя и уходя с работы, всегда умудрялась поболтать хотя бы пару минут. С Люси у них сложились сугубо деловые отношения, которые Сабина, не испытывая к этой девушке симпатии, не стремилась перевести в разряд дружеских. И постепенно улучшалась ситуация с Джейн – ассистенткой Кэтлин и других партнеров компании, – которая поначалу держалась с ней отстраненно, но один раз, узрев на Сабине какие-то особенно стильные ботильоны, не могла не полюбопытствовать, где та раздобыла такое сокровище. Обе молодые особы оказались помешанными на обуви и на этой почве быстро нашли общий язык, с каждым днем обнаруживая все больше других точек соприкосновения.

Словом, Сабина понемногу втягивалась в рабочий процесс, приспосабливаясь к новым обстоятельствам и стараясь получать удовольствие от того, что происходило в ее жизни, даже если порой это было связано с нешуточными перегрузками, вынуждавшими ее засыпать под утро за столом перед мерцающим экраном монитора.

* * *

В середине декабря в Лондон нагрянули Аида и Тимур, не сообщив о своем приезде заранее и устроив друзьям настоящий сюрприз. Арман позвонил Сабине в тот момент, когда она, сидя в офисе и высунув от усердия язык, вырисовывала эскиз кухни, которую планировала обустроить в квартире-студии, ставшей ее первым серьезным дизайн-проектом.

– Привет, говорить можешь? – В его голосе слышались радостные нотки, и она была заинтригована.

– Могу, но недолго. Что-то случилось?

– Ничего. Приедешь вечером ко мне?

– Не знаю, завтра надо сдать задание по теории проектирования. – Любому заданию она предпочла бы встречу с Арманом, но бороться с гипертрофированной ответственностью было сложно.

– Да сделаешь ты свое задание, а сегодня я тебя забираю и едем ко мне.

– А что случилось-то?

– Увидишь, до вечера! – сказал Арман и повесил трубку.

Вот что за привычка – подкинуть ей загадку и заставить мучиться в неведении до конца дня! Нет, он просто невыносим! Ну хорошо, она тоже что-нибудь придумает и так же ему отомстит – пусть хоть раз побудет в ее шкуре.

Однако, войдя в его квартиру и обнаружив там Аиду и Тимура, по которым она страшно соскучилась, она была так ошарашена и счастлива одновременно, что ни о какой мести уже не было и речи. Синхронно завизжав, они с Аидой бросились друг другу в объятия, потом она расцеловалась с Тимуром и только после этого выдала подобие гневной тирады в адрес своего молодого человека:

– Ты знал, что они прилетают, и ничего мне не сказал? – Взгляд, обращенный на Армана, метал гром и молнии.

– Сабина, можешь мне не верить, но они только сегодня перед вылетом позвонили.

– Знаете, кто вы после этого?! Вы почему не предупредили? Аида, я же на днях с тобой разговаривала, и ты даже не намекнула!

– Ладно, не ругайся, хотели сделать вам сюрприз, – подруга обняла Сабину за плечи и усадила на диван. – Ну, рассказывай, как ты тут поживаешь? Отощала-то как, и синяки под глазами. Ты что, совсем есть и спать перестала?

– Практически, но обо мне потом. Вы на сколько приехали? На Рождество останетесь?

– Нет, мы только на неделю: у Тимы какой-то тренинг, а я прицепом. Он же у нас теперь перспективный сотрудник солидной юридической фирмы, вот его и отправили. Кстати, Тима, что там за тренинг? Все время я забываю.

– Оно тебе надо, дорогая? Ты, главное, помни, что у тебя есть я, – Тимур ласково глянул на бестолковую женушку и подмигнул Сабине.

– Какой у меня теперь муж деловой! Аж дым из ушей…

– Как будто тебе кто-то мешает делом заняться. Устроилась бы на работу…

– Ну уж нет! Куда попало я не пойду, а работу своей мечты я пока еще не нашла. Так что придется тебе меня потерпеть.

Сабина с улыбкой наблюдала за перебранкой влюбленных, теперь уже бывших мужем и женой, понимая, как сильно ей этого не хватало и как она соскучилась по их добродушному подтруниванию друг над другом, по их посиделкам и совместным вылазкам на природу, да и вообще по их прежней, счастливо-безмятежной жизни дома, в Алма-Ате.

– А какие у вас планы, кроме тренинга? – Зная, как нелегко ей будет находить время для встреч с друзьями, она уже мысленно прикидывала, чем сможет ради этого пожертвовать и как будет выкручиваться. Пока было очевидно, что высыпаться в ближайшие дни ей не грозит – что ж, наверстает упущенное после их отъезда.

– Ой, ну какие у нас могут быть планы? Все вечера мы с вами, а днем Тима будет учиться, а я – штурмовать ваши хваленые магазины.

– Логично. – Арман с пониманием взглянул на друга: – Держись, брат, надеюсь, хоть пара пенсов на обратную дорогу у вас останется.

Тимур вздохнул, заранее предвидя, какой ущерб семейному бюджету будет нанесен за эту неделю, но говорить о грустном не хотелось.

– О’кей, народ, идем на ужин? – накинув куртку, Арман демонстративно выложил из нее ключи от машины и улыбнулся. – Если не возражаете, сегодня мы воспользуемся услугами такси…

Следующие несколько дней друзья, так долго не видевшиеся, допоздна просиживали в пабах и ресторанах в центре Лондона или ночи напролет болтали по душам у Армана дома, а утром, невыспавшиеся, но довольные, бежали по делам и весь день клевали носом.

Аида рассказывала Сабине последние новости про их подруг: Камила была на четвертом месяце беременности, и ее до сих пор терзал жестокий токсикоз; Динара вроде бы определилась с выбором жениха, и на будущий год они подумывали закатить пышную свадьбу; Айсулу встречалась с их бывшим сокурсником и буквально светилась от счастья; Катя рассталась с очередным молодым человеком и снова была в активном поиске – а Сабина делилась впечатлениями о своей нынешней бурной деятельности и жизни вдали от дома.

– Ну что, дорогая, я смотрю, у тебя все путем – квартира, учеба, работа, Арман под боком, – удовлетворенная увиденным, Аида подводила итоги. – А что его родители? Так и не познакомились?

– Неа. – Сабина была бы рада если не быть, то хотя бы казаться неунывающей, но легкую грусть в глазах было не спрятать.

– Глухо как в танке?

– Точно.

– Хм… Я слышала, они недавно приезжали. Надолго?

– Почти на неделю.

– И ничего?

– Ничего.

– А ты ему что-нибудь говоришь? Ну, типа, не пора ли нам… – Похоже, Аиду всерьез интересовал этот вопрос.

– Не говорю. Зачем? Не знакомит – значит, не хочет. Может, не время еще.

– Да сколько можно тянуть-то?

– Ой, подруга, давай сменим тему. – Сабине не хотелось, чтобы кто-нибудь, пусть даже Аида, топтался по любимой мозоли весь вечер.

– Ну, как скажешь… А что тут у вас с ночной жизнью? Хорошие клубы есть? – К счастью, перемывание косточек родителям Армана приелось даже Аиде.

– Обижаешь! Мы же в Лондоне.

– Тряхнем стариной?

– Конечно! Вы когда улетаете?

– В воскресенье.

– Значит, в субботу отоспитесь и соберете вещи, а в пятницу идем клубиться!

– Отлично! Тогда завтра у меня налет на «Харви Николс», а в пятницу с утра – на «Харродс».

– А ты потянешь и «Харродс», и клуб в один день?

– Ну, я туда как в музей схожу, покупать ничего не буду.

– Ага, ты эту сказку мужу своему рассказывай, не мне.

– Ой, слушай, меня Тима убьет: я уже почти все, что на карточке было, спустила.

– Так он же знал, куда тебя везет! Отпускать жену по магазинам в Лондоне и думать, что она ничего не потратит, может только умалишенный, а у Тимы с мозгами все в порядке. Так что не дрейфь, не убьет.

– Надеюсь, но если что – ищите меня в Темзе.

– Ладно, поищем, а пока скажу Арману, чтобы стол в клубе заказал.

– И оторвемся там по-нашему, по-казахски, – Аида с хитрой рожицей подмигнула Сабине, и подруги расхохотались.

* * *

Для вечеринки друзья выбрали один из лучших клубов города, известный любителям ночной жизни далеко за пределами Великобритании. Как обычно по пятницам, там было не протолкнуться, а сумасшедшая игра лазера, отборнейшие хиты и атмосфера неистового драйва не оставляли присутствующим ни малейшего шанса сохранить к происходящему безучастие.

Первое время Сабина, пришедшая сюда ради друзей, сомневалась, сможет ли вообще держаться на ногах, не говоря уже о том, чтобы танцевать, ведь у нее выдалась тяжелейшая неделя с экстремальными перегрузками и практически полным отсутствием отдыха и сна. Сидя на мягком кожаном диване в полумраке бара с краснокирпичными стенами, она испытывала только одно желание – спать. Однако даже ее утомленный организм, когда, несмотря на сопротивление, ее все-таки вытащили на танцпол, не смог противостоять живительной силе музыки и воздействию уникального вибрирующего пола, заставлявшего чувствовать ритм каждой молекулой ее измученного тела. Несколько минут преодоления себя – и Сабина, у которой открылось второе дыхание, уже танцевала, забыв об усталости, наслаждаясь музыкой, обществом близких друзей и всем, что ее окружало.

Когда в очередной раз друзья вернулись с танцпола в бар и сидели за столом, обсуждая преимущества клубной культуры Лондона перед индустрией развлечений Алма-Аты, в зал вошла компания, приковавшая к себе множество заинтересованных глаз. Шедший впереди высокий индиец в бутылочно-зеленом пиджаке, черных брюках и черной рубашке, красивый, как индуистское божество, с зачесанными вверх волосами и аристократичной бородкой, вел за руку облаченную в черное платье блондинку с бесконечно длинными ногами и безупречным, как у фарфоровой куклы, лицом. За ними следовала вторая пара: темноволосый мужчина европейской наружности в синих джинсах, белой рубашке и черном велюровом пиджаке, который тоже был высок, строен и невероятно хорош собой, и его спутница – худая, подтянутая девушка модельной внешности с густыми медно-рыжими волосами и утонченными чертами лица в стильном темно-зеленом платье с открытым плечом. Мужчины были великолепны, девушки им под стать, и не заметить их появления было сложно, хотя Сабина, увлеченная разговором, действительно их не увидела. Под восхищенные взгляды присутствующих вновь прибывшие заняли столик недалеко от того места, где сидели друзья, мгновенно вызвав живейший интерес Аиды, которая, потрепав подругу за коленку, пробормотала ей на ухо:

– Смотри, какие обалденные! У рыжей платье из последней коллекции… – Сабина не расслышала имя дизайнера, – я сегодня такое в «Харродсе» видела. А парни – просто улет!

Сабина повернула голову в том направлении, которое указывала Аида, и застыла как громом пораженная. В нескольких метрах от нее в весьма незаурядном окружении сидел ее старый знакомый, тот самый тип с самолета, про которого она до сих пор не могла думать без содрогания, мысль о котором заставляла ее каждый раз озираться, приходя в офис, и радоваться, если она не встретила его там снова. Какая нелегкая его сюда принесла?!

Она поспешно втянула голову в плечи и отвернулась, прикрыв ладонью лицо. Ну почему самые нежелательные встречи происходят тогда, когда ты меньше всего к ним готов? Ведь как раз сегодня, по классическому закону Мерфи и, разумеется, по мнению самой Сабины, выглядела она отвратительно. У нее не было ни времени, ни сил привести себя в порядок перед дискотекой, и она пришла в заношенных джинсах и белой рубашке, собрав волосы в хвост (потому что не успела их помыть) и даже не потрудившись замазать синяки под глазами (потому что давно уже с ними сроднилась). Хорошо еще, что она догадалась надеть ботильоны на каблуках, в которых чувствовала себя увереннее, и все равно по сравнению с дивами в черном и темно-зеленом платьях она казалась себе гадким утенком, а это ощущение ей очень и очень не нравилось.

Однако Аиде незачем было знать, что пару раз Сабине уже довелось столкнуться с ухажером одной из этих дам (риск вызвать шквал ненужных вопросов и комментариев был слишком велик), поэтому, небрежно пожав плечами, она согласилась с подругой:

– Да, красивые! Особенно девушки…

– Ну, на мой взгляд, чересчур худые, и руки перекачанные, но в общем ничего. Но мужики… Джеймс Бонд отдыхает.

Безусловно, весь этот диалог проходил на пониженных тонах, чтобы не долететь до слуха их кавалеров, и, пока Аида развлекалась разглядыванием так впечатливших ее незнакомцев, Сабина старательно делала вид, что не замечает субъекта, имевшего наглость испортить ей вечер в кругу друзей не только своим появлением в клубе, но и тем, что пожаловал сюда в сопровождении столь умопомрачительных спутниц. Она не понимала, почему ее так задевало присутствие здесь рыжеволосой девушки и какое ей, собственно, было дело до того, с кем проводил время этот джентльмен, но по какой-то неведомой ей причине пара, сидевшая неподалеку, ее определенно нервировала. Да и вообще – разве бывают такие совпадения?! Почему она снова и снова встречает этого человека в Лондоне, этом многомиллионном мегаполисе, где вероятность таких случайных встреч практически равна нулю? И что заставило его прийти сегодня в то заведение, в которое в кои-то веки выбралась она? Все это уже попахивало мистикой, но время и место для подобных размышлений было неподходящим, и она отложила поиск ответов на эти риторические вопросы на потом.

Поначалу компания была занята оживленной беседой, а Сабина, стараясь не смотреть в их сторону, не шевелиться и даже не дышать, отчаянно жалела, что не может слиться с коричневой обивкой дивана, на котором сидела. И все-таки в один прекрасный момент – чего, конечно, и следовало ожидать – любопытство пересилило желание соблюсти инкогнито, и, воровато вытянув голову из плеч, она робко глянула в направлении гламурной четверки и тут же, чертыхнувшись, натолкнулась на уже неплохо знакомый ей взгляд черных глаз: мужчина, отвлекшись от собеседников, обводил глазами зал и, встретившись с ней взглядом, оторопел. В этот раз он сразу ее узнал и был не меньше Сабины удивлен очередным пересечением их маршрутов, однако быстро справился с замешательством: недоумение в его глазах сменилось на иронию, а затем на спокойное безразличие – он, как давней приятельнице, кивнул ей и тотчас же обратил все свое внимание на сногсшибательную спутницу, что-то говорившую ему в этот момент на ухо. Сабина, машинально кивнув ему в ответ, тут же пожалела о содеянном и, взмахнув хвостом спутанных волос, повернулась к друзьям, делая вид, что рассуждения Армана и Тимура о разнице между континентальной и прецедентной правовыми системами ей чрезвычайно интересны.

К счастью, Аида не заметила этого обмена любезностями: рассеянно слушая нудную юридическую галиматью, она скучающим взором блуждала по залу, явно желая танцевать. В конце концов, видя, что Арман и ее муж поглощены разговором, она предложила Сабине пойти танцевать самим. В другой ситуации Сабина предпочла бы еще посидеть в расслабляющей атмосфере бара, давая уставшему телу передохнуть, но сейчас ей было важнее улизнуть из поля зрения типа, чье появление по уже сложившейся традиции неизменно портило ей настроение. И хотя справедливости ради надо сказать, что он больше не докучал ей взглядами, сосредоточившись на друзьях и сидевшей рядом красавице, она охотно поддержала подругу, вскочив и почти бегом ринувшись на танцпол.

Арману и Тимуру, так давно не видевшимся, было что обсудить, и довольно долго они не спешили присоединиться к возлюбленным, отводившим душу в бешеном ритме музыки и танца. Однако немного погодя веселью подруг едва не пришел конец: в толпе неподалеку Сабина узрела индийца и фарфоровую блондинку, причем танцевал мужчина ровно так же, как выглядел, – божественно. Опасаясь обнаружить поблизости и вторую пару из их квартета, она напряглась и оглянулась, но пока, к ее вящей радости, их нигде видно не было.

И все же скоро что-то опять пошло не так: в какой-то момент она физически почувствовала на себе чей-то взгляд. Уже догадываясь, кому он мог принадлежать, она остановилась и с вызовом осмотрелась по сторонам. Интуиция ее не обманула: ее преследователь стоял на балконе второго этажа, опершись на перила и сверху наблюдая за происходящим, и даже на расстоянии она ощущала на себе пугающе-притягательный магнетизм его глаз. Его восхитительная спутница, пританцовывая, маячила рядом с бокалом шампанского в руке, но он словно забыл про нее: его взгляд был прикован к Сабине, хотя понять, что он выражал, в темноте и на таком расстоянии было сложно. Его вряд ли заводила царившая внизу атмосфера сумасшедшего ликования и драйва (он явно пришел сюда созерцать, а не предаваться этому сумасшествию сам), но это не мешало ему неотрывно смотреть на Сабину, смущая и нервируя ее, не давая так же веселиться, как она делала это еще пять минут назад. «Что же ты пялишься, если пришел не один? Вот и любовался бы своей красавицей! Или ее тебе мало?!» Раздосадованная, она больше не хотела танцевать.

Решив вернуться в бар, она кивнула ничего не подозревавшей Аиде и стала пробираться к выходу, но тут же натолкнулась на Армана и Тимура, все же надумавших к ним присоединиться. Нетвердая походка и интенсивный запах алкоголя, исходивший от друзей, говорили о том, что парни обсудили все вопросы и теперь были готовы на любые подвиги. И тотчас же Арман, подтверждая вывод Сабины, попытался обнять ее, выказывая при этом особенно нежные чувства (чего, как правило, не позволял себе прилюдно в трезвом виде), – он притягивал ее за талию, целуя в плечи, шею и губы, и делал это так демонстративно, словно хотел донести до окружающих, что эта красивая девушка – его исключительная собственность, к которой они не должны проявлять ни малейшего интереса. Обычно такое его поведение забавляло Сабину, но сегодня почему-то оно было ей неприятно. Она отдирала от себя его руки и отворачивала лицо, но противиться парню, который был гораздо сильнее ее, было непросто. В конце концов он все-таки сгреб ее в охапку, впившись в губы страстным поцелуем.

Когда через минуту он выпустил ее из объятий, первым делом она бросила виноватый взгляд на балкон, совершенно не осознавая, зачем и почему она это делает. Ее злой гений был там, и, хотя их по-прежнему разделяло расстояние, да и яркие всполохи лазерного шоу слепили глаза, ей показалось, что во взгляде мужчины, который был все так же направлен на нее, сквозило если не недовольство, то нечто на него похожее: он, вероятно, лицезрел всю мизансцену целиком и увиденное ему чем-то не понравилось. Во всяком случае, он вдруг резко выпрямился, развернулся на сто восемьдесят градусов и, не сказав ни слова рыжеволосой спутнице, двинулся к выходу, а та, передернув плечами и не понимая, что происходит, последовала за ним.

* * *

Близость Рождества уже чувствовалась в Лондоне, в воздухе которого витали ароматы хвои и восковых свечей, карамели и пряностей, бренди и горячего шоколада. Горожан понемногу охватывала предрождественская лихорадка; призывной иллюминацией манили улицы и витрины; пестрой кутерьмой кружили голову ярмарки; тусклым серебром поблескивали залитые на площадях катки. И безостановочно прибывали в город полчища восторженных туристов, мечтавших насладиться магией этого праздника здесь, в британской столице.

И только Сабину царивший кругом ажиотаж не радовал: больше всего на свете она хотела бы полететь домой, в Алма-Ату, чтобы провести эти дни со своей семьей, но, во-первых, не могла осилить этого финансово, а во-вторых, прекрасно знала, что дома у нее будет мало шансов поработать над презентацией, которую уже скоро ей предстояло защищать (времени на ее завершение и так катастрофически не хватало). Она только что проводила Аиду и Тимура, приезд которых здорово выбил ее из колеи, и позволить себе еще одну неделю ничегонеделанья не могла.

Но хуже всего было то, что и Арман, на чье общество в предстоявшие каникулы она так рассчитывала, с прискорбием сообщил, что вынужден будет покинуть ее и улететь к родителям, которым вздумалось отмечать Рождество и Новый год в Вене. В который раз Сабине было больно и обидно, но что она могла сделать? Запереть его дома и не выпускать до начала января? Устроить скандал, который ни к чему хорошему не приведет? Похоже, ей вновь предлагалось проявить чудеса выдержки и понимания, но кто поймет ее чувства?

К счастью, мама и папа, видя, как нелегко дочери вырваться домой, решили навестить ее в Лондоне сами. Ликованию Сабины не было предела, и все время, оставшееся до их приезда, она порхала как мотылек, довольная настолько, что даже отъезд Армана уже не портил ей настроение.

Неделя с родителями пролетела как один миг. Днем Сабина с удовольствием выполняла обязанности гида, знакомя их с достопримечательностями британской столицы, а вечерами работала над проектом, с не меньшим удовольствием переложив на маму львиную долю работы по дому.

Родители были очарованы Лондоном: Тауэр, Биг-Бен, Вестминстерское аббатство, Букингемский дворец и прочие радости туриста производили на них вполне предсказуемое неизгладимое впечатление. Но и Сабину ожидало немало сюрпризов. Она, например, была крайне удивлена реакцией папы на небольшой магазинчик, посвященный битловской тематике, который они обнаружили через дорогу от музея Шерлока Холмса. Папа был счастлив как ребенок, скупая сувениры и диски с альбомами «Битлз», ведь, как выяснилось, Сабина даже не подозревала, каким горячим поклонником их творчества в молодости был ее отец, а теперь решил тряхнуть стариной, как подшучивала над ним мама, которая, в свою очередь, была в восторге от «Фортнум энд Мейсон» и продуктового отдела «Харродс».

Словом, это были самые выстраданные и потому безмерно счастливые праздники в жизни Сабины, когда рядом были любимые люди, за окном – сказочно красивый и даже чуть припорошенный снегом Лондон, а на столе – невообразимо вкусные холодец, оливье и селедка под шубой, приготовленные заботливыми мамиными руками.

* * *

И все же наутро после новогодней ночи в двери с угрюмой неизбежностью постучал январь, через пару дней родители улетели, и Сабина вернулась к привычному графику работы и учебы, изыскивая в себе скрытые резервы трудолюбия и самодисциплины. До сдачи проекта оставалось чуть меньше трех недель, и она опять практически перестала спать, часами просиживая за компьютером в попытке довести свое творение до подлинного совершенства. Временами она думала, что у нее неплохо это получается, и была почти довольна результатом, а иногда ей хотелось махом уничтожить все сделанное, потому что это было скучно, банально и нестерпимо заурядно. И хотя Джереми, ее непосредственный руководитель, не только одобрил эскизный проект, но даже похвалил ее за точное претворение в жизнь идей и пожеланий клиентов, Сабина все равно сомневалась в его художественной ценности, переживая, что никто, кроме шефа, не отдаст должное ее стараниям.

Она понимала, что должна в этой работе выложиться по максимуму, показать все, на что способна, ведь на карту была поставлена возможность остаться в бюро в качестве штатного сотрудника, а не практиканта. И она действительно сделала очень много, вложив в эту маленькую квартиру столько души, времени и сил, что хватило бы еще на пару подобных проектов. Ее вариант интерьера в бежево-коричневых тонах казался ей воплощением сдержанной роскоши, элегантности и стиля, и она очень надеялась, что так будет казаться не только ей, ведь она стремилась смоделировать пространство, которое было бы рациональным и комфортным, но также отвечающим взыскательным запросам эстетствующих клиентов. Она продумала все до тонкостей, предусмотрела все нюансы и постаралась учесть все – порой противоречивые – пожелания заказчиков, потому что, с одной стороны, им нравилась умеренность, с другой – были важны удобство и ощущение домашнего уюта и тепла. Стилевое решение своего проекта она условно обозначила термином софт-минимализм, где строгость форм смягчалась теплой цветовой гаммой, приятными фактурами и в меру скромными декоративными элементами, которые отлично вписывались в атмосферу покоя и безмятежности. Сливочно-белые оттенки кресел и диванов обволакивали и манили, а мебель из черного ореха и дорогой, цвета горького шоколада паркет придавали этой небольшой квартире-студии вид солидный и респектабельный. Дополняли картину бархатные шоколадно-коричневые шторы, пушистый ковер из искусственного меха, диванные подушки все тех же бежево-коричневых тонов, торшеры и настольные лампы, дающие мягкий свет, и немногочисленные, но удачно подобранные вазы, подсвечники и прочие детали, которые не несли особой смысловой нагрузки, но при этом создавали нужное умиротворенно-благостное настроение. Оставались кое-какие мелочи, которые нужно было доработать, но в целом ее интерьерный замысел выглядел достойно и презентабельно.

И тем не менее, когда она сравнивала свой проект с проектом Тони, ей казалось, что она обречена на провал. Его рафинированный, похожий на утонченную графику интерьер в черно-белой гамме представлялся ей сплавом аскетизма и элегантности и образцом высокого стиля, который, ко всему прочему, отличали фантастические планировочные решения и рациональность. Все в его работе было безупречно: простая и изысканная по дизайну мебель, легкие полупрозрачные шторы, неброские светильники, авторские черно-белые фотографии на стенах. Все служило цели сохранения открытого, выразительного пространства, наполненного воздухом и светом: и более чем скромная цветовая палитра, и чистые, ясные линии и формы, и отсутствие декоративной суеты. Сабину восхищало то, как мастерски удалось Тони соединить близкую ему эстетику минимализма с комфортом и уютом, наличие которых было столь важно для их заказчиков, и она не считала зазорным регулярно ему это восхищение выражать.

Они были конкурентами, но при этом стали такими хорошими приятелями, что ни о какой ревности и зависти в их отношениях не было и речи. Оба с энтузиазмом помогали друг другу во всем – будь то моральная поддержка в трудную минуту, ценный совет или реальная помощь в выполнении заданий и поручений Джереми или других сотрудников бюро. Сабина знала, что может положиться на своего нового товарища, и была ему безмерно за это благодарна. Она, конечно, чувствовала, что небезразлична Тони, но предпочитала делать вид, что ничего не замечает: не в силах ответить ему взаимностью, она не хотела рушить их чудесный дружеский тандем романтической ерундой, и Тони принимал правила игры, терпеливо дожидаясь своего часа и надеясь, что когда-нибудь эта ситуация изменится к лучшему.

При других обстоятельствах из них получилась бы отличная команда, которая могла бы добиться потрясающих результатов в работе, но пока они были вынуждены существовать в рамках соперничества, что не могло не огорчать их обоих. И хотя, общаясь, они старательно обходили эту тему стороной, оба понимали, что скоро гармонии между ними придет конец и кому-то улыбнется удача, а кто-то должен будет уйти, уступив дорогу подающему бóльшие надежды. При этом почему-то ни тот, ни другой не рассматривали третий вариант развития событий, когда могли уйти и Тони, и Сабина, а место в бюро занять еще одна их конкурентка – Люси, которая держалась обособленно и не стремилась найти общий язык ни с одним из сотоварищей.

Люси вообще была довольно странной – угрюмой и неулыбчивой, хотя ей, безусловно, тоже нельзя было отказать в наличии способностей и творческого потенциала. В ее варианте интерьера в серых, бордовых и светло-коричневых тонах была своя изюминка в виде насыщенных цветовых акцентов и неординарных планировочных решений, и все же обустроенное Люси пространство казалось Сабине скучным и мрачноватым. Возможно, причиной этому было обилие серого цвета, который, по мнению Сабины, был слишком холодным и «мужским» и больше подошел бы к оформлению жилища холостяка, чем семейной пары. А может, ей просто была несимпатична создательница этого проекта, на творение которой она невольно переносила свое предвзятое отношение и антипатию.

* * *

Как бы то ни было, Сабина была удивлена и заинтригована, когда однажды вечером, за неделю до презентации, Люси вдруг предложила ей после работы выпить кофе в кафе неподалеку. Теряясь в догадках, чем вызвана такая перемена в поведении этой девушки, Сабина согласилась, предположив, что той надоело строить из себя буку и сторониться их с Тони компании.

Они сидели за столом у окна в сомнительной чистоты кафе, выбранном Люси, попивая успевший остыть эспрессо. До сих пор они перебросились только парой ничего не значащих фраз, и Сабина все еще недоумевала, зачем Люси понадобилось устраивать эту встречу. Однако мучилась в неведении она недолго: оглядевшись по сторонам и убедившись, что поблизости нет никого из их офиса, девушка заговорила:

– Ну, и как тебе здесь? Нравится?

– Если ты о стажировке, то да, очень. – Сабина была осторожна, но настроена миролюбиво. – А тебе?

– Мне тоже. И очень не хочется уходить, – склонив голову набок и опустив глаза, Люси вертела в руках полупустую чашку.

– Понимаю. Мне бы тоже не хотелось, но, к сожалению, это не нам решать.

– А вот это спорный вопрос, – девушка подняла глаза и впилась в Сабину немигающим взглядом. – Ты бы хотела увеличить свои шансы на победу?

– Увеличить шансы? Каким образом? – Сабина не понимала, к чему она ведет, но что-то во взгляде и выражении лица Люси очень ей не понравилось – было там что-то недоброе.

– Все предельно просто: сейчас нас трое на одно место, а может быть только двое – ты и я, – Люси говорила тихим, вкрадчивым голосом, и Сабина, замерев, ждала продолжения.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что мы можем убрать с дороги самого сильного конкурента, и вероятность того, что оставят кого-то из нас двоих, возрастет.

Сабина не верила своим ушам: по-видимому, ей предлагали стать соучастницей омерзительной затеи! Неужели она когда-нибудь давала этой особе повод думать, что она в принципе способна на что-либо подобное?

– Под самым сильным конкурентом ты, конечно, подразумеваешь Тони? А что значит «убрать с дороги»? – Она старалась сохранять спокойствие: сначала нужно было узнать подробности этого замысла, а уж потом негодовать.

– О, не переживай, я не о заказном убийстве. – Люси рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. – Все гораздо более безобидно и гуманно.

– Это радует. Так о чем речь?

Люси выпрямилась, приготовившись выложить карты на стол.

– Я в курсе, что вы с Тони друзья и все такое, но тебе также известно, что все мы здесь соперники. А поскольку ты далеко не дура, то, я уверена, понимаешь, что проект Тони самый крутой и они наверняка выберут его.

– Допустим…

– Не знаю, как ты, а я считаю, что устроиться в это бюро – отличный шанс, не каждый день такие выпадают. И я намерена сделать все возможное, чтобы его не упустить.

– Это я поняла, а что конкретно ты предлагаешь? – Сабине не терпелось услышать главное.

Люси набрала в легкие побольше воздуха и выдала наконец свой план:

– Если накануне защиты мы с тобой уничтожим работу Тони, им останется выбирать между тобой и мной. – Закончив, она всмотрелась в лицо Сабины, пытаясь угадать ее реакцию.

– Что значит «уничтожим»? – Сабине требовались детали.

– У меня есть пароль от его компьютера. Мы можем как-нибудь на днях задержаться в офисе и грохнуть его проект. – Люси улыбалась, решив, что если потенциальная соучастница не возмутилась сразу, то все еще может получиться.

– А почему ты думаешь, что он не записал его на флешку? – Сабина боролась с искушением плеснуть в лицо этой девушке свой недопитый кофе, но пока держала себя в руках.

– Он записал. – Криво усмехнувшись, Люси порылась в сумке и кинула на стол большую черную флешку, которую Сабина не раз видела на столе у Тони.

– О. – От отвращения Сабина не сразу нашлась, что сказать. – Ну… что же, уничтожить проект – шикарная идея. Только зачем ты говоришь об этом мне? Сделала бы все сама.

– Нужен помощник, одной сложнее. Да и ответственность, если что, пополам. Я бы с удовольствием грохнула и твою работу, но это было бы слишком очевидно, а так, избавившись от Тони, мы можем считать…

– Что наши шансы на победу необычайно возросли, – не дала закончить ей Сабина. Теперь она знала все и притворяться больше не было необходимости. – Да, здорово ты это придумала, но… видишь ли, мне чрезвычайно противна и ты, и эта твоя идея.

Лицо Люси вытянулось, карие глаза округлились: она явно не ожидала, что ее блестящий план будет воспринят так негативно, а Сабина продолжала:

– Не волнуйся, я никому ничего не скажу, дам тебе возможность поразмыслить над тем, как низко ты пала. Но предупреждаю: если что-нибудь случится с проектом Тони, об этом разговоре узнают все. И постарайся впредь держаться подальше и от него, и от меня, а не то я за себя не ручаюсь. Спасибо за компанию!

Едва не опрокинув стул, на котором сидела, она резко встала и вышла на улицу, всем телом содрогаясь от праведного гнева. Перед глазами у нее стояло побледневшее лицо Люси, которая точно не предвидела такого поворота событий. А на что она рассчитывала? На то, что все кругом такие же, как она, – готовы идти по головам ради достижения своей цели? Возможно, кто-то другой на месте Сабины с радостью поддержал бы эту затею, но тут Люси обратилась не по адресу: жертвовать своими принципами в угоду амбициям Сабина никогда бы не стала. Да разве смогла бы она спокойно спать, зная, какой ценой досталась ей победа?! Хватило бы ей совести себя после этого уважать?

Пару дней после разговора в кафе она приходила в себя, испытывая непреодолимое желание поделиться переживаниями с Тони, Мелиссой и Джейн или прилюдно высказать Люси свои соображения на ее счет. Со свойственным ей максимализмом Сабина рассуждала, что бóльшей гнусности придумать было нельзя, и все гадала, как эта хрупкая девушка могла так далеко зайти в борьбе за место под солнцем, не беспокоясь ни о чем, кроме удовлетворения своего тщеславия. В любом случае, вся эта ситуация была Сабине крайне неприятна, поэтому она старалась поскорее забыть о случившемся, не преминув, однако, позаботиться о том, чтобы каким-то образом – без объяснения причин – убедить Тони сменить пароль и сделать еще пару копий его работы на флешки (хотя и ей, пожалуй, стоило сделать то же самое) и, разумеется, самой как следует подготовиться к презентации, от успешности которой зависела не только ее карьера, но и, вполне вероятно, жизненная стезя.

* * *

Срок сдачи проекта приближался, и Сабину охватывала неизбежно надвигающаяся паника, вынуждавшая ее все настойчивее трудиться над завершающими штрихами своего шедевра. Она почти не ела и не спала, днем разрываясь между работой и учебой, а по ночам просиживая перед монитором. Арман, утратив надежду на общение с ней до защиты проекта, не терял времени даром и коротал все вечера с друзьями, немало ее этим огорчая. Ей было до слез обидно, что он не мог или не хотел поддержать ее в такой момент, но выяснять с ним отношения или оплакивать свой тяжкий жребий ей было некогда. Она просто убеждала себя, что скоро это сумасшествие закончится, с положительным результатом или без него, и она вернется к нормальному жизненному распорядку, а пока ей нужно еще немного поднапрячься и потерпеть. И она напрягалась и терпела, проявляя колоссальное усердие и трудоголизм.

В день презентации она проснулась ни свет ни заря и, слишком взбудораженная, чтобы снова уснуть, решила не дожидаться звонка будильника, а встать пораньше и потратить лишний час-полтора на приведение себя в должный вид. Она вымыла голову, в кои-то веки вытянула волосы феном (последние месяцы, экономя время и силы, она пренебрегала этой процедурой и ходила без укладки, с натуральной копной длинных, чуть вьющихся волос), сделала соответствующий случаю макияж и надела свой любимый костюм с зауженными книзу брюками и сидящим по фигуре, плотно облегающим талию жакетом. Белая блузка с воротником-стоечкой и сережки-гвоздики с мелкими жемчужинами дополнили образ деловой, но обаятельной юной леди, готовой во всеоружии встретить все, что сулил ей этот день.

Тони, увидев ее в столь непривычном для него виде, подскочил со стула и даже присвистнул от удивления.

– Ты сегодня сногсшибательна! – Его глаза впитывали каждую деталь ее облика и светились восхищением.

– Главное, чтобы моя презентация оказалась столь же сногсшибательной, – пожав плечами, Сабина почти уронила на стол увесистую кипу чертежей, перспектив и папок с образцами.

– Не сомневайся, так оно и будет! – глупо улыбаясь, он переминался с ноги на ногу, не сводя с этой девушки в строгом черном костюме восторженных глаз.

– Тони, не смотри на меня так, ты меня смущаешь!

Судя по его реакции, прихорашиваясь, она немного перестаралась – не хватало еще, чтобы под действием ее чар он совсем потерял голову. Во время защиты проекта им нужно быть максимально собранными, а она своим видом явно внесла сумятицу в разум Тони. Надо было срочно приводить его в чувство, и с этой целью она направила разговор в более конструктивное русло:

– А сам ты как? Готов?

– Более чем. По крайней мере, хочется так думать.

– Уверена, что так и есть. Не знаешь, кто там будет из руководства?

– Насколько мне известно, должен быть Джереми, главный архитектор, кто-то из дизайнеров и, разумеется, Кэтлин…

– Ну да, куда же без нее. – Сабина с содроганием подумала о том, что ей опять придется иметь дело с этой пренеприятнейшей особой, общения с которой она успешно избегала предыдущие пару месяцев. Но сегодня от нее уже было не спрятаться.

– Кстати, Джереми говорил, что, возможно, придет еще и учредитель. – Похоже, Тони все-таки вернулся в рабочее состояние, и Сабина облегченно вздохнула.

– Мейер? Он же вроде в командировке.

– Нет, не Мейер, второй.

– А есть еще второй?

– А ты никогда не думала, почему компания называется «Рэндон энд Мейер»?

– Честно говоря, никогда. – Она состроила виноватую гримаску, поняв, что только что обнаружила свою исключительную ненаблюдательность. Ее ведь на самом деле ни разу не посещала мысль о том, что, судя по названию, у бюро должно быть как минимум два учредителя, но если про Дугласа Мейера она знала многое (и даже была представлена ему лично), то про второго – таинственного Рэндона – слышала впервые. – А кто он такой? Почему про него нет ни слова на сайте и мы ни разу его не видели?

– Как я понял, Дэниэл Рэндон не публичный человек и не хочет лишний раз где-то мелькать. К тому же бюро не основной его бизнес, у него еще вроде бы крупная строительная компания, поэтому он полностью доверяет управление Дугласу и редко здесь появляется.

– Вот как? А чего тогда ему приспичило явиться на нашу защиту? Я, конечно, могу ошибаться, но думаю, что это не самое важное мероприятие в жизни офиса.

– И заметь, так думаешь не только ты, даже Джереми удивился. Но что поделать, у начальства свои причуды, мы можем только догадываться, что на него нашло.

– Ладно, пусть приходит, нам скрывать нечего. – Сабина лукаво улыбнулась и включила компьютер.

До начала презентации оставалось сорок минут, и она хотела провести их предельно продуктивно: нужно было окончательно определиться с порядком слайдов 3D-визуализации, уточнить, работает ли проектор в переговорной комнате, еще раз проверить, все ли бумаги лежат в нужной последовательности и не забыла ли она распечатать какой-нибудь чертеж, и решить массу других вопросов, которые имеют обыкновение возникать в самый последний момент.

Ровно в три часа Сабину, Тони и Люси, которая после недавнего инцидента стала еще более замкнутой, но, к счастью, действительно держалась от них на расстоянии, пригласили в большую переговорную, где все уже было готово для защиты стажерами своих проектов.

За длинным столом сидели главный архитектор по имени Ричард Харрис, главный проектировщик Хью Уилкинсон, Кэтлин, Джереми, еще один дизайнер по интерьеру и два архитектора их бюро. Место во главе стола пустовало, из чего Сабина и Тони заключили, что мистер Рэндон все-таки передумал приходить, что, впрочем, вряд ли могло существенно повлиять на ситуацию и потому ничуть их не беспокоило. Сейчас Сабину больше волновала противная дрожь в руках и коленках, с которой она боролась всеми доступными ей способами: глубоко дышала, крепко сжимала руки в кулаки и до судороги в икрах напрягала ноги, чтобы они не так заметно подпрыгивали под столом, но все было напрасно. Пожалуй, никогда еще она не переживала так сильно, ведь сейчас, помимо страха, ее терзали и другие, крайне противоречивые чувства: с одной стороны, желание победить, с другой – тревога за Тони, к которому она привязалась и испытывала самую теплую дружескую симпатию. Поражение одного из них было неизбежно, но ей очень не хотелось думать, как это будет и что будет потом. Она настраивалась достойно представить свой проект и упорно гнала от себя посторонние мысли.

Первой выступала Люси – ее защита прошла весьма успешно, и особенно активно ее поддерживала Кэтлин, которая (правда, единственная из присутствующих) считала, что работа девушки выполнена безупречно и заслуживает всяческих похвал. Остальные сотрудники все же рискнули высказать замечания по проекту и предложили внести в него кое-какие коррективы.

За время выступления Люси Сабина сумела более или менее справиться с волнением и взять себя в руки. Ее очередь была следующей, и Джереми объявил перерыв на кофе, чтобы она могла подготовиться. Серьезная и сосредоточенная, она встала, собираясь крепить листы презентации на специально предназначенную для этого стену на место тех, которые снимала Люси, но та возилась нестерпимо долго. Не в силах ждать, когда она наконец закончит и уберется восвояси, Сабина решила ей помочь. Она уже подошла к столу, намереваясь положить на него стопку своих чертежей и папки с образцами, когда дверь в комнату распахнулась и на пороге переговорной показался новый персонаж – высокий мужчина в элегантном сером костюме и серо-голубом галстуке, при взгляде на которого у Сабины зашевелились волосы на голове. Перед ней вновь стоял он, свидетель ее авиапозора, Мистер Совершенство и Высокомерие собственной персоной, один только вид которого неизменно выбивал Сабину из колеи. Но что он здесь забыл?! Разве клиентов приглашали на презентацию? Замерев, она смотрела на вошедшего округлившимися от изумления глазами. «Он что, преследует меня? Кто-нибудь, скажите ему, что он ошибся дверью!» – безмолвный крик рвался наружу, но от шока у нее напрочь перехватило дыхание. Между тем мужчина, едва удостоив ее взглядом, вошел в комнату легким, пружинистым шагом и чуть заметным кивком поприветствовал присутствующих. Некоторые при его появлении даже привстали, но он жестом попросил их не обращать на него внимания и направился к пустующему креслу во главе стола.

«Что же это такое?! Что здесь делает этот тип и почему он ведет себя как хозяин?» Ничего не понимающая Сабина стояла остолбенев, с ошалелым выражением лица, сжимая вспотевшими руками бумаги, когда дверь в комнату приоткрылась и заглянувшая в нее Джейн спросила у вновь прибывшего:

– Мистер Рэндон, вам кофе как обычно?

– Да, Джейн, будьте так любезны, – ответил он, расстегивая пуговицу пиджака и опускаясь в кресло.

«Мистер Рэндон?.. Мистер… Рэндон? Так он и есть мистер Рэндон? – Сабина понемногу начала осознавать весь ужас происходящего. – О Небо, так значит, он и есть тот самый мистер Рэндон – учредитель компании?! Нет, не может этого быть! Только не это! Только не он!» Ей показалось, что ее с размаху ударили чем-то тяжелым по голове. Ошарашенная, на секунду она даже потеряла равновесие и покачнулась, едва не упав, но все-таки удержалась на ногах. Однако в этот же момент несчастная услышала подозрительный шум и шелест, раздавшиеся откуда-то снизу. С трудом оторвав от ненавистного субъекта помутневший взгляд, она перевела его на стол, перед которым стояла, а затем на пол… и обомлела. Стол, на который она хотела сложить работу, был девственно чист и пуст, зато все ее перспективы и чертежи, многочисленные образцы дерева и тканей, «имиджи» мебели, аксессуаров, светильников и ковров, которые она так скрупулезно раскладывала перед презентацией, разлетелись в беспорядке по полу.

Очередное подтверждение ее кретинизма было налицо. Ее бросило в жар, потом в холод, а после она почувствовала, что вот-вот расплачется от стыда прямо здесь, у всех на глазах. Похоже, ей действительно суждено каждый раз выставлять себя дурой в присутствии этого важного господина в модном костюме и стильном галстуке. И разреветься сейчас перед ним и всеми остальными – перед Кэтлин, Джереми, Люси – это именно то, что нужно для полноценного фиаско! «Ну уж нет, не дождетесь!»

Шмыгнув носом, она героическим усилием воли сдержала слезы, но, опасаясь, что кто-нибудь все же заметит ее состояние, поспешно села на корточки и стала лихорадочно сгребать в стопку рассыпавшуюся кипу бумаг. Тут же на выручку ей подоспел Тони, а затем и Джереми, и втроем они быстро все собрали и сложили на стол, но теперь это надо было развесить, на что опять-таки требовалось время. В воцарившейся тишине взмокшая от напряжения Сабина дрожащими руками вытаскивала изрядно помятые листы из общей кучи и крепила их на стену. Она раскраснелась, пот лил с нее градом (блузку под пиджаком можно было выжимать), а волосы растрепались и слипшимися прядями лезли в глаза. Казалось, этой пытке под скучающими взглядами сослуживцев не будет конца. Тони помогал ей как мог, но толку от него было мало: только она знала, что и где нужно было разместить.

Наконец, по прошествии не менее десяти минут, относительный порядок в презентации был восстановлен, и Сабина отважилась поднять на аудиторию и своего, как теперь выяснилось, руководителя испуганные глаза. Она была уверена, что прочтет во взгляде Рэндона неизбежные в этих обстоятельствах раздражение и насмешку, но на сей раз она ошиблась: на его безучастном лице не отражалось никаких эмоций, глаза были полуприкрыты и направлены куда-то сквозь нее, а сам он был невозмутим и спокоен как удав. Видимо, сегодня он был в амплуа большого босса и тщательно следил за соблюдением целостности образа, что было даже к лучшему, ведь выступать под тем обжигающим взглядом, который ее так коробил, было бы сложнее.

«Что ж, Рэндон так Рэндон. Будь ты хоть самим дьяволом, я должна довести это дело до конца». Неожиданно перспектива устроиться в это бюро перестала казаться заманчивой. Да и вообще вся эта ситуация так сильно напоминала какой-то дурной, кошмарный сон, что было уже не страшно, а, скорее, смешно. Она больше не боялась провала, сумев отнестись к происходящему с долей не то юмора, не то сарказма, поэтому быстро успокоилась и почувствовала себя более раскованно и непринужденно. Глубоко вздохнув и расправив плечи, она решительным жестом откинула с лица волосы и приступила к защите.

Поначалу ей было трудно сосредоточиться – она повторялась, запиналась и путала слова, но уже к середине выступления до такой степени расслабилась и даже вошла во вкус, что практически забыла и о своих переживаниях, и о только что пережитом стрессе. По глазам слушателей она видела, как им нравится ее работа, и это придавало ей сил.

Лишь три человека из сидевших за столом смотрели на нее иначе: Кэтлин – с нескрываемым холодком и недружелюбием, Люси – с откровенной враждебностью и чем-то похожим на зависть и господин учредитель – с таким бесстрастно-равнодушным выражением лица, что было совершенно непонятно, зачем он сюда пожаловал, раз ему настолько это неинтересно.

Несмотря на недоброжелательность этой троицы, Сабина все-таки закончила презентацию, и теперь была готова выслушать указания на допущенные ошибки или замечания, которые могли у аудитории возникнуть. К необычайному ее удивлению, только Кэтлин смогла придраться к небольшим погрешностям в чертежах, а почти все присутствующие отметили, что работа сделана на хорошем профессиональном уровне, чему Сабина была несказанно рада.

Во время защиты Тони она, погруженная в свои мысли, думала о странных совпадениях и превратностях судьбы, вновь и вновь сталкивающей ее с человеком, лишний раз видеть которого она жаждала меньше всего на свете. Для чего это было? Почему их дороги то и дело пересекались? Какой был в этом смысл, да и был ли он вообще? Теперь-то ей стала очевидна подоплека их встречи в офисе в тот день, когда она приходила сюда на собеседование: оказывается, он был вовсе не заказчиком, как подумала она тогда, – он был хозяином, от мнения которого зависел исход ее двухмесячной борьбы за эту работу. Но как при всем изобилии действующих в Лондоне архитектурных бюро ее угораздило попасть именно сюда? Почему ей так не везет? Конечно, все высоко оценили ее проект, но что скажет он? Ведь, судя по тому, с каким непроницаемым лицом он слушал ее выступление, оно не произвело на него впечатления, а принимая во внимание их своеобразное знакомство в самолете (когда она во всей красе продемонстрировала ему свою бестолковость и хамство), да еще и весьма условное соблюдение ею правил приличия в клубе (хотя ответственность за последний прокол была исключительно на Армане), у нее не было шансов.

Сабина тщетно пыталась вникнуть в суть презентации Тони, вновь обуреваемая двойственными чувствами. Она по-прежнему мечтала победить и быть принятой в команду, но теперь это желание уже не было столь неистовым, ведь его исполнение означало бы, что она должна будет работать в компании, руководитель которой ей, мягко говоря, несимпатичен, а регулярно видеть его в офисе – даже если он действительно редко здесь появлялся – ей бы очень не хотелось. Однако не могла же она встать и заявить, что снимает свою кандидатуру с конкурса на занятие должности в штате бюро только потому, что ей не нравится учредитель? После такого фортеля она бы точно заставила потенциальных коллег усомниться в ее адекватности и вряд ли нашла работу по специальности в этом городе. Значит, оставалось только положиться на волю провидения, ожидая решения руководства и надеясь, что ее, может быть, все-таки не возьмут.

И долго ждать ей не пришлось. После защиты работ всеми стажерами их попросили погулять, но скоро снова позвали в переговорную. С дрожью в поджилках все трое вновь предстали перед начальством, готовые выслушать приговор. Мистер Рэндон, как заметила Сабина, был по-прежнему сдержан и отстранен, так и не проронив ни слова в ее присутствии. За всех говорила Кэтлин, но угрюмый взгляд и сдвинутые к переносице брови свидетельствовали о том, что она не согласна с вынесенным вердиктом:

– Внимательно изучив ваши проекты, мы приняли решение отступить от первоначального плана и оставить в штате не одного, а двух практикантов, которые смогут приступить к своим обязанностям по окончании стажировки, то есть с первого февраля текущего года. Поздравляю новых сотрудников «Рэндон энд Мейер» – Тони Ханта и Сабину Муратову. Удачи!

* * *

Это была непростая и неоднозначная, но все же победа! Она все-таки сделала это! Она достигла своей цели и еще на шаг приблизилась к осуществлению своей мечты! Кроме того, теперь она получала зарплату, что тоже было немаловажно, и могла смелее распоряжаться деньгами, чувствуя себя более самостоятельной и крепко стоящей на ногах.

Первые пару недель Сабине казалось, что она спит и видит прекрасный сон, который все никак не заканчивался. Потом, постепенно привыкнув к статусу помощника дизайнера по интерьеру в известном архитектурном бюро, она почти успокоилась и даже поверила в реальность происходящего, хотя все равно была взбудоражена больше обычного и невероятно горда. Родители, безусловно, переживали, что она взвалила на себя такой груз – работу помимо учебы в колледже, но тоже не могли не восхищаться успехами дочери. И только Арман был, пожалуй, единственным, кто без восторга воспринял эту новость, хотя Сабина и уверяла себя, что рано или поздно он смирится и все поймет.

– Зачем тебе это надо? Тебе заняться нечем? Или так много свободного времени? – раздражался он всякий раз, когда речь заходила о ее работе. – И так видимся раз в две недели, вечно у тебя то домашка, то проект… Я молчал, не спорил – думал, скоро твоя стажировка закончится… а ты еще и работать пошла!

– А ты не думал о том, что я делала бы после окончания курсов? Ты и правда не понимаешь, что без этой работы мне пришлось бы вернуться в Алма-Ату? Или именно этого ты и добиваешься?

– Не говори ерунды!

– Я же хочу быть здесь, с тобой, для этого мне и нужна работа!

– А я хочу видеть тебя не только по праздникам и не еле живой от усталости. Я так много прошу?

– Но, Арман, мы ведь говорим об одном и том же! Просто у меня сейчас сложный период. Потерпи до лета – учеба закончится, останется только бюро, и мы сможем видеться чаще.

– Легко сказать – потерпи до лета! Это же еще полгода.

– Пожалуйста, не веди себя как капризный мальчик. Ты ведь знаешь, что у меня нет другого выхода!

– Ничего я не знаю! Ты приехала сюда, чтобы быть со мной, а сама пропадаешь то в колледже, то на работе.

– Но ведь ты тоже учишься и пропадаешь в университете! Разве я возмущаюсь? Не могу же я сидеть дома, грея твои тапочки, и ничего больше не делать?

– Почему нет? Было бы прикольно.

– Да? Но для этого мне всего лишь надо быть твоей женой, причем на полном обеспечении, а поскольку это не так, у меня должно быть какое-то основание для того, чтобы жить здесь. И если ты не хочешь этого понять, мне очень жаль.

Подобные перепалки между ними случались теперь постоянно, но Сабина старалась не принимать их близко к сердцу и не унывать. Ей нужно было только дотянуть до лета, когда она получит диплом и вздохнет свободнее, а проблема с Арманом – вне всяких сомнений – разрешится сама собой. Ведь, как бы он ни злился, бойкотируя разговоры о ее работе и профессиональных успехах и неудачах, она знала, что он любит ее всей душой (не зря же он сердился на то, что они мало времени проводят вместе), а все остальное – преходящие трудности, которые они сумеют так или иначе преодолеть.

* * *

Впрочем, помимо реакции Армана, была в этой бочке меда и еще одна ложка дегтя по имени Дэниэл Рэндон, чье хоть и незначительное, но крайне нежелательное присутствие в жизни Сабины ощутимо отравляло ей существование.

Приступая к работе в бюро, она надеялась, что этот человек и дальше будет появляться в офисе лишь по особым случаям, как было, видимо, до сих пор, и не будет сильно ей докучать. В конце концов, за два месяца стажировки она не встретила его там ни разу и имела все основания полагать, что частые столкновения с этим типом ей не грозят. Но в действительности все оказалось иначе. Теперь он почему-то приходил в офис с пугающей регулярностью, не реже раза в неделю, а то и чаще, и, что было хуже всего, зачем-то интересовался жизнью компании, вникал в разрабатываемые проекты, общался с рядовыми сотрудниками и пару раз даже наведался на их летучки и еженедельные собрания, в которых участвовали все сорок восемь служащих бюро.

Иногда он заходил ненадолго, быстро совещался с Дугласом или всеми пятью партнерами и снова исчезал, а иногда мог провести в офисе полдня, причем не только просиживая в кабинете, но и удостаивая своим посещением общий зал, беседуя с архитекторами, дизайнерами, инженерами-проектировщиками и изготовителями моделей.

И если весь персонал компании недоумевал, чем вызваны такие перемены в деловом укладе их руководителя, то Сабина негодовала. Всякий раз, издалека завидев его широкоплечую фигуру, неизменно облаченную в превосходно сидящий – не иначе как пошитый на Сэвил-роу[59] – костюм, она чертыхалась и раздраженно закатывала глаза, готовясь дать отпор насмешливому взгляду или едкому комментарию малосимпатичного ей субъекта, но, к величайшему своему удивлению, не дожидалась ни того, ни другого. По какой-то непонятной ей причине этот сноб в последнее время едва замечал ее присутствие и в лучшем случае мог, проходя мимо, кивнуть ей, подтверждая, что он, в принципе, знает о ее пребывании на этой планете и в штате их бюро, а в худшем мог вообще не обратить на нее внимания.

Но самым любопытным было то, что она никак не могла определиться со своим отношением к такого рода общению с этим человеком, а точнее, к полному отсутствию какого-либо общения с ним. Казалось, ее должны были более чем устраивать то подчеркнутое безразличие и официальность, которые он транслировал в ее адрес теперь, ведь это однозначно было лучше тех пронизывающих взглядов и сарказма, которых Сабина, основываясь на печальном опыте их знакомства, была вправе от него ожидать. Но было бы ошибкой полагать, что ее женское тщеславие не было задето подобным равнодушием, – она просто не могла уяснить, как находящийся в здравом уме и трезвой памяти индивид мужского пола в возрастной категории от пятнадцати до семидесяти мог быть настолько индифферентным к ее особе. Это было странно и необычно, но Дэниэл Рэндон вел себя именно так, и ей было сложно разобраться, чего же ей хочется больше – чтобы он и дальше продолжал смотреть на нее, как на офисную мебель, игнорируя ее как личность, или чтобы все-таки начал проявлять к ней хоть какой-то интерес. При этом она понимала, что может спокойно существовать в пространстве офиса лишь при нынешнем положении вещей, то есть при полном невмешательстве этого типа в ее работу, ведь в противном случае ее относительно безмятежной корпоративной жизни пришел бы конец и она бы рвала и метала, призывая проклятия на его темноволосую голову. Поэтому она старалась ценить установившийся между ними нейтралитет и получать удовольствие от своих трудов, наблюдая за происходящим в бюро со стороны.

А понаблюдать было за чем, потому что появление мистера Рэндона неизменно производило на ее коллег, преимущественно одного с нею пола, презабавный эффект. Стоило ему только перешагнуть порог офиса, как вся женская половина коллектива буквально теряла голову и глупела на глазах, превращаясь либо в застенчивых старшеклассниц, тайно влюбленных в своего учителя, либо в игриво хихикающих нимфоманок, бросающих страстные взгляды на объект своего обожания. При этом ни занимаемая должность, ни семейное положение, ни возраст, наконец, никак не сказывались на поведении соратниц Сабины по цеху, ведь и молоденькая секретарь Мелисса, и подумывающая о пенсии библиотекарь Барбара, и всеми уважаемый финансовый директор Патриция вели себя в его присутствии до смешного одинаково. Исключение в этом списке восторженных поклонниц мистера Рэндона составляли, пожалуй, только Кэтлин, которая была совершенно нечувствительна к чарам своего босса, и Сабина – по множеству причин.

Что же касается мужчин, то и они не могли не поддаваться влиянию своего руководителя, но вряд ли это было связано только с его статусом. С тем же Дугласом Мейером, таким же партнером-учредителем, каким был и Рэндон, – шумным, суетливым, сыпавшим неудачными остротами весельчаком, люди держались бойко и смело, нередко позволяя себе общаться с ним как с равным. С Дэниэлом Рэндоном такое не приходило в голову никому. Даже самые отчаянные ребята – графические дизайнеры и спецы из департамента информационных технологий – терялись в его присутствии, становясь похожими на робких институток, опасавшихся получить нагоняй от строгого наставника. И хотя мистер Рэндон не был грозным начальником, рубахой-парнем он не был тоже. В нем чувствовалась какая-то вежливая отстраненность, которая заставляла держаться от него на расстоянии и сковывала людей и слишком длинные языки – только единицы решались вести при нем не относящиеся к делу разговоры, и праздная офисная болтовня при его появлении мгновенно затихала.

Некоторые в бюро считали Рэндона надменным гордецом с манией величия, и Сабина, разумеется, была в их числе. Однако большинство все же полагало, что дело было в его харизме и вполне заслуженном авторитете, побуждавшем людей прислушиваться к его мнению и беспрекословно следовать его указаниям. И конечно, нельзя было игнорировать талант и высочайший профессионализм этого человека, ведь его безупречный вкус и обширные познания не только в сфере архитектурного проектирования и дизайна, но и в живописи, истории и литературе было невозможно недооценить.

Как гласил офисный фольклор, поначалу, когда они с Дугласом только создали эту компанию, Дэниэл сам занимался проектированием, курировал дизайн и контролировал важнейшие направления деятельности бюро, которое было его любимым детищем. С помощью Дугласа он собрал (и продолжал делать это до сих пор) отличную команду архитекторов и дизайнеров – мастеров своего ремесла, которым мог доверять. Позднее, когда он был вынужден переключиться на другую, строительную компанию, которая требовала гораздо больше его присутствия и внимания, он все равно не прекращал руководить стратегическими вопросами развития бюро и участвовать в запуске новых проектов, но до недавнего времени осуществлял это дистанционно, редко бывая в офисе, к чему, собственно, и привыкли все его сотрудники. И тот факт, что с некоторых пор он сюда зачастил, порождал немало слухов и версий о причинах таких перемен.

Впрочем, сам мистер Рэндон вряд ли догадывался о переполохе, виновником которого непреднамеренно стал. Он просто делал свою работу: интересовался жизнедеятельностью компании, вникал в детали, а иногда предлагал внести в почти законченные проекты какие-то изменения, которые, учитывая его опыт и знания, всегда оказывались как минимум полезными и рациональными, а то и без преувеличения гениальными, что не могли не признавать даже те, кто его недолюбливал. При этом он умел быть убедительным без излишней настойчивости и навязывания своей точки зрения, ведь окружающим было достаточно его спокойного, вдумчивого взгляда и ничем непоколебимой уверенности в себе.

* * *

И все же сотрудников бюро интересовали не только мотивы участившихся визитов мистера Рэндона в офис, но и вообще его персона, окутанная неким ореолом таинственности. Мало кто знал, из какой он семьи (слышали только, что родился он в Америке, но много лет прожил в Великобритании), чем занимается в свободное от работы время и, главное, как складываются у него дела на любовном фронте. Последний пункт, безусловно, волновал представительниц прекрасного пола, и только некоторые особо приближенные (как, например, Джейн) знали, что уже пару лет он встречался с некоей Грейс Бойл, эффектной рыжеволосой красавицей с безупречной фигурой и не менее безупречной репутацией.

Сабина, сдружившись с Джейн, невольно оказалась в кругу посвященных и скоро была ознакомлена не только с подробностями взаимоотношений блистательной пары, но и с обстоятельствами личной жизни Дэниэла Рэндона до встречи с этой достойной леди. Нельзя сказать, чтобы Сабина специально добывала эту информацию, поскольку считала муссирование сплетен весьма сомнительным удовольствием, но и не принять участие в крайне любопытном разговоре, когда как-то раз во время ланча Джейн приспичило об их начальнике поговорить, естественно, не могла. В тот день Сабина, Джейн, Мелисса и Бетти (подруга Джейн, помощница одного из архитекторов – миловидная блондинка со светло-серыми глазами и ямочками на щеках) сидели в маленьком китайском ресторане недалеко от офиса, и обычная девичья болтовня о косметике, обновках и модных тенденциях как-то незаметно перешла на обсуждение частной жизни Дэниэла Рэндона, тем более что у Джейн имелись самые свежие, сногсшибательные новости на эту тему.

– Кажется, наш мистер Рэндон собрался наконец жениться! – Сообщив подругам сенсационное известие, Джейн ждала соответствующей реакции, которая не замедлила последовать.

– Уау! – Сабина была предельно краткой.

– Не может быть! – Мелисса перестала жевать, замерев с открытым ртом.

– Да ладно! С чего ты взяла? – Бетти, судя по тону, отказывалась верить в эту чушь.

– С того, что его пассия, Грейс, вчера приходила к Кэтлин…

– К Кэтлин? – не очень вежливо перебила Джейн Сабина. – А при чем тут Кэтлин?

– Как при чем? Они же подруги, более того, именно Кэтлин их и познакомила – пригласила Грейс к нам на корпоратив.

– Вот сводня! – Лицо Мелиссы выражало негодование. – Подожди, так эта высокая рыжая девица, которая иногда приходит к Кэтлин, и есть та самая Грейс Бойл?

– Разумеется! А ты до сих пор этого не поняла? – Джейн была возмущена недогадливостью подруги.

– Ну, просто я их с Рэндоном никогда вместе не видела, вот и не думала…

– А надо думать! Работа у нас такая – все про всех знать!

– Постойте, а я где вчера была? Почему я ее не видела? – Сабина была разочарована тем, что пропустила что-то интересное.

– Так ты же только в обед появляешься, а она с утра приходила.

– А, ну да. Хотя мне кажется, я тоже ее видела.

– Где? – в унисон воскликнули подруги.

– В ночном клубе – они там компанией были, с одним обалденно красивым индийцем. А она такая худая, накачанная, белокожая…

– Да-да, это она, – Джейн одобрительно закивала головой. – А индиец – это лучший друг нашего шефа. И пожалуй, единственный. Санджей Шарма. Вот, учись! – обратилась она к Мелиссе, указывая на Сабину. – Без году неделя в офисе, а уже все просекла. Не то что некоторые.

Мелисса обиженно поджала губы, а Сабина рассмеялась:

– Ой, ну это же случайно получилось: если бы я их вместе не увидела, как бы я догадалась?

– Так зачем она к Кэтлин-то приходила? И почему ты решила, что он собрался жениться? – Бетти вернула ушедший в сторону разговор в интересующее ее русло.

– Ах да! Так вот, они сидели у Кэтлин в кабинете и мило чирикали, а дверь забыли плотно закрыть…

– Только не говори, что ты подслушивала! – Сабина и Мелисса хором высказали Джейн свое «фи».

– Не подслушивала, а мимо проходила. Ну, и задержалась на минутку.

– Давай уже, рассказывай быстрее! – Бетти едва не подпрыгивала на стуле от нетерпения.

– Девочки, как обычно, только между нами, – Джейн обвела всех грозным взглядом, призывая к соблюдению строжайшей секретности.

– Естественно, могла бы и не напоминать! – Бетти раздраженно передернула плечами.

– В общем, они обсуждали всякие пустяки, а потом Грейс сказала, что Дэниэл, похоже, начал созревать для брака – стал задавать ей какие-то дурацкие вопросы про взаимную заботу, про то, какой она видит их дальнейшую совместную жизнь, про карьеру – готова ли она сделать перерыв и завести ребенка и все в таком духе.

– А что у нее за карьера? Она вообще кто? – Сабина не могла даже предположить, чем занимается эта особа.

– Она врач, гастроэнтеролог кажется.

– Правда? Никогда бы не подумала.

– Да, причем она вся в науке – постоянные доклады, конгрессы, конференции, вечно в разъездах и в командировках.

– Тогда я сомневаюсь, что у них с женитьбой что-нибудь получится, – Бетти старалась не терять оптимизма.

– Почему нет? Он вроде тоже на диване не лежит. Будут раз в неделю на кухне встречаться – чем не жизнь? – Мелисса нервно промокнула рот салфеткой. – И вообще, что вы за них переживаете? Вот увидите, все у них будет хорошо – у богатых всегда все хорошо.

– А она тоже богата? – Сабине почему-то было интересно все, что касалось девушки Рэндона.

– Я слышала, что она из влиятельной аристократической семьи, сплошные графы и бароны, так что у нее все путем.

– Конечно, у нашего шефа губа не дура – на простой смертной он не женится. Сколько их до этой Грейс было? Десяток? Два? Три? – Бетти вопросительно взглянула на Джейн, как на самую осведомленную.

– Ха! Спроси что-нибудь полегче!

– Серьезно? – Сабина была ошарашена этой информацией.

– А как ты хотела? Такой красавчик, из уважаемой семьи…

– А из какой, кстати, он семьи? Я до сих пор точно не знаю, все разное говорят. – Мелисса опасалась вызвать новую волну негодования Джейн, но любопытство пересилило.

– Она не знает… Кто бы сомневался! – не смогла удержаться Джейн, чтобы не подколоть подругу. – Его отец – глава крупной строительной корпорации в Америке с филиалами по всему миру, но у Рэндона с отцом были не очень хорошие отношения, поэтому после университета он сбежал в Англию и здесь остался. Потом они вроде бы помирились, и отец назначил его главой лондонского офиса своей компании, поэтому мистер Рэндон и переключился с нашего бюро на новый объект.

– Теперь понятно, почему он такой лакомый кусок, – хотела бы я выйти замуж за наследника строительной корпорации, – вздохнула Бетти, мечтательно закатив глаза.

– Думаешь, ты одна такая умная? Многие бы хотели, недаром на него девицы всегда пачками вешались. – Джейн пренебрежительно фыркнула, демонстрируя свою непричастность к вышеописанным особам.

– Но согласись, что это ожидаемо! – вступилась за безызвестных поклонниц Дэниэла Рэндона Мелисса. – Молодой, красивый, богатый…

– А как он одевается! – подхватила эстафету Бетти. – Я таких элегантных костюмов и галстуков, по-моему, ни у кого больше не видела.

– Главное, никаких идиотских цветочков-лепесточков на галстуках, терпеть этого не могу! – добавила Сабина. – И еще желтых пиджаков, сиреневых штанов или оранжевых мокасин – не выношу, когда мужчина одевается как попугай.

– Это точно! – поддержала ее Джейн. – Наш шеф в этом плане просто эталон. И не только в этом. А вы удивляетесь, что у него столько женщин было. Да что там женщины, у него вся жизнь как по маслу – лучшая частная школа, Лига плюща, роскошные машины и квартиры… Дольче вита…

– И почему так – одним все, а другим… намного меньше? – Мелисса в задумчивости ковыряла палочками курицу в кисло-сладком соусе.

– Девочки, я вас умоляю, только давайте не будем про социальное неравенство! И нам, кстати, уже пора. – Сабине показалось, что мусолить эту тему дальше не имело смысла: ее ждала куча работы, а пересуды о чужом успехе или кошельке она никогда не любила.

Подруги, глянув на часы, спохватились, что им действительно нужно было бежать обратно в офис. Но ничто не мешало им время от времени возвращаться к этому разговору, и уже скоро у Сабины создалось впечатление, что похождения плейбоя Дэниэла Рэндона до глубины души волновали ее приятельниц и коллег.

При этом сама она не понимала, верить ли этим слухам или нет, ведь все ее попытки мысленно примерить на этого пусть и неприятного ей человека образ легендарного венецианского авантюриста[60] или мрачноватого испанского сластолюбца[61] неизменно заканчивались провалом, и он упорно не соответствовал амплуа завзятого героя-любовника, который, на ее взгляд, должен был если не выглядеть, то вести себя иначе. По ее мнению, Дэниэла Рэндона можно было обвинить скорее в надменности и неприступности, ведь его отстраненный или, как она считала, высокомерный вид и полное отсутствие каких-либо знаков внимания, которые он мог бы оказывать (но не оказывал) любой сотруднице своей компании, говорили о том, что ему присущи какие угодно изъяны, только не потакание низменным страстям.

Хотя, как говорится, дыма без огня не бывает – никто, включая Сабину, не мог знать наверняка, что происходит в жизни другого человека, тем более такого закрытого и непубличного, как Рэндон. Его нельзя было назвать нелюдимым, но он четко разграничивал личное и общественное, стараясь по возможности скрывать от любопытных глаз интимное пространство, хотя и недооценивая при этом агентурные способности своих сотрудников и даже не подозревая о шумихе за его спиной. Следует заметить, что столь активный интерес к чьей-либо частной жизни был не характерен для в большинстве своем тактичных обитателей британской столицы, обычно свято чтивших так называемое прайвеси (причем как свое, так и чужое). Но в случае с Рэндоном привычные стереотипы поведения не работали: уж слишком велик был соблазн узнать, как живет и чем дышит столь выдающаяся во всех отношениях личность, как он.

Поэтому неудивительно, что Сабина, не будучи любительницей подглядывать в замочную скважину, сейчас физически не могла игнорировать повальное увлечение коллег этой темой, понимая, что такое неравнодушие к судьбе их учредителя было если не оправданно, то объяснимо. По-прежнему не испытывая к нему ни малейшей симпатии, она регулярно выслушивала разные, порой диаметрально противоположные по смыслу высказывания об этом человеке, а потом наблюдала и анализировала, пытаясь угадать, которое из них ближе к истине. Поначалу, когда в памяти еще были свежи обстоятельства их первой встречи, она не хотела видеть в нем ничего, кроме напыщенности и спеси, помноженных на гипертрофированную уверенность в себе и снобизм, но спустя какое-то время невольно стала смотреть на него глазами сослуживцев и подруг, обнаруживая и другие качества его натуры, такие как талант, профессионализм и прекрасные управленческие навыки, не обойдя, разумеется, вниманием и его внешность.

Еще тогда, в самолете, она отметила, что попутчик по имени Дэниэл был весьма и весьма хорош собой, но в тот момент она восприняла это скорее как личное оскорбление и промах с его стороны. Теперь же, глядя на него глазами, не замутненными бешенством и стыдом, она могла беспристрастно оценить все плюсы и минусы его наружности, придя к окончательному, хоть и неутешительному для себя выводу о том, что каких-то явно выраженных недостатков у него, к сожалению, не было. Фантастически сложенная, одновременно мужественная и стройная фигура, красивые руки, приятные без приторности черты лица, завораживающе-низкий голос – все в нем было совершенно или максимально приближено к идеалу. И даже его взгляд, раньше казавшийся ей тяжелым и дерзким, уже не вызывал в ней такого отторжения, как это было до сих пор. А однажды, один-единственный раз, Дэниэл Рэндон позволил себе явиться в офис усталым и небритым, и Сабина, увидев его таким, поймала себя на мысли, что перед ней было живое воплощение героев Эль Греко – настолько его облик напоминал работы великого испанца: то же спокойное достоинство и несуетливость, та же благородная бледность осунувшегося, чуть вытянутого лица, та же печать глубокой внутренней эмоциональности, надежно скрытой под слоем внешней холодности и невозмутимости. Но больше всего ее поразили его глаза: запавшие от утомления, огромные, темные – в тот день в них мерцала какая-то особенно пугающая, многозначительная глубина.

В любой другой ситуации ее покорила бы его аристократичная, но не изнеженная внешность, его острый ум и безграничный кругозор, его редкостное дарование и утонченный вкус, но ее сердце было безраздельно занято Арманом, и, кроме того, досадные обстоятельства их знакомства все-таки не до конца стерлись из ее памяти, и Сабина, убежденная в безошибочности первого впечатления, прилагала все усилия к тому, чтобы не поддаться магнетическому обаянию этого человека и не сдать своих позиций. Будучи особой упрямой и принципиальной, она решила, что уже составила о нем нелицеприятное мнение, и менять его под впечатлением от его бездонных глаз не собиралась.

* * *

Упорно избегая встреч с Мистером Совершенство в стенах бюро, Сабина – в те дни, когда он к ним заходил, – большую часть рабочего времени проводила за монитором, отходя от него только в случае крайней необходимости и стараясь производить как можно меньше шума и телодвижений. Так было и в тот день, когда мистер Рэндон в очередной раз почтил их своим присутствием и зачем-то снова вышел в общий зал, где, как в пчелином улье, бурлила деятельная творческая жизнь. Элегантные серые брюки от костюма – пиджак он, вероятно, оставил в кабинете – облегали подтянутые узкие бедра, а под чуть просвечивающей кипенно-белой рубашкой при желании можно было рассмотреть игру мускулов на сильных руках. Дополняли образ однотонный черный галстук, черный ремень и до блеска начищенные черные ботинки со сдержанным декором. Густые волосы были зачесаны назад, но несколько прядей небрежно падали на лоб и темные как ночь глаза. Словом, выглядел он, по обыкновению, до тошноты безупречно, что не могла не признать даже недовольная его появлением Сабина, едва бросив на него угрюмый взгляд и вновь углубившись в свою работу.

В этот раз мистеру Рэндону вздумалось обсудить с Джереми заказ на реконструкцию загородного особняка, и он добрых пятнадцать минут проторчал недалеко от ее стола, просматривая предварительные эскизы и интересуясь мельчайшими деталями этого проекта. Все это время Сабина сидела как на иголках, не в силах дождаться, когда же он наконец уйдет и даст ей возможность поработать, потому что в его присутствии никак не могла сосредоточиться на чертеже, который нужно было закончить к вечеру. Прождав четверть часа напрасно, она поняла, что этот тип застрял здесь надолго, и решила пока заняться чем-нибудь другим, не требующим такой концентрации внимания. Она отодвинулась от компьютера и стала набрасывать от руки эскиз гостиной того особняка, который им предстояло реконструировать. В какой-то момент это занятие так ее увлекло, что она не заметила, как к ней подошли мистер Рэндон и Джереми и, остановившись за ее спиной, наблюдали за ее работой. Из состояния полной погруженности в процесс девушку вывело негромкое покашливание Тони, который трудился за соседним столом. Сабина, заподозрив неладное, подняла глаза сначала на Тони, а затем, следуя по направлению его взгляда, на стоявших позади нее Джереми и мистера Рэндона. Едва не вздрогнув от неожиданности, она все же умудрилась сохранить спокойствие и отложила карандаш. Глядя на ее творение, Джереми одобрительно улыбался и кивал, а вот по лицу Рэндона было невозможно что-либо прочитать: оно было непроницаемо, как гипсовая маска, и только во взгляде, прикованном к ее рисунку, сквозило нечто отдаленно напоминавшее интерес. Однако он молчал, и она тоже не произносила ни слова, ожидая, что, собственно, этот господин желает ей сообщить. Внезапно он перевел взгляд на экран ее монитора, где в качестве заставки мелькали любимые ею пейзажи Моне, Сезанна и Ван Гога, и на какую-то долю секунды на его лице отчетливо отразилось удивление, которое, впрочем, тут же погасло. Он тихо усмехнулся и спросил:

– Любите импрессионистов?

– Да, очень, – только и успела ответить оробевшая Сабина, а Рэндон уже повернулся к ней спиной и вышел из зала.

«Вот и поговорили. – Ее возмущению не было предела. – Мистер Рэндон, как обычно, сама любезность».

– Ты молодец, отлично работаешь, – пытаясь сгладить неловкость момента, Джереми потрепал ее по плечу и отошел.

– Говорят, мистер Рэндон тоже любит импрессионистов, – не отрывая глаз от монитора, Тони произнес эту фразу непринужденно, но едва слышные нотки досады в его голосе заставили ее насторожиться.

– Что ты хочешь этим сказать? – вскинув голову, она внимательно на него посмотрела.

– Только то, что сказал, – он улыбался, но Сабина чувствовала, что ему не до смеха. – Ты, кстати, слышала, что про него говорят?

– Про него много чего говорят. Ты о чем конкретно?

– О том, что он почему-то зачастил в наш офис, и никто не знает, в чем причина.

– Слышала, конечно. У тебя есть какие-то соображения на этот счет?

– Есть. И что-то мне подсказывает, что это не к добру, – вымученная улыбка Тони померкла, а сам он как-то сник.

– В каком смысле?

– В том смысле, что… может быть… дело в тебе?

– Во мне? Тони, что ты имеешь в виду? Что я так плохо работаю, что сам господин учредитель решил за мной присматривать? – Было неясно, к чему он клонит, но выражение его лица Сабине очень не понравилось: была в нем какая-то затаенная горечь и печаль.

– Не притворяйся дурочкой, ты ведь понимаешь, о чем я.

– Честное слово, не понимаю, – она смотрела на него широко распахнутыми глазами, гадая, какую ересь он ей преподнесет.

– А по-моему, это очевидно… он действительно из-за тебя сюда таскается – глаз положил. – Тони старался говорить бесстрастно, но спрятать безысходность в голосе ему не удалось.

– Тони, ты… ты… – Услышав эту фантастическую по своему масштабу глупость, она на мгновение лишилась дара речи. – Дурак ты, вот ты кто, – выдавила она наконец и демонстративно уткнулась в монитор, не желая тратить время на разубеждение приятеля, ведь более нелепую выдумку сложно было себе представить.

Дэниэл Рэндон, один из самых завидных женихов Старого и Нового Света, наследник папиных миллионов (а то и миллиардов), практически обрученный с потрясающе красивой аристократкой, и при этом знаменитый ловелас и сердцеед, разбивший не одно женское сердце, приходит в офис своей собственной компании исключительно ради нее – Сабины Муратовой, никому не известной студентки и начинающего дизайнера из Алма-Аты. Ей стало так смешно, что она едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться в голос, но все ее усилия оказались тщетны.

– Тони, какой же ты все-таки идиот! – только и смогла произнести она прежде, чем взрыв гомерического хохота едва не свалил ее под стол.

* * *

Весна пролетела как один миг. На смену холодному апрелю пришел дождливый теплый май, учеба в колледже близилась к концу, и перед Сабиной понемногу вырисовывалась перспектива проводить с Арманом гораздо больше времени, чем она могла позволить себе до сих пор. Ей оставался последний важный рывок – защита дипломной работы, и уже скоро в ее жизни ощутимо поубавится стрессов и забот.

Но было у нее в планах и нечто такое, что грело душу, придавая сил в самые тяжелые минуты: с нетерпением она ждала лета еще и потому, что хотела на неделю отпроситься с работы и съездить с Арманом домой, в Алма-Ату. Она, конечно, понимала, что на бóльший срок ее никто не отпустит, но тешила себя надеждой отвоевать хотя бы эту передышку. Она уже почти год не была дома, и эта поездка была ей необходима, ведь, только пожив в Лондоне, одной из самых ослепительных и многоликих столиц мира, она отчетливо осознала, как сильно любит свой родной город, в разлуке ставший ей еще дороже.

Всем своим существом она стремилась туда – побродить по тенистым улицам и скверам, посидеть на спрятанной от любопытных глаз поляне Бутаковки, поесть вкуснейшей колированной черешни, купленной воскресным утром на базаре, поболтать по душам с подружками в их любимой маленькой кофейне, где каждый второй посетитель был ей знаком, где окружавшие ее люди дышали одним с нею воздухом, были понятны и близки. Ей даже во сне снились милые сердцу уголки Алма-Аты, сейчас, должно быть, опьяняющие ароматом лип и нежным запахом сирени; снился плывущий над городом тополиный пух и неспешно журчащие арыки, сверкающие бликами фонтаны и ласковое южное солнце. И снились горы, чьи вершины пленяли царственной и строгой красотой. Когда-то она принимала как должное их ни с чем не сравнимое величие, и как же теперь ей не хватало этих благородных исполинов, неразрывно связанных в ее сознании с образом родного города, самого лучшего на земле. Но больше всего она мечтала обнять и расцеловать маму и папу, которых не видела, казалось, целую вечность и по которым страшно скучала.

Только бы у нее получилось уговорить Кэтлин отпустить ее домой! Она работала как вол, стараясь заслужить свое пусть мимолетное, но выстраданное счастье, ведь мысль о том, чтобы остаться в Лондоне одной на лето (Арман опять уезжал к своим родителям) и не попасть хотя бы ненадолго в Алма-Ату, безумно удручала.

Однако в середине июня стало очевидно, что сбыться ее надеждам не суждено. Их команда во главе с Джереми получила заявку на разработку дизайн-проекта нового пафосного ресторана в центре Лондона, и отъезд в тот момент, когда появилось столько работы, был бы равнозначен увольнению по собственному желанию.

Сабина была вне себя. Она рыдала и кляла эту «дурацкую» работу и «идиотский» дизайн, ведь все это отдаляло ее сейчас от любимого города и дорогих ей людей. И почему все так несправедливо?! Почему Арман летит туда на два месяца, а она не может вырваться даже на неделю?! Почему он уезжает когда захочет, а она должна торчать в сыром, дождливом Лондоне и работать до седьмого пота? Почему она не вправе распоряжаться своим временем и вообще собой по своему усмотрению?

Арман как мог старался ее утешить, когда она сидела вечером у него на кухне, размазывая по лицу горькие слезы бессилия.

– Малыш, ну не плачь! Ничего ужасного ведь не произошло! Подумаешь, не полетишь этим летом – полетишь следующим!

– Ты соображаешь, что ты говоришь? – она негодующе смотрела на него опухшими от слез глазами. – Каким следующим летом? Я уже год дома не была!

– Да, конечно, но чем я могу тебе помочь? Ты же сама решила устроиться на эту работу, никто тебя не заставлял.

«Но мне никто и не помогал здесь выжить… кроме родителей», – возразила про себя Сабина, но, разумеется, не сказала этого вслух.

– Да, ты прав, никто меня не заставлял, но…

«Неужели ты не видишь, что все это я делаю ради тебя! Почему ты этого не понимаешь?! Или ты не хочешь понимать?» Она не собиралась винить Армана в своих несчастьях, но щемящая обида жгла сильнее раскаленного железа.

– Я же не думала, что даже летом не смогу уехать!

– Но ведь ты совсем недавно работаешь, так что этого следовало ожидать. Слушай, это еще не конец света, поедешь в другой раз при первой же возможности, – Арман обнял ее за плечи и положил ее взлохмаченную голову к себе на плечо.

– Но я так хотела полететь туда с тобой!

– Я бы тоже этого хотел, – он тяжело вздохнул и обнял ее покрепче. – Но не все зависит от нас, ты же знаешь. Я сам еду только потому, что родители настаивают.

– А так бы не поехал? – она подняла на него глаза, надеясь, что он скажет то, что она жаждала услышать, но он молчал. – Не поехал бы? – Сабина повторила вопрос.

– Нет, остался бы с тобой, – его голос вдруг стал сдавленным и хриплым.

– На все лето?

– Да.

И тут ее осенила гениальная в своей простоте мысль:

– Так, может, ты тогда слетаешь ненадолго, на пару недель, а потом вернешься? А то мне без тебя тут совсем тоскливо будет.

Она почувствовала, как напрягся всем телом Арман.

– Сабина, я… даже не знаю, что сказать. Родители там что-то запланировали, и…

– Но ведь ты можешь хотя бы попытаться.

– Конечно, я попробую, но ничего не обещаю.

Он аккуратно снял ее голову с плеча, немного нервно, как ей показалось, закурил и подошел к раскрытому окну.

– Ты чем-то расстроен? – она с удивлением всматривалась в профиль внезапно помрачневшего возлюбленного. – Что с тобой? Все хорошо?

– Все замечательно! – Арман не поворачивался и не смотрел на нее, а она терялась в догадках, чем вызвана такая перемена в его настроении.

– Я же вижу, что что-то не так. Не хочешь мне рассказать?

– Нечего рассказывать. – В его голосе послышались металлические нотки: похоже, он был зол на что-то или на кого-то.

– Это я тебя так разозлила? Ты на меня сердишься? – Сабина знала, что играет с огнем, но остановиться, прекратив расспросы, не могла.

– Да на себя я сержусь, на себя! – он вышвырнул недокуренную сигарету в окно и повернулся к ней. В этот момент в его глазах вновь было это странное выражение горечи и боли, которое порой так пугало ее в любимом.

– За что ты на себя сердишься? Разве ты в чем-то виноват? – Она уже забыла про свои невзгоды – сейчас ее волновал только Арман.

– Во всем я виноват! – он взъерошил волосы и снова отвернулся к окну. – Зачем я тебя сюда притащил? Зачем я все это время…? Зачем? Зачем? – Он остервенело стукнул кулаком по оконной раме и замолчал.

Сабина недоумевала. Она ждала продолжения, ждала каких-то внятных комментариев, но он не произносил ни слова. Тогда она решилась сама нарушить напряженную тишину:

– Арман, я ничего не понимаю… О чем ты говоришь? В чем ты виноват? Это же не ты меня сюда притащил, я сама приехала.

– Конечно сама, только ради кого? Ради меня! Ты все делаешь ради меня, а я…

– А что ты? Ты разве поступаешь иначе? – Ожидая ответа, она растерянно смотрела на возлюбленного, но он молчал.

Наконец он отошел от окна и вернулся к ней – его лицо было непроницаемым, а руки до посинения сжаты в кулаки. Она в смятении взирала на него полными любви и неподдельной тревоги глазами, и он, негромко выругавшись, вдруг бросился перед ней на пол, сдавив ее колени и зарывшись в них лицом.

– Сабинка, зачем ты так сильно меня любишь? Я этого не стою. Прости меня, любимая, прости! Я такой трус, такой слабак, такое ничтожество…

Теперь настал ее черед его успокаивать. По-прежнему не догадываясь о причинах этого пароксизма отчаяния, она нежно гладила взлохмаченные волосы возлюбленного, думая о том, что оба они устали и измучились за этот бесконечно трудный год, когда, как два пилигрима, они шли рука об руку, одни в чужом городе, вместе преодолевая каждый день возникающие сложности и преграды. И пусть у Армана все складывалось не так проблематично, она знала, что ему тоже было непросто: он тоже испытывал нешуточные перегрузки и постоянный стресс. Никакого другого разумного объяснения тому, что творилось с Арманом, у нее не было. Она не могла допустить даже мысли о том, что он каялся сейчас в каких-то грехах: ей была жизненно необходима вера в его любовь и в то, что ей не в чем его упрекнуть, иначе жить дальше не имело смысла. И в этот момент она желала только одного – чтобы его перестали терзать неведомые ей демоны и он вновь стал тем беспечно-ироничным юношей, которого она так любила.

– Я тебя не заслуживаю, – он все еще сидел, уткнувшись лбом в ее колени, и его шепот был еле различим.

Сабина наклонилась, чтобы разобрать его слова:

– Что ты сказал?

– Я тебя не заслуживаю, ты во всем лучше меня.

– Арман, не говори так, – она взяла его лицо в свои ладони и приподняла, чтобы видеть его глаза – они потемнели и словно налились кровью. Слез не было, но ему, должно быть, было нелегко. – Да что все-таки происходит? Скажешь ты мне или нет?

– Просто знай, что я всегда тебя любил и всегда буду любить. Только тебя. Что бы ни случилось.

– А что может случиться? – она встревоженно всматривалась в любимые черты, пытаясь отыскать в них ответ на свой вопрос, но видела лишь то, что Арман не расположен делиться с ней своей болью – впрочем, как всегда.

– Просто знай – только тебя.

Он снова замолчал, и она поняла, что больше ничего от него не добьется. Что ж, это было обидно, но в этом был весь Арман – вечно он изводил ее своей скрытностью, и все же он дорог ей и таким. И раз он так исступленно твердил, что всегда любил и всегда будет любить только ее, то у нее, похоже, не было причин для беспокойства. Она не сомневалась, что сейчас он говорил чистую правду: она читала это в его глазах, а ведь они не умеют врать. И Сабина, сердце которой разрывалось от переполнявших ее чувств, прижалась к его губам долгим, страстным поцелуем. Она не знала, что ждет их впереди, но сегодня, здесь и сейчас, рядом с ней сидел человек, которого она любила больше жизни и за которого, если понадобится, готова была отдать эту жизнь без остатка. И разве могла она роптать на судьбу, подарившую ей такую любовь?

* * *

В конце июня Сабина защитила диплом, подготовив блестящий дипломный проект и став одной из лучших выпускниц курса. С сокурсниками они отпраздновали окончание учебы на широкую ногу, а на следующий день она поехала провожать Армана в аэропорт. Он был подавлен и неразговорчив, а она, бледная как полотно, изо всех сил старалась не заплакать. За всю дорогу от его дома до аэропорта они не обменялись и парой слов, и теперь, стоя в многолюдном терминале Хитроу, никак не могли придумать, что сказать друг другу на прощание. Арман уже прошел регистрацию и сдал багаж, и она понимала, что скоро он уйдет, растворившись в ненасытном людском потоке, вновь оставив ее одну на два долгих месяца, которые ей предстояло как-то прожить без него. Пару раз она начинала говорить, но сбивалась и замолкала. Да и что нового она могла ему сообщить? Что будет скучать? Он прекрасно это знал. Что будет ждать его звонков? Это было очевидно. Что хочет, чтобы он не уезжал или хотя бы вернулся раньше? Еще более бесполезная тема для разговора: если бы он мог или хотел этого сам, он бы решил этот вопрос, так зачем унижаться, заставляя краснеть и оправдываться его? Поэтому она просто стояла с поникшей головой, надеясь услышать что-нибудь ободряющее от Армана, но тот отводил глаза в сторону, словно боялся встретиться с ней взглядом, и тоже молчал. Время шло, и в конце концов, не выдержав, он притянул ее к себе, на миг прижавшись губами к ее холодному лбу.

– Люблю тебя, – прошептал он еле слышно, и горло Сабины сдавило кольцом мучительного спазма, а глаза наполнились неудержимыми, горькими слезами. – Помни это, пожалуйста.

– И я тебя люблю, – только и смогла пробормотать она в ответ, думая о том, что нельзя позволить ему уйти. Они прощались не в первый раз, но почему-то сегодня ей было неимоверно тяжело. Она уверяла себя, что все не так уж страшно, что это не самое долгое их расставание, что скоро он вернется и все снова будет как прежде, но все попытки успокоиться ни к чему не приводили: боль разлуки кромсала ее душу на части. – Передавай там всем привет от меня.

– Передам. – Он тоже не мог от нее оторваться, но время поджимало – ему нужно было идти. – Не плачь, малыш, и помни – я люблю тебя…

– Я помню, – прошептала Сабина и больше не произнесла ни слова.

Арман напоследок еще раз сжал ее в объятиях, а потом отвернулся и пошел не оглядываясь.

* * *

С его отъезда прошло две недели, но Сабине они показались вечностью. Она работала теперь полный день, спасаясь в офисе от меланхолии и тоски по дому и возлюбленному. Илона и Виттория тоже уехали до конца лета, и круг ее общения резко сократился до коллег и друзей по работе – Мелиссы, Тони и Джейн, которые, конечно, были в курсе ее отношений с Арманом, но не считали его отсутствие поводом для грусти. Более того, Мелисса и Джейн были убеждены, что ей не стоило так зацикливаться на Армане, ведь при том богатстве выбора, каким мог похвастать Лондон, она могла бы быстро подыскать ему достойную замену, а Тони так просто мечтал стать той самой заменой, поэтому рассчитывать на его сочувствие в этом вопросе тоже не приходилось.

Безусловно, она не была убита горем и не страдала дни и ночи напролет (на это у нее элементарно не было времени): она работала, гуляла с друзьями и почти каждый вечер проводила где-нибудь в городе – благо в британской столице можно найти миллион вариантов, чем занять себя в свободные часы, но иногда у друзей были какие-то дела, и она оставалась дома одна, наедине со своими раздумьями и занудным английским сплином. В такие минуты ей было несладко, но больше всего угнетала мысль о том, что где-то там, далеко, в Лондоне или в Алма-Ате, происходило сейчас нечто захватывающее и увлекательное, а жизнь – полнокровная, яркая, насыщенная событиями и встречами с интересными людьми – проходила мимо, пока она, одинокая и всеми забытая, сидела в своей маленькой квартирке в одуряюще тихом районе Лондона и едва не выла на луну.

Так было и в тот раз, когда, коротая пятничный вечер в одиночестве, она решила лечь пораньше, чтобы не изводить себя ненавистной рефлексией и в кои-то веки выспаться. В последнее время она подолгу не могла заснуть, часами ворочаясь в постели и лишь под утро погружаясь в неглубокий сон без сновидений, однако сегодня забвение пришло довольно быстро, и ей приснился на удивление красочный и странный сон.

Ей снился всадник, едущий по степи. Он ехал медленно, не спеша, наслаждаясь бескрайним простором и безоблачно-синим небом над головой. Сабина не видела его лица (на нем был малахай[62], низко надвинутый на глаза), но было очевидно, что он молод и полон сил. Постепенно залитая солнцем равнина, радовавшая глаз, сменилась каменистым горным ущельем, неприветливым и темным, и вскоре путь всаднику преградили скалистые горы, такие высокие, что их вершины исчезали в толще плотных серых облаков. Подъехав к скалам, всадник пару минут озирался, а затем, приняв решение, без колебаний спешился и стал карабкаться вверх по отвесной каменной стене – все выше и выше, к самому небу, туда, где горные пики тонули в заоблачной выси. Было неясно, что заставляло всадника так рисковать, но он явно стремился одолеть эти горы. Земля уже скрылась из виду, а он все поднимался к спрятанной за облаками вершине, к неведомой цели, которая была уже так близка. Внезапно маленький камень выскользнул из-под его ноги – несчастный, лишившись опоры, не удержался и, испустив истошный вопль, сорвался вниз, в леденящую душу бездну. Он падал, и его протяжный крик эхом отражался от равнодушных скал. Столкновение с землей было неизбежно, но в последний, самый отчаянный момент где-то внизу мелькнула огромная тень, с чудовищной скоростью пронесшаяся между хрупкой человеческой фигуркой и усеянным валунами дном ущелья. Еще одна тревожная секунда… и человек взмыл вверх, под облака, восседая на спине могучего тулпара, рассекавшего воздух взмахами мощных крыльев. Черный как ночь крылатый конь поднимался со своей ношей в небо, а Сабина чувствовала, как сердце всадника переполняло ощущение счастья и пьянящей, кружащей голову свободы, пришедших на смену тьме и ужасу последних минут.

Она проснулась вся в поту, тяжело дыша. Казалось, эти перипетии происходили с ней самой, причем наяву – такими яркими были эмоции, которые она испытала вместе с безымянным всадником из своего сна. Была глубокая ночь, но Сабина даже не пыталась снова уснуть: слишком она была взволнована и возбуждена. Лежа с открытыми глазами, она вновь и вновь вызывала в памяти подробности видения, но они ускользали от нее, сливаясь в одно невообразимое переживание – адскую смесь безнадежности, страха и в то же время неистового восторга при мысли об освобождении от чего-то тяжкого и гнетущего. Она не могла разобраться, какое из этих чувств было сильнее и какое впечатление – удручающее или жизнеутверждающее – осталось у нее в итоге, думая о том, что утром непременно нужно будет покопаться в соннике, чтобы понять, что все это означало.

Так, в смятении и замешательстве, она провела пару часов, а затем решила, что больше не может валяться в кровати, бесцельно глядя в потолок. Она встала, подошла к окну и, отдернув шторы, села на подоконник. Небо было хмурым и безжизненным, настроение тоже оставляло желать лучшего: впереди была суббота, и Сабину ожидала перспектива либо праздно шататься по городу и по магазинам, либо весь день торчать дома перед телевизором, изнемогая от скуки. В любом случае, эти выходные ей предстояло провести наедине с собой, поскольку все ее лондонские друзья, словно сговорившись, были заняты семейными делами, а вот семья Сабины, к сожалению, была далеко.

Как было бы здорово оказаться сейчас рядом с родителями, с которыми даже банальный просмотр телевизора, учитывая их с папой привычку все комментировать и шутить, был в радость. Она так явственно вообразила себе эту картину – их гостиную, папу, полулежащего на диване с газетой и приспущенными на кончик носа очками, и маму, уютно устроившуюся в кресле под теплым пледом, – что у нее защемило сердце. Ей захотелось сейчас же, немедленно позвонить им, чтобы хотя бы услышать в трубке их голоса, иначе найти в себе силы на то, чтобы пережить этот тоскливый уикенд, было негде. Она уже потянулась к телефону, чтобы набрать домашний номер, но тут ее взгляд упал на часы – они показывали четыре утра, то есть в Алма-Ате сейчас было девять. Мама и папа наверняка отсыпались после рабочей недели, и она передумала их будить.

Но что же делать? Ей очень нужно было с кем-то поговорить. Арман, конечно, тоже еще спал, но он не звонил ей целую неделю – был повод напомнить ему о своем существовании. Однако он не брал трубку, и раздосадованная Сабина решила, что следующей жертвой ее телефонного терроризма станет Аида.

– Алло, – голос подруги звучал недружелюбно и заспанно, но ничего другого Сабина и не ждала.

– Привет, соня! Дрыхнешь еще?

– Кто это? Вы куда звоните?

Сабина так и видела перед собой недовольную физиономию Аиды с всклокоченными волосами и полуприкрытыми сонными глазами.

– Ну вот, приехали! Меня не узнают – богатой буду! Это Сабина Муратова – помнишь такую?

– Сабинка? Ты? – судя по тону, Аида моментально проснулась и как-то то ли встревожилась, то ли напряглась.

– Ну, наконец-то признала! А то я уже испугалась, что мне тут не рады, – Сабина улыбалась, думая, что славно пошутила.

– Нет, что ты, как не рады, я просто… спала, – голос Аиды слегка подрагивал, и Сабина окончательно осознала, что затея с ранней побудкой была, мягко говоря, негуманной. Но сделанного не исправишь – Аиду она уже разбудила.

– Ой, прости, я не подумала, что у вас еще так рано, – она лукавила, чтобы как-то оправдать свою бесчеловечность. – Но я так соскучилась…

– Да, я тоже соскучилась, – Аида силилась отвечать весело и бодро, но почему-то у нее очень скверно это получалось.

– Аидка, у тебя все в порядке?

– У меня? Да, спасибо, все о’кей. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю, ты какая-то странная. С Тимуром все нормально? Вы не поругались?

– Нет, все прекрасно.

– А здоровье как? Родители?

– Все замечательно! Спасибо, что спросила.

– Аида, боже, что за официоз! Ты уверена, что не заболела? – Это точно была ее Аида? Или ее тело захватили инопланетяне? Откуда такая вежливость в субботу, в девять часов утра?

– Нет, говорю же, со мной все хорошо, – она упорно стояла на своем, и Сабина решила пока оставить ее в покое.

– Ладно, хорошо, что все хорошо. Я тут пыталась Арману дозвониться, а он трубку не берет.

– Не знаю, спит, наверное… – Наигранная безмятежность в голосе подруги резала слух, но Сабина все еще надеялась, что та вот-вот расколется и сама расскажет ей, в чем дело.

– Наверное. Просто он уже неделю не звонил – я волнуюсь.

– Ну, насколько мне известно, с ним тоже все нормально. – В словах Аиды сквозила такая откровенная фальшь, что у Сабины исчезли последние сомнения: подруга точно что-то от нее скрывала. Но что?!

Она попробовала зайти издалека:

– А как он там вообще? Чем занимается? Ты часто его видишь? – задавая эти вопросы, она думала о том, что прежняя Аида выложила бы подробнейший отчет со всеми явками, паролями, конспиративными квартирами и прочими секретными данными, которые только были ей известны. Новая Аида ограничилась минимумом информации:

– Да, вижу часто, не переживай. Чем он занимается – не знаю, но я ему передам, что ты звонила.

«Нет, так не пойдет», – терпение Сабины лопнуло – пора было выводить подругу на чистую воду.

– Аида, солнце, может, ты оставишь свой любезный тон и объяснишь мне, что происходит? Ты не рада меня слышать? Я тебя чем-то обидела?

– Ну что за чушь? Чем ты могла меня обидеть?!

– Тогда какого черта ты разговариваешь со мной как чужая? Что ты от меня скрываешь?

– Ничего я от тебя не скрываю, – Аида явно старалась не выходить из себя, но это еще больше настораживало Сабину: похоже, ее бдительность пытались усыпить, а значит, у нее точно был повод для беспокойства.

– Тогда будь добра, скажи мне, почему ты ведешь себя так… как ведешь, и не отвечаешь толком ни на один мой вопрос? Что у вас там творится?

– Да почему у нас должно что-то твориться?

– Аида, пожалуйста! – Сабина начала заводиться по-настоящему – эта игра во «что? где? когда?» порядком ей надоела. – Не надо думать, что я глупее, чем есть на самом деле. Я же чувствую – ты что-то недоговариваешь.

– Сабина, я тебя уверяю…

– Не надо меня уверять! Просто скажи, в чем дело! Что-то случилось с Арманом?

– Да ничего с ним не случилось!

– Тогда что?! Что не так?! – Сабина была в шаге от истерики, но подруга продолжала отнекиваться. – Когда ты видела его в последний раз?

– Вчера, – сказав это, Аида резко замолчала, из чего Сабина заключила, что та ляпнула не то, что хотела.

– Ты видела его вчера, и с ним все хорошо.

– Да.

– И он ничего про меня не говорил?

– Нет. – В голосе подруги отчетливо слышались нотки неискренности и лжи, но теперь Сабина и вовсе мало что понимала. Арман жив и здоров, у него все в порядке, Аида видела его накануне (очевидно, они вместе где-то гуляли, как всегда по пятницам), и он ничего не говорил ей про Сабину, хотя не звонил ей уже дней шесть. Что-то здесь было не так.

– Может, он на меня обиделся?

– Не думаю.

– Или решил со мной расстаться? – Догадки одна хуже другой всплывали в ее измученном неизвестностью сознании, но Аида все отрицала:

– Да нет же! С чего ты это взяла?

– С того, что я чувствую, что ты мне врешь! – Сабина уже кричала в полный голос, не заботясь о том, что ее соседям это может не понравиться.

– Сабина, успокойся! – Аида все-таки тоже начала терять терпение.

– Я не успокоюсь, пока не узнаю правду! Говори! Он заболел?

– Нет!

– Попал в аварию?

– О боже, нет!

– Он умер?!

– Он женится!

– Что?!

Сабина не просто не поверила своим ушам – она ни на секунду не засомневалась, что органы слуха сыграли с ней злую шутку, и потому даже не удивилась сказанному Аидой.

– Прости, но мне послышалась какая-то чепуха. Как будто ты сказала, что он женится.

– Тебе не послышалось, – голос Аиды звучал подавленно: по-видимому, ей было нелегко об этом говорить.

– Мне не послышалось? То есть он… он… Аида, ты о чем?! – Сабина ничего не понимала. Кто из них двоих – она или ее подруга – сошел с ума?

– Сабинка, слушай, постарайся не горячиться и не принимать все близко к сердцу…

– Аида, что ты говоришь? Что значит женится? На ком? – Сабина все еще была спокойна: она просто отказывалась верить в реальность происходящего.

– Ох, знала я, что мне придется это разгребать. Да пошел он к черту после этого! И даже не вздумай из-за него переживать!

– Аида! Я не… это розыгрыш такой дурацкий?

– Да какой тут розыгрыш! В прошлом году родители ему невесту нашли – помнишь, он еще летом в Швейцарию летал? Это он с ней ездил знакомиться, она там учится.

– Что за бред ты несешь? Какая Швейцария?! Какая невеста?! – Сабина до сих пор пыталась игнорировать услышанное.

– К сожалению, это не бред, через две недели свадьба.

– Аидка, пожалуйста, не издевайся надо мной! Это уже не смешно!

– Да пойми же ты, я вовсе не смеюсь! Я хотела тебе все рассказать, но… не смогла. Да и Тима считал, что нам лучше не встревать.

– Тима? Тима так считал? – Почему-то при упоминании имени Тимура Сабина начала осознавать, что в этой несуразной, как ей показалось, шутке было подозрительно много правды.

– Да.

– Может, он и кастинг невест помогал проводить?

– Он… просто давно знал про это знакомство, но…

– А кто еще знал? – Сабина не дала ей договорить. – Даурен? Аскар? Ринат? Девчонки? – Она словно пробуждалась от продолжительного сна, и действительность, похоже, не сулила ей ничего хорошего.

– Все знали, – судя по смиренному тону, Аида уже не старалась оправдаться и что-либо отрицать.

– Все знали и молчали…

– Мы б-б-боялись вмешиваться, – Аида даже заикалась от волнения и неловкости. – Думали, что Арман сам тебе все расскажет.

– Что-то мне это напоминает… Когда он в Англию уезжал, вы тоже молчали.

– А что мы могли сделать? Не могли же мы ему запретить…

– Конечно нет! Вы ничего не могли – ни ему запретить, ни мне сказать. Боже, как же мне противно! Ты ведь могла мне хотя бы намекнуть, а ты… даже когда в Лондон прилетала…

– Тогда вопрос еще не был окончательно решен, я надеялась, что все как-то образуется, что они передумают. Сабина, пойми: нам тоже непросто! Арман такой убитый ходит, на него смотреть страшно.

– Почему? Разве он не счастлив? Он же должен пузыриться от радости. – Голос Сабины звучал так ровно, словно все на самом деле, как еще недавно утверждала Аида, было замечательно. Однако причина этого спокойствия была в другом: Сабина была в таком глубоком шоке, что пока еще могла даже шутить на эту тему.

– Да ничего он не должен! Он же тебя любит, но, как обычно, идет на поводу у родителей.

– А, ну да, старая история, мы это уже проходили. Невеста, наверное, выгодная партия. Папа тоже министр?

– Крупный бизнесмен.

– Тоже неплохо. И главное, многое объясняет.

– Сабинка, слушай, все всегда знали, что он женится на ком-то из своего круга. Я думала, что ты тоже это понимаешь.

– Тут я тебя удивлю: я об этом даже не догадывалась.

– А надо было. Мы же в реальном мире живем.

– Что ж ты, как верная подруга, мне не подсказала?

– Как будто ты бы меня послушала. И я все-таки надеялась, что они не станут настаивать, раз у вас такая любовь была.

– Такая любовь… О какой любви ты говоришь? Если бы он меня любил, он бы ни за что… – Сабина замолчала, а через минуту снова встрепенулась: – Вот черт, когда, ты сказала, свадьба? Через две недели? Я же подарок не успею передать!

– Сабина!

– Да, надо же, как все повернулось… неожиданно. И когда они точно определились со свадьбой? Так, для информации.

– Ой, ну зачем это тебе? Это все так сложно и неприятно.

– Конечно неприятно, поэтому лучше сделать вид, что вас это не касается, и пусть все идет своим чередом. Так ведь проще и… безопаснее.

– Ты права, мы должны были тебя предупредить, но не решились.

– Так когда?

– Месяца три назад.

– Круто! За три месяца ни у одного из вас не хватило духу набрать мой номер.

– Сабина, прошу тебя!

– Не проси! Я все поняла. Я думала, что у меня есть близкий человек и куча друзей, а оказалось, нет ни того ни другого.

– Прости, пожалуйста!

– А где свадьба-то будет? Как у вас, в Доме приемов? – Сабина вряд ли понимала, зачем ей нужно это знать, но все-таки спросила.

– Нет, в гостинице на Медео.

– Ясно. Значит, через две недели. Это какого числа? Тридцать первого?

– Да.

– Супер! Тридцать первого июля. Не забыть бы поздравить!

– Сабинка, только не говори Арману, что я все тебе рассказала, он меня убьет!

– Чем же он вас всех так напугал? И прости, не могу тебе этого обещать: вряд ли я сдержусь, – в ее голосе уже отчетливо слышались горечь и боль. – Ладно, подруга…

– Сабина! Скажи, что не обиделась!

– Этого я тоже сказать не могу. И вообще говорить больше не могу… Пока!

Аида продолжала что-то выкрикивать в трубку, но Сабина ее уже не слушала. Не отключив телефон, она сползла с подоконника и, сделав несколько неверных шагов, остановилась посреди комнаты, вцепившись обеими руками в спинку стула. Ей было плохо, она задыхалась. Словно выброшенная на берег рыба, она хватала ртом воздух, пытаясь сделать вдох, но грудь сжало такими плотными тисками отчаяния, что сдавленные легкие не работали. Это жуткое ощущение было ей знакомо: однажды в детстве она упала с забора прямо на живот. Тогда она думала, что умрет, и ей было страшно. Сейчас она не только не боялась – она желала бы такого исхода, ведь столь нехитрым способом она навсегда распрощалась бы с мыслями об Армане, Аиде и всех тех, кого до сегодняшнего дня считала друзьями.

Она уже знала, что вряд ли оправится от такого удара – двойного удара в спину от любимого человека и лучших друзей. Да и кто на ее месте смог бы? Кто нашел бы в себе силы забыть, переступить и идти дальше? Только чем же она навлекла на себя эту жестокость? Чем провинилась перед этими людьми, что они так бесчеловечно с ней поступили? Неужели они не ведали, что творят? Или им было все равно? Всем этим воспитанным мальчикам и девочкам из приличных семей было безразлично, что с ней будет после этого кошмара? Или им было даже интересно, как она себя поведет? Вдруг наложит на себя руки? Или примчится в Алма-Ату и будет на коленях умолять Армана не бросать ее? Как же они могли?! Разве это люди? Это же звери, беспощадные звери, прикидывающиеся людьми! Все ее подруги, все друзья, которым она верила как себе, оказались равнодушными чудовищами, пекущимися исключительно о собственном благополучии и комфорте. Ни один из них не отважился сказать ей правду, чтобы не испортить отношения с Арманом. Конечно, с такими, как он, разумнее дружить, но неужели возможную выгоду от общения с ним они поставили выше всего остального – выше честности, порядочности, сострадания, наконец?

Или все же проблема была в ней самой? Что, если все это время она была плохим другом и никчемной возлюбленной? Может, она ничего другого и не заслуживала? Ведь как иначе объяснить то, что вся их развеселая компания, не задумываясь, приговорила ее к участи гореть на костре из бессердечия и лжи?

В первые минуты после прозрения Сабина винила в случившемся всех подряд: себя, Аиду, теперь уже бывших друзей – кого угодно, только не Армана, но не потому, что оправдывала его поступок, считая жертвой обстоятельств. Просто пока любая мысль о нем была невыносима, пока ей проще было думать о других – о тех, кто тоже ранил ее в самое сердце, но не так глубоко, как вероломный возлюбленный. Когда-нибудь потом, не сегодня, когда она сможет произносить его имя без лютого отчаяния, она, возможно, постарается во всем разобраться и если не простить, то хотя бы понять. Но не сейчас, ведь в эти мгновения все ее существо изнемогало от реальной физической боли, пришедшей на смену тяжкому удушью. Казалось, где-то в районе солнечного сплетения в нее вонзили раскаленный нож и медленно поворачивали его в теле, делая эту пытку еще более изуверской.

Со стоном она опустилась на колени и сжалась в комок на коврике возле кровати. Уткнувшись лбом в жесткий ворс ковра, она скулила, как щенок, растирая нестерпимо ноющую грудь. Из глаз ручьем лились слезы, но она и не пыталась их остановить, надеясь, что они хоть немного облегчат страдания, терзавшие ее плоть.

Когда-то отъезд Армана в Англию и молчаливый заговор их друзей основательно пошатнули ее веру в людей – теперь от этой веры не осталось ничего. С этого дня она будет сомневаться во всех и каждом, везде видеть подвох и ожидать предательства. И чем это обернется? Озлобленностью на весь мир и одиночеством? Что ж, достойная расплата за ее наивность, слепоту и нелепую привычку держаться за свои идеалы.

Потеряв счет времени, она сидела, скорчившись на полу, бесконечно повторяя: «За что?» – и не находя ответа. Прошел, может, час, а может, целая вечность. Постепенно боль утихла, но вслед за ней пришло бездумное, бессмысленное оцепенение. Затекшие ноги задеревенели, мокрые от слез волосы лезли в лицо, а глаза горели от надрывных рыданий, но ничего этого она не замечала. Она словно окаменела, застыв в жалкой позе на коленях, по-прежнему желая только одного – умереть. А потом иссяк и слезный поток, и сколько бы она ни старалась выдавить из себя хотя бы слезинку, глаза оставались сухими. Тогда Сабина решила, что она, наверное, выплакала норму, отмеренную ей на всю ее жизнь, и больше уже никогда не заплачет просто потому, что не сможет этого сделать.

Вскоре состояние ступора сменилось ознобом. Неудержимая дрожь сотрясала ее с головы до пят, а зубы стучали и клацали так сильно, что она начала всерьез опасаться за их сохранность. С трудом поднявшись с пола, она бродила по квартире, словно привидение, надеясь успокоиться и не допустить какого-нибудь нервного припадка, который, как ей казалось, вполне мог с нею приключиться. Зайдя на кухню, она попыталась налить себе воды, но бутылка так дрожала в ее руке, что она пролила половину содержимого на пол, а когда хотела сделать глоток, так больно ударила себя стаканом по зубам, что тут же оставила эту затею.

В конце концов, устав слоняться из угла в угол и замерзнув, она вернулась в комнату. Сняв насквозь промокшую от слез пижаму, она натянула первую попавшуюся майку и забралась в кровать. Обхватив руками колени и закрыв глаза, она сидела покачиваясь, будто убаюкивая саму себя, а после, обессиленная, свернулась калачиком под одеялом и забылась вязким, безотрадным сном.

Несколько раз она просыпалась, делая тщетные попытки подняться, но вновь проваливалась в тягучее забытье. Минуты, часы и дни слились в одну унылую, безрадостную дрему, не приносившую отдохновения измученному телу, но хотя бы ненадолго ограждавшую ее душу от новых приступов отчаяния и боли. Она не видела снов, раз за разом утопая в черной яме беспамятства, но именно такое лекарство было для нее сейчас действенней всего.

В одно из очередных пробуждений к ней пришло осознание того, что больше так продолжаться не может – она должна выкарабкаться из этой трясины скорби и безысходности, пока та не засосала ее в свое чрево окончательно. Она должна встать и жить дальше, несмотря на едкую горечь обиды, несмотря на развеянные по ветру надежды и любовь, втоптанную в грязь.

Она откинула одеяло, потянула затекшие руки и ноги и села в кровати. Все тело ныло и едва слушалось, голова была тяжелой, как чугун, а в глаза словно насыпали песка, но она не обращала на это внимания. «Он не стоит того, чтобы так себя изводить. Ни один мужчина этого не стоит, тем более такой, как он. Я обойдусь без него, я выживу, а он еще пожалеет, что меня потерял». Она не знала, что конкретно сделает для того, чтобы Арман пожалел о содеянном, но ни минуты не сомневалась, что именно так все и будет.

Расправив поникшие плечи, она вдохнула полной грудью и оглянулась по сторонам в поисках заколки: спутанные волосы ее безумно раздражали. На глаза попался телефон – судя по времени и дате на его дисплее, был очень поздний воскресный вечер, а это означало, что она провела в полузабытьи почти двое суток (о чем свидетельствовало и множество пропущенных сообщений и звонков). Пожалуй, во всей этой ситуации был один плюс: ей не нужно было придумывать, чем занять себя в выходные, и, хотя утешение было, мягко говоря, слабым, Сабина усмехнулась. Вспомнив, что ничего не ела уже два дня, она заставила себя сползти с кровати и дойти до холодильника. Есть не хотелось, но нужно было восстановить подорванные силы и отвлечься, а иначе она снова начала бы думать о том, как такое могло с ней произойти, что наверняка закончилось бы плачевно.

Наскоро приготовив некое подобие бутерброда, она взяла тарелку и стакан с водой и побрела с этим нехитрым ужином обратно в комнату, к любимому подоконнику. Радовало то, что пока в мыслях были покой и пустота: там не было ничего, что могло бы вывести ее из равновесия, хотя это затишье вряд ли продолжалось бы вечно. Рано или поздно ее неизбежно должно было накрыть новой волной мучительных терзаний и гнетущего, убийственного одиночества, но, пока этот момент не наступил, ей следовало убедить себя, что это не конец, что после всего этого она сможет жить дальше и даже когда-нибудь снова станет счастливой – естественно, без него. Подняв глаза к небу, она повторяла, словно мантру: «Я буду счастливой! Буду счастливой! Буду счастливой!» И понимала, что никогда еще не верила собственным словам меньше, чем сейчас.

* * *

И все же в каком-то крохотном уголке ее сознания еще теплилась надежда на то, что весь этот кошмар каким-то сверхъестественным образом окажется выдумкой и бредом. Что, если ее подруга попросту сошла с ума, напугав ее до полусмерти, а на самом деле у них с Арманом все по-прежнему замечательно? Развеять сомнения можно было лишь одним способом – поговорив с Арманом, и, хотя Сабина плохо представляла, как это будет, финальной точки в их отношениях явно не хватало.

Набираясь храбрости для разговора, она просидела у окна до самого утра и, как только угрюмое небо посветлело, взяла трясущимися руками телефонную трубку. В Алма-Ате было позднее утро понедельника, и Арман уже точно не спал, поэтому теоретически должен был ответить на звонок, хотя уверенности в этом у нее не было.

Гудки в телефоне длились бесконечно, и все это время ее била крупная нервная дрожь, а пульс так громко стучал в висках, что она боялась не разобрать ни слова. До боли в костяшках пальцев сжимая трубку, она ждала…

– Алло, – его голос был надтреснутым и тихим, но делать выводы она не торопилась.

– Здравствуй, – предательское вибрато выдавало ее волнение с головой, но ей было все равно.

– Здравствуй.

Впрочем, она так хорошо знала этот голос, что пары слов было достаточно, чтобы понять – все, о чем говорила Аида, было правдой. Сердце ее упало.

– Ничего не хочешь мне сказать?

– Я не знаю, что сказать. Аида, как я понял, все тебе рассказала.

– Да, рассказала. Хоть у кого-то хватило мужества это сделать.

– Да, хоть у кого-то. Я не смог.

– Ты, видимо, рассчитывал, что я сама обо всем догадаюсь.

Арман молчал.

– Я, собственно, просто хотела услышать от тебя, что это правда и что мне все это не приснилось.

– Это правда.

– Ну, что же… Тогда, я думаю, нам больше нечего друг другу сказать. Прости, что побеспокоила.

– Сабина, я…

Но она уже повесила трубку. Никогда до этого момента и никогда после не ощущала она себя такой униженной, жалкой и никому не нужной. Она не плакала, не кричала, не билась головой об стену – она смотрела немигающим взглядом в мглистое лондонское небо, думая о том, что сегодня подошел к концу самый яркий и красочный этап ее жизни под названием «Арман», а что будет дальше – не имела представления. Да ей это было и неважно. Она была убеждена, что ее жизнь если и не закончилась в прямом смысле этого слова, то уж точно больше не будет такой веселой и безмятежной, полной грандиозных планов и веры в себя и во все человечество, какой она была до сих пор. Арман (и вся их компания) растоптал не только ее любовь – он уничтожил ее уверенность в себе как в женщине, достойной любви. С этого дня она ни за что не поверит, что ее можно любить, что она заслуживает восхищения, преданности и заботы. Никому не пожелает она познать это чувство – чувство сильнейшей ненависти к себе. Ведь это она оказалась недостаточно хороша для Армана, она не смогла сделать его счастливым. Так почему она смеет надеяться, что это получится у нее с кем-то другим? Не стоит тешить себя иллюзиями в ожидании светлого будущего, которое не придет. Ее участь – идти по жизни с гордо поднятой головой и разбитым сердцем. Любовь, отношения, семья – все эти радости не для нее, они для тех, кто их достоин. А она… Она, по-видимому, рождена для чего-то другого. Но для чего?

Сабина взглянула на часы – было уже около семи, ей пора было приводить себя в порядок и ехать в офис. Не могла же она оправдать опоздание на работу тем, что у нее, видите ли, в клочья изодрана душа. А может, это действительно ее спасение и ее удел? Работа, работа и еще раз работа. Почему нет? Судя по тому, что происходит в ее жизни, скоро в ней не останется ничего, кроме работы. Скоро она будет искренне думать, что офис – это ее дом родной, и все вечера, выходные и праздники будет посвящать любимому делу, уверяя себя и окружающих, что она жить не может без своего ремесла, а на самом деле потому, что ничего другого у нее и не будет. Но зато она станет независимой, самодостаточной женщиной, способной самостоятельно решать свои проблемы и во всех ситуациях поступать по-своему, не оглядываясь на мнение какого-нибудь субъекта в штанах. А ведь это тоже неплохо… В любом случае, другой альтернативы у нее все равно не было – раз личная жизнь пошла прахом, значит, она будет всецело отдаваться карьере. Она сосредоточит все усилия на своей профессии и добьется таких ошеломительных успехов, что вся алма-атинская тусовка, включая Армана, позеленеет от зависти.

Приняв это решение, Сабина почувствовала, что ей стало немного легче. По крайней мере, она окончательно определилась с целью, к которой нужно стремиться, а это, оказывается, было для нее немаловажно. Она не умела жить без цели, бездумно и праздно, не имея перед собой конкретных ориентиров, но если раньше ее помыслы были заняты преимущественно Арманом, то теперь приоритеты поменялись. Это был не ее выбор, но таков, вероятно, ее путь. И раз уж перспектива была намечена, задача поставлена и можно было приступать к активным действиям, то следовало умыться, одеться, позавтракать и с песнями, плясками и кипучим энтузиазмом мчаться в любимое бюро.

С этой мыслью она спустилась с подоконника и, позволив себе еще один печальный вздох, нетвердой походкой направилась в ванную, настраиваясь на долгий, безрадостный трудовой день.

* * *

По дороге на работу она зачем-то позвонила маме и все ей рассказала. Видимо, потребность поделиться горем была так велика, что она не удержалась и обрушила на Елену Александровну весь шквал переживаемых эмоций. Мама, естественно, была в шоке не меньшем, чем Сабина. Она была так потрясена услышанным, что даже забыла сказать свое коронное «я же тебе говорила», напомнив дочери о том, что никогда не обольщалась по поводу Армана. Она просто попыталась как могла утешить любимое дитя, но обе понимали, что пока все слова и увещевания были бессмысленны. Сейчас Сабина могла надеяться только на время, которое, разумеется, лечит, но не всегда и не сразу, а до возможного момента излечения ей предстояло испить всю чашу страданий до дна.

И все-таки, поделившись с мамой своей бедой, она словно освободилась от части неподъемного груза, нести который одной ей было не под силу. Во всяком случае, после этого разговора она нашла в себе мужество натянуть на лицо пусть вымученную, но улыбку и войти в двери офиса с тяжелой, но высоко поднятой головой.

* * *

Всю последующую неделю Сабина приходила в офис первой и уходила последней, работая в поте лица, не делая перерывов на кофе и обед, почти не разговаривая с сослуживцами и не секретничая с подругами. Выглядела она ужасно: на болезненно-бледном лице проступили острые скулы, а вокруг глаз залегли глубокие синие тени. Джейн и Мелисса, предприняв пару попыток выяснить, что с ней стряслось, натолкнулись на ее нежелание обсуждать свои проблемы и оставили ее в покое, ненавязчиво присутствуя рядом, но не надоедая расспросами, а Тони так просто не отходил от нее ни на шаг, не спуская с подруги полных обожания глаз, готовый в любую минуту помочь, поддержать и подставить надежное мужское плечо. Или, на худой конец, заправить закончившиеся скрепки в ее степлер.

Меньше всего Сабина хотела, чтобы эта история стала достоянием общественности, поэтому на все вопросы о состоянии здоровья и дел отвечала традиционным «Fine!»[63] и снова замолкала. К счастью, она работала в британской компании, где у людей хватало воспитания и такта не лезть к человеку в душу, и потому могла не опасаться, что какая-нибудь сердобольная коллега, вызвав ее на откровенность, будет потом в кругу таких же неравнодушных смаковать за чашкой чая подробности ее злоключений.

И все же она не могла не осознавать, что ее потерянный, как у заблудившегося щенка, вид поневоле возбуждал любопытство – пусть даже сдержанное и осторожное – окружающих. Каждый раз, встречаясь с кем-нибудь взглядом, она читала вопрос в глазах сослуживцев, гадающих, что же с ней все-таки произошло. На этом фоне у нее почему-то возникло странное, лишенное фактической подоплеки чувство, что лишь один человек в бюро и без объяснений понимал причину ее меланхолии. Дэниэл Рэндон, который по закону подлости в эти дни зачастил в их офис, решил изменить тактике тотального бойкотирования ее присутствия и теперь напряженно наблюдал за ней в те моменты, когда она попадалась ему на глаза. Несколько раз за день она ловила на себе его взгляд, не в силах избавиться от ощущения, что ему было очевидно: ее уныние и прострация связаны исключительно с неудачами в личной жизни. Сабина не знала, с чего она это взяла и почему приписывала ему такую прозорливость, но чувствовала это всем своим существом. И одна только мысль о том, что столь неприятный ей человек мог догадываться о ее несчастье, приводила девушку в состояние тихого бешенства, но что она могла с этим поделать? Она встречала его повсюду – когда шла к ксероксу или за каталогом, когда разговаривала с Мелиссой или выслушивала поручения Джереми, когда несла отчет в бухгалтерию или заходила на кухню налить себе чай. И всюду ее преследовал обжигающе-черный магнит его глаз, при виде которых она съеживалась, как синичка при виде ястреба, стараясь скорее спрятаться от них за спиной Тони или за экраном своего монитора.

Однако больше всего раздражал ее сейчас не повышенный интерес окружающих и даже не пристальное внимание к ней мистера Рэндона, а собственная наивность и беспринципность. Прекрасно зная, насколько это глупо и унизительно, Сабина все-таки ждала звонка или письма от Армана – всякий раз с замиранием сердца бросалась она к телефону и каждые десять минут проверяла личный почтовый ящик, все еще теша себя надеждой, что Арман одумается, пошлет всех к чертям и вернется к ней. Но он не звонил и не писал, и каждое новое разочарование ранило больнее предыдущего.

Слабым утешением было то, что несколько раз за эти дни объявлялись бывшие друзья, но она упорно не брала трубку и стирала их сообщения, не прочитав: она не была столь великодушна, чтобы дать им возможность оправдаться. Постепенно эти и без того несмелые попытки с ней связаться и вовсе сошли на нет, и теперь, ничуть не смущаясь отсутствием логики в своих мыслях и поступках, она негодовала из-за того, что они так быстро сдались.

Словом, все эти треволнения и бесплодные ожидания так измотали ее и морально, и физически, что она уже не рассчитывала живой и психически здоровой дотянуть до конца этой похожей на страшный сон недели. Она очень старалась держаться, но сил на это оставалось все меньше. Она не радовалась теплу, не радовалась солнечным дням, пришедшим в уставший от дождей Лондон, ведь в погожие дни она особенно остро ощущала свое одиночество. В плохую погоду одинаково грустно было всем, а сейчас Сабине казалось, что в этом многомиллионном мегаполисе лишь она не пребывала в том приподнятом настроении, которое, как по волшебству, охватило горожан. Все вокруг веселились и улыбались, радуясь лету, безоблачному небу и солнцу. Все были счастливы и довольны жизнью. Все, кроме нее.

* * *

Спасение пришло с неожиданной стороны. Джереми собирался отмечать свой день рождения, и Сабина, Тони, Джейн и еще несколько ребят из их компании были приглашены в субботу вечером в клуб. Сабина не была уверена, что ей стоило туда идти, ведь танцевать она все равно не планировала, но и обижать Джереми отказом не хотелось. Сомнения разрешили друзья, настоявшие на том, что ей нужно куда-нибудь выйти и развеяться.

Ультрамодный ночной клуб с весьма экстравагантным оформлением – одни только фиолетовые диваны и подсветка цвета фуксии чего стоили – был, как любое лондонское заведение по субботам, полон почитателей клубной культуры, жаждущих не хлеба, но выпивки, не зрелищ, но качественного отрыва. Сабина думала, что Джереми пригласит их в другой оазис ночной жизни Лондона, нежно любимый его нетрадиционно ориентированными жителями, но и этот вариант, видимо, в полной мере отвечал эстетическим запросам именинника. Как сказал Тони, место было популярно среди небедной гламурно-клубящейся публики и здесь можно было запросто встретить какую-нибудь знаменитость, пытавшуюся скрыться в этом розово-сиреневом кошмаре от вездесущих папарацци. В любое другое время Сабину позабавила бы возможность побывать в таком занятном месте, но на сей раз ей было безразлично, где, с кем и, главным образом, чем заливать свою тоску, поскольку она твердо решила в первый раз в жизни напиться до беспамятства и выкинуть наконец так опротивевшие ей мысли об Армане из головы.

Через пару часов пребывания на вечеринке ее программа-максимум была практически выполнена: с трудом ворочая языком, она долго не могла сфокусировать взгляд на Джейн, которая старалась привести ее в чувство с помощью кофе.

– Ну, подруга, ты даешь! Ты зачем так нахлесталась? – одной рукой Джейн обмахивала Сабину флаером, а другой отодвигала от нее все напитки крепче воды, которые были в пределах ее досягаемости.

– Так и было задумано, – Сабина улыбалась идиотской улыбкой, тщетно пытаясь достать из сумочки пудреницу, чтобы подправить уже далеко не идеальный макияж.

– И зачем, позволь тебя спросить?

– А вот… – надеясь сохранить интригу, Сабина подмигнула подруге и икнула.

– О боже! – Джейн поморщилась и тяжко вздохнула. – Ну, вот что, рассказывай! Что у тебя там стряслось?

– Ни-че-го… хорошего. – Похоже, Сабине удалось с успехом реализовать только первую часть плана, а вот с мыслями об Армане дела обстояли хуже. Даже если бы она смогла ненадолго обо всем забыть, всегда нашлась бы добрая душа, которая из лучших побуждений напомнила бы о ее несчастье. Она по-прежнему не хотела превращать свою трагедию в публичный фарс, но чувствовала, что алкоголь развязал ей язык и сдержаться вряд ли получится. – А где все? – обводя мутным взглядом зал, она старалась оттянуть время, понимая, что это лишь минутная передышка: без исповеди Джейн ее не отпустит.

– Кто где: Джереми танцует, Тони пошел воздухом подышать, остальные не знаю – где-то бродят. Говори давай! – Джейн с таким упорством сверлила ее глазами, что Сабина капитулировала.

– Арман меня бросил, – ответила она просто и без обиняков, не желая больше ходить вокруг да около.

– Как бросил? Почему? – Джейн, конечно, догадывалась о причинах минорного настроения подруги, но думала, что это очередная ссора.

– Женится на другой.

– Как женится? На ком? Когда он успел? – даже циничная Джейн была потрясена этой новостью.

– Наш пострел везде поспел, – пробормотала Сабина по-русски, и Джейн, разумеется, ни слова не поняла.

– Что ты сказала?

– Я говорю, что при желании многое можно успеть, – Сабина улыбалась, но в кривой улыбке чувствовалась горечь.

– Ничего не понимаю, объясни по-человечески! – Джейн требовались детали, и Сабина не без мазохистского удовольствия посвятила ее наконец в подробности своей почти шекспировской драмы.

* * *

– Какая все-таки сволочь этот твой Арман! Это же надо так! Говорили мы тебе – не стоит он того! Давно бы уже другого нашла. – Кипя от возмущения, Джейн схватила чей-то бокал с виски и опрокинула все его содержимое залпом.

– Джейн, не стоит! Одна алкоголичка тут уже есть!

– Не бойся, я не напьюсь, тем более из-за твоего Армана. Вот же… чтоб ему сгореть. – Оглянувшись по сторонам, Джейн выдала совершенно риторический вопрос: – Неужели они все такие?

– Кто? Мужики? Конечно!

– Даже геи туда же! Думаешь, почему Джереми гуляет на всю катушку? Его же тоже парень бросил – изменил с их общим знакомым.

– Правда? Бедный Джереми! – Сабина всмотрелась в танцующего в пьяном угаре шефа, предполагая, что понимает его сейчас как никто. – А я думала, мне показалось, что он какой-то подавленный ходит.

– Вот, представляешь? Весь офис за него переживает.

– А что, весь офис в курсе?

– Естественно! Все, кроме тебя. Ты же с нами на этой неделе не общалась.

– Работы было много.

– Ага, работы…

– А зачем он всем рассказал?

– Ну, всем-то он, конечно, не рассказывал, так, через одного. Знаешь же, какой он ранимый – видимо, чем больше людей ему сочувствует, тем ему легче.

– Да? Может быть. – Сабина была удивлена, узнав, что не ее одну на днях постигло глубочайшее разочарование в личной жизни, и расстроилась из-за того, что, занятая собственными бедами, не только не проявила участия к ситуации Джереми, но попросту ничего не заметила.

К счастью, мир не без добрых людей и нашлись те, кто сумел поддержать его в трудную минуту. Хотя хорошо ли это – быть объектом всеобщего сострадания и сочувствия? Она вдруг отчетливо осознала, что не желает быть жертвой, которую все жалеют. И особенно не хочет, чтобы ее жалела их алма-атинская тусовка – все те предатели, которые еще недавно были близкими ей людьми. Она так и видела перед собой их притворно опечаленные лица в тот момент, когда они обсуждают ее историю, не признаваясь даже самим себе, что имеют к ней хоть какое-то, пусть и косвенное, отношение. Но что же ей делать? Как заткнуть им всем рты, причем всем сразу? Не объяснять же каждому в отдельности, что с ней все хорошо, что она чудесно обходится и без Армана и даже не думает по этому поводу переживать.

«Надо устроить что-нибудь такое, что заставило бы их всех замолчать! Чтобы у них и мысли не возникло сочувствовать мне, бедняжке! Чтобы они увидели и поняли, как они все мне безразличны! Только как это сделать? Где и как собрать их в одном месте, чтобы разом им это доказать? В ближайшее время вся тусовка будет вместе, наверное, только на свадьбе Армана… минуточку… а ведь это мысль! Если бы я могла прийти туда и… Ну, скажем, поздравить жениха – мол, ничего страшного не случилось, ну не срослось, с кем не бывает! Не очень-то и хотелось! А на самом деле у меня все классно, лучше и быть не может. Смотрите и завидуйте!.. А что, было бы супер!» Сабине так понравилась эта идея, что она с воодушевлением начала развивать ее дальше. Вот она идет, обалденно красивая, в шикарном платье, на каблуках, волосы развеваются… Все кругом в шоке от ее красоты и вообще от происходящего, а она, вся такая ослепительно прекрасная, подходит к Арману, дарит ему букет и самую обворожительную из своих улыбок и говорит, чтобы он за нее не беспокоился, ведь у нее все отлично. Арман клянет себя за то, что ее потерял, и, обливаясь слезами, на коленях умоляет простить его, но она непреклонна. Его невеста бьется в истерике, а Сабина, оставляя после себя шлейф восторженных взглядов и шепота, удаляется, исполненная достоинства, несломленная и непобежденная.

Это был бы идеальный финал! И как она сразу до него не додумалась? Правда, при всем великолепии плана у него было сразу два потенциально слабых места. Во-первых, у нее не было шикарного платья и туфель, но этот вопрос еще как-то можно было решить. Во-вторых, свадьба была через неделю в Алма-Ате, а она плотно застряла здесь, в Лондоне, и это уже было проблемой посерьезнее. Сабина знала, что Кэтлин ее сейчас не отпустит ни под каким предлогом, поэтому можно было не напрягаться, сочиняя сентиментальный рассказ про болезнь любимой бабушки или столетний юбилей обожаемого прадедушки. Ни один из этих аргументов не стал бы для мисс О’Коннелл достаточным основанием для того, чтобы дать Сабине отпуск даже на несколько дней. Но стоило хотя бы попытаться!

В этот момент на пуфик возле Сабины плюхнулся Тони, и она поняла, что ей необходимо с кем-то посоветоваться. К счастью, Джейн, устав с ней возиться, самозабвенно танцевала в объятиях незнакомого блондина, и у Сабины была возможность поговорить с человеком, на которого действительно можно было положиться. Плеснув в свой бокал очередную порцию мартини для храбрости, она обратилась к Тони с вопросом:

– Тони, ты мне друг?

– Ты еще сомневаешься? – Его взгляд тоже был расфокусирован, но, пока Тони держался на ногах, он, как истинный джентльмен, был к услугам своей прекрасной дамы.

– Нужен твой совет.

– Все что угодно.

– Только совет. Ты, конечно, знаешь, что у меня неприятности.

– Конечно. Поссорилась со своим Арманом? – его голос звучал язвительно.

– Поссорилась – это мягко сказано.

– Вот как? – в его глазах загорелся интерес.

– Мы расстались.

– Прости, но не могу сказать, что огорчен.

– Тони! Ты же мой друг!

– Ах да! Я очень огорчен, – он улыбался, сидя на низком пуфике и глядя на нее снизу вверх полными любви и преданности глазами.

– Так-то лучше!

– И чем я могу тебе помочь?

– Хочу услышать твое мужское мнение.

– Я готов.

– В общем, дело вот в чем…

Полчаса задушевных разговоров и несколько бокалов мартини и виски спустя стало очевидно, что Тони ее идея не кажется замечательной:

– Во-первых… и-ик… это глупо.

– Тони, ты не понимаешь… я должна там быть, должна туда поехать. Мне надо им всем доказать…

– Что ты хочешь им доказать?

– Что мне на всех на них… и-ик… наплевать.

– То есть ты… сбежишь с работы, полетишь в Алм… Алма… Ату, поедешь на эту свадьбу… только для того, чтобы показать, что тебе на них наплевать? Нелогично.

– Возможно! Но я так решила, и не вздумай меня отговаривать!

– Ты хотела знать мое мнение.

– А теперь не хочу. В следующую субботу… и-ик… я как штык должна быть на «Медео»!

– Что такое «Медео»?

– Это единственный в мире высокогорный каток… чтоб ты знал.

– Они будут жениться на катке?

– Дурак! Там есть гостиница… и один из лучших залов торжеств в городе. Всегда мечтала, что моя свадьба будет именно там.

– Но Кэтлин же не разрешит тебе уехать!

– Я что-нибудь придумаю.

– Ну ты и…

– Сама знаю. Но я должна там быть. И я буду. И точка…

* * *

За воскресенье безумный замысел Сабины, рожденный в ее отравленном алкогольными миазмами мозгу, окончательно оформился и созрел. Она уже не сомневалась в целесообразности намеченного курса и была готова на все, чтобы осуществить задуманное любыми способами и средствами. Она не боялась даже потерять работу (если так сложится ситуация), ведь оставаться в Лондоне одной больше не было смысла, поэтому и держаться за это место она не планировала. Отпустит ее Кэтлин – хорошо, не отпустит – ей же хуже: лишится незаменимого работника и специалиста.

С таким настроем она пришла в понедельник в бюро, но Кэтлин почему-то за весь день не появилась в офисе. Это было странно, потому что обычно она приходила на работу в любом состоянии, но Сабина даже не подумала расценить это обстоятельство как знак. Она приняла решение, и ничто не могло сбить ее с пути.

Во вторник, к величайшей ее радости, Кэтлин наконец показалась в своем кабинете, и Сабина тут же напросилась к ней на прием.

– Мне нужно уехать на несколько дней, мисс О’Коннелл.

– Позвольте спросить для чего, мисс Муратова? – бесцветные глаза Кэтлин буравили ее неприветливым взглядом, но она была невозмутима, как Будда.

– Это личное.

– То есть вы хотите, чтобы я дала вам отпуск в тот момент, когда мы по горло завалены заказами, даже без объяснения причин? – Судя по удивленному тону, Кэтлин не ожидала такого нахальства от подчиненной.

– Я могу работать дома, в Алма-Ате.

– Вы хоть понимаете абсурдность вашей просьбы? Вы работаете здесь без году неделю…

– Я знаю, но мне действительно нужно уехать, – Сабина продолжала упорствовать, и это начинало выводить ее шефиню из себя.

– Мне очень жаль, но я не могу вас отпустить.

– Тогда можете меня уволить. – Сабина с ужасом, словно со стороны, слышала свои слова, не веря, что она их произносит. Но сказанного не воротишь: похоже, назад дороги для нее теперь точно не было.

– Вы хорошо подумали? – светлые брови Кэтлин поползли на лоб: даже она не была готова к такому повороту событий.

– Я совсем не думала, но если не отпускаете – увольняйте! – Наглость Сабины перешла все границы, и Кэтлин моментально отреагировала:

– Воля ваша, не смею вас задерживать.

– Я в этом и не сомневалась! Всего наилучшего!

Взбешенная, Сабина развернулась и чуть ли не бегом ринулась к выходу. Случившееся не стало для нее неожиданностью, но она все равно задыхалась от ярости. К счастью, Кэтлин не понимала по-русски, и Сабина могла не скупиться в выражениях. «Старая ведьма!» – громко процедила она, захлопнув дверь в ненавистный кабинет, и тут же нос к носу столкнулась с еще одним неиссякаемым источником своего раздражения: Дэниэл Рэндон собственной персоной шел мимо по коридору, когда она, выскочив из кабинета, едва не сбила его с ног. Хвала Небесам, она успела вовремя остановиться в полушаге от его сиятельной особы, но на какую-то долю секунды ей показалось, что он не отступил, чтобы избежать столкновения, а, наоборот, подался ей навстречу. Однако ей было некогда анализировать его престранные порывы. Окунувшись в облако дорогого парфюма, она скользнула по мужчине остервенелым взглядом и пустилась прочь, а ведь обернись она всего лишь на мгновение – и обнаружила бы, что озадаченный мистер Рэндон смотрит ей вслед с весьма любопытной смесью сочувствия и стыдливой, сдержанной радости, написанных на его лице.

* * *

Наскоро попрощавшись с Тони, Мелиссой и Джейн и пообещав им обязательно объяснить все позднее, Сабина, даже не забрав мелочовку со своего стола, пулей вылетела из офиса. Впереди у нее была куча дел, а времени для сомнений и сожалений не было совсем. Нужно было выкупить билеты, подыскать подарки родителям, подстричься, сделать коррекцию бровей, эпиляцию и педикюр и, главное, найти то самое платье и туфли. И на все про все у нее три неполных дня!

До вечера она носилась по городу как угорелая, не отвечая на звонки ошарашенных друзей, и, только вернувшись домой около десяти, решилась все-таки поговорить с шокированной Джейн.

– Ты что наделала! – почти кричала в трубку ее возмущенная до глубины души подруга. – Ты из-за своего Армана совсем рехнулась?

– Ничего я не рехнулась, я все равно собиралась уходить.

– Зачем ты врешь? Это же из-за него!

– Из-за него, не из-за него – какая теперь разница?

– А ты в курсе, что Кэтлин поручила мне отправить тебе уведомление о расторжении контракта?

– Теперь в курсе.

– Сабина, что с тобой? Я думала, ты разумный человек.

– Я тоже так думала, но, как видишь, мы обе ошибались.

– Сабина, ну пожалуйста, приди и извинись, она тебя простит, – Джейн явно была расстроена, и Сабина даже почувствовала угрызения совести за свое сумасбродство, но отступать было слишком поздно.

– Нет, Джейн, я не приду, я уже все решила. Только ты, пожалуйста, извинись за меня перед Джереми, а я потом сама ему позвоню и все объясню. И Тони тоже. И Мелиссе.

– Да уж, будь добра, потому что никто не понимает, какая муха тебя укусила. Точнее, все понимают, но не могут в это поверить. Я, между прочим, тоже.

– Неудивительно, я и сама еще не верю.

– Кошмар! Дурдом какой-то! В офисе тоже творится черт знает что: Кэтлин на всех орет – Мелиссу до слез довела, Джереми с психу поругался с Элис из бухгалтерии, а Рэндон вообще Тони к себе вызывал, о тебе расспрашивал.

– Рэндон? Расспрашивал Тони? Зачем? – даже на фоне всеобщего хаоса эта новость показалась Сабине более чем странной.

– Не знаю, самой интересно. Типа, раз Тони с тобой общается, должен знать, что у тебя приключилось.

– Ему-то это зачем?

– Я тоже хотела бы это знать!

– И что Тони?

– Сначала отнекивался, притворялся слабоумным.

– А потом?

– Потом Рэндон сказал, что так не делается, что нормальные сотрудники так в отпуск не отпрашиваются, что бюро – это не проходной двор и все такое…

– Вот гад!

– Не говори.

– А дальше?

– Дальше больше. Сказал, что тебя и твое поведение может оправдать только очень веская причина, которую он хотел бы знать.

– И что Тони?

– Решил, что тебя надо спасать, – раскололся, что твой жених женится на другой и ты хочешь этой свадьбе помешать.

– Вот идиот!

– Сабина, это что, правда?

– Нет, конечно, он все не так понял.

– А как он должен был это понять?

– Ой, Джейн, давай не сейчас. Так чем их разговор закончился?

– Рэндон на него надавил, и Тони выложил все подробности, которые запомнил. Вообще непонятно, зачем Рэндону вся эта ерунда.

– Да уж, согласна. Только откуда тебе это все известно? Снова дверь была неплотно прикрыта? – Сабина улыбалась, думая о том, чем рисковала Джейн, добывая эти сведения.

– Обижаешь! Мне Тони рассказал. Ну и я, конечно, не глухая.

– Ты прелесть! – Сабина с удовольствием расцеловала бы бесстрашную подругу. – И я, когда вернусь, честное слово, все тебе расскажу.

– Когда вернешься? Сабина! Ты все-таки летишь в Алма-Ату? Нет, ты точно сошла с ума!

– Да нет же, не переживай, со мной все в порядке! О, мама по второй линии звонит! Ну все, пока! Целую, всем привет! – соврав, Сабина поспешила распрощаться, пока подруга не посеяла в ее душе зерно сомнения, что было ей сейчас абсолютно противопоказано.

– Перезвони мне! – только и успела крикнуть в трубку обескураженная Джейн, а Сабина уже стояла перед шифоньером, прикидывая, что из вещей возьмет с собой в дорогу.

Через минуту она уже забыла о недавнем разговоре, поглощенная решением совсем других проблем, хотя время от времени в ее сознании все же всплывала мысль о том, что столь пытливый интерес небожителя Рэндона к ее персоне был более чем удивителен. Хотя, с другой стороны, это была его компания, и он имел полное право знать, чем живут его сотрудники и почему они таким нетривиальным способом отпрашиваются в отпуск. В общем, если ему зачем-то это нужно – пусть выведывает и вынюхивает, ее это уже ни в коей мере не касается. Какое счастье, что ей больше не придется видеть этого лощеного пижона с его пронизывающим взглядом! Отныне она свободна и от него, и от зануды Кэтлин, и от всего остального. Свободна и предоставлена самой себе. «Вот только как же быть с моей мечтой о карьере? Я ведь взяла и собственными руками все разрушила, – мелькнула у нее другая, на редкость отрезвляющая мысль, но Сабина тут же отбросила ее за ненадобностью. – Построю карьеру в Алма-Ате. Чего мне тут торчать одной? А там родители, там… – она чуть было не подумала «Арман», но тут же осеклась. – Нет, хватит, так я опять раскисну и надолго выйду из строя! У меня масса дел, и нечего тут нюни распускать! Решу, как быть, когда все закончится». Она понятия не имела, как и чем закончится ее авантюра, и, что любопытно, ее это почти не волновало. Она принципиально не хотела знать, что может последовать за ее появлением на свадьбе, боясь даже представить, что будет делать с неверным возлюбленным, если он вдруг действительно надумает сбежать из-под венца. Пока она занимала себя сборами и покупкой подобающего наряда и отвлекаться на другие, пусть и не менее существенные, вопросы не желала.

* * *

К утру четверга были завершены все дела, кроме наиважнейшего: ошеломляюще красивого платья она так и не нашла. В отчаянии Сабина рыскала по магазинам и никак не могла на чем-нибудь остановиться. Она пересмотрела и перемерила уйму нарядов, но все они чем-то ее не устраивали: то цветом, то фасоном, то ценой. Элегантное черное платье с глубоким декольте было превосходно, но все могли решить, что она в трауре по потерянной любви, поэтому оно категорически не годилось. Изумрудно-зеленое шелковое с завышенной талией и короткой пышной юбкой смотрелось на ней восхитительно, но фасон был слишком детским. Длинное белое с одним открытым плечом выглядело роскошно, но белый – цвет невесты, а Сабине не хотелось быть хоть чем-то на нее похожей. Еще одно – бледно-голубое с открытой спиной – было сексуально до умопомрачения и, пожалуй, запало ей в душу больше всего, но стоило как бюджетный автомобиль. Словом, совершенства, как обычно, не было ни в чем, и Сабина была на грани нервного срыва, когда, пробегая по этажам «Харви Николс», на манекене в одном из отделов увидела его. Ярко-алое платье в пол на бретельках с высоким разрезом сбоку было будто специально создано для нее. Платье-огонь, платье-мечта. Она моментально определилась с выбором, молясь всем богам, чтобы цена оказалось столь же привлекательной и ей не пришлось его ушивать. С неистово бьющимся сердцем она отыскала в отделе это сокровище, едва не запрыгав от радости, когда нашелся ее размер, и устремилась с ним в примерочную. И она не ошиблась – это действительно было оно! Открытые плечи и руки, великолепно подчеркнутая грудь, юбка из атласа, развевающаяся, как пламя на ветру, и головокружительный разрез, обнажавший соблазнительно-длинные ноги – похоже, дизайнер этого платья задался целью смешать в одном флаконе все мыслимые и немыслимые уловки, призванные сражать наповал и сводить с ума.

Выйдя из кабинки, она направилась к большому зеркалу в зале, чтобы посмотреть на себя в платье издалека. Проходившие мимо два молодых человека, увидев ее, обернулись, при этом один из них едва не сбил с ног пожилую женщину, которая не преминула высказать возмущение такой непочтительностью. Довольная произведенным впечатлением не меньше, чем отражением в зеркале, Сабина приняла однозначное решение – платье брать. Теперь дело было только за обувью, поскольку маленький золотистый клатч, идеально сочетавшийся с этим шедевром портновского искусства, у нее уже был.

К счастью, туфли нашлись гораздо быстрее, чем платье, – в этом же универмаге на другом этаже. Золотые босоножки с тонкими ремешками на высоченной шпильке выглядели бесподобно, хотя и врезались в пальцы с такой силой, что она не была уверена, сможет ли безболезненно проходить в них хотя бы полчаса. Все решил взгляд продавца, с восторгом фетишиста смотревшего на изящные лодыжки в переплете узких ремешков. Красота, по обыкновению, требовала жертв, и Сабина, как никогда, была готова их принести.

Единственное, чего теперь ей не хватало – это украшений, но денег на них уже не осталось: за платье и туфли она отдала практически все, что было. Однако она помнила, что у ее мамы был подходящий комплект – длинные серьги, словно сплетенные из множества золотых цепочек, и такое же кольцо. Только что она скажет маме? Для чего они ей нужны? Она ведь надеялась утаить от родителей свою затею, чтобы те не стали ее отговаривать или, что было вероятнее всего, не запретили ей даже думать о чем-то подобном. Ладно, как-нибудь выкрутится, на месте разберется. Лишь бы ей увидеть Армана, взглянуть в его глаза и прочитать в них сожаление и боль от того, что он так легко от нее отказался. Ну и, разумеется, увидеть ту, ради которой он это сделал: вдруг она и вправду так хороша, что он не смог устоять. И все же лучше пока гнать от себя эти мысли, а не то она расклеится, начнет страдать и жалеть себя, а ей сейчас нужно поберечь силы, чтобы привести в исполнение свой сумасшедший план.

Глава третья

Известие о незапланированном приезде Сабины стало для родителей полной неожиданностью, впрочем необыкновенно приятной. В пятницу они встретили в аэропорту уставшую, но веселую, перевозбужденную дочь, и та едва не прослезилась, увидев наконец родные лица, вернувшись в свой солнечный город, вдохнув знакомый с детства запах степных трав.

Как же хорошо было дома! Она переходила из комнаты в комнату, впитывая тепло родимых стен, поглаживая мебель, на которой помнила каждую царапину, прикасаясь к фотографиям и книгам, сюжеты которых знала наизусть. Она будто никуда и не уезжала – не жила целый год в другой стране, в чужой квартире, вдали от своего города и семьи.

Вечером они с родителями по традиции сидели на кухне и пили чай с маминым вишневым вареньем, вкуснее которого Сабина не пробовала никогда и нигде.

– Ну-с, блудная дочь, чему мы обязаны счастьем лицезреть тебя дома? – Добродушное подтрунивание Амира Каримовича не могло скрыть его искренней радости по поводу возвращения любимой дочурки.

– Как это чему? Я жутко по вам соскучилась! Особенно по маминому варенью.

Отшучиваясь, Сабина знала, что вряд ли удовлетворит этим любопытство родителей, в первую очередь Елены Александровны, наверняка подозревавшей, что внезапное появление дочери было неспроста. И все из-за недальновидности и несдержанности Сабины, которая, рассказав маме о свадьбе Армана, сама себя загнала в угол, и теперь мама точно будет настороже. И следующая же фраза Елены Александровны подтвердила обоснованность опасений.

– Конечно, по варенью она соскучилась! Так я тебе и поверила, – подперев ладонью щеку, мама всматривалась в ее лицо. – А как же Кэтлин тебя отпустила? Ты говорила, что у вас новый проект и на работе аврал.

«Ну, началось», – подумала Сабина, кляня свою манеру выдавать маме избыточный объем информации о своей личной жизни и профессиональной деятельности, ведь будь у нее хоть чуточку короче язык, не пришлось бы сейчас вертеться как уж на сковородке, пытаясь утаить от родителей безумный замысел с помощью недомолвок и откровенной лжи.

– Да нет, мы в этот раз быстро все раскидали, и Кэтлин меня отпустила безо всяких проблем, – для пущей убедительности она так сильно замотала головой (демонстрируя отсутствие каких-либо проблем), что у нее защемило шею. – Просто это решилось в последний момент, вот я и не успела вам заранее сообщить.

Понимая, что вся ее затея висит на волоске, она старалась быть максимально осмотрительной, контролируя каждое свое слово или жест. Она не сомневалась, что, если мама догадается о том, что́ она задумала, весь ее план полетит в тартарары, потому что родители не только не одобрят эту идею – они скорее сочтут ее чудовищной и непременно скажут, что в этой ситуации главное – сохранить достоинство, а не бегать и доказывать неизвестно кому непонятно что. Поэтому она напряженно ждала, что мама начнет с пристрастием выяснять истинную причину ее приезда, и, терзаемая муками совести, готовилась врать до победного, но, очевидно, даже мама с ее мнительностью не могла вообразить, что дочь способна на что-либо подобное. По крайней мере, вопросов она больше не задавала, и Сабина вздохнула чуть свободнее.

– Да, было бы неплохо, если бы ты предупредила нас пораньше, мы бы как-то подкорректировали наши планы, – папа в задумчивости почесал подбородок.

– А какие у вас, кстати, планы?

– У меня на той неделе командировка, а у папиного шефа завтра юбилей, – по привычке ответила за мужа мама.

– У ректора юбилей? Во сколько? – Сабина не верила своему счастью – похоже, все складывалось на редкость удачно.

– В семь. Но нам бы не хотелось оставлять тебя одну, – Елена Александровна устремила на дочь особенно внимательный взгляд, и та мгновенно стерла с лица улыбку, напустив на себя беспечно-равнодушный вид.

– Мам, мне ведь уже не пять лет, справлюсь как-нибудь.

– А может, с нами пойдешь? Что тебе дома чахнуть? – видимо, папа еще не забыл ту пору, когда его дочери было пять и ее нужно было постоянно развлекать.

– Не переживай, пап, чахнуть я не буду. Я лучше с удовольствием отдохну и побездельничаю.

– Ну, как знаешь. А теперь рассказывай, как там вообще…

После ее обстоятельного, со всеми подробностями, рассказа о своем житье-бытье в Лондоне пришло время ложиться спать, и Сабина, зевая, удалилась в свою комнату, сославшись на то, что надо еще распаковать чемодан. Ей было очень стыдно за вранье родителям, но другого выхода у нее не было. Она должна осуществить то, ради чего приехала, пусть даже для этого придется идти на сделку с совестью, обманывая дорогих ей людей. Она уверяла себя, что после найдет способ извиниться за все содеянное и как-то оправдать эту возмутительную ложь, ну а пока ей нужно только продержаться до завтрашнего вечера, сосредоточившись на исполнении замысла, первым пунктом которого значилось хорошенько выспаться, чтобы завтра выглядеть на все сто.

Разбирая вещи, она с оглядкой извлекла из чемодана красное платье, стараясь как можно скорее спрятать его подальше от маминых глаз, но именно в тот момент, когда, шурша целлофановым чехлом, она запихивала свое сокровище в шкаф, в комнату вошла мама.

– Какое милое! Новое? – мама сумела оценить наряд, даже не видя его на дочери.

– Ага, – натянуто улыбнувшись, Сабина повесила платье в шкаф и захлопнула дверцу.

– И куда ты здесь хочешь его надеть? У кого-то из друзей что-то намечается?

– Да, день рождения у… Динары. – Она никогда не была мастерицей врать на ходу, тем более под пристальным маминым взглядом, но сейчас следовало проявить недюжинную смекалку и сообразительность.

– Когда?

– На той неделе.

Поспешив с ответом, она чуть не прикусила от досады язык. Ну почему она не сказала, что день рождения завтра? Ведь тогда бы у нее был официальный повод нарядиться и смыться из дома, а теперь придется ждать отъезда родителей, целый день притворяясь, что она никуда не идет, а потом собираться впопыхах и умудриться вернуться раньше, чем они. И почему она такая никудышная лгунья? Нет бы все продумать заранее!

– Дочь, что же ты все-таки задумала? Не хочешь мне рассказать? – Елена Александровна прошла в ее комнату и села на кровать, а Сабина остолбенела от ужаса.

«Нет, только не это! Неужели мама догадалась?!» Похоже, она успела подзабыть, что провести ее маму – задача крайне сложная, если не сказать невыполнимая.

– Не понимаю, о чем ты, – не без труда овладев собой, она состроила недоуменную гримаску и пожала плечами. – Ничего я не задумала, с чего ты это взяла?

– С того, что ты неожиданно, с бухты-барахты, приезжаешь накануне свадьбы Армана с роскошным новым платьем… и не менее роскошными туфельками… – мама выудила из чемодана босоножки, которые Сабина зачем-то упаковала в прозрачный пакет. – Меня это почему-то настораживает.

– Вот уж не знаю почему, – холодея от страха, Сабина продолжала с беспечным видом перекладывать вещи из чемодана в шкаф и комод.

– Сабина, посмотри мне в глаза! – мама сверлила ее взглядом, и Сабина мысленно съежилась, понимая, что находится на грани провала.

Нужно было сделать все возможное, чтобы убедить Елену Александровну в беспочвенности ее опасений, и, призвав на помощь все свое самообладание, она обратила на маму бесхитростный взгляд небесно-голубых глаз.

– Мама, пожалуйста, не говори ерунды. В чем ты меня подозреваешь? – она смотрела на Елену Александровну с выражением оскорбленной невинности на лице, прилагая неимоверные усилия к тому, чтобы не расколоться.

– Не знаю, что у тебя на уме, но чувствую, что ничего хорошего.

– С чего вдруг ты так обо мне думаешь?

– С того, что ради Армана ты способна на любую глупость. Только он этого не стоит – имей это в виду.

– Я знаю, можешь не волноваться – никаких глупостей.

– Очень на это надеюсь. – Видя, что не сумеет добиться от дочери ничего вразумительного, мама вздохнула и встала. – Отцу я про свадьбу пока не говорила.

– Я поняла, спасибо.

– Не за что. Все равно рано или поздно узнает.

– Лучше поздно.

– Ладно, дочь, спокойной ночи!

– Спокойной ночи, мам!

Чувствуя, что эту битву она каким-то чудом выиграла, Сабина немного расслабилась, но на пороге ее комнаты мама обернулась:

– Может, все-таки пойдешь с нами завтра на юбилей? Заодно и платье выгуляешь.

– Мам, ну что я там буду делать? Засыпать от скуки в обнимку с вашими престарелыми докторами наук?

– Ну, как хочешь.

Елена Александровна снова вздохнула и усталой, но безупречно ровной походкой пошла к себе.

* * *

Весь следующий день Сабина занималась старательным ничегонеделанием, всеми силами скрывая от мамы свое взвинченное состояние и постепенно начинающийся мандраж. Мама, собираясь на юбилей, одним глазом поглядывала за дочерью, поэтому той приходилось то попивать на кухне уже льющийся из ушей чай, то, скрипя зубами, лениво валяться с книжкой на диване, то торчать перед телевизором, изображая интерес при тысяча первом просмотре «Жестокого романса».

Ровно в половине седьмого в коридоре показался Амир Каримович, одетый по случаю мероприятия в парадно-выходной темно-синий костюм, белую рубашку и стильный бордовый галстук. Сабина невольно залюбовалась своим элегантным и все еще привлекательным отцом, ведь в этом костюме, с благородной проседью в иссиня-черных волосах и в новых очках в тонкой металлической оправе, которые ему очень шли, выглядел он сногсшибательно. Однако папе было не до самолюбования: экипировавшись, по обыкновению, быстрее мамы, он ходил из угла в угол, томясь ожиданием и периодически взывая к совести дражайшей супруги:

– Лена, мы опоздаем!

Но мама была непреклонна:

– Я еще не готова. Вечно ты куда-то спешишь! Хочешь опять прийти раньше всех и два часа там болтаться?

– Лена, нам нужно было выйти двадцать минут назад!

– Не переживай, успеем!

Сабина с улыбкой вслушивалась в эти знакомые с детства пререкания, сопровождавшие каждый выход ее родителей в свет. Похоже, ничто не могло заставить их изменить своим привычкам и научить папу одеваться без спешки, а маму – хотя бы иногда, для разнообразия, не опаздывать.

Но вот на пороге спальни появилась Елена Александровна, и Сабина в который раз подумала о том, какая все-таки потрясающе красивая женщина ее мама. Искусная укладка была чуть более праздничной, чем обычно, а по-вечернему яркий, но сдержанный макияж делал и без того выразительные черты ее лица еще более прекрасными. Платье оттенка электрик мягко облегало женственные формы, а туфли из металлизированной кожи и серебристый клатч дополняли образ – нарядный и строгий одновременно.

– Мама, ты в курсе, что ты у меня самая красивая? – Сабина от всего сердца выдала маме комплимент.

– Спасибо, дочь, ты сегодня сама любезность, – улыбнувшись, мама подмигнула Сабине и обратилась к уставшему от ожидания супругу: – Ну что, идем?

– Не знаю, уже как-то не хочется, – усмехнувшись, папа шагнул к двери и распахнул ее перед своей красавицей-женой.

– И я все-таки надеюсь, что ты у нас девушка благоразумная, глупостей не наделаешь, – мама все же высказала свои опасения дочери, обернувшись на пороге.

– Мам, ну какие глупости? Я же буду дома.

– О чем это вы? Какие глупости? – судя по реакции, папа действительно не знал, о чем говорят его женщины.

– Да это мы так, о своем, о девичьем, – взяв мужа под руку, Елена Александровна задержала на дочери встревоженный взгляд.

Сабина поняла, что мама уходит с тяжелым сердцем, но ничего не могла с этим поделать: она приняла решение и ни при каких обстоятельствах не собиралась от него отступать.

* * *

Как только за родителями закрылась входная дверь, Сабина стремглав кинулась в ванную принимать душ, пытаясь не паниковать раньше времени и вообще, по возможности, не думать о том, куда и зачем она едет, но, как бы ни старалась она абстрагироваться от своей затеи, ее все равно потряхивала отвратительная нервная дрожь, из-за которой она несколько раз ударила себя феном по голове и пару раз перекрашивала криво подведенные дрожащим карандашом глаза.

И все же, героически преодолев все трудности, она умудрилась сделать приличную укладку и даже довольно ровный макияж с эффектно подчеркнутыми глазами и едва тронутыми телесного цвета помадой губами. Вызвав такси (в таком состоянии она побоялась садиться за руль), она побежала гладить платье и одеваться, и вскоре ей оставалось только найти мамины украшения, которые она решила позаимствовать на этот вечер. К счастью, шкатулка с драгоценностями хранилась на прежнем месте и нужный ей комплект тоже был там. Едва она вдела в уши сережки и натянула кольцо, как в коридоре зазвонил телефон – осипший женский голос сообщил, что такси подъехало, и Сабина ринулась обуваться, в спешке позабыв спрятать шкатулку обратно в шкаф.

Через пару минут, бросив на себя в зеркало оценивающий взгляд и оставшись удовлетворенной результатом, она схватила свою крохотную вечернюю сумочку, в которую едва поместились пудра, помада, ключи от квартиры и немного денег, и бегом выскочила из дома, досадуя на то, что не смогла затолкать туда еще и телефон, но в таких случаях всегда приходится чем-то жертвовать, а принести в жертву пудреницу она сегодня никак не могла. И кто только придумал эти дурацкие маленькие сумки? Почему нельзя пойти на свадьбу с большой, вместительной авоськой?

* * *

Возле цветочного базара на Калинина – Коммунистическом было, как обычно в конце недели, яблоку негде упасть.

Здесь следует сделать отступление, пояснив, что, во-первых, базарчик в наши дни был безжалостно снесен, а во-вторых, вышеприведенные географические ориентиры уже не соответствовали действительности, поскольку на момент повествования эти улица и проспект носили имена совсем других героев – Кабанбай-батыра и Абылай-хана, присвоенные им, как и большинству других улиц города, в девяностые годы прошлого столетия, на гребне волны тотальных преобразований и возрождения исторической памяти, охвативших страну после распада СССР и обретения Казахстаном независимости. Однако дело в том, что практически все коренные алмаатинцы, к числу которых относилась и Сабина, без злого умысла, но упрямо игнорировали именно этот аспект государственных нововведений, сравнительно благосклонно взирая на остальные трансформации, происходившие в стране. Они безболезненно принимали новые (или хорошо забытые старые) названия городов суверенного Казахстана, ничего не имея против того, чтобы Гурьев стал Атырау, Шевченко – Актау, а Целиноград – Акмолой (позднее – Астаной). Они ни минуты не возражали против приведения названий городов и населенных пунктов в соответствие с казахской транскрипцией, понемногу осваиваясь с тем, что Чимкент стал Шымкентом, Кокчетав – Кокшетау, а Семипалатинск – Семеем. Они смирились со сменой наименований областей республики, сел, поселков и даже районов Алма-Аты, но вот проспекты и улицы родного города продолжали упорно называть вышедшими из официального употребления, но такими привычными именами.

И вряд ли они поступали так потому, что улицы Октябрьская, Комсомольская или Карла Маркса были дороже им из идеологических соображений (хотя не исключено, что для представителей старшего поколения этот фактор тоже играл какую-то роль). Причина крылась скорее в том, что жители города, чьи зрелые годы, юность или хотя бы детство прошли в Алма-Ате доперестроечных времен, стойко держались за старые, милые сердцу названия, хранившие память о незатейливой и скромной, но удивительно светлой, спокойной жизни в уютно-безмятежном городе их детства. Это был, вероятно, их способ не допустить утраты хотя бы этих ценностно-смысловых ориентиров в стремительно менявшемся, пугающе-незнакомом мире вокруг. Или это была неосознанная попытка обеспечить своеобразную общность, тайное братство алмаатинцев, знающих и помнящих, как было раньше, в противовес тому потоку приезжих, который хлынул в Алма-Ату в то же самое время из аулов и провинциальных городов, что не могло не изменить (к сожалению, не в лучшую сторону) интеллигентный, где-то даже рафинированный образ любимого города. Это было негласным тестом на принадлежность либо к среде коренных жителей бывшей столицы, либо к разряду ее новоиспеченных горожан, и можно было не спрашивать, как давно живет человек в Алма-Ате, – достаточно было услышать, какие названия улиц он употребляет.

Что же касается туристов и гостей южной столицы, в их интересах было ориентироваться здесь преимущественно по карте, потому что выяснять направление у доброжелательных местных жителей было приятно, но чревато досадными недоразумениями, ведь по их подсказке можно было долго и, главное, безуспешно искать некую улицу Дзержинского (которая теперь называлась Наурызбай-батыра), Космонавтов (ныне – Байтурсынова) или проспект Ленина (нынче – Достык).

Впрочем, в этот момент вопросы городского и даже общегосударственного значения волновали Сабину меньше всего: ей нужно было купить цветы, а возле базара наблюдалось настоящее столпотворение. Была суббота, и Алма-Ата гуляла: у людей были свадьбы, дни рождения, юбилеи. «У всех сегодня праздник, кроме меня», – думала Сабина, бередя душу тем, что едва ли у кого-то в целом городе был столь же скорбный повод для покупки букета, как у нее. Но раскисать было нельзя, и, заставив эти умонастроения умолкнуть, она попросила водителя подъехать как можно ближе к базару.

Обойдя в своих на редкость неудобных босоножках все ларьки, только в самом дальнем она обнаружила розы нужного оттенка – цвета крови, ведь, как ей казалось, именно так сейчас выглядело ее кровоточащее, рвущееся на части сердце. Она выбрала двадцать пять роз (ровно столько в последний раз дарил ей Арман) и долго ждала, пока ей оформят букет, но, едва взяв его в руки, покачнулась и чуть не упала под тяжестью пышных цветов. К счастью, парень-продавец успел ее удержать и предложил донести букет до машины. Сабина охотно приняла его предложение, поскольку водитель такси смог припарковаться только за полквартала отсюда, напротив гостиницы «Алма-Ата», и сама она вряд ли с этим справилась бы.

Не самой грациозной походкой ковыляя за услужливым продавцом, она мысленно проклинала городские пробки, кривой асфальт и новые босоножки, ремешки которых начинали так основательно сдавливать ей ноги, что обычный процесс передвижения на своих двоих становился все более мучительным. Какого дьявола она их купила?! И почему не догадалась захватить запасные туфли без каблука? Хотя куда бы она их положила – в свою крошечную золотую сумочку? Черт бы побрал эту соблазнительную обувь, в которой невозможно ходить!

Когда, добредя до машины, Сабина со стоном рухнула на заднее сиденье, больше всего она напоминала себе Русалочку, которой каждый шаг тоже причинял нестерпимую боль, и Сабина, безусловно, имела в виду оригинальный остродраматический сюжет, а не историю рыжеволосой красавицы из мультфильма со счастливым концом. Да и вообще во всей этой ситуации невольно напрашивалась аналогия с творением датского сказочника, где несчастная тоже вынесла множество испытаний и страдала из-за любви, а принц все равно женился на другой. «Только вот я, дорогие мои, не Русалочка! Я не превращусь вам на радость в пену морскую, не дождетесь! А кое-кто еще будет рвать на себе волосы, потому что меня потерял!» И, подбодрив себя этим злорадным, но утешительным прогнозом, она улыбкой поблагодарила симпатичного продавца и назвала таксисту нужный адрес.

* * *

Судя по грохочущим звукам музыки и визгливому голосу ведущего, слышным уже на подъезде к гостинице, свадьба была в самом разгаре. Водитель притормозил у центрального входа, и Сабина, собравшись с духом, вышла из машины, кое-как вытащив следом неподъемный букет. «И зачем я купила столько роз? Три дохлых гвоздики было бы в самый раз, да и нести легче!» – ругала она саму себя, с трепетом поднимаясь по лестнице и входя в просторный вестибюль. Вокруг не было ни души, и только в дальнем конце холла, в стильном полутемном баре, почему-то горел камин и сидели немногочисленные посетители, до которых, однако, ей не было никакого дела. Неверной походкой подойдя к дверям, за которыми шло торжество, она остановилась.

«Что же я делаю? Зачем я здесь?» – мелькнула в ее голове первая за сегодняшний день здравая мысль, которую тут же заглушил самый настоящий животный ужас. Ей стало страшно, как никогда, – удары испуганно мечущегося сердца чугунным молотом отдавались в голове, в ушах стоял невообразимый шум, а колени дрожали и подкашивались. Было непонятно, каким чудом она все еще держалась на ногах, умудряясь не выронить громоздкий букет, все больше придавливавший ее к земле. Она боялась открыть эту дверь, боялась войти и совершить, возможно, самую большую ошибку в своей жизни, о которой наверняка будет сожалеть. Но, с другой стороны, для чего нужны были жертвы, которые она принесла ради осуществления этого замысла? Одна только потеря работы и вранье родителям чего стоили. Неужели все это было напрасно? Неужели все было зря? Умом она понимала, что лучше бы было, пока не поздно, отказаться от этой затеи и бежать отсюда куда глаза глядят, но присущее ей от природы ослиное упрямство и привычка все доводить до логического конца не позволяли отступить и сдаться без боя. Она твердо решила раз и навсегда освободиться от своей привязанности, исчерпав страдание до дна. Там, за дверью, она увидит бывших друзей, увидит Армана, посмотрит в его глаза и, может быть, даже услышит слова оправдания, которые будут ей не нужны. Ну и, конечно, там будет та, на которую он ее променял, а кто на месте Сабины упустил бы шанс взглянуть на соперницу, по чьей вине разбито сердце и искалечена судьба? Нет, назад дороги не было, только вперед. И Сабина, набрав в легкие побольше воздуха и стиснув зубы, чтобы они перестали стучать, перехватила букет поудобнее, выпрямила спину и отважно толкнула тяжелую, мощную дверь…

Огромный зал, от пола до потолка украшенный гирляндами живых белых роз, с трудом вмещал всех почетных гостей, родственников и друзей новобрачных, которые в эту минуту выслушивали наставительный тост аксакала[64], стоя за обтянутым белым шелком столом. Едва ступив в зал и увидев все это великолепие, Сабина поняла, что Арман, может и не нарочно, ухитрился украсть все ее мечты. Это ведь она терпеливо ждала и верила, что рано или поздно он наденет ей на палец заветное кольцо и назовет своей. Она всегда хотела отпраздновать их свадьбу в красивом зале, убранном белыми свечами и тысячами белых роз. Она сотни раз воображала, как стоит рядом с возлюбленным в пышном белом платье, принимая поздравления бесчисленных гостей. И теперь у нее на глазах воплощались в реальность ее самые упоительные грезы, только вот невестой почему-то была не она. При мысли об этом ее резанула такая пронзительная боль, что она насилу сдержала в горле стон. «Только не сейчас, не здесь и не сейчас», – бормотала она, прижавшись к двери, спасительную мантру, стараясь не сорваться в самый ответственный момент. Не замеченная пока никем, она смотрела на Армана (как красив и элегантен он был сегодня); на его невесту – симпатичную девушку, во внешности которой, впрочем, не было ничего выдающегося; на Аиду и Тимура, которые сидели за столом друзей, весело что-то обсуждая; на Камилу, Динару, Катю, Айсулу, на всю остальную компанию… На всех тех, кем так дорожила она когда-то и которых видела, казалось, сейчас впервые – настолько чужими они стали ей теперь.

Наконец тост закончился, гости выпили за здоровье новобрачных, и Сабина решила, что пришла пора и ей поздравить молодых. С безрассудством отчаяния оторвалась она от двери, на которую опиралась, и, натянув на лицо самую ослепительную из своих улыбок, бесстрашно шагнула в полный зал.

Она шла, забыв про боль в ногах, про тяжесть букета, про свой недавний страх. У нее словно выросли крылья, и она летела на них, как грозный серафим. Ее волосы развевались, серьги чуть слышно позвякивали, щеки пылали, а глаза горели лихорадочным огнем. Алое платье жадными языками пламени струилось по телу, обволакивая тонкую талию и упругую грудь, а высокий разрез беззастенчиво приоткрывал стройные ноги, на каблуках казавшиеся бесконечными. Зрелище было настолько ошеломительным, что не заметить роскошную диву в реющем, как знамя, платье мог только слепой. Многие гости в зале, причем не только мужчины, замерли с бокалами в руках, провожая ее восторженными взглядами. За столом друзей при ее появлении прекратились нетрезвые выкрики и звон посуды; почти все сидящие там замолчали, а некоторые, как зачарованные, даже повставали с мест. Молодые люди давно не видели Сабину и успели подзабыть, как она красива, а девушки боролись с адской смесью восхищения и зависти, одновременно предвкушая неизбежно надвигающийся скандал. Едва скользнув по ним взглядом, Сабина улыбнулась – их смятение было даже забавным, но особенно ее умилила Аида: бледная как полотно подруга судорожно теребила за рукав Тимура, у которого тоже был растерянный и глуповатый вид.

Проходя мимо родителей Армана, Сабина с достоинством английской королевы кивнула несостоявшимся родственникам головой. Те, обомлев, какое-то время сидели, не зная, что предпринять, а после отец схватился за сердце, а мать, вскочив со стула, устремила на нее такой испепеляющий, полный ненависти взгляд, будто хотела сжечь несчастную живьем. «И за что она меня так не любит?» – возникла у Сабины досадная, но почти не ранившая ее мысль, однако она тут же выкинула эту женщину из головы, потому что ее наконец увидел Арман.

В этот момент тамада, решив, что пришла важная гостья – раз уж часть зала встречала ее появление стоя, надумал обратить на нее внимание всех остальных гостей. «А вот и еще одна прекрасная незнакомка пришла поздравить, пусть и с двухчасовым опозданием, – попытался он пошутить, – наших молодых, наших дорогих Армана и Нургуль с их счастливым днем!» Теперь уже весь зал смотрел на Сабину завороженно, а она шла быстрой, уверенной походкой, понимая, что если на секунду остановится или запнется, то уже не сдвинется с места и не дотащит этот чертов букет.

Вокруг царило напряженное молчание, а она все еще шла к столу новобрачных, где Арман ждал ее приближения с выражением то ли тихого ужаса, то ли немого восторга на лице – от волнения она не могла этого разобрать. Он словно окаменел – не шевелился и, похоже, даже не дышал, а его невеста, напротив, неловко подергивалась, поправляя то платье, то прическу. Не зная, что это за гостья, она инстинктивно чувствовала опасность, исходившую от столь непозволительно красивой девушки, и все же воспитание диктовало правила приличия, которыми нельзя пренебречь, – на всякий случай она любезно улыбалась Сабине, хотя было очевидно, что самообладание давалось ей нелегко.

Между тем Сабина почти дошла до их стола, стоявшего на возвышении, и только тут осознала, что на каблуках с тяжелым букетом ей туда не взобраться. Но запаниковать она не успела – очень своевременно Арман все-таки вышел из ступора и, проигнорировав ступени, спрыгнул на пол и медленно приблизился к той, что еще недавно считала себя его возлюбленной. Публика – в особенности та ее часть, которая понимала, что происходит, – ахнула и замерла. Что теперь будет? Какой конфуз! Отец Армана все еще сидел, держась за сердце, а мать, судя по выражению ее лица, насылала проклятия на голову несчастной, но Сабине было все равно. Она видела только Армана, смотрела только на него, пытаясь найти в его глазах ответ на свой единственный вопрос – за что? Как он мог так с нею поступить? Арман выглядел потрясенным и испуганным, но, помимо страха, в его глазах мелькало восхищение, сожаление и боль. Что же, прекрасно! Ощутить его раскаяние, прочесть во взгляде горечь от потери – разве не этого она хотела больше всего на свете? Вспомнив про букет, она протянула его Арману, и еще одну бесконечно долгую минуту они смотрели друг на друга.

– Я думала, ты мой Персей, а ты – чудовище… – очень тихо, почти шепотом, сказала она, и его лицо исказила гримаса неподдельного страдания.

– Прости… – только и смог выговорить он в ответ.

– Будь счастлив, – улыбнувшись горестной улыбкой, произнесла она.

Никто в притихшем зале не слышал этих слов, но все догадывались, что перед ними разворачивается самая настоящая драма…

Однако дальше ничего чрезвычайного не произошло. Сабина, отвернувшись от Армана, послала воздушный поцелуй его жене, явно сходившей с ума от беспокойства, махнула на прощание рукой еще не оправившимся от шока друзьям и пошла к выходу той же горделивой походкой, которой вошла сюда несколько минут назад.

Очнувшийся от наваждения тамада вновь взялся за исполнение своих обязанностей, что-то нервно выкрикивая в микрофон, но его никто не слушал. Все присутствующие в зале поняли, что на их глазах случилось нечто экстраординарное, и даже те, кто не знал Сабину и до сегодняшнего дня не подозревал о ее существовании, начали перешептываться, активно обсуждая это необъяснимое пока происшествие. Можно было не сомневаться, что на следующий день появление загадочной девушки на свадьбе сына одного из высокопоставленных чиновников страны станет одной из самых популярных тем за утренним чаем и вечерним дастарханом. Это пахло скандалом, а что еще могло вызвать у людей такой живой, непосредственный интерес? Не обычная же свадьба, пусть даже с самым привилегированным набором гостей, богатым угощением и насыщенной культурно-развлекательной программой.

Возле выхода Сабина оглянулась: застыв на том же самом месте, Арман сжимал в руках кроваво-красный букет, смотря ей вслед тоскливо-остекленевшим взглядом. Было похоже, что, забыв обо всем, он готов был броситься за ней вдогонку, но теперь рядом с ним грозной тенью маячила его мать. Вцепившись в его рукав, она железной хваткой удерживала на месте непутевого сына, не позволяя ему совершить тот шаг, который бы поставил на его многообещающем будущем жирный крест. Издалека было видно, как она что-то говорит ему, сурово сдвинув брови и кивая в сторону оторопевшей Нургуль.

Не дожидаясь окончания этой красноречивой сцены, Сабина вышла из зала, величественным жестом прикрыв за собой дверь. И тут же силы покинули ее: дрожа от пережитого стресса, она вновь прислонилась к двери, постояла так с минуту, тяжело дыша, а потом вздохнула и усталой поступью направилась к выходу из гостиницы.

Она прошла уже больше половины холла, когда услышала за спиной чьи-то торопливые шаги. Ее бросило в жар: «Это Арман, это он», – пульсировала в голове шальная мысль. Она шла не останавливаясь, но сердце, казалось, готово было выскочить из груди, кровь прилила к щекам, и в ожидании желанного прикосновения все тело ее напряглось, как натянутая струна. Сейчас он подбежит, подхватит ее на руки, и, как в классической американской мелодраме, они обнимутся, поцелуются и будут счастливы до конца дней своих, пока смерть их не разлучит… Не успела она еще до конца определиться, стоит ли ей сразу простить удравшего из-под венца возлюбленного или все-таки немного его помучить, как тот, кто шел следом, громко ее окликнул:

– Сабина, подожди!

Сердце ее упало, очередная иллюзия рассеялась как дым… Это был не Арман. Она нехотя обернулась – за ней стоял чуть запыхавшийся, смущенно-виноватый Тимур.

– Сабина, извини…

– За что? – горькая усмешка скривила ее губы.

– Прости, что ничего тебе не сказал, – он смотрел на нее с выражением раскаяния на лице, но ее это уже не трогало.

– Да, было бы неплохо.

– Я не знал твоего номера.

– Его знала Аида.

– Ты права, глупое оправдание. Я просто трус, мы все трусы…

– Не надо, Тима, не стóит. Со мной все хорошо, честно. А он пусть будет счастлив… если сможет. И вы все тоже. Прощай.

Оставив удрученного Тимура предаваться угрызениям совести в одиночестве, она пошла к выходу, из последних сил стараясь сохранить легкость походки. Но даже в тот момент, когда она выходила на улицу, в ее душе еще теплилась надежда, и лишь когда она отошла от гостиницы на приличное расстояние, а ее так никто и не догнал, плечи ее опустились, голова поникла: она поняла, что проиграла.

И хуже всего было то, что проиграла она не новоиспеченной жене Армана (уступить достойной сопернице было бы не так унизительно). Она потерпела поражение от его матери – миниатюрной женщины, державшей в своих цепких маленьких руках всю семью: отца и двух взрослых, теперь уже женатых, сыновей. Арман в который раз подчинился ее воле, не посмев ослушаться даже в том случае, когда речь шла о его любви, ведь, несмотря ни на что, Сабина знала, что он действительно ее любил. Но, как выяснилось, душевный комфорт он любил больше: страх перед родителями, боязнь лишиться их поддержки и нежелание идти наперекор семейным устоям в итоге оказались сильнее его чувств к ней.

Но почему же она так долго была слепа? Почему упорно отрицала столь явные предвестия грядущего разочарования? Впервые ее просветленный разум смог сложить все части пазла под названием «бывший возлюбленный», и все то, что раньше ускользало от нее, то, что мнилось необъяснимым и таинственным, вдруг стало ясным и простым. И ей давно уже следовало догадаться, что представлял собой Арман на самом деле. В сущности, он никогда не был бойцом, никогда не умел или не хотел справляться с трудностями, предпочитая плыть по течению, пользуясь всевозможными благами и ничем не жертвуя взамен. Хотя одну жертву ему все-таки пришлось принести, и по роковому стечению обстоятельств ею стала именно она, Сабина. Наконец она доросла до осознания истинной причины той загадочной меланхолии, что мелькала порой в его глазах и так пугала ее когда-то. Он же с самого начала понимал, что родители не позволят ему жениться на девушке, не принадлежащей к их кругу, но Сабина, вероятно, была так хороша, что отказать себе в удовольствии быть с нею он не мог. Как, собственно, никогда и ни в чем себе не отказывал. Возможно, первое время он считал, что это ненадолго, что они повстречаются и разойдутся, но неожиданно для себя влюбился по-настоящему и уже не хотел ее отпускать даже при условии, что ничего серьезного из их отношений все равно не выйдет. Именно поэтому он иногда грустил, зная, что рано или поздно придет пора прощаться с детскими шалостями, взяв курс на стабильность, успешность и гарантированное светлое будущее. А Сабина… Что Сабина? Она была красивой и любимой, но все-таки игрушкой, и поступаться ради нее блестящими перспективами было глупо. Да и не в характере Армана было принимать неудобные решения и нести за них ответственность: он явно думал, что куда лучше за него это сделают другие, и даже право рассказать ей о своей женитьбе он тонко и дипломатично уступил друзьям.

Словом, их история оказалась на редкость пошлой и банальной, и единственное, о чем она жалела, так это о том, что лишь сейчас это поняла. И еще о том, что ради Армана совершила одну из самых грандиозных и, скорее всего, непоправимых ошибок в своей жизни, ведь назвать потерю такой работы, которой она из-за него лишилась, как-то иначе было сложно. И почему, почему она была и, по всей видимости, остается такой непроходимой дурой?!

Запоздалое прозрение тяжким грузом навалилось на Сабину, придавив ее к земле. Она была разочарована не только в Армане, но и в самой себе, а это было вдвойне жестоким испытанием. Для чего она устроила это шоу со свадьбой? Зачем примчалась сюда с другого конца света, бросив все, что досталось ей с таким трудом? Ради кого? Ради человека, который мизинца ее не стоил? И чего в итоге она добилась? К какому результату пришла? Она хотела появиться здесь как королева, доказав всем, что не только не умерла без Армана, но и чудесно существует без него. Она это сделала, но что теперь? Что станет с королевой после бала? Чем теперь она будет править и как дальше жить?

Она шла прочь от гостиницы, и слезы, запас которых, как она полагала, был ею уже исчерпан, неудержимым потоком струились по лицу. Какое счастье, что ее не видел никто из друзей, ведь попасться им на глаза в таком виде означало бы потерпеть еще одно фиаско, которое она бы вряд ли пережила. Проковыляв разбитым, но максимально быстрым шагом расстояние от гостиницы до главной дороги, она вздохнула чуть свободнее: шанс встретить здесь кого-то из знакомых был уже относительно мал. Однако радость ее была недолгой: только увидев множество припаркованных на обочине машин (принадлежавших, очевидно, гостям мероприятия), она осознала, что зачем-то отпустила такси и ей не на чем вернуться домой… Похоже, это был один из тех редких, но памятных дней, когда один за другим она совершала поступки, являвшиеся образцом феноменального скудоумия. И где, скажите на милость, была ее голова? Можно было, конечно, попытаться поймать частника, но она стояла на улице уже несколько минут, а мимо еще не проехала ни одна машина – по пресловутому закону подлости сегодня на всем Медео, не считая гостей свадебного тоя и ее самой, не было больше ни души. Не видно было даже влюбленных парочек, приезжавших на плотину полюбоваться красотами ночного города. Видимо, этот субботний вечер горожане, словно сговорившись, решили провести в центре города – в кинотеатрах, барах и кафе, и она была единственной, кого занесло сюда в столь поздний час. И о чем она только думала?! Как могла быть такой безмозглой и недальновидной? Или подсознательно она надеялась, что уедет отсюда не одна, а с обезумевшим от любви Арманом?

Пожалуй, до сегодняшнего дня она недооценивала степень своего кретинизма. И все же нужно было что-то предпринять, а выход был только один – снова вызвать такси и подождать его на улице. Ее рука потянулась к сумке за телефоном, но замерла на полпути. Ее прошиб холодный пот: только сейчас она вспомнила, что оставила телефон дома, ведь крошечный клатч не мог вместить все необходимое, а в тот момент ей казалось, что без телефона она еще как-то сможет обойтись, а вот без пудреницы – никак. Сабина рассмеялась: ни слов, ни междометий для описания собственной дурости у нее уже не было. В сгущающихся сумерках она стояла в гордом одиночестве на пустынной дороге километрах в пятнадцати от города, в ярко-красном платье и на каблуках, не имея ни малейшего представления о том, что делать. Она могла бы, разумеется, вернуться в гостиницу и вызвать такси с ресепшен или из бара, но никакая сила на свете не заставила бы ее сделать даже шаг по направлению к этому зданию: уж лучше она дойдет до дома пешком, чем рискнет еще раз там появиться. Хотя ничего другого ей все равно не оставалось, и, со вздохом смахнув текущие по щекам слезы, она понуро зашагала в сторону города, уповая на то, что ей все же повезет поймать машину до того, как ее съедят шальные местные волки.

Между тем (обычно так бывает в горах) едва солнце скрылось за ближайшей вершиной, как почти тут же стемнело и похолодало. Идти под гору на каблуках было непросто, и ремешки злосчастных босоножек врезались в отекшие ноги с утроенной силой, причиняя нешуточную боль. Не выдержав пытки, она разулась и шла босиком по пыльной дороге, держа ненавистную обувь в руках. Вокруг не было ни души, Сабина замерзла, ей было мучительно жаль себя, и, забыв про тщательно выполненный макияж, она рыдала, вытирая ладонями слезы и на чем свет стоит кляня свою судьбу.

Ей казалось, что она шла уже целую вечность (хотя в действительности успела отойти от гостиницы совсем недалеко), когда за ее спиной послышался наконец шум приближающегося автомобиля. Обрадованная, она обернулась, намереваясь голосовать, но преждевременная радость потухла очень быстро: на нее медленно и величаво надвигался огромный черный ленд крузер с тонированными стеклами и областными номерами, встреча с которым в любом месте и в любое время суток, не говоря уже о позднем вечере в горах, не сулила ничего хорошего. «Только не это…» – беззвучно простонала Сабина, приготовившись к неприятностям. Все в городе знали, что связываться с владельцами подобных машин было строго-настрого противопоказано, ведь по какой-то им одним ведомой причине эти люди мнили себя стоящими над законом, полагая, вероятно, что сам факт обладания этим внедорожником не только давал им карт-бланш на учинение противоправных деяний, но и освобождал от ответственности за совершение оных. К сожалению, за год жизни в Лондоне Сабина несколько подзабыла основы безопасности жизнедеятельности в родном городе и теперь могла сколько угодно корить себя за беспечность – в данный момент это было уже бессмысленно. Бежать было поздно, да и некуда: босиком в длинном платье далеко не убежишь, и, негромко выругавшись, она прибавила шаг, понимая, что помочь ей сейчас может только чудо.

Тем временем машина неторопливо догнала девушку и притормозила около нее. Боковое стекло опустилось, и Сабина, не останавливаясь, повернула голову и заметила в салоне двух мужчин. Даже при плохом освещении она смогла рассмотреть, что внешность обоих была, мягко говоря, не интеллигентной, если не сказать откровенно криминальной. Оба типа разглядывали ее с плотоядными усмешками и нескрываемой похотью в глазах.

– Садись, подвезем, – услышала дрожавшая теперь уже не только от холода Сабина неожиданно высокий голос того, кто сидел на переднем сиденье справа.

– Спасибо, не нужно, я сама, – ее ответ звучал уверенно, хотя на деле она едва дышала от страха.

Продолжая идти вперед, она отошла от непрошенных попутчиков на несколько метров, когда машина тронулась с места и вновь притормозила рядом – видимо, сидевшие в ней решили поиграть с потенциальной жертвой в кошки-мышки.

– Девушка, садись, пока предлагаем!

– Не стоит беспокоиться, мне недалеко.

Все так же не сбавляя шага, она оглядывалась по сторонам, прикидывая свои шансы на спасение и с прискорбием отмечая, что они были практически равны нулю, когда вдруг за ее спиной раздался рев двигателя еще одного автомобиля. «Боже, да тут целая банда», – подумала она обреченно, когда и справа от нее, на обочине, со скрежетом и визгом тормозов остановился еще один точно такой же джип. «Ну все, мне конец», – только и успела констатировать находившаяся в полуобморочном состоянии Сабина, как дверь второй машины распахнулась, и перед взором изумленной девушки предстал человек, мысль о встрече с которым в эту минуту и, в особенности, в этой точке земного шара никак, ни при каких обстоятельствах не могла бы даже по недоразумению прийти ей в голову. Дэниэл Рэндон, ее до тошноты неотразимый бывший шеф, спрыгнул с подножки автомобиля и в два шага оказался около нее.

Сказать, что Сабина была в шоке, – значило не сказать ничего. Она стояла, потеряв дар речи, притихшая и ошеломленная, с широко распахнутыми глазами и приоткрытым от удивления ртом. Напрочь забыв о своих преследователях, она думала, что после всех треволнений сегодняшнего дня она – что было ожидаемо – все-таки сошла с ума или, по меньшей мере, доигралась до самых настоящих галлюцинаций. Радовал, конечно, тот факт, что явившийся ей призрак не пугал и не отталкивал, а был более чем привлекателен и хорош собой, хотя утешение в этой ситуации было слабым. И все же остолбеневшая Сабина серьезно рассуждала о том, что и в обычной, будничной одежде – потертых джинсах, голубой рубашке-поло и тонкой куртке – фантом ее начальника выглядел так же безукоризненно, как оригинал в привычном деловом костюме и галстуке. Однако ее оптическое видение не стало дожидаться, пока она оправится от потрясения и что-то скажет, – оно приблизилось к ней вплотную и довольно крепко, во всяком случае для бестелесной сущности, сжало ее руку выше локтя.

– Сабина, не бойтесь…

«Он знает мое имя?» – очередное откровение снизошло на оторопевшую, ничего не понимающую Сабину, и, хотя ощущение от его прикосновения и его спокойный, бодрый голос были вполне реальными, она по-прежнему не могла поверить, что это происходит на самом деле.

– Сабина, вы меня слышите?

Очевидно, по ее лицу он понял, что она не в себе, и слегка встряхнул ее, взяв обеими руками за плечи. Еще не пришедшая в себя окончательно, она попыталась сказать, что все слышит и ничего не боится, но смогла промычать в ответ лишь нечто нечленораздельное.

– Не волнуйтесь, все будет нормально. Садитесь в машину, живо, – тихо, но настойчиво проговорил фантом. Или все-таки не фантом? Неужели это действительно был сам Дэниэл Рэндон?

– Не может этого быть, – едва обретя способность изъясняться, произнесла Сабина шепотом по-русски. – Но откуда…? Вы…? Как вы здесь…?

– Садитесь в машину, я вам говорю! – одной короткой фразой он прервал поток ее сумбурных мыслей. Это уже был приказ, и она не посмела ослушаться.

Рэндон завел ее за спину и подтолкнул по направлению к своему джипу, но едва она сделала пару шагов в сторону его ленд крузера, как до нее донесся звук открывающейся двери первого автомобиля.

– Э-э, братан, ты куда девку потащил? Мы ее первые нашли, – гнусавый голос звучал развязно и вызывающе.

Тип, сидевший рядом с водителем, неуклюже соскочил с подножки джипа и подошел к Рэндону, заслонявшему Сабину своей спиной. Сабина, не дойдя до машины, обернулась и, прикрыв ладонью рот, в ужасе наблюдала за происходящим. Уперев руки в бедра, субъект бандитской наружности стоял перед Рэндоном, глядя на него снизу вверх, потому что был меньше ростом и плотнее высокого стройного американца, но вид у него все равно был дерзкий и воинственный. Рэндон молчал, потому что мог только догадываться о сути сказанного этим человеком, да и отвечать было бессмысленно: вряд ли английский стал бы в данном случае языком международного общения. Он просто стоял, ожидая дальнейших действий оппонента, и те незамедлительно последовали – со словами «Ты че, борзый, что ли?» мужчина резко выбросил вперед правый кулак, пытаясь попасть сопернику в челюсть, но Рэндон, моментально среагировав, ловко увернулся, в свою очередь стукнув наглеца куда-то в область шеи (в темноте Сабина толком ничего не разобрала), и тот, обмякнув, рухнул на землю как подкошенный.

– Э-э, ты че творишь, падла! – сидевший за рулем выскочил из машины и бросился к товарищу, без чувств лежащему на асфальте. – Ты че делаешь, офигел, что ли? – его голос звенел от злости и агрессии, но сам он нападать, похоже, не собирался.

Пока он тормошил своего дружка, Сабина, которая все еще была в шоковом состоянии, но уже начала немного соображать, подбежала к Рэндону и, схватив его за рукав, потянула к автомобилю.

– Поехали! Ну что вы стоите? Едем быстрее отсюда!

Рэндон, убедившись, что опасности его противники не представляют, помог ей сесть в машину и не спеша сел за руль сам.

* * *

Сабина молча сидела на переднем сиденье внедорожника, глядя на ведущего машину Дэниэла Рэндона полными недоумения глазами, перебирая в уме тысячи версий сколько-нибудь логичного объяснения мистическому появлению ее теперь уже бывшего шефа из Лондона на темной дороге в окрестностях Алма-Аты.

– С вами все в порядке? Вы не пострадали? – Словно читая ее мысли, он тихо улыбался уголками губ, но она этого не замечала – она была чуть заторможена, и даже голос его доносился до нее откуда-то издалека, как во сне, в котором она сейчас, по-видимому, пребывала.

– Спасибо, со мной все хорошо, – отвечая, она выглядела такой растерянной, что ее, пожалуй, нужно было спасать еще раз, и мистер Рэндон нашел своеобразный способ, как это сделать.

– Вы извините, если я был… м-м… неучтив с этим вашим знакомым… – начал он, но Сабина, мало что понимая, все же не дала ему закончить:

– Он не мой знакомый.

– Вот как? А мне показалось, что вы с ним очень мило беседовали.

– Вам показалось, я не дружу с подобными субъектами. И что вы, кстати, с ним сделали? Вы его убили? – она понемногу выходила из ступора и теперь намеревалась выяснить, что же там все-таки произошло.

– Нет, ну зачем же! Он сейчас полежит минут двадцать, успокоится, а потом будет как новенький, – Рэндон посмеивался, глядя на дорогу и время от времени бросая на девушку озорной быстрый взгляд.

– Где вы этому научились?

– Вы, конечно, удивитесь, но я не только пейзажи всю жизнь рисовал.

Она была благодарна ему за спасение, но сарказм в его голосе выводил ее из себя.

– Неужели? Ни за что бы не подумала. Но вам не обязательно было вмешиваться – я у себя дома, мне ничто не угрожало. И тем более не надо было его выключать.

– Беспокоитесь за соотечественника?

– Разумеется! – раздраженная Сабина могла бы продолжать их препирательства и дальше, но сейчас ее больше интересовал другой вопрос. – Послушайте, мистер Рэндон…

– Зовите меня Дэниэл – мы же не на работе.

– Хорошо, как скажете, мистер… Дэниэл. Простите за любопытство, но я… просто мне… я совершенно не понимаю, откуда вы здесь взялись! Вы что… следили за мной? – При всей абсурдности этой версии она все же казалась наиболее правдоподобной из всех, что Сабина прокрутила в голове за это время, и которые были еще более фантастическими, чем эта.

Задавая этот вопрос, она, бесспорно, опасалась, что Рэндон поднимет ее на смех и назовет самовлюбленной идиоткой с манией величия (и будет, вероятно, в чем-то прав), но не спросить она не могла. Однако он ничуть не обиделся и отреагировал в своем стиле:

– Естественно! А вы разве не в курсе, что наружное наблюдение за сотрудниками – мое излюбленное занятие? Как и прослушка их разговоров и проверка почтовой переписки.

«Да кто тебя знает, может быть, так и есть», – подумала Сабина, но не рискнула высказать свои соображения вслух.

– Нет, правда! Что вы здесь делаете? В Алма-Ате, на Медео, ночью?

– Позвольте задать вам тот же вопрос. Насколько я понимаю, вы сейчас должны быть в Лондоне – работать над новым проектом. – Он, судя по всему, собирался прикидываться, что еще не знает про ее увольнение. Было непонятно, зачем он так поступал, но она решила ему подыграть и, по возможности, не касаться этой темы.

– Я… я предупредила Кэтлин – мне нужно было уехать, у меня возникли кое-какие проблемы…

– Это я уже понял: у вас перманентно возникают какие-то проблемы, это ваше обычное состояние. Вы вообще способны обходиться без проблем? – он повернул голову, всмотрелся в ее лицо, а потом улыбнулся и вновь устремил взгляд на дорогу.

«Чего он ухмыляется? Что опять не так? – Встревоженная Сабина отогнула солнцезащитный козырек и глянула на себя в зеркало. – Боже, да я похожа на трубочиста!» – в отчаянии констатировала она, узрев там свое отражение. Ее с таким трудом наложенный макияж пришел в негодность: тушь и тени разводами растеклись по щекам, а она вдобавок размазала краску по всему лицу, включая кончик носа. «Нет! Ну почему он опять это видит? Почему он? Это что, моя карма – вечно попадать в дурацкие ситуации на глазах у этого типа?» Покраснев до корней волос, она отвернулась и молча уставилась в окно.

– В бардачке должны быть салфетки, – как ни странно, его голос звучал спокойно и без издевки. – Вы сильно испугались?

– Да, – честно призналась Сабина, достав салфетки и вытирая ими лицо. – Не каждый день учредитель «Рэндон энд Мейер» при мне бьет морду казахскому бандиту.

– Надеюсь, они не запомнили номер машины: не хочется нарываться на международный скандал даже ради спасения вашей жизни, – он шутил, но взгляд его оставался серьезным. – Так что же вы все-таки делали так далеко от города, одна?

«Зачем он спрашивает, если знает ответ? Хочет поразвлечься, слушая мое вранье? Ладно, пусть развлекается».

– У друзей была вечеринка, а я устала и решила вернуться домой пораньше, – наигранно безмятежным голосом произнесла Сабина, и Дэниэл притворился, что ей поверил, – по крайней мере, вопросов больше не задавал, теперь был ее черед. – Я вам ответила, а вы так и не сказали, как вы здесь очутились.

– К сожалению, все совсем не так романтично, как это могло вам почудиться. Я не следил за вами, – он снова усмехнулся, а она в который раз почувствовала себя в его присутствии набитой дурой. – Как вам наверняка известно, у нашего бюро много заказов по всему миру, в том числе и в Казахстане. В Алма-Ате у нас намечается крупный проект – строительство торгово-финансового комплекса, поэтому я и прилетел сюда на встречу с заказчиком. Мы как раз сидели в баре гостиницы, когда я увидел, как вы вышли из зала и прошествовали на улицу – за вами еще бежал какой-то молодчик. Сначала я подумал, что мне померещилось или я обознался, но парень выкрикнул ваше имя, и я понял, что это все-таки вы, а по выражению вашего лица догадался, что с вами опять что-то стряслось. Ну, и решил удостовериться, что вы в порядке: в конце концов, я не могу позволить себе роскошь разбрасываться ценными кадрами. Надеюсь, теперь ваше любопытство удовлетворено?

– Вполне, – его изложение звучало правдоподобно, и, хотя она не была уверена в правдивости его слов на сто процентов, упорствовать в своем неверии она не стала, боясь показаться слишком назойливой.

Очевидно, ей пора было свыкнуться с тем, что в истории их знакомства невероятные совпадения случались с завидной регулярностью, так почему сегодняшняя встреча не могла быть одним из них? К тому же докапываться до истины у нее сейчас не было сил, и, посчитав, что будет лучше сменить тему, она спросила:

– А почему вы сами за рулем? Да еще на ленд крузере? Я думала, вы предпочитаете другие автомобили, – говоря это, она имела в виду шикарный бентли и коллекционный макларен, на которых ее шеф передвигался по Лондону (массивный джип как-то не вписывался в этот ассоциативный ряд).

– Ну, во-первых, я люблю ездить сам, это дает мне некое ощущение свободы. Хотя нельзя сказать, чтобы водитель меня в чем-то ограничивал, и все же… Вы разве не знали, что в Лондоне я езжу с водителем только в офис?

– Нет, откуда?

– А во-вторых, в любой стране мира я стараюсь… как бы это сказать… мимикрировать, сливаться с местным населением, а у вас, как я понял, ленд крузер – просто народный автомобиль, любимая национальная модель.

– Так и есть, но вы же не знаете город.

– Я уже был в Алма-Ате пару раз и неплохо ориентируюсь. У вас сложно заблудиться: все улицы прямые и идут или с севера на юг, или с запада на восток, и всегда есть главный ориентир – горы. Хотя, если честно, никак не могу разобраться с вашей системой координат. Насколько я понял, горы находятся на юге, но алмаатинцы, кажется, думают иначе. И потом, это ваше «вверх-вниз»… Это типично для всех городов Казахстана?

– Нет, что вы, – Сабина рассмеялась. – Это только алма-атинская фишка. Хотя что же тут непонятного? По-моему, все предельно ясно: идти или ехать «вверх» – значит двигаться в сторону гор, «вниз» – в обратном направлении.

– Да, но почему на всех схемах вы рисуете горы на севере?

– Ну, не на всех, не преувеличивайте. И наверное, потому, что они находятся наверху и так легче ориентироваться. Хотя… ой, я не знаю, не спрашивайте.

– Что ж, спасибо за консультацию, после вашего исчерпывающего «не знаю» вопросов у меня не осталось.

Сабина хмыкнула, но не стала парировать его выпад: оказавшись после всех испытаний этого дня в тепле и безопасности, она смогла наконец расслабиться, даже несмотря на присутствие рядом столь малосимпатичного ей человека, как Дэниэл Рэндон, – и ее потянуло в сон. Она так устала и морально, и физически, что уже ничему не удивлялась, ни о чем не сожалела: ей было наплевать, что Арман женился и она окончательно его потеряла; ей было неважно, каким волшебным ветром ее лондонского шефа занесло в такую даль, да еще в тот момент, когда ей нужна была помощь; она не поражалась и не ужасалась тому, что сидела в одной машине с обитателем британско-американского делового и светского олимпа, с этим полубогом, который только что избавил ее от неприятностей, а теперь как ни в чем не бывало болтал с ней как со старой знакомой и нес всякую чепуху. Будь в ней хоть капля самонадеянности и апломба, она легко могла бы забыть о разделявшей их пропасти и убедить себя, что он действительно очутился здесь из-за нее, однако она и раньше была в меру самолюбива, а последние события и вовсе развеяли по ветру ее веру в себя. Поэтому она охотно приняла его объяснение и не горела желанием в нем сомневаться. Он сказал, что прилетел сюда на деловую встречу по поводу намечающегося проекта, – пусть будет проект и деловая встреча. Какая ей, в сущности, разница? Главное, что сейчас она сидела в удобном кресле, ей было тепло, ноги почти не болели и все самое страшное, к счастью, было позади.

Дэниэл тоже молчал, машина, покачиваясь, на скорости уходила по едва освещенной дороге в сторону города, в салоне играла тихая музыка – по радио крутили что-то дремотно-психоделическое, – и Сабина понемногу впадала в апатичное состояние на грани бодрствования и сна, не очень понимая, что происходит и куда она едет с человеком, которого едва знает и в обычной жизни, мягко говоря, опасается. Все было как в тумане: чувства притупились, эмоции угасли, она была выжата как лимон, и потому самый элементарный вопрос Дэниэла застал ее врасплох:

– Куда вас отвезти? Домой?

Глянув на часы на приборной доске, она замешкалась, не зная, что ответить. Помнится, замышляя свой план, она хотела вернуться пораньше, чтобы родители не успели заметить ее отсутствие и не заподозрили неладное, но был уже одиннадцатый час – наверняка они уже сбежали с юбилея, чтобы не оставлять ее надолго одну. И если сейчас она предстанет перед ними в таком виде – чумазая, зареванная, с грязными ногами и истерзанной душой, то краткой информацией о том, что с ней приключилось, она не отделается – придется или отчаянно врать, или признаваться во всех грехах, а к подробному рассказу о своих авантюрах она еще не была готова (на вранье сил, впрочем, тоже не осталось). Ей нужно время, чтобы успокоиться, привести себя в порядок и прийти домой, сочинив какую-нибудь более-менее внятную историю о том, куда и зачем она помчалась этим вечером при полном параде, даже не взяв с собой телефон. К тому же, если она придет поздно ночью, есть шанс, что родители лягут спать, отложив расспросы до утра, а к утру она уж точно что-нибудь придумает. В любой другой ситуации она предпочла бы провести время с семьей, нежели коротать вечер в такой, прямо скажем, неожиданной компании, как Дэниэл Рэндон, но сейчас она не видела другого выхода, поэтому ей было безразлично, кто он и куда ее повезет.

– Нет, домой мне пока нельзя. Лучше приехать попозже, когда родители будут спать.

– Тогда куда вы хотите?

– Не знаю, мне все равно, но вы, наверное, торопитесь?

– Вы удивитесь, но сегодня я совершенно свободен, поэтому могу вас еще покатать.

– Здорово! И куда мы поедем?

– Понятия не имею. Вы же местная, предлагайте. Вы голодны?

Сабина вспомнила, что с утра у нее во рту не было ничего, кроме йогурта и нескольких чашек чая, но голода она не чувствовала.

– Вроде нет.

– Значит, ресторан отпадает? Я думал, Old England был бы сейчас в самый раз.

– Вы даже здесь не изменяете старой доброй Англии?

– Просто это единственный ресторан, который я знаю.

– Есть много других.

– Не спорю, но не хочется экспериментировать.

– Мне сейчас только по ресторанам ходить.

– Тогда кино? Там вас вряд ли кто-нибудь разглядит.

– А вы будете умирать от скуки, смотря двухчасовой фильм на незнакомом языке?

– Согласен, на такую жертву я не готов даже ради вас. Тогда я в тупике – ваша очередь придумывать.

– А давайте поедем на Медео, – это была единственная мысль, пришедшая в ее многострадальную в голову.

– Вы что, смеетесь? Мы же только что оттуда! Соскучились по вашим дружкам?

Сабина вспыхнула, но не ответила на издевку.

– Можем подняться на плотину. Вы там были?

– Возможно, я не уверен. В мой последний приезд сюда я был в почти невменяемом состоянии после ужина с парой бутылок виски и… как это называется… бешбармаком.

– Понимаю, бешбармак – это наше все. А баурсаки вы ели?

– Это такие несладкие пончики?

– Да, это просто песня.

– Вы едите баурсаки? Не верю.

– Почему?

– Там же миллион калорий.

– Зато как вкусно! Когда их делает моя мама, я могу тазик съесть.

– Надо же, а я-то думал, что вы, как все нормальные девушки, питаетесь только водой, салатом и святым духом.

– А кто вам сказал, что я нормальная?

– Вы правы, про вас такого точно не скажешь.

Сабина хотела было обидеться, но было лень, поэтому она промолчала.

– Так что, это ваше окончательное решение? На плотину?

– Да.

– О’кей, слово дамы – закон.

Дэниэл развернул машину, и они поехали обратно в сторону Медео.

– Похоже, ваши криминальные друзья уже пришли в себя и смылись, – проезжая мимо того места, где все произошло, Дэниэл огляделся. Он явно забавлялся, стараясь вывести ее из себя, но она упорно оставляла эти его попытки без внимания:

– Хорошо, если так.

– Показывайте дорогу. Я плохо помню, куда ехать.

– Сейчас прямо до катка, а потом направо вверх по серпантину.

– А это действительно самый высокогорный в мире каток?

– Да.

– И он такой популярный?

– Вы даже не представляете, что тут творится зимой по выходным! Здесь полгорода, остальная половина на Чимбулаке. Это же целый ритуал – приехать на Медео, покататься на коньках, закусить бутербродами и горячим чаем из термоса, а потом, на десерт, – шашлык вон в той кафешке, на улице. На морозе нет ничего вкуснее.

– Да, своеобразный кайф.

– Вам, боюсь, этого не понять, это чисто алма-атинский прикол. Но лучше всего здесь кататься ночью, когда никого нет.

– А каток работает и по ночам?

– Вообще-то нет, но всегда ведь можно договориться.

– Да, это, как я понял, специфическая черта всех жителей бывшего СССР – даже если нельзя, то всегда можно договориться.

– А у вас не так?

– «У вас» – это у кого?

– Ну, в Европе, в Америке.

– У нас нельзя – значит нельзя, закон для всех один.

– Ой, только давайте без морализаторства. Везде одно и то же, просто цена вопроса разная. И вы ни за что не убедите меня в том, что в Европе или в Америке нет людей, которым можно чуть больше, чем остальным.

– О’кей, не буду спорить: эта тема неисчерпаема и слишком скучна. Лучше расскажите о ваших ночных катаниях. И кто составлял вам компанию?

– А это важно? – глаза Сабины защипало от вновь навернувшихся слез. Она вспомнила, как Арман договорился с охраной и полночи они катались одни: белоснежный сверкающий лед под ногами, глубокое черное небо над головой и бесчисленные яркие звезды, горевшие так низко, что до них, казалось, можно было дотянуться рукой.

– Нет, не важно, – похоже, Дэниэл уловил ее настроение и не стал выпытывать подробности. – Но вам, судя по всему, понравилось.

– Небо тогда было необыкновенным…

– Боже, да вы романтик! Вот уж не думал.

Она снова пропустила его комментарий мимо ушей, продолжая смотреть в открытое окно. Они ехали вверх по серпантину, ветер обдувал ее опухшее от слез лицо, и ей становилось легче – и душевная, и физическая боль отступала.

– Простите мне мою настойчивость, но вы сказали, что небо тогда было каким-то особенным. А что такого особенного может быть в небе?

– Звезды, например. Я больше никогда и нигде не видела таких огромных звезд. Они были совсем рядом – Млечный Путь, Большая Медведица, Персей и Андромеда…

– Вы с таким придыханием произнесли «Персей и Андромеда». Вам нравится эта легенда?

– Она моя любимая с детства.

– А разве в детстве девочки интересуются античной мифологией? Я-то наивно полагал, что у них в фаворе сказки про Белоснежку, Спящую красавицу, Золушку, наконец.

– Ну, это вы опять же про нормальных девочек говорите, а я благодаря папе (он у меня историк) больше знала про Мардука и Гильгамеша, чем про Чипа и Дейла. А что может волновать сильнее историй про Исиду и Осириса? Или Нефертити и Эхнатона? Неужели это можно сравнить с рассказами про однотипных нудных принцев и приторных принцесс? С пеленок папа читал мне на ночь не сказки, а мифы Древней Греции, Месопотамии, Египта. Ну, и Казахстана, разумеется.

– Ваш папа большой оригинал.

– Он очень любит историю. История государств, религий, искусств – это для него более реально и захватывающе, чем обычная жизнь.

– Мне встречался такой тип людей, и я понимаю, о чем вы, но все же он историк, а не астроном, так откуда в вас увлеченность картой звездного неба?

– Мне интересно все, что наверху. Небо… оно меня завораживает.

– Любопытно. У меня есть знакомые, которые любят воду: яхты, дайвинг, водные лыжи… Не скажу, что разделяю их страсть, но это объяснимо. Есть пара друзей – фанатов гор: альпинизм, сноуборды, горные велосипеды – с этим тоже все ясно. Но небо? Что вы там нашли? Втихую занимаетесь дельтапланеризмом? Или прыгаете с парашютом?

– По-вашему, я похожа на экстремалку?

– Порой вы очень даже ее напоминаете. Сегодня, например.

Сабина рассмеялась.

– А вы не так уж далеки от истины. Но нет, я не прыгаю с парашютом, хотя давно об этом мечтаю. Меня влечет другое.

– Что же?

– Тайна.

– Какая?

– Не знаю, но мне кажется, что в небе полно тайн и полно разгадок. Все вопросы и ответы мироздания в одном флаконе.

– Забавно. И откуда в вас это, позвольте полюбопытствовать?

– Наверное, генетическая память. Вы в курсе, что мои предки поклонялись Небу? Вечному Синему Небу?

– Это вы о тенгрианстве?

– Вы знаете? Браво, не ожидала.

– Спасибо, весьма лестное замечание.

– Простите, но это на самом деле не так широко известная религия, о ней мало кто слышал.

– Так это религия или языческий культ?

– Сложный вопрос. Думаю, однозначного ответа на него нет. Кое-кто даже утверждает, что это была первая религия, признававшая единого Бога.

– Хм, неожиданная версия. И мы, похоже, приехали.

– Да, точно.

Сабина открыла дверь машины и босиком спрыгнула на теплый от раскалившего его за день солнца асфальт.

Они стояли на верхнем гребне стопятидесятиметровой плотины, построенной в ущелье Медео для защиты города от коварного «дракона гор» – разрушительного селя, регулярно грозившего стереть с лица земли хрупкую красоту южной столицы. Мало кто из подрастающего поколения знал, что однажды, чуть более тридцати лет назад, эта плотина спасла Алма-Ату от сильнейшего селевого потока, приняв на себя его удар. Сабина родилась спустя почти десять лет после этого события, но помнила, как в детстве любила лазить по громадным, выше ее роста, каменным валунам возле гостиницы «Казахстан» (хотя в городе было много и других таких же гигантов), и при этом ее всегда интересовал вопрос – кто и зачем притащил сюда эти глыбы. Отец тогда объяснял ей, что их принесло одним из тех смертельно опасных потоков, которые не раз проходили через город до постройки плотины, только вот она никак не могла запомнить, каким именно.

Однако, помимо практического применения, плотина служила отличной смотровой площадкой, с которой не только каток, но и вся Алма-Ата, лежавшая внизу, в долине, были видны как на ладони. Сюда приезжали энергичные пенсионеры и семьи с детьми, влюбленные парочки и молодежные компании – все те, кому не хватало чистого воздуха, головокружительных панорам или просто романтики.

В этот час здесь было тихо, ветрено и удивительно спокойно. Внушительные рукотворные сооружения – монументальная плотина и залитый светом прожекторов каток – так органично сливались с окружавшей их природой, что не казались тут чем-то чужеродным и искусственным. Безмятежно покоились они в кольце пологих горных склонов и островерхих круч, мерцавших на темном фоне неба своими даже летом заснеженными пиками. Далеко внизу, сияя россыпью огней, искрился город – веселый, многоголосый, шумный, но здесь, наверху, царила какая-то особая, мистическая тишина, и только светящийся серпантин дороги связывал это место с бурлящей в отдалении жизнью мегаполиса. Здесь можно было услышать, как тяжко дышат под гнетом прожитых лет древние горы и грозно шепчут что-то в ночи несгибаемые ели. Довершало исполненный мощи и величия пейзаж бездонно-черное небо, шатром раскинувшееся над миром, и горящим факелом всходившая на востоке огромная желтая луна.

Упиваясь этим потрясающим видом, Сабина поежилась от прохладного ветра, обдувавшего плотину со всех сторон. Дэниэл, заметив это, снял куртку и набросил ее на плечи девушки. Она не возражала. Держась за перила и запрокинув голову, она смотрела на звезды.

– Отчего люди не летают так…

– Как птицы? – закончил за нее Дэниэл. – Островский?

– Его вы тоже знаете?

– Опять обижаете, американцы чтят классику.

– Извините.

– Не извиняйтесь. Вы правы, мои соотечественники в большинстве своем уважают только американскую культуру.

– Значит, вы не из большинства?

– Не знаю, наверное, все зависит от качества полученного образования. Я своим доволен.

– Где вы учились? В Гарварде?

– Как вы догадались?

– По-моему, это очевидно.

– Я так предсказуем?

– В некоторых вопросах – да.

– Хм, никогда об этом не думал. Однако довольно обо мне. Прошу прощения за вопрос, но кто вы по национальности? Я никак не могу вас идентифицировать.

– Неудивительно.

– Вы не похожи ни на русскую, ни на казашку.

– Я метиска. Папа – чистокровный казах, а мама – наполовину полька, наполовину русская с примесью украинской и татарской кровей.

– Вот оно что! Столько национальностей в одной семье.

– Это типично для Казахстана – здесь много таких, как я.

– Буду знать. И снова извините, что лезу не в свое дело, но, насколько мне известно, русские традиционно православные, поляки – католики, казахи – мусульмане. А что насчет вас? Если я правильно понял, вы не исповедуете никакой официальной религии…

– А вы?

– А вы уверены, что в вас нет еще и еврейской крови? Вы очень своеобразно отвечаете на вопросы. О’кей, скажу первым – мои отношения с Богом закончились, когда мне было шесть.

– Шесть лет? Не рановато ли?

– Мне было шесть, когда погибла моя мать, и я посчитал, что наш договор с Богом расторгнут и мы больше ничего друг другу не должны.

– Простите.

– Ничего, все в порядке, я с этим справился. Я тогда решил, что это было нечестно: я-то добросовестно выполнял свои обязательства – всегда старался быть хорошим мальчиком, а он забрал у меня единственного человека, который действительно меня любил… и которого любил я. Так что теперь мы с ним… как бы это сказать… не общаемся.

– Мне правда очень жаль, я не знала.

– Ничего страшного, теперь знаете. Но, если вы не против, вернемся к вашей религиозной принадлежности. Мне только показалось, или у вас какой-то свой, особенный путь?

– Не думаю, что он такой уж особенный, но, в принципе, да, вы верно меня поняли.

– И что это? Тенгрианство?

– Нет, что вы, у моей веры нет названия. Хотя мой бог определенно живет там, на небе, – Сабина улыбнулась, вспомнив свои детские представления о седобородом старце, восседающем на троне посреди облаков. – Мои предки поклонялись Тенгри – Голубому Небу, практически не разграничивая понятия «Небо» и «Бог» – для них они были тождественны. Для меня же небо – это скорее место обитания моего бога, его обитель. Я не хожу ни в церковь, ни в мечеть, не соблюдаю ритуалов, не знаю молитв, но я верю, что там, наверху, есть кто-то, кому я небезразлична, кто меня оберегает и хранит. Я называю его просто бог – не православный, не мусульманский, не католический, – мой личный бог, к которому я могу обратиться в любое время и в любом месте, когда у меня возникнет такая потребность. Для общения с ним мне не нужны священники, обряды, храмы… Только я и он. И полная свобода самовыражения. А тенгрианство… Для меня это отзвук из прошлого, помогающий понять, чем жили и за что боролись мои праотцы. Хотя их вера – точнее, то, что мы о ней знаем, – во многом совпадает с моим мироощущением.

– Вот как? И в чем же?

– Вам правда интересно? Вы ведь знакомы с этим культом.

– На самом деле, совсем немного. И я бы не возражал с вашей помощью пополнить свой интеллектуальный багаж.

– Боюсь, я не самый надежный источник информации: теолог из меня никакой. И вы, пожалуй, переоцениваете степень моих познаний.

– Но мне любопытно ваше мнение, и уж позвольте мне самому судить о ваших познаниях. Так чем же вам импонирует вера в Тенгри?

– Ну, во-первых, тем самым отсутствием вспомогательных элементов – книг, храмов и ритуалов, о котором я говорила.

– То есть ни подобия Священного Писания, ни священнослужителей, ни унифицированных культовых обрядов у тенгрианства не было?

– Некоторые исследователи полагают, что у тюрков была священная книга – «Псалтырь», но мне это кажется сомнительным. Мы ведь вообще мало знаем об истории тюркоязычных кочевых народов именно потому, что они почти не оставили после себя письменных свидетельств – за исключением, может, древнетюркских «каменных книг». Или же рукописи были утеряны, и ученые вынуждены черпать сведения из самых разных источников – древнегреческих, персидских, китайских, арабских, русских…

– Простите, что перебиваю. Вы упомянули каменные книги. Что вы имели в виду?

– Рунические надписи, выбитые на каменных стелах. Ну и надгробные эпитафии.

– Значит, письменность у древних тюрков все-таки была?

– Конечно. Руническая, согдийская, древнеуйгурская, позже арабская. Однако бóльшая часть исторических сведений и тысячелетиями накопленного опыта и знаний передавалась все же в устной форме – через песни, предания, легенды. Поэтому, вероятно, и суть тенгрианства, его основы не нуждались в письменной кодификации – они были у древнего кочевника в крови.

– И вы считаете, что в этом достоинство этой религии?

– Я считаю, что это ее отличительная черта, ведь тенгрианство не просто религия – это мировоззрение, и притом возникшее абсолютно естественно, без участия жрецов или пророков, без священных книг. У меня дух захватывает, когда я думаю, из тьмы каких веков пришла эта вера, сохранившая самые ранние представления человека о мире. И мне нравится, что в ней нет мудреных обрядов и кем-то прописанных правил, а есть только искреннее, не навязанное извне почитание Небесного Бога и постулаты, в соответствии с которыми человек должен жить, оставаясь Человеком.

– А вы в курсе, как важны для людей те самые книги, обряды и ритуалы, необходимость которых вы так упорно отрицаете? Люди живут в этих рамках, по этим законам и не мыслят без них своего существования. Это и способ их бытия, и их пропуск в рай.

– Да, и это их выбор. Я никого не разубеждаю, не отговариваю и уж тем более не возьму на себя смелость утверждать, хорошо это или плохо. Просто это не мой путь, ведь каждый из нас волен выбирать свою дорогу. В конце концов, суть любой религии – привести человека к Богу, но в тенгрианстве, на мой взгляд, этот путь менее извилист и замысловат, он не завален нагромождением излишних условностей и церемоний, он прямой и открытый. Вот ты и вот Бог – у тебя над головой. Вы один на один, вы говорите с Богом без посредников и кем-то установленных правил, и вам не нужно соблюсти миллион формальностей, чтобы до него достучаться. Вы представляете себе жизнь древнего номада? Она фактически проходила в седле, и никакие стены и крыши не могли помешать его общению с тем Вечным Синим Небом, которое он боготворил и сыном которого себя считал. Даже находясь в своем жилище (вы ведь видели юрту?), он имел постоянный доступ к Небу через шанырак – отверстие в куполе, которое, кстати, всегда было сакральным объектом, имевшим отношение к небесному своду. Но это уже другая история… А вообще, наверное, Бог есть в каждом из нас, независимо от того, верим ли мы в него или нет, и называется он совесть. И если попросту жить по совести, это и будет соблюдением тех заповедей, которые практически одинаковы у всех религий.

– Тут я с вами согласен…

– И я, возможно, все идеализирую, но, как мне кажется, для тенгрианского мировосприятия было характерно интуитивное следование «небесным законам» – принципам морали и нравственности, которые не претерпели значительных изменений с той поры. Насколько мне известно, у тюрков не было понятия греха, но это не означает, что им была неведома добродетель. Они считали себя Сынами Неба, поэтому превыше всего ценили свободу, справедливость, порядочность, широту души. Почитайте казахские эпосы – для любого батыра (степного рыцаря, если хотите) нет ничего важнее защиты родной земли. Он презирает трусость и предательство, а потере чести и достоинства, которые ставит выше собственной безопасности и материального благополучия, предпочитает смерть. Кроме того, казахи всегда почитали аруахов – духов предков, поэтому ответственность за свои поступки они несли не только перед Небом, но и перед дедами и прадедами, а это, согласитесь, не могло не накладывать отпечаток на их морально-нравственные устои.

– То есть такого понятия, как «воздаяние за грехи», у них не было, и они вели (ну или хотя бы старались вести) праведный образ жизни исключительно по своей доброй воле?

– Хороший вопрос, об этом я как-то не думала. Кажется, в детстве папа рассказывал, что Тенгри, желая покарать виновного за недостойные дела, поражал его ударом молнии, и, если она попадала в человека или дом, считалось, что те навлекли на себя гнев Тенгри. Но я сомневаюсь, что вероятность такой расплаты могла повлиять на свободолюбивого тюрка, заставив его жить праведно не по велению сердца, а лишь из страха перед неизбежным возмездием.

– И ада как такового у них тоже не было?

– В их мифологических воззрениях нижний, подземный мир понимался скорее как место обитания злых духов и демонов и не имел ничего общего с концепцией ада как места, где отбывают наказание неверующие и грешники. Вообще, мои предки имели весьма самобытное представление о мире, а их видение смерти… С современной точки зрения оно выглядит особенно нетривиальным. Вы что-нибудь слышали об Олжасе Сулейменове?

– Интересный поворот. Постойте, постойте… Если не ошибаюсь, это имя было на слуху в девяностые годы и было как-то связано с движением за прекращение ядерных испытаний и закрытие полигонов.

– Вы совершенно правы, хотя с движением «Невада – Семей» он не просто связан – он был его инициатором, но я сейчас не об этом. Сулейменов не только общественный деятель, прежде всего он писатель и поэт, а еще тюрколог и лингвист-исследователь (и один из любимых авторов моего отца). Так вот, он считал, что главное отличие тенгрианства от более поздних религий состоит в понимании бессмертия. Кочевники, последователи Тенгри, были неразрывно связаны с Природой, отождествляли себя с ней. И ощущали себя такой же неотъемлемой частью мироздания, как солнце и звезды, степи и горы, деревья и трава – как все вокруг. Они видели цикличность природных явлений – ежедневное «умирание» и «воскрешение» солнца, смену дня и ночи, смену времен года, сопоставляя их с периодами человеческой жизни – детством, юностью, зрелыми годами и старостью, и полагали, что человек, как и все остальное в мире, подвластен природным циклам. Они знали, что каждый год растения умирают зимой и оживают с приходом весны, замечали, как многие степные животные прячутся на зиму в норах, а весной опять возвращаются к жизни. И воспринимали смерть как длительный сон, анабиоз, после которого умерший, а точнее, уснувший человек обязательно проснется. Поэтому в могилу, его подземную нору, они помещали еду, оружие, личные вещи – все, что могло бы понадобиться ему в новой жизни.

– Но позвольте, к чему вы клоните? Эта картина мира поросла мхом не одного тысячелетия.

– Пожалуйста, не думайте, что я настолько сумасшедшая и экзальтированная особа, что отношусь к этому всерьез.

– Тогда чем же вас привлекает эта концепция?

– Той самой верой в вечную жизнь, которая еще не трансформировалась в идею бессмертия души. Разве возможность бессмертия не будоражила величайшие умы человечества с момента его появления на земле?

– Разумеется, но вам ведь не хуже моего известно, что поиски философского камня и эликсира вечной молодости так и не увенчались успехом. И вряд ли когда-нибудь увенчаются. Да и зачем вам это? Хотите жить вечно?

– Не хочу, но боюсь терять любимых людей. Разве не здорово было бы верить, что умерший человек, который был тебе очень дорог, когда-нибудь воскреснет? Не только душа его, но и телесная оболочка, весь он – в том самом виде, который ты любил и продолжаешь любить и помнить…

Сабина запнулась и замолчала. Дэниэл тоже безмолвствовал: подняв глаза к небу, он всматривался в его глубину. Возможно, он думал о матери, и Сабина не смела его тревожить. Однако через пару минут он повернулся и взглянул на нее долгим, внимательным взглядом.

– Вы очень необычная девушка, вы об этом знаете?

– Догадываюсь, хотя и не уверена, что понимаю, какой смысл вы вкладываете в слово «необычная».

– Только хороший, не сомневайтесь. Я несколько… м-м… ошеломлен.

– То есть до сегодняшнего дня вы придерживались обо мне иного мнения? Что ж, каюсь, что не вписалась в этот ваш психологический портрет.

– Нет, что вы! Вам не в чем каяться, просто я привык доверять первому впечатлению.

– Это вы сейчас о нашей встрече в аэропорту говорите?

– Да-да, вы помните?

– Такое не забывается, – Сабина рассмеялась.

– Когда вы стояли там с кучей пакетов Duty Free…

– И вы решили, что я чокнутая шопоголичка…

– Ну, я бы не был так категоричен, но смысл примерно такой. По крайней мере, тогда я бы сказал, что вы исповедуете совсем другую религию – туфли «Джимми Чу», сумочки «Шанель», аксессуары «Эрмес»…

– Ну, во-первых, – прервала его Сабина, – ничто человеческое мне не чуждо, и я ничего не имею против туфель «Джимми Чу» или сумочек «Шанель» – другое дело, что пока не могу себе их позволить. А во-вторых, даже не знаю… ну, простите, что не стояла там с томиком Шекспира под мышкой – в следующий раз постараюсь исправиться.

Дэниэл рассмеялся так громко, что его смех разлетелся по ущелью и, отразившись от неприступных скал, вернулся обратно раскатами звучного эха. Это спустило их с небес на землю, напомнив о том, где они находятся. Сабина вновь поежилась от холода, и Дэниэл, заметив это, сказал:

– Садитесь в машину, а то заболеете.

Она не стала спорить. Он подсадил ее на высокое сиденье джипа и сел за руль сам.

– Вы не устали?

– Вроде нет.

– Тогда, может, еще покатаемся? Расскажете мне еще что-нибудь столь же занимательное.

– Как хотите, но отсюда только две дороги – в город или дальше в горы, на Чимбулак.

– Чимбулак… Что-то знакомое.

– Это горнолыжный курорт – там тоже очень красиво, но летом там делать нечего.

– Но ведь нам в принципе сейчас делать нечего. Что мы теряем?

– Вы правы, ничего.

– Тогда на Чимбулак?

– На Чимбулак!

* * *

Внедорожник полз вверх по неосвещенному серпантину, и мощные фары выхватывали из темноты каменные валуны и куски бетонной ограды вдоль дороги, хищно тянувшиеся к джипу лапы елей и останки мертвых деревьев, цеплявшиеся за отвесные склоны гор. Сабина уже пожалела о затее с Чимбулаком, но молчала, стараясь не показать своему спутнику, что ей не по себе. Она никогда не была трусихой, но сейчас расшатанные нервы подкидывали ее и без того богатому воображению картины и образы, от которых любой на ее месте почувствовал бы себя неуютно. Казалось, их окружал зловещий, темный мир, полный неведомых страхов и угроз, и только машина, в которой она сидела, и, как ни странно, человек, находившийся рядом, были ее единственным шансом на спасение, ее островком покоя и безопасности, так необходимых ей теперь. В какой-то момент она с ужасом осознала, что ей хочется прижаться к плечу этого едва знакомого мужчины, ощутив его силу, его бесстрашие и несокрушимую уверенность в себе. Она даже чуть не протянула руку, чтобы дотронуться до его ладони, но вовремя одернула себя. Что за чудовищная мысль пришла ей в голову? Это же чистое безумие! Что он о ней подумает? Что она к нему пристает или просто окончательно рехнулась?

Возможно, она и правда немного сошла с ума, ведь поводов для этого у нее было предостаточно: всего только пару часов назад она навсегда потеряла Армана и едва не стала жертвой нахрапистых ублюдков, а теперь не только ведет задушевные разговоры со столь несимпатичным ей ранее, но очень своевременно свалившимся с неба Дэниэлом Рэндоном, но и смотрит на него как на своего защитника и спасителя. Определенно было от чего повредиться рассудком. «Пожалуй, многовато впечатлений для одного дня», – говорила она себе, чувствуя, что с сегодняшнего утра, казавшегося таким далеким и нереальным, словно прошла целая жизнь, ведь еще этим утром она на что-то надеялась, к чему-то стремилась, чем-то жила, а сейчас ее надежды умерли, планы рухнули и весь ее привычный, устоявшийся мир был до основания разрушен и летел в тартарары. «И зачем, ко всему прочему, я потащилась среди ночи на Чимбулак? Мало было приключений на мою голову? Давно уже надо было ехать домой», – с досадой думала она, только теперь осознав, как она вымоталась и как же ей хочется, чтобы этот кошмарный день поскорее закончился.

Однако отступать было поздно: они уже были на месте, и Дэниэл, припарковавшись на стоянке, заглушил двигатель, оставив включенными фары. Кругом по-прежнему была кромешная тьма и тишина, и Сабина предпочла бы вообще не покидать уютный салон, но ее спутник, выйдя первым, уже подавал ей руку, открыв дверь с ее стороны. Тяжело вздохнув, она натянула на ноги босоножки и, поплотнее закутавшись в его куртку, вышла из машины.

– Прогуляемся? – судя по голосу, он совсем не устал, и она поняла, что конец ее мучениям не близок.

– Да, можно, – она считала себя обязанной этому человеку и не хотела капризничать, и все же ее силы таяли буквально на глазах.

Они отошли от стоянки совсем недалеко, но уже через несколько метров стало очевидно, что идти дальше она просто не в состоянии. Дэниэл, заметив, с каким трудом она передвигает ноги, предложил присесть на площадке пустого кафе, на что она с радостью согласилась. Сидеть на твердой скамейке за деревянным столом было неудобно и холодно, но так она, по крайней мере, не терзала ступни прогулками по бездорожью.

– Так это и есть знаменитый Чимбулак? – Дэниэл озирался, тщетно стараясь разглядеть хоть что-то во мраке, разрываемом только светом фар его машины.

– Честно говоря, мы выбрали не самое удачное время для его посещения: днем здесь гораздо веселее, особенно зимой.

– Уверен, что так и есть, только вот днем вы не увидите такого неба, – он с улыбкой поднял глаза вверх, и Сабина, следуя по направлению его взгляда, тоже запрокинула голову и обомлела: иссиня-черный купол небосвода был усыпан таким количеством необычайно ярких, сверкающих звезд, что их отблеск сливался в прозрачные, невесомые облака, искрящейся вуалью обволакивавшие высь до самого горизонта. Мерцая призрачным светом, эта дымка завораживала и манила, и особенно притягивала взгляд туманно-серебристая полоса Млечного Пути, по диагонали пересекающая небо.

Не в силах оторваться от этого захватывающего дух зрелища, Сабина долго молчала, а потом вдруг спросила:

– А вам не хочется плакать, когда вы смотрите на звезды? – Она понимала, что более нелепую картину, чем Дэниэл Рэндон, плачущий при виде ночного неба, сложно себе представить, но все равно зачем-то задала этот вопрос.

– Вообще-то нет, а почему плакать?

– Потому что иногда, когда я смотрю на них – такие далекие и прекрасные, мне становится так жалко себя… Я чувствую себя такой микроскопической, такой ничтожной в сравнении с их вечной красотой и величием.

– Что ж, это применимо к каждому из нас – все мы лишь песчинки мироздания. Но откуда столько горечи? У вас что-то произошло? – Он помолчал немного, а потом добавил: – Не хотите рассказать?

И ей вдруг действительно захотелось с кем-то поделиться своим несчастьем, так почему бы не с ним? Похоже, он смог бы ее понять, ведь, несмотря на ее отношение к этому человеку, сейчас рядом с ним ей было спокойно и легко. И, собравшись с духом, она выложила ему все без утайки – про Армана, про его свадьбу, про свою поруганную любовь и предательство близких друзей. Он слушал, не перебивая, а она все говорила и говорила. Впервые в жизни она открывалась малознакомому человеку, не думая при этом, что делает что-то не так. Слезы текли по щекам не переставая, она размазывала их по лицу и растирала ладонью горло, потому что сжимавший его спазм мешал говорить. Наконец через какое-то время поток ее красноречия иссяк и она почувствовала себя смертельно уставшей и опустошенной.

– В общем, с сегодняшнего дня я больше никому и ничему не верю – ни людям, ни звездам.

– Послушайте, один негодяй и одна неудача – не повод разочаровываться в жизни.

– В том-то и дело, что не один, целая толпа – друзья, подруги. Зачем они так со мной? Что я им сделала?

– Ничего. Возможно, ваша вина только в том, что вы умнее или образованнее кого-то. Или чуть более успешны. Или красивы. Люди редко могут простить кому-либо такой грех. А с другой стороны, что, если они за вас переживали и боялись причинить вам боль? Кто мог предвидеть, как вы себя поведете, узнав об этом? А вдруг наложите на себя руки? И кто тогда будет виноват?

– Наложу руки? Я? Из-за какого-то мерзавца? Ну уж нет.

– Замечательно, что вы такая сильная, но они-то могли этого и не знать. По-хорошему, ваш возлюбленный сам должен был вам все рассказать, но он оказался… как бы помягче выразиться… слаб духом. Такие люди избегают принимать сложные решения, ведь это неловко, тяжело, а то и чревато неприятными последствиями. Куда проще смириться и плыть по течению, даже если при этом приходится кому-то уступать, что-то терять или с кем-то расставаться, в данном случае – с вами.

– Я пришла к такому же выводу, только, увы, слишком поздно. Да, он не тот, кто мне нужен, и я его забуду. Не знаю как, но забуду! Все, к черту любовь, к черту чувства. У меня есть родители, есть работа. То есть… была работа… – Сабина осеклась и закусила губу.

Ну вот, она все-таки проболталась! Нужно было срочно исправлять ситуацию: он не должен подумать, что она жалуется или просит его о помощи.

– Я что-то слышал об этом от Кэтлин, – он улыбался, видя ее растерянность.

– Ну, я сама заварила эту кашу. И получила по заслугам.

– Согласен, но Кэтлин тоже не подарок, и с ней порой бывает непросто, но я уверен, что, если вы образумитесь и как следует извинитесь, она оттает.

– Серьезно? Вы правда так считаете? – перед Сабиной неожиданно забрезжил свет в конце тоннеля.

– Конечно, я достаточно хорошо ее знаю: она мгновенно вспыхивает, но так же быстро остывает, поэтому не сомневайтесь – возвращайтесь и идите к ней на поклон, она обязательно вас простит.

От его слов Сабина воспрянула духом. Неужели она сумеет все исправить? Неужели у нее есть шанс вымолить у Кэтлин прощение и начать все сначала? Вот было бы здорово! Спасибо ему, что дал ей надежду. Похоже, сегодня ее как никогда любезный шеф вознамерился играть роль рыцаря прекрасной дамы до конца. Она уже открыла было рот, чтобы поблагодарить его за доброту и чуткость, как ее собеседник, по-прежнему улыбаясь, произнес, немного растягивая слова:

– Только имейте в виду – если вы и дальше будете срываться с работы, гоняясь за сбежавшими женихами, вряд ли вам удастся надолго задержаться в любой компании, не только в нашем бюро.

Переход от дружеской беседы к едкому сарказму оказался столь непредсказуемым и быстрым, что она остолбенела – ее словно ударили кулаком под дых. Во все глаза она смотрела на сидевшего напротив человека, не в силах поверить, что он действительно это сказал. Может, ей все-таки послышалось? Наверняка переутомление и череда серьезных стрессов сыграли с ней злую шутку: не мог же он в одно мгновение скинуть плащ романтического героя, вернувшись в то желчно-ироничное настроение, которое она терпеть не могла? Однако кривоватая усмешка, скользившая по его губам, говорила о том, что она все правильно поняла. Обида и ярость зашевелились в ее душе: очевидно, она снова раскрылась и доверилась мужчине, которому в принципе нельзя доверять. И почему жизнь ничему ее не учит? Как можно совершать одну дурацкую ошибку за другой? Какого дьявола она вообще решила, что он способен ее понять? Взбешенная, она вскочила со скамейки, прошипев сквозь зубы:

– Да вы… вы… Зачем только я все вам рассказала?! Вы самый равнодушный и бесчеловечный тип из всех, кого я встречала! Видеть вас больше не хочу! Никогда! И заберите вашу куртку, мне уже жарко, – стянув с себя ненавистную вещь, она практически швырнула ее Рэндону в лицо. – Отвезите меня домой! Немедленно!

В его глазах плясали бесенята, но в темноте Сабина этого не видела. Не желая ни минуты оставаться в его обществе, она, забыв про усталость, почти бегом бросилась к машине, а Дэниэл Рэндон, тихо посмеиваясь, не спеша последовал за ней.

* * *

Оскорбленная до глубины души и бесконечно злая, она сидела в резко опротивевшем ей автомобиле, молча глядя в окно. Они ехали вниз, в сторону города, и от скорого спуска закладывало уши, поэтому периодически ей приходилось широко зевать, прикрывая для приличия рот. Рэндон вел машину с бесстрастным выражением лица, тоже не произнося ни слова. В какой-то момент до Сабины дошло, что он не спросил ее адрес, хотя даже если бы и спросил – откуда он знает, куда ехать? Он же не местный.

– А вы не хотели бы уточнить, где я живу? – ее голос прозвучал так язвительно, что Дэниэл вздрогнул.

– Я думал, пока в этом нет необходимости. Нам же в любом случае нужно спуститься в город? А там вы уже покажете.

Против этой логики сложно было возразить, и она снова замолчала, уткнувшись носом в стекло. А ведь так хорошо все начиналось: он спас ее от бандитов, отвлек разговорами об истории и религии, выслушал и посочувствовал ее беде, а потом… Неужели все это время он смеялся над ней? Она-то, наивная, изливала душу, а он глумился над ее искренностью и простосердечием? Мерзавец! Все-таки не зря говорят, что первое впечатление самое верное: сразу же было ясно, что он за фрукт. Только зачем надо было устраивать этот цирк? Придумал себе новое развлечение? Пресытился обычными забавами и решил поиграть в благородство? Но видно, это занятие тоже ему наскучило, и он в очередной раз явил свое истинное лицо. Как же они ей все надоели – эти трусливые предатели и фальшивые джентльмены! Недаром мама всегда говорит, что мужчина должен быть понятен и прозрачен, как стекло. Мама! При мысли о ней Сабина ощутила дикое желание поскорее очутиться дома, рядом с родителями – единственными людьми, в чьей абсолютной и безусловной любви к ней она могла быть уверена на тысячу процентов. И почему она не рассказала им про затею со свадьбой? Они бы, конечно, ее отговорили и даже, возможно, устроили бы разнос за эту блажь, а она возмущалась бы и рыдала, но зато не попала бы в те передряги, через которые прошла сегодня, и не ехала бы в машине с едва знакомым ей мужчиной, который зачем-то поначалу расположил ее к себе, а после ударил по больному. Хотя, надо отдать ему должное, он на самом деле здорово ей помог, а ведь он совершенно чужой ей человек и не обязан сопереживать ее несчастьям. А за его последнюю ремарку она вообще должна быть безмерно ему признательна: это был отличный способ напомнить ей, что никогда и ни с кем нельзя расслабляться, никому никогда нельзя доверять. Так что низкий поклон ему за содействие, но теперь пусть идет своей дорогой – дальше им явно не по пути.

Постепенно она успокоилась, ожесточение и горечь в ее душе уступили место апатии и полнейшему безразличию к происходящему, и ее вновь потянуло в сон. Они как раз спустились в город, и она объяснила Дэниэлу, как проехать к ее скромной пятиэтажке, отделанной ракушечником, в алма-атинском микрорайоне Самал-2. Следуя ее указаниям, он въехал во двор и остановился чуть вдалеке от ее подъезда, потому что прямо перед ним стояла машина скорой помощи. Сабина мельком подумала о том, что кому-то из соседей стало плохо, но на более глубокий анализ или сочувствие она сейчас была неспособна: какое-то время она даже не могла собраться с силами, чтобы выйти из машины. От усталости ей стало казаться, что все, что произошло с ней сегодня, – какой-то нелепый, сумбурный сон. Свадьба Армана, бандиты, неожиданное появление ее шефа, откровенные разговоры с ним… А теперь еще и этот финал: сам Дэниэл Рэндон, учредитель известнейшего в Англии архитектурного бюро, подвозит ее, Сабину Муратову, до подъезда и сидит за рулем ленд крузера в темном самальском дворе. Абсурд! «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда», – справедливое замечание Антона Павловича[65] было в данном случае в точности про нее. Несмотря на свое состояние, она понимала весь комизм и неправдоподобность ситуации, но вот посмеяться над этим не могла: она была словно обескровлена и вконец опустошена. Ее как будто вывернули наизнанку и вытрясли, как дамскую сумочку, чтобы нигде ничего не завалялось – ни радостей, ни печалей, ни обид.

– Ну что же, спасибо за все, вы меня очень выручили сегодня, – из последних сил она выдавила из себя слова благодарности и уже взялась за ручку двери, когда Дэниэл вдруг, ни с того ни с сего произнес:

– Не хотите познакомить меня с родителями?

Сабина хмыкнула:

– Вы всегда так несмешно шутите?

– Правда несмешно? Вот незадача, а мне всегда казалось, что у меня превосходное чувство юмора.

– Жаль вас разочаровывать, но вы ошибались.

– Что ж, хрупкая иллюзия разбилась вдребезги. Хотя я вовсе не шутил.

– Про родителей? Зачем вам это? – обескураженная Сабина смотрела на него во все глаза. Он улыбался и выглядел по обыкновению спокойным и уверенным в себе, но что-то в глубине его глаз настораживало.

– Думаете, незачем? Ладно, не будем торопить события.

– В каком смысле?

– Ни в каком. Вы, я вижу, очень устали, вам нужно как следует выспаться.

– Да, только у меня к вам последняя просьба – ущипните меня, пожалуйста.

– В каком смысле? – теперь настал его черед удивляться.

– В смысле ущипните.

– Теперь вы шутите?

– Нет, я серьезно. Ущипните меня, иначе завтра я буду думать, что вы мне приснились.

– Надеюсь, не в кошмарном сне?

– Нет, в фантасмагорическом: вы здесь, в Алма-Ате, в Самале, за рулем ленд крузера подвозите меня домой. Это сюр!

– Пожалуй, вы правы. Вот видите, какие сюр…призы иногда подкидывает нам судьба.

– Да, кому расскажу – не поверят. О’кей, Дэниэл, еще раз спасибо, что спасли мне жизнь, но мне действительно пора.

– Не за что, мне даже понравилось: спасать вас оказалось весьма занятно. Боюсь, как бы это не вошло у меня в привычку.

– Не привыкайте, больше я не доставлю вам такого удовольствия.

– Как знаете, хотя я бы не возражал спасти вас как-нибудь снова.

Его взгляд скользнул по ее губам, по лицу, которое по-прежнему было перемазано косметикой, по босоножкам, которые она опять сняла и держала в руках, и в этот момент она отчетливо осознала, какой дурой в очередной раз выставила себя перед ним сегодня, но ей было все равно. Еще пару часов назад она бы вспыхнула от смущения, залилась пунцовой краской и выскочила из машины, проклиная свое скудоумие, а сейчас в ней умерли все чувства, кроме одного – ей безумно хотелось домой, к маме и папе. Только они все поймут и утешат, а этот чужой лощеный мужчина в дорогом авто – кто он ей? Что она для него? Объект для насмешек? Ну и пусть развлекается дальше, а ей надо идти. Проигнорировав его экивок, она открыла дверь и спрыгнула на землю, поморщившись от боли в ногах.

– Всего хорошего, – устало, без эмоций сказала она Дэниэлу и, не оборачиваясь, побрела домой.

* * *

В подъезде ощущалось нетипичное для столь позднего часа оживление: на всех этажах горел свет, где-то наверху хлопали двери, слышались чьи-то шаги и раздавались приглушенные голоса. Не без труда одолев несколько пролетов, ничего не подозревающая Сабина поднялась наконец на свой этаж и остановилась в недоумении. Дверь в их квартиру была открыта, в глубине коридора маячил силуэт их соседа по лестничной клетке, но родителей почему-то нигде видно не было. Моментально связав увиденное с машиной скорой помощи, дежурившей у подъезда, Сабина на мгновение застыла как вкопанная, а затем ринулась в дом, холодея от ужаса.

– Мама! Папа! Вы где? – Она была готова сорваться на крик, но пока еще держала себя в руках. – Дядя Дастан, что происходит?

Вместо ответа сосед приложил палец к губам, кивнув в сторону спальни родителей, куда еле живая от нехорошего предчувствия Сабина перевела встревоженный взгляд.

В комнате суетились люди в белых халатах, а мама бегала от шкафа к комоду и обратно, доставая какие-то вещи. Заметив дочь, она бросила на нее тяжелый, укоризненный взгляд, но ничего не сказала, видимо постеснявшись присутствия посторонних. В углу, возле входа в спальню, стояли носилки, а на кровати кто-то лежал, но Сабине не было видно, кто именно: врачи загораживали ей обзор. Вскоре женщина-доктор закончила делать этому человеку укол и отошла, отдавая распоряжения коллеге, а перепуганная Сабина увидела на подушке бледное как полотно лицо своего отца, который лежал, прижимая руку к груди и глядя в потолок. При виде папы, с которым явно случилась беда, она почувствовала, как в районе солнечного сплетения что-то болезненно сжалось.

– Папочка! Папа! Что с тобой?

Отец с усилием повернул голову в ее сторону и улыбнулся слабой, растерянной улыбкой.

– Девушка, не мешайте, выйдите, пожалуйста, – мужчина-медработник мягко, но настойчиво взял ее за плечи и подтолкнул к выходу.

– Что с моим папой? – проворно вывернувшись, она метнула на него разъяренный взгляд – она не собиралась уходить, не выяснив, что произошло.

– Похоже на инфаркт, – понимая ее состояние, примирительно сказал тот и повторил свою просьбу: – Выйдите, тут и так много народу.

Сабина сдалась и отступила в коридор, прислонившись к стене. Инфаркт. У ее папы инфаркт. Он может умереть. Нет, он не может умереть! Только не это! Только не он! Прикрыв ладонями рот, она стояла, вперившись взглядом в пустоту. Ее захлестывал такой ужас, которого она не испытывала никогда в жизни. Что были остальные ее переживания по сравнению с тем кошмаром, который обрушится на нее, если она потеряет отца?

В эту минуту в дверях показались носилки, которые спереди нес их сосед, а сзади – мужчина в белом халате. На носилках, бледный и неподвижный, лежал завернутый в простыню папа, и по выражению его лица было видно, что он страдает не столько от боли, сколько от неловкости ситуации: его, взрослого, еще недавно здорового мужчину, несли запеленатым, как ребенка, и он ничего не мог с этим поделать. Собрав все свое мужество и силу воли в кулак, Сабина ободряюще улыбнулась:

– Все будет хорошо, пап! Ты обязательно поправишься!

Амир Каримович едва заметно кивнул ей и вновь устремил взгляд в потолок. Вслед за носилками из комнаты вышла мама, по-прежнему глядя на дочь недобрым взглядом.

– Я в больницу, а ты останься дома.

– Но, мам, я с вами!

– Нет, ты там будешь только мешать.

– Ладно, как скажешь.

Сабина рвалась поехать с отцом, но не стала перечить. Маме и так было непросто, и она не хотела добивать ее своим упрямством.

Немного погодя все ушли, скорая отъехала от подъезда, и Сабина осталась в квартире одна. Еще несколько минут назад она так спешила домой, так мечтала очутиться в покое и безопасности, в родных стенах, рядом с любящими людьми, что теперь ей казалось, будто ее обманули. Она была дома, но здесь в тысячу раз страшнее, чем там, на улице. С самым дорогим ей человеком случилось несчастье, а она ничем не могла ему помочь, никак не могла облегчить его страдания. «Пусть папа поправится! Пусть он поправится! Пусть с ним все будет хорошо!» – повторяла она, бродя по квартире из угла в угол. Она забыла про усталость, про то, что дико хотела спать, ее переполняло лишь одно чувство – тревога за отца и лишь одно желание – чтобы он выздоровел. Ни о чем другом она думать не могла. Пару раз, не выдержав напряжения, она набирала маму, но та сбрасывала звонки, и Сабине не оставалось ничего другого, как молить Небо о помощи и ждать.

Наконец, уже под утро, Елена Александровна позвонила в дверь, и Сабина, спотыкаясь и путаясь в подоле платья, которое все еще не сняла, бросилась открывать. Она так боялась узнать плохие новости, что не могла заставить себя первой спросить у мамы, как там дела. К счастью, Елена Александровна с порога сообщила, что папе стало лучше и, хотя он по-прежнему был в реанимации, опасность миновала. Услышав это, Сабина едва не сползла по стенке от облегчения, и по ее щекам вновь – в который раз за день – заструились слезы.

– Так, дорогая, реветь будешь потом. Пойдем-ка поговорим, – голос мамы звучал устало, но строго, и Сабина приготовилась к худшему: еще никогда мамина фраза «пойдем-ка поговорим» не сулила ей ничего приятного.

Обреченно сникнув, она поплелась вслед за Еленой Александровной в зал.

– Сабина, я привыкла считать тебя взрослым, разумным человеком, но твоя сегодняшняя выходка… Это просто за гранью добра и зла, у меня даже нет слов.

– Мам, ты о чем?

До этой минуты Сабина робко надеялась, что весть о ее эскападе со свадьбой еще не дошла до родителей и мама будет выговаривать ей за то, что она, никого не предупредив, сбежала из дома без телефона и явилась под утро в таком непотребном виде, но, очевидно, сбыться ее надеждам было не суждено.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Не разыгрывай тут спектакль, я не твои пустоголовые мальчики, которым ты с успехом морочишь голову.

– Мама!

– Что «мама»? Ты подумала о маме, когда потащилась на свадьбу к этому негодяю? Как ты вообще могла до этого додуматься?! У меня в голове не укладывается! Разве можно до такой степени себя не уважать?

– Почему не уважать? Я, наоборот, хотела всем показать, что ничуть не страдаю и не умираю из-за того, что некий Арман решил, не сказав мне ни слова, жениться на другой.

– Сабина! Ну разве так можно?! Что за ребячество! Этим ты только показала, насколько тебе это все небезразлично.

– Ничего подобного! Я же не ползала перед ним на коленях и не умоляла вернуться! Я просто поздравила новобрачных и вручила ему букет. И все! И кстати, откуда тебе известно, что я там была?

– А сама не догадываешься? Я сразу заподозрила неладное, когда ты вдруг, ни с того ни с сего, примчалась сюда. Год не была дома, а тут на́ тебе – неожиданный отпуск. Хорошо, прилетела так прилетела. Я думала, ты попытаешься увидеться с ним до свадьбы, поговорить… хотя и не понимала зачем: с ним ведь и так все ясно. Но я и представить себе не могла, до чего ты докатишься! И это моя дочь!

Сабина сидела пристыженная и смирная: слова мамы резали по живому, но возразить было нечего, мама была абсолютно права.

– Вырядилась в новое платье и мои украшения, уехала, никому ничего не сказала…

Про платье понятно, но украшения? Откуда мама знала и про это? Сабина взглянула на руку – на пальце красовалось кольцо, а значит, и сережки были на месте – оказывается, она до сих пор их не сняла. А еще удивляется! Нет, она все-таки редкостная идиотка. Словно прочитав ее мысли, мама заметила:

– Ты даже шкатулку мою не потрудилась на место убрать.

Густо покраснев, Сабина вспомнила, что так торопилась, когда подъехало такси, что напрочь забыла замести следы преступления.

– И главное, не взяла с собой телефон. Уже глубокая ночь, а мы знать не знаем, где тебя искать. Я позвонила Динаре, она сказала, что ты приходила на свадьбу, но давно уехала. И что нам думать? Что ты с крыши сбросилась? Или под машину попала? Или пустилась во все тяжкие? Отец из-за этого…

Мама осеклась, но Сабина поняла, что ее «шалость» имела непосредственное отношение к тому, что случилось с папой.

– Так это из-за меня?

– Нет, не из-за тебя. У папы были проблемы на работе, он часто нервничал, уставал…

– Но мое… э-э… поведение его добило?

– Я не хочу, чтобы ты винила во всем себя.

– Но ведь это так.

– Ну конечно, он переживал, особенно когда пришлось рассказать ему про Армана и про то, куда ты поехала.

– Боже, какая же я дура!

– В том-то и дело, Сабина, что ты не дура, но порой ведешь себя именно так. Что и обидно.

– Прости, мама, я не хотела.

– Ладно, не казни себя. Отец поправится, я уверена. Только в следующий раз, когда опять решишь выкинуть какой-нибудь фортель, не забудь посоветоваться с нами. Или хотя бы подумать о последствиях.

– Я поняла.

– А теперь выкладывай, где тебя носило.

– Мам, это долго.

– А я никуда не тороплюсь, так что давай, я вся внимание.

Зная, что на сей раз ей не отвертеться, Сабина, собравшись с духом, начала с предыстории – с того момента, как ей пришла в голову идея появиться на свадьбе Армана (умолчав, разумеется, о том состоянии, в котором она тогда пребывала). Говорить было сложно: мысли путались, язык заплетался, в горле стоял комок невыплаканных слез, но она не останавливалась и слово за слово все же добралась до финала, описывая свою, мягко говоря, неожиданную встречу с человеком, про которого до сих пор в мамином присутствии даже не упоминала.

Пока речь шла об Армане, мама слушала ее не перебивая, но без особого энтузиазма: похоже, эта тема уже набила ей оскомину. Однако как только в канву повествования включился некто Дэниэл Рэндон – нежданный-негаданный спаситель ее дочери, – мама оживилась. Она заставила Сабину в деталях пересказать события сегодняшнего вечера и даже содержание их разговоров, а потом попросила поведать ей все обстоятельства их знакомства и последующих встреч, да и вообще все, что Сабине было о нем известно.

Когда дочь закончила, мама произнесла:

– Ты ведь понимаешь, что таких совпадений не бывает? Ладно, пару раз пересеклись в Лондоне, возможно. Но случайная встреча здесь, в Алма-Ате, – ты серьезно в это веришь?

– Ох, мама, я уже не знаю, чему верить. Скорее, я не верю ничему.

– Присмотрись к нему повнимательнее, не отталкивай. И не думай, что все мужчины такие же мерзавцы, как твой бывший ухажер.

– Разве нет? Только папа, наверное, исключение.

– Твоему отцу, безусловно, до Армана далеко, но он тоже не ангел. Не нужно мужчин ни идеализировать, ни демонизировать, они все разные, хотя и во многом похожи. Просто не стоит перед ними выворачивать душу наизнанку, растворяться в них, отдаваться им без остатка – это скучно и неинтересно им и разрушительно для тебя.

– А как же полная самоотдача и бескорыстное служение любимому человеку?

– Сабина, откуда в тебе эти романтические бредни? Надо было тщательнее отслеживать, что ты читаешь: налицо явный перебор с рыцарскими романами.

– Это точно.

– К чему эти крайности? Кому нужна эта твоя самоотдача, служение, самоотречение? Эта наша дурацкая женская привычка приносить себя в жертву мужчине и семье никогда и никого не делала счастливыми, и в первую очередь нас самих. Любовь, уважение, забота – это главное. Хотя прежде хорошо бы убедиться, что человек всего этого достоин и сам на многое готов ради тебя.

– А как в этом убедиться? Ждать, пока он не совершит какой-нибудь подвиг? Я и так всю жизнь ждала, что ко мне явится этакий рыцарь в сияющих доспехах, бесстрашный герой, который защитит меня от любой беды, будет меня холить, лелеять и на руках носить… Господи, какой наивной дурой я была!

– Ты была молоденькой дурочкой, но нельзя же навечно застревать в плену юношеских идеалов. Вера в прекрасных принцев – это замечательно, но в детстве. Пора уже взрослеть и смотреть на жизнь реально.

– Ты права. Пожалуй, я сыта идеалами по горло, а кое-кто помог мне окончательно избавиться от иллюзий.

– Вот и спасибо ему за это, а теперь отпусти и забудь – у него свой путь, у тебя свой. Ты еще встретишь того, кто по-настоящему тебя полюбит.

– Я думала, что Арман меня любит.

– Арман любит только себя, это единственная и неистребимая его страсть. Я понимаю, тебе сейчас тяжело, но пройдет немного времени, и ты будешь благодарна ему за то, что освободил тебя от своего присутствия и уступил место кому-то другому.

– Кому другому? Вокруг меня вакуум.

– А этот твой шеф?

– Во-первых, мама, ты верно заметила, что он мой шеф. Для меня это такое же табу, как если бы он был женат.

– Но ведь это далеко не одно и то же.

– Для меня нет. Не хочу, чтобы говорили, что я делаю карьеру через постель. И во-вторых, у него уже есть девушка и ходят слухи, что он собирается на ней жениться.

– Собираться – одно, а жениться – совсем другое…

– Мама!

– Знаешь, порядочность и благородство – превосходные качества, но и о себе не нужно забывать. Ты в этом плане вылитый отец: ни за что не поступишься своими принципами даже ради собственного счастья и благополучия.

– О каком счастье ты говоришь? Ты понимаешь, кто он и кто я? Ты правда думаешь, что он может ко мне подкатывать с серьезными намерениями? Сама же только что убеждала меня, что пора прекращать верить в прекрасных принцев.

– Я имела в виду, что не стоит ждать от мужчин героических подвигов и чудес – не в том веке живем. Но мне не нравится твое пренебрежительное отношение к себе. Что значит «кто он и кто я»? Что за самоуничижение?! Ты умница, красавица и перспективный дизайнер. Разве этого мало?

– Мало для чего? Чтобы на мне жениться? Разумеется, ведь, по мнению Армана и его родителей, для полного комплекта мне не хватает еще папы-чиновника или дедушки-олигарха.

– Ну, это по их мнению, и мне их искренне жаль. Дай бог, чтобы этот взаимовыгодный брак не искалечил жизни им обоим.

– Не переживай, мам, все у них будет хорошо, вот увидишь.

– Меня больше волнует, чтобы все хорошо было у тебя, поэтому я и повторяю – присмотрись к этому твоему Рэндону.

– Он не мой, и если ему от меня что-то и нужно, то наверняка позабавиться с экзотической игрушкой, а потом пойти и жениться на своей аристократке, потому что она ему ровня. Мама, я только что через это прошла, а ты предлагаешь мне очертя голову ринуться на те же грабли? Нет уж, спасибо, воздержусь.

– Ну, как знаешь, тебе видней. Только я почему-то уверена, что он не просто так сегодня там оказался, а это о многом говорит.

– Это говорит только о том, что у тебя чересчур богатое воображение. Это фантастическое и маловероятное, но всего лишь совпадение. И не забивай мне голову сказками и романтической ерундой! Ты же сама себе противоречишь.

– Ну, может, ты и права, – мама устало вздохнула. – Ладно, надеюсь, ты получила хороший урок и сделаешь из него правильные выводы. И мне очень хочется впредь рассчитывать на твое благоразумие.

– Да, конечно…

Тяжело поднявшись с дивана, Елена Александровна поцеловала Сабину в лоб и пошла спать. Разговор был окончен, и Сабина подумала о том, что легко отделалась (по большому счету, за ее выходку ее мог ждать куда более серьезный нагоняй), но радости по этому поводу она не испытывала. Она понимала, что мама слишком удручена случившимся с отцом, чтобы основательно ее отчитывать.

Будь ее воля, она предпочла бы понести какое угодно наказание, лишь бы уберечь папу от беды, но она не могла повернуть время вспять, и все, что ей оставалось, – мучиться угрызениями совести и винить в произошедшем себя. Если бы она не была так помешана на Армане, отцу не пришлось бы работать в два раза больше, чтобы отправить ее в Лондон. Если бы она не поехала на эту свадьбу, он бы не стал так переживать и все бы с ним было в порядке. В ней причина всех несчастий, и если он умрет – это тоже будет на ее совести. Мама пыталась облегчить груз ее вины, но Сабина была к себе немилосердна: зная, что не простит себе глупости, приведшей к таким последствиям, она даже не надеялась оправдаться хотя бы в собственных глазах. И коль скоро ее неудачи в личной жизни могли нанести окружающим такой вред, вывод напрашивался сам собой: отныне ей следует избегать неудач путем отказа от этой самой личной жизни. К черту любовь, если из-за нее страдают близкие! Она ведь уже решила посвятить себя профессии, но потом сбилась с курса, и вот результат. Так что хватит с нее любовных драм, пора браться за ум. Рэндон сказал, что у нее есть шанс восстановиться на работе, и она ни в коем случае не должна его упустить. Рэндон…

Лежа в постели без сна, она смотрела сквозь тюль на окне в розовеющее предрассветное небо, заново прокручивая в голове беседу с мамой, все же пошатнувшую ее уверенность в том, что неожиданное появление этого человека на Медео было случайностью. На ту же мысль наводил и вспомнившийся ей разговор с Джейн: кажется, подруга говорила тогда, что Дэниэл выпытывал у Тони известные тому подробности своеобразной попытки Сабины отпроситься в отпуск и ее дальнейших намерений. Получается, он точно знал, где она будет в этот вечер. Так, может, он действительно примчался сюда, чтобы… Чтобы что? Поддержать ее? С какой стати? Она ему никто, и у него уже есть невеста. Поглазеть и в который раз поглумиться над ее невезучестью? Вряд ли для этого нужно было лететь через полмира. Воспользоваться ситуацией и развлечься с глупенькой подчиненной? Наверняка в этом случае он повел бы себя иначе. Тогда для чего? Неужели он хотел ей помочь, потому что она ему небезразлична? Но за все время их знакомства он ни разу не проявил к ней столь явного интереса, чтобы она могла его в этом подозревать: не старался за ней ухаживать, не приглашал на свидания, не пытался поцеловать, наконец. В Лондоне он всегда держался отстраненно, едва замечая ее присутствие, а здесь, сегодня, был на удивление галантен и мил (хотя надолго его галантности все равно не хватило), но исключительно по-дружески. Так что это было?

Все относительно адекватные версии у Сабины закончились. Рассчитывать на что-либо серьезное с его стороны было бы абсурдно и самонадеянно; она ни за что не поверила бы, что он может предпочесть ее той родовитой рыжеволосой красавице, которая, возможно, скоро станет его женой, – это было бы уж слишком нелогично и бессмысленно. Кроме того, она отчетливо помнила пересуды коллег на тему отношений Рэндона с женщинами, ведь, несмотря на упорные слухи о его женитьбе на Грейс Бойл, многим это предприятие казалось маловероятным. Все считали, что у него в запасе всегда было с десяток ослепительных красоток, которых он менял как перчатки (что звучало более чем правдоподобно, ведь Сабина собственными глазами видела, какое впечатление он производил на женщин), поэтому вряд ли в обозримом будущем можно было ожидать, что он на ком-либо остановится. А вариант быть одиннадцатой она даже не рассматривала: она должна быть единственной.

Сабина долго вертелась в кровати, тщетно пытаясь разобраться, что же ему от нее было нужно, но в результате, так и не найдя ответа, приняла соломоново решение просто выкинуть мысли об этом субъекте из головы. Все, чем ей следовало заняться, – взяться за ум и исправить то, что она натворила, а углубляться в разгадывание новых ребусов и тайн у нее не было ни сил, ни желания (Арман навсегда отбил у нее охоту к анализу непонятных мужских поступков, взглядов и фраз). В конце концов, если мужчина чего-то хочет – пусть прямо об этом скажет, а если ходит вокруг да около – пусть ходит дальше, только вокруг кого-нибудь другого.

И все же, вопреки раздражению, вызванному необъяснимым поведением этого человека, она не могла не признать, что после сегодняшнего общения с ним (даже с учетом его оскорбительного, но, к сожалению, справедливого замечания) у нее осталось удивительно приятное ощущение, как после беседы со старым другом, с которым легко и удобно, как в домашних тапочках. Этим вечером она ничего не скрывала, никого из себя не изображала и даже не стремилась выглядеть лучше, чем была на самом деле. Она была собой (что по ее опыту редко можно было позволить себе с мужчинами) – со всеми своими комплексами, причудами и странностями, но его это не оттолкнуло и не шокировало. Он сам на какое-то время сбросил маску очень важной персоны, оказавшись внимательным, тонким собеседником, что, с одной стороны, радовало Сабину, а с другой – не могло не смущать. Подтыкая под щеку смятую подушку, она бормотала: «Осторожно, Муратова, не вздумай им увлечься! Смотри не влюбись! У него уже есть невеста, и вообще он птица не твоего полета – будешь потом опять сопли на кулак наматывать!» И, силясь уснуть, думала о том, что такого парадоксального смешения чувств, которое вызывал в ней загадочный мистер Рэндон, она не испытывала еще никогда.

* * *

Всю неделю Сабина с мамой, отменившей командировку, ежедневно проведывали Амира Каримовича в больнице, всеми силами стараясь обеспечить ему максимальное количество положительных эмоций: привозили интересные книги, журналы и его любимые продукты, разрешенные лечащим врачом. К счастью, пациент быстро шел на поправку, и Сабина не уставала благодарить Небо за то, что самого страшного не случилось и у папы были все шансы постепенно вернуться к нормальной жизни и работе. Она понимала, что теперь ответственность за благополучие их семьи во многом ложилась и на ее плечи, и была готова на все, чтобы стать для родителей надежной поддержкой и опорой. Разумеется, для этого ей следовало впредь не огорчать их своими глупостями и восстановиться в бюро, как-то наладив непутевую жизнь, поэтому каждое утро она планировала позвонить Кэтлин и извиниться за свое поведение, но всякий раз откладывала звонок, опасаясь, что в случае благоприятного исхода та может потребовать ее немедленного возвращения в Лондон, а это сейчас нежелательно. Карьера была для Сабины важна, но семья была важнее, и она очень не хотела пока оставлять родителей одних. Она, безусловно, переживала, что момент для принесения извинений может быть упущен и потом будет поздно каяться, но должна была задержаться дома хотя бы на пару недель, чтобы быть уверенной, что родители справятся без нее.

Рэндон не объявлялся, и она решила, что он уже и думать забыл об их приключениях, улетев обратно в Лондон. Ей и самой спустя пару дней после этой истории все произошедшее казалось бессвязным бредом, а ее подозрения по поводу того, что она может быть этому человеку небезразлична, и вовсе представлялись не более чем плодом ее не на шутку разыгравшегося воображения. Однако раздавшийся погожим пятничным утром звонок на ее английский номер мгновенно воскресил из небытия все ее сомнения и безумные догадки.

– Доброе утро! Как ваши дела? – его голос звучал так непринужденно, словно не было ничего необычного в том, что владелец компании звонил бывшей подчиненной, с которой на днях имел удовольствие нетривиально провести время.

– Откуда вы знаете мой номер? – опешившая Сабина не нашла ничего лучше, чем спросить именно это.

– Мисс Муратова, вы всегда так туго соображаете? Ваши контактные данные указаны в вашем личном деле.

– А, ну да… А зачем вы смотрели мое личное дело?

– Я просматриваю дела всех сотрудников, которых мы берем на работу.

– И запоминаете номера их телефонов?

Повисла неловкая пауза.

– Ладно, вы меня подловили – некоторые телефоны я записываю.

У Сабины так и чесался язык поинтересоваться, что побудило его записать и ее номер, но сделать это она все-таки не рискнула.

– Понятно. Чем обязана?

– Хм, я почему-то рассчитывал на более радушный прием… Вы снова чем-то расстроены?

– У папы был инфаркт.

– О, я… – Он запнулся и помолчал. – Мне очень жаль. Когда это произошло?

– В тот же день, в субботу.

– Мне действительно жаль. И как он сейчас?

– Лучше.

– Могу я вам чем-то помочь?

– Нет, спасибо, ничего не нужно.

– Вы уверены?

– Да.

– Что ж, если передумаете – обязательно дайте знать.

– Хорошо.

– Я… э-э… возможно, это не вовремя… – Было странно слышать в этом обычно решительном голосе нотки замешательства.

– Говорите.

– Не хотелось бы вам докучать, но у меня к вам просьба.

– Какая?

– Вы свободны сегодня?

– Смотря для чего.

– Дело в том, что я давно порываюсь сходить здесь в какую-нибудь галерею или музей взглянуть на работы местных художников, но все не могу выбраться. А завтра наши партнеры приглашают меня на конезавод покататься на лошадях. Я бы вас не беспокоил, но у них отвратительный переводчик, я не понимаю и половины того, что он говорит, так что мне нужна ваша помощь. Считайте это выездным заданием. Кстати, вы ездите верхом?

– Конечно, я же наполовину казашка.

– А это должно что-то значить?

– Разумеется! Мы же только вчера слезли с лошади.

– Это шутка?

– Да, но несмешная, потому что многие именно так и думают.

– Ясно. Что ж, тогда вы тем более должны поехать.

– Я постараюсь.

– А как насчет галереи?

– Давайте сходим в музей Кастеева. Полагаю, вам там понравится.

– Замечательно! Я заеду за вами в двенадцать.

* * *

Чуть утомленные, но одухотворенные трехчасовым прикосновением к прекрасному, Сабина и Дэниэл сидели на лавочке возле музея, обсуждая увиденное.

– Ну и… что скажете?

– Скажу, что я приятно удивлен.

– Правда? И чем же?

– Достойная коллекция.

– Не Лувр, конечно, но, как говорится, чем богаты…

– Нет, серьезно, я даже не ожидал. И спасибо вам за экскурсию, лучшего гида я бы вряд ли нашел, – Дэниэл улыбался, глядя на Сабину с нескрываемым пиететом.

– Рада, что смогла быть вам полезной, – потупив взор, она ковыряла носком балетки землю перед скамейкой.

– Более чем. Мне показалось или вы на самом деле тут как у себя дома – знаете каждый закуток?

– Вам не показалось – я практически жила здесь, когда училась в университете.

– Наверняка вы были прилежной ученицей.

– О да.

– Единственное, что меня смутило….

– Что же?

– Такого количества строгих женщин-смотрительниц я, по-моему, не видел больше нигде.

Сабина рассмеялась:

– Это правда, они здесь настоящие церберы.

– Я все время чувствовал себя нашкодившим школяром, хотя вроде ничего страшного не натворил.

– Но могли бы! А вдруг бы вам приспичило нацарапать на скульптуре: «Здесь был Дэниэл» – или доработать чей-нибудь шедевр краской из баллончика? Нет уж, извините, без них никак, – она с важным видом покачала головой и поднятым вверх указательным пальцем.

– Нет, понятное дело, это их работа, но как-то их чересчур много, и степень суровости зашкаливает, – улыбаясь, Дэниэл в замешательстве почесывал затылок, и Сабина подумала о том, что сейчас он больше походил не на лощеного лондонского денди, а на обычного мальчишку – чуть стеснительного и восторженного.

– Ну и бог с ними, с этими женщинами. Что вы скажете о художниках?

– Впечатляет. Не уверен, что запомнил всех, но некоторые работы превосходны. Например, графика. Евгений Си… Си…

– Сидоркин. Вы о его серии «Казахские национальные игры»?

– Да, это потрясающе! Такая динамика и сила.

– Вы правы, особенно мне нравится «Байга». Когда я смотрю на нее, у меня кровь в жилах закипает – так и хочется вскочить на коня и умчаться далеко-далеко…

– Что ж, буквально завтра вам представится такая возможность.

– Надеюсь. А как вам Кенбаев – «Ловля лошади»?

– Это тоже из серии «вскочить на коня»?

– Пожалуй. Как, если не ошибаюсь, было написано в одной из рецензий, это подлинный «гимн кочевника, апофеоз свободной степи».

– С этим не поспоришь. И был еще один автор пейзажей, тоже степи и горы, но более статичные, более… величественные, что ли. На одной из работ – гора Хан-Тенгри.

– Думаю, вы имеете в виду Аубакира Исмаилова – «Жайляу у Хан-Тенгри», «На просторах Жувалы». Я правильно вас поняла?

– Да, точно!

– Согласна, в них нет стремительности и полета, но есть мощь и безграничность пространства. И в то же время какая-то необъяснимая магия.

– В самом деле, есть в его работах что-то фантастическое.

– Я бы сказала, скорее мифопоэтическое, а вот фантастика – это про Сергея Калмыкова.

– Это тот чудаковатый художник, о котором вы упоминали?

– Он самый. Папа рассказывал, что мальчишкой часто видел его в городе: он ходил в невообразимо ярких одеждах и немыслимых беретах, которые сам шил.

– Гений и безумство…

– Да, это про него. Иные миры, другие планеты, тайные знания… Хотя он писал и вполне «земные» картины. «Театр оперы и балета имени Абая» – один из моих любимых городских пейзажей. А еще обожаю пейзажи Черкасского.

– Черкасский… – Дэниэл на мгновение задумался. – Кажется, «Весна» – его работа?

– И она тоже.

– Это невероятно, – Дэниэл как-то странно смотрел на Сабину, и его глаза выражали столь несвойственное ему недоумение.

– Что именно?

– Вы как будто читаете мои мысли.

– Вы о чем? – уже догадываясь, что он хотел сказать, она все-таки решила убедиться, что они действительно думают об одном и том же.

– О том, что у нас с вами наблюдается поразительное совпадение вкусов и взглядов на искусство.

– Ну, по-моему, в этом нет ничего невероятного. – Она тоже была озадачена, но не придавала этому особого значения.

– Серьезно? А у меня такое в первый раз.

– Честно говоря, у меня тоже, но…

– Вас это не удивляет?

– Нет, я просто рада, что вы разделяете мою точку зрения.

– Я тоже рад, что хоть в чем-то мы с вами нашли общий язык. Искусство объединяет.

– Вы считаете? А мне кажется, это стереотип.

– Но в нашем случае это работает.

– В нашем случае налицо совпадение художественных предпочтений, но не факт, что мы с вами обнаружим такое же единство в предпочтениях, скажем, музыкальных или гастрономических.

– Предлагаете это выяснить?

– В другой раз: мне еще нужно заехать в больницу к папе.

– Да, простите, я и так отнял у вас много времени.

– Все в порядке, зато благодаря вам я с удовольствием сходила в любимый музей.

– Надеюсь, завтра вы получите не меньшее удовольствие.

– Не сомневаюсь, я очень люблю лошадей.

– Тогда до завтра? Я заеду за вами в десять.

– Отлично! Хорошего вам дня!

Вспорхнув со скамейки, Сабина махнула рукой все еще не пришедшему в себя от изумления Дэниэлу, и ее силуэт в бледно-голубом сарафане растворился в пыльной дымке знойного алма-атинского дня.

* * *

Субботним утром, ровно в десять часов, Сабина выглянула в окно и, увидев въезжающий во двор знакомый джип, быстро поцеловала маму на прощание и выскочила из дома. Папа чувствовал себя хорошо, погода была замечательной, уже два дня мысли об Армане не вызывали в ней желания забиться в дальний угол и рыдать, и оттого она пребывала в на редкость благостном расположении духа. Черные джинсы и черная майка-поло как влитые сидели на стройной фигурке, а собранные в высокий хвост волосы придавали девушке совсем юный, по-мальчишески бойкий вид.

Дэниэл, одетый в потертые джинсы и белую льняную рубашку, с широкой улыбкой встречал ее у машины, и игривое воображение Сабины вмиг дорисовало недостающие ему для полноты картины сапоги, шляпу стетсон и лассо. Она уже открыла было рот, чтобы съязвить по этому поводу, но передумала, подозревая, что он тоже в долгу не останется, а омрачать начало дня словесными перепалками не хотелось. Поэтому она лишь молча улыбнулась ему, когда он галантно распахнул перед ней заднюю дверь автомобиля, что свидетельствовало о том, что сегодня он планировал отдохнуть от руля.

– Вы же сказали, что здесь предпочитаете ездить сами?

– Так и есть, но только по городу. У вас напряженно с указателями и не работает ни один навигатор, поэтому я решил, что, если мы хотим попасть по нужному адресу дотемна, придется взять с собой человека, ориентирующегося на местности лучше, чем я.

– Не могу с вами не согласиться. Так куда и с кем мы едем?

Поздоровавшись с водителем, Сабина устроилась на сиденье, а Дэниэл обошел машину и сел рядом с ней.

– Расскажу по дороге. И пока не забыл – вы сегодня чудесно выглядите…

– Спасибо!

– Лет на пятнадцать. – Его лицо было ангельски-безмятежно, и она не могла разобрать, шутит он или делает ей комплимент.

– Это плохо?

– Нет, это здорово, просто рядом с вами я чувствую себя убеленным сединами старцем.

– О, не смешите! Сколько вам лет? Тридцать?

– Если бы! Тридцать четыре.

– Не может быть, столько не живут! Хотя нельзя не признать – для своего почтенного возраста вы держитесь молодцом. – По-видимому, они все-таки не могли обойтись без подтрунивания друг над другом.

– Вы находите? – он улыбался, откровенно любуясь ею сквозь линзы очков-авиаторов.

– Безусловно! И вы, кстати, всего на двенадцать лет старше меня.

– Всего? Вы нынче слишком добры!

– Ничуть, я просто констатирую факт.

– И вас не смущает такая разница в возрасте? – Ей показалось, что он настороженно ждал ответа. К чему бы это?

– А почему она должна меня смущать? Я же не замуж за вас собираюсь. – Она поражалась собственной наглости, но настрой ее явно был боевым.

– Ну да, конечно, глупый вопрос. – Он по-прежнему улыбался, но теперь как-то натянуто. – Так вы хотели знать, с кем и куда мы едем.

– Да, будьте так любезны, просветите меня, пожалуйста.

– С удовольствием. Помнится, я уже говорил вам, что мне предлагают сотрудничество в связи со строительством торгово-финансового центра. Я дал свое согласие, и мой партнер надумал отметить это событие таким вот незаурядным способом.

– Отличный способ, спасибо вашему партнеру. А как его зовут? Возможно, я о нем слышала.

– Сакен Тайманов – знаете такого?

– Сакен Кенесович? Еще бы, известная в городе личность. Более того, мой папа учился с ним в одном классе.

– Интересное совпадение.

– Это не совпадение, это норма жизни. В Алма-Ате с любым человеком можно отыскать как минимум парочку общих друзей и знакомых, а то и выяснить, что вы родственники.

– Вот как? А город вроде не маленький.

– Почти два миллиона, но мы все равно шутим, что Алма-Ата – большая деревня, потому что все друг друга знают.

– Мило. Ну, в таком случае вам будет о чем поговорить.

– Это точно. А он будет один?

– Он сказал, что возьмет своих помощников, пригласит каких-то москвичей и одного англичанина, но его я не знаю.

– Разумеется, вы же не алмаатинцы.

Дэниэл рассмеялся.

– Рад, что сегодня вы в прекрасном настроении.

– Сама удивляюсь. И очень надеюсь, что никто мне его не испортит.

– Не думаю, что найдется такой негодяй.

* * *

Один из крупнейших конных заводов в окрестностях Алма-Аты располагался в живописном ущелье в предгорьях Заилийского Алатау и славился великолепными лошадьми чистокровной ахалтекинской породы, которую так ценили знатоки и любители по всему миру. Восторгам Сабины не было предела: никогда еще не видела она так близко этих изящных, грациозных животных. Хозяин завода оказался старинным другом Сакена Кенесовича, и потому – по огромному блату – им разрешили не только осмотреть конюшни и полюбоваться на этих коней со стороны, но и поездить верхом. Впрочем, из всей компании, которой они приехали на завод, желание покататься изъявили только Дэниэл, Сабина и пара ребят-алмаатинцев, помощников Сакена Кенесовича.

Сабине с первого взгляда приглянулся Радж – вороной жеребец с белой отметиной на лбу. Едва увидев его в загоне, она не могла отвести от него восхищенных глаз. Затаив дыхание, она наблюдала за его летящими (как говорили профессионалы) движениями, гордой статью и пышным, развевавшимся по ветру хвостом. Его блестящая, с металлическим отливом шерсть переливалась на солнце, как драгоценный бархат, а под кожей отчетливо вырисовывался рельеф тугих, упругих мышц. Коротко стриженная грива обнажала изгиб высоко поставленной шеи, а сухое, без капли жира, туловище с мощным крупом и тонкими, крепкими ногами выдавало в нем превосходного скакуна.

Конь был бесподобен, и Сабина без обиняков заявила, что кататься будет только на нем. Хозяин завода пытался переключить ее внимание на буланую кобылу с печальными глазами по имени Элмас, поскольку жеребец, по его словам, был хорош (один из лучших представителей породы и гордость завода), но обладал довольно крутым нравом, однако девушка была непреклонна, и мужчина, не устояв перед чарами юной гостьи, все же уступил и отдал распоряжение подготовить коня.

Беспокойно прядающего ушами Раджа подвели к Сабине, и конюх дал ей очищенное яблоко для угощения жеребца. Покормив его, она нежно погладила животное по морде и всмотрелась в его черные, отсвечивающие синевой глаза. Было похоже, что Радж тоже заинтересованно изучал незнакомку, а затем потерся головой о ее плечо и издал приглушенное ржание – девушка ему определенно нравилась. Недолго думая, Сабина ловко вскочила в седло и под ободряющие возгласы компании пустила коня шагом, а затем резвой рысью, с удовольствием отмечая про себя его идеально ритмичную поступь и плавный ход. Она так давно не ездила верхом, что поначалу боялась не справиться, но тело помнило все, и уже через несколько минут она лихо скакала по манежу. Вскоре на рослом темно-гнедом жеребце по кличке Памир к ней присоединился Дэниэл, и она не могла не признать, что он был отличным наездником – настолько уверенно и непринужденно держался он в седле.

Пока им не наскучило, они катались по кругу в большом манеже, а потом, испросив разрешения хозяина, отправились покорять простор раскинувшейся за оградой конезавода долины.

Неспешным шагом они ехали по высокой, позолоченной дыханием августа траве, вбирая звуки и запахи этого дня, все те ощущения, на которые он был так щедр. Полуденное солнце стояло в зените, и от его лучей все играло яркими, полными жизни красками. Ветер ласкал их разгоряченные лица, и над головой то и дело вихрем проносились стайки потревоженных птиц. Где-то далеко зеленовато-желтое полотно равнины обрамлялось серебристой кромкой тополей, за которой, заслоняя горизонт, взбирались к небу несокрушимо-грозные хребты Заилийского Алатау. Отсюда, издалека, они напоминали многослойные театральные декорации, нанесенные на фон лазоревого неба широкими мазками мастера. Волны изумрудных холмов сменялись насыщенной зеленью более крутых предгорий, а за ними, на заднем плане, устремляя ввысь графитово-белые вершины, тянулись к облакам могучие дремотные скалы.

Дэниэл ехал рядом с Сабиной, и оба задумчиво молчали, хотя время от времени она ловила на себе его одобрительный взгляд: он явно любовался ее ровной спиной и горделивой посадкой головы.

– Я, кажется, понял, чем вам приглянулся этот жеребец, – в конце концов он нарушил затянувшееся молчание, и она невольно напряглась, не без оснований ожидая подвоха.

– Правда? И чем же?

– Вы с ним одной масти – вы этого не заметили? И вообще чем-то похожи.

– Надеюсь, не лицом? – вздернув подбородок, она метнула на нахала убийственный взгляд.

Дэниэл рассмеялся.

– Нет, только грациозностью и изяществом. Почему вы все время воспринимаете мои слова в штыки?

– Потому что во всем, что вы говорите, есть двойное дно.

– Неужели? С чего вы взяли?

– Были прецеденты.

– Не знаю, может, я в чем-то и виноват, но сейчас я от всего сердца делаю вам комплимент – вы великолепная наездница.

– Спасибо.

– А могу я поинтересоваться, где и когда вы этому научились?

– Ну, во-первых, помимо обычной и музыкальной школ, я как-то умудрилась походить и в школу верховой езды, а во-вторых, у меня была прекрасная возможность оттачивать полученные навыки на практике в ауле у прабабушки.

– В ауле?

– Это село или деревня по-казахски.

– Вы жили в деревне?

– Только на каникулах. Мои родители работали, обе мои бабушки тоже, а ездить в лагеря я категорически отказывалась, потому что терпеть не могла ходить строем и жить по расписанию. Вот меня и отправляли к папиной бабушке в аул.

– И чем же вы там занимались?

– О, вариантов была масса: гонять в футбол или играть в асыки[66], пускать в речке кораблики или лазать по заборам за яблоками… Или весь день проводить в седле.

– Да-а, экзотическое у вас было детство, и я даже не спрашиваю, что такое асыки…

– И зря! А детство у меня было замечательное – не то что ваши скаутские лагеря или отдых в Хэмптонсе.

– Откуда вы знаете про Хэмптонс? – Дэниэл взглянул на нее, едва не приоткрыв от удивления рот.

– Так я угадала? – Сабина хмыкнула, довольная своей прозорливостью. – На самом деле это же очевидно – где еще может проводить лето типичный представитель американской золотой молодежи?

– Значит, вот что вы обо мне думаете?

– Я не права?

– Правы, что уж скрывать. У моего отца дом в Сагапонаке, и каждое лето я, выполняя сыновний долг, какое-то время маялся в окружении отцовских друзей – обитателей Уолл-стрит.

– Почему маялся?

– Потому что все их разговоры в конечном счете сводились к деньгам, а мне, как вы понимаете, это было не очень интересно. Зато потом я с чистой совестью сбегал в лагеря (и скаутские в том числе) и отрывался в свое удовольствие. Походы в горы, спуски на байдарках, восточные единоборства, верховая езда… Чего там только не было! Так что в отношении лагерей наши с вами вкусы не совпадают.

– Не могут же они во всем совпадать. Хотя признаюсь, один раз в лагере я все-таки была. По тем временам «Горное солнце» был лучшим лагерем Алма-Аты: раз в неделю нас кормили черной икрой и развлекательная программа была на уровне. И я, конечно же, влюбилась в пионервожатого… Но подъем в восемь утра, зарядка и утреннее построение убивали всю романтику.

– Что ж, по крайней мере мы с вами сходимся в любви к верховой езде.

– Да, хотя не думаю, что здесь вы сможете составить мне конкуренцию, – по ее губам скользила коварная улыбка, а глаза были хитро прищурены – она смотрела на Дэниэла, ожидая реакции на столь наглый вызов с ее стороны.

– У вас игривое настроение? С радостью его поддержу, – он тоже улыбался, готовый поднять перчатку.

– Тогда догоняйте! – Она прижала шенкеля, и чуткий конь, мгновенно перейдя с шага на галоп, помчался по долине.

Он парил над землей, лишь изредка касаясь ее кончиками копыт, и Сабина с наслаждением отдавалась стремительному полету и тому почти забытому ощущению пьянящей свободы, которое порождали в ней подобные скачки. Она неслась по равнине, ветер свистел в ушах, а ей казалось, что она слышит неукротимую мелодию кобыза, которая как нельзя лучше могла передать то, что чувствовала она сейчас. Где-то на горизонте надежной стеной вставали горы, вокруг расстилалась ширь казахской степи, а над головой уходило в бесконечность глубокое синее небо, и Сабина, как всегда в такие минуты, лучше понимала далеких предков, издревле кочевавших по этой земле. Разве можно жить в тесных, душных городах, когда эти просторы, эти степи, горы, леса и озера лежат перед тобой и небосвод – беспредельный, манящий – зовет вперед, в неизведанную даль? Дороже всего для кочевника свобода, любые узы не для него, и она, как истинная дочь своего отца, потомка вольнолюбивых номадов, не будет горевать, что не стала чьей-то женой, заточив себя в клетку ненужного брака. Спасибо Арману, что не женился на ней, избавив ее от этой привязанности, – теперь она вольная птица и может лететь, куда пожелает, с тем, с кем ей по пути. Она будет жить полной жизнью, дышать полной грудью, сама выбирая дорогу, по которой идти…

Сабина знала, что эта бравада была лишь краткосрочной акцией протеста, призванной заглушить изнуряющую душевную боль. Она понимала, что, как только вернется домой, в четыре стены, все проявится снова – обида, тоска, чувство жесточайшего одиночества, но пока ей хотелось верить, что она освободилась от этого груза, стала по-настоящему сильной и неуязвимой.

Она мчалась вперед, и в какой-то момент за ее спиной послышался топот копыт другого коня. Она обернулась: Дэниэл, гнавший во весь опор, приближался – еще чуть-чуть, и он ее обойдет. Не желая быть побежденной, она решила прервать эту гонку и остановиться, но без постоянной практики не рассчитала силы, слишком резко натянув поводья, – горячий конь взвился на дыбы и встал как вкопанный. Сабина с трудом, но все-таки удержалась в седле, однако от страха на несколько мгновений у нее потемнело в глазах, а бешеный стук сердца перекрыл все звуки внешнего мира. Какое-то время она сидела ни жива ни мертва, вцепившись руками в луку седла и пытаясь успокоиться, но ровно в ту минуту, когда подоспевший Дэниэл осадил своего коня рядом с Раджем, от ее испуга не осталось и следа: беспечная улыбка играла на губах, и лишь высоко вздымавшаяся грудь и сверкавшие, как голубые топазы, глаза с расширенными от ужаса зрачками говорили о том, что́ она только что пережила.

Дэниэл, подъехав вплотную, не сводил с нее восхищенного взгляда.

– Скажите, а в Казахстане все девушки такие отчаянные?

– За всех отвечать не могу, вы уж извините. – Она еще не восстановила дыхание, но старательно это скрывала.

– Браво! Вы сейчас практически воплотили в жизнь одну из моих тайных юношеских грез!

– Интересно какую?

– Обещаете, что никому не расскажете?

– Обещаю!

– Когда-то давно меня чрезвычайно волновал образ грозных древних воительниц…

– Вы об амазонках? Но ведь это же только легенда. – Почти отдышавшись, она развернулась в обратную сторону и пустила коня медленным шагом, а Дэниэл последовал за ней.

– Да, но какая красивая – лихие наездницы с луком или копьем в руках… Вы случайно не стреляете из лука?

– Случайно нет, но… Вы тоже пообещайте не смеяться! На самом деле в школу верховой езды я записалась после того, как наслушалась папиных историй про амазонок и царицу Томирис[67]. И кстати, если не ошибаюсь, по одной из многочисленных, но научно не подтвержденных версий, амазонки могли принадлежать к племени сарматов, которое обитало на территории от современного Западного Казахстана до Причерноморья.

– Вот как? Не знал.

– Это, конечно, всего лишь гипотеза, но, с другой стороны, известно, что положение женщин в сарматском обществе было особенным: они были равны в правах с мужчинами и активно участвовали в военной демократии, а при раскопках сарматских погребений в женских могилах нередко находили оружие. Так что вполне вероятно, что миф об амазонках имеет реальную историческую основу.

– Послушайте, а вы уверены, что правильно выбрали профессию? Вы же ходячая историческая энциклопедия!

– Благодарю покорно, но это, увы, не так – я смутно помню даже обычную школьную программу. Все мои знания главным образом почерпнуты из рассказов моего отца, который, как я сейчас понимаю, чтобы меня заинтересовать, превращал сухие факты в увлекательные повествования, больше похожие на сказки. Зато, как выясняется, они сильнее трогают за душу и лучше запоминаются.

– Ваш отец заслуживает глубочайшего уважения. А как он себя чувствует?

– Спасибо, уже лучше. Врачи говорят, что он идет на поправку.

– Я очень рад. – Дэниэл помолчал с минуту, а потом улыбнулся многозначительной улыбкой и продолжил: – Однако, возвращаясь к нашему разговору, я страшно сожалею, что под рукой не оказалось хорошего фотоаппарата или камеры. Вы подарили мне одно из ярчайших мгновений моей жизни – восхитительная юная всадница, вся в черном, на вороном коне, ваши волосы и хвост коня развеваются, а потом эта свеча[68]… Такое нечасто увидишь. Прискорбно, что все это запечатлелось лишь в моей памяти, но клянусь вам, что буду хранить это воспоминание вечно.

Он улыбался, но глаза оставались серьезными, и было совершенно непонятно, говорит он правду или снова шутит. Боясь попасть впросак, Сабина придержала язык, ответив ему лишь лукавым взглядом из-под ресниц.

– И все же почему вы остановились? Решили не продолжать, так как убедились в моей конкурентоспособности? – Дэниэл ехал так близко, что время от времени их колени соприкасались.

– Вот еще! Я, может быть, таким образом вас спасла. – Пряча ухмылку в уголках губ, она отказывалась признавать, что имеет дело с достойным противником.

– Спасли? Меня? Вот спасибо! – на восточный манер приложив ладонь к груди, он склонился в неглубоком поклоне. – Только будьте добры, объясните, от чего именно.

– От второй части состязания, где вы запросто могли получить удар камчой.

– А вот с этого места поподробнее. О каком состязании идет речь? И что такое камча?

– Есть такая казахская народная игра – кыз куу. В этой игре парень должен на своем скакуне догнать и поцеловать девушку, а если ему это не удается, то тогда уже девушка его догоняет, только вместо поцелуя стегает камчой, а камча – это кнут, плетка.

– Что же вы сразу меня не предупредили? Я бы как-то… подготовился, – потерев небритую щеку, Дэниэл усмехнулся. – Хотя не могу сказать, что отношусь к любителям забав с плетками…

Осознав, как двусмысленно это прозвучало, Сабина покраснела и насупилась.

– Никогда не считала способность все опошлять достоинством.

– Простите, я не специально, просто это было первым, что пришло мне в голову, – он виновато пожал плечами, хотя в глазах по-прежнему блестели озорные огоньки. – И вам действительно следовало меня предупредить – а вдруг бы у меня получилось вас поцеловать?

– Давайте закроем тему. – Чувствуя, что разговор может зайти слишком далеко, она решила, что безопаснее будет его прекратить.

– Почему? Неужели тема поцелуев вам настолько неинтересна? Жаль, но тогда хотя бы расскажите мне о других национальных играх – есть там что-нибудь еще столь же пикантное?

– Разумеется! Например, кокпар – борьба на лошадях за тушку козла. Достаточно пикантно для вас? – в ее голосе звучали злые нотки, но его это, похоже, не смущало.

– Э-э, уверен, что это очень занимательное зрелище, но все же кыз… Как вы сказали?

– Кыз куу.

– Вот! Оно мне как-то больше импонирует. Да и боюсь, что с тушкой козла у нас здесь будет напряженно, хотя ради вас я готов даже на убийство невинного животного.

Сабина едва сдержалась, чтобы не ляпнуть ему в ответ что-нибудь очень невежливое. Судя по всему, он просто не мог долго пребывать вне своего саркастично-ироничного состояния. Что ж, это было его право, только вот она не обязана это выслушивать. Ничего не ответив и бросив на обидчика разъяренный взгляд, она снова пустила коня галопом и умчалась вперед, оставив позади облачко пыли и беззвучно посмеивающегося Дэниэла Рэндона.

* * *

Вся компания уже с нетерпением ожидала их возвращения. Мужчины проголодались, и было решено ехать на обед в расположенный неподалеку ресторан, оформленный в стиле американского ранчо.

К их приезду стол уже был накрыт и буквально ломился от многочисленных закусок, а как только они расселись по местам, начали приносить горячее. Шашлыки, манты, бешбармак – в отличие от интерьерных изысков, кухня в этом заведении была самая что ни на есть восточная. После двух-трех часов на свежем воздухе хотелось съесть или хотя бы попробовать все, но количество еды многократно превышало возможность ее употребить. Даже несколько голодных мужчин не могли справиться с этим изобилием, и скоро, насытившиеся и довольные, они перешли к неизбежным разговорам о бизнесе, политике и перспективах развития рынка строительных услуг в Казахстане вообще и в Алма-Ате в частности.

Сабина, все еще обиженная на Дэниэла, умышленно села подальше от него, напрочь забыв о том, что должна исполнять обязанности переводчика, хотя, как выяснилось, в этом не было необходимости: и москвичи, и Сакен Кенесович с помощниками неплохо владели английским, поэтому беседа велась свободно и без ее вмешательства. И все же она не чувствовала себя лишней – она покорила всю компанию, и то и дело тот или иной кавалер подкладывал самый лакомый кусок в ее тарелку или подливал закончившийся напиток в ее бокал.

Один из московских ребят, обаятельный зеленоглазый шатен Максим, севший рядом, проявлял к ней особенно пристальный интерес, расспрашивая о специфике казахской национальной кухни, популярных заведениях Алма-Аты и ее впечатлениях о жизни в Лондоне. Отвечая ему, она временами украдкой поглядывала на босса: заметил ли тот столь явное увлечение ею со стороны московского гостя, но Дэниэл, сидевший на другом конце стола, похоже, ничего не видел и вообще забыл о ее существовании – настолько он был поглощен деловыми разговорами. Так продолжалось весь обед, и даже когда Сакен Кенесович, устав от череды рабочих вопросов, переключил все свое внимание на Сабину, с теплотой вспоминая школьные годы и проделки, на которые они отваживались с ее отцом, Дэниэл по-прежнему игнорировал ее присутствие, вполголоса переговариваясь с новым английским другом и не участвуя в общей беседе.

Сабина, конечно, наслаждалась общением с соотечественниками, да и предупредительность всех мужчин их компании была лечебным бальзамом для ее израненной самооценки, но поведение Дэниэла портило все: ее почему-то здорово задевало его равнодушие к ее успеху и нежелание этот успех замечать. Она громко смеялась над шутками Максима, вставляла уместные комментарии в рассказы Сакена Кенесовича, обсуждала с его помощниками новые тусовочные места Алма-Аты, а Дэниэл был все так же поглощен работой, отвлекаясь только на телефонные разговоры, из-за которых периодически должен был выходить из-за стола.

Веселая и оживленная внешне, в душе Сабина негодовала, не очень понимая, почему так реагирует на его безразличие. Она сама на него обиделась, сама перестала с ним разговаривать и демонстративно строила глазки соседу слева, но при этом ее раздражало и даже злило отношение Рэндона. «Что за глупости? – недоумевала она. – С какой стати это меня волнует? Он меня не трогает – и ладно. Попросил помочь с переводом – буду помогать с переводом, хотя это тоже вопрос – зачем он вообще меня пригласил. Не мог же он не знать, что тут все прекрасно говорят по-английски? Переводчик ему, видите ли, понадобился. Что-то тут нечисто и очень подозрительно. Неужели?.. Ой, Муратова, только не надейся, что он пал жертвой твоей неземной красоты. Одна такая жертва уже женилась, и этот тоже скоро улетит к своей красавице. Так что нечего выдумывать всякую ерунду!» Время от времени приводя себя в чувство подобным образом, она старалась получать удовольствие от общения с приятными ей людьми, а он был вправе делать и думать все, что ему заблагорассудится, – ее это совершенно не касалось.

Когда затянувшийся до вечера обед все-таки закончился, Сакен Кенесович попросил счет, но официант, боязливо съежившись, пролепетал, что вот тот господин (он указал на Дэниэла) уже все оплатил. За столом повисла грозная тишина, а побагровевший Сакен Кенесович так часто задышал, что Сабина испугалась, что его сейчас хватит удар:

– Мистер… Рэндон… вы хоть понимаете, что это… нехорошо?

Ответом ему послужил невозмутимый взгляд черных глаз. Пожав плечами, Рэндон произнес:

– Сакен, не драматизируй, ничего страшного не произошло – заплатишь в другой раз.

Не меньше четверти часа Сакен Кенесович гневался и ворчал по поводу этой низости, однако всем уже нужно было ехать, и хрупкое перемирие было установлено только с тем условием, что в следующий раз, когда Сакен Кенесович его пригласит, мистер Рэндон не выкинет такой номер и не опозорит главу принимающей стороны. Дэниэл пообещал, что больше так не будет, и на этом все распрощались и стали рассаживаться по машинам.

Сабина, стоявшая в окружении молодых ребят – москвичей и алмаатинцев, была в замешательстве. У нее было сразу несколько вариантов, с кем уехать домой, и она решала, на ком остановить свой выбор и как сообщить сиятельному мистеру Рэндону, с которым она по-прежнему не разговаривала, что она с ним не поедет. В это время Максим, оказавшийся самым ретивым из поклонников, начал понемногу теснить ее от остальной компании, настойчиво предлагая свои услуги и свой автомобиль, и она уже почти приняла его предложение, когда мистер Рэндон, вспомнивший наконец о ее существовании, вдруг подошел к ним и, словно догадавшись, о чем идет речь (хотя Сабина с Максимом общались исключительно по-русски), бесцеремонно взял ее под локоть и, снисходительно улыбнувшись парню, отвел ее к своему джипу.

У Сабины хватило ума не устраивать публичных препирательств, но в машине, по дороге в город, она все же набралась наглости и спросила, почему он не дал ей уехать с московским гостем. «Уж не приревновал ли он?» – мелькнула в ее голове безумная мысль, но аргументы Дэниэла быстро ее отрезвили:

– Я забрал вас из дома, и я же должен вас туда доставить. И я не доверяю этому молодчику: уж очень он горяч, а я, кажется, уже говорил вам, что не люблю разбрасываться ценными кадрами. Надеюсь, мой ответ вас удовлетворил?

Он смотрел на нее непроницаемым взглядом темных глаз, и, поежившись, она по привычке почувствовала себя в его присутствии набитой дурой с чересчур развитым воображением.

– Вполне.

Надув губы, она отвернулась к окну, сочтя, что им больше нечего друг другу сказать, однако Дэниэл, по-видимому, думал иначе:

– Позвольте полюбопытствовать, почему ваши соотечественники всегда заказывают так много еды? Неужели вы все это съедаете? Но тогда люди здесь должны быть необъятных размеров, а, по моим наблюдениям, в Казахстане намного меньше полных, чем в той же Америке, и…

– А вы никогда не слышали про восточное гостеприимство? – не слишком вежливо перебила его Сабина. – У нас принято кормить гостя до отвала, так, чтобы из ушей полезло. И если честно, вы сегодня здорово сплоховали – вам крупно повезло, что вас не поколотили за то, что вы оплатили счет.

– Серьезно? Я действительно так оплошал?

– Я, конечно, преувеличиваю, но вам на самом деле не стоило так поступать.

– Хм, вынужден признать, что дал маху. Я не хотел никого обидеть, думал, так будет лучше.

– Не будет. Вы – гость, они – хозяева, это их прерогатива.

– Буду знать, спасибо за совет.

– Не за что, обращайтесь.

– Вы, кстати, планируете звонить Кэтлин или нет? Уже больше недели прошло. Еще немного, и я не смогу поручиться за благополучную развязку вашей ситуации.

– Да, конечно, наберу ее в понедельник: папа идет на поправку, и я могу уехать. Только я не понимаю, как вы вообще можете здесь за что-то поручиться, это ведь сугубо на усмотрение Кэтлин, не так ли? – она с подозрением воззрилась на шефа, пытаясь разгадать, что значили его слова.

– Безусловно, решение принимает она, поэтому на вашем месте я бы не тянул с извинениями. – Он даже бровью не повел в ответ на ее пытливый взгляд, но она все равно не могла избавиться от ощущения, что он что-то недоговаривает.

– Я позвоню.

Озадаченная, она снова отвернулась к окну, и уже через несколько минут машина остановилась возле ее дома.

– Что ж, спасибо вам за компанию, я чудесно провел время, – похоже, Дэниэл решил забыть об их разногласиях и зарыть топор войны, и Сабина, которая тоже прекрасно отдохнула и развеялась, посчитала возможным последовать его примеру:

– Я тоже, спасибо вам. Когда уезжаете?

– Завтра, так что до встречи в Лондоне!

– Да… если Кэтлин меня простит.

– Уверен в этом, но еще раз напоминаю – не тяните с покаянием, а не то она успеет найти вам замену.

– Вы правы, я поговорю с ней как можно скорее.

– Хорошо. И передавайте привет вашему папе, пусть поправляется.

– Спасибо, обязательно передам. – Она улыбнулась Дэниэлу, попрощалась с водителем и поспешила домой.

* * *

В тот же вечер, часов около девяти, на городской телефон кто-то позвонил. Подняв трубку, Сабина застыла в изумлении: до боли знакомый голос бывшей лучшей подруги ни с чьим другим она спутать не могла. Аида, судя по интонациям, была не очень трезва, и Сабине даже показалось, что она плакала.

– Сабинка, родная, прости меня! Я так перед тобой виновата!

– Аида, что случилось? Ты перепила?

– Нет, я совсем не пила. Ну, почти… Я должна перед тобой извиниться. Я такая дура, я так тебя подвела.

– Аида, хватит, я не собираюсь это обсуждать.

– Ты не понимаешь, я же спать спокойно не могу, я есть перестала.

– А давай ты проспишься, протрезвеешь, а потом мы продолжим… может быть.

– Нет, я правда больше так не могу, мне нужно с тобой поговорить. Мы сегодня с девчонками гуляем – пока сидим в «Диккенсе», потом еще куда-нибудь поедем. Приезжай, пожалуйста.

– Зачем? О чем нам с тобой разговаривать?

– Сабинка, ну пожалуйста, ради меня!

Сабина хмыкнула:

– Смешно!

– Согласна, я погорячилась. Ну, тогда ради себя – мне столько нужно тебе рассказать!

Сабине была противна эта полупьяная речь, и видеть Аиду у нее не было ни малейшего желания, но та хотела ей что-то рассказать… Наверняка это было об Армане, о ком же еще, а вот здесь устоять было сложно, и она против воли почувствовала, что сдается.

– Ладно, подъеду. Сколько вы там пробудете?

– Не знаю, дождемся тебя.

– О’кей, минут через сорок.

– Давай.

Сабина повесила трубку и уже рванула в комнату одеваться, но на полпути ее остановил полный недоумения взгляд Елены Александровны, которая вышла в коридор и, судя по всему, слышала их разговор от начала до конца.

– И куда это ты, если не секрет? – строгие нотки в голосе мамы не сулили ничего хорошего, и Сабина, понимая, что врать бесполезно, собрала все свое мужество в кулак и выпалила махом:

– Аида звонила, хочет со мной встретиться, о чем-то поговорить.

– Аида? Что же такого важного она может тебе сказать?

– Не знаю, про Армана, наверное. Она чуть не плакала, извинялась, говорила, что была неправа…

– Это и ежику понятно, что была неправа, а зачем тебе нужны ее россказни об Армане? Я думала, ты сыта Арманом по горло.

– Да, но… мам, мне же интересно.

– Сабина, ты опять забываешь о таком понятии, как чувство собственного достоинства?

– Я о нем помню, но что тут такого, если я увижусь со своей лучшей подругой…

Брови мамы удивленно поползли вверх, и Сабина поспешно уточнила:

– …бывшей лучшей подругой, чтобы послушать последние новости или что там она хочет мне сообщить.

– Дело, конечно, твое, но я не понимаю, как можно так унижаться. Где твоя гордость? Неужели не ясно, что ей просто любопытно на тебя посмотреть – как ты, жива ли еще? Да как вообще можно с ней после этого разговаривать? – Мама заводилась все больше, и Сабина начала подозревать, что добром это не кончится. – Скажи спасибо, что тебе сошла с рук твоя выходка со свадьбой, а сейчас ты намерена совершить очередную глупость? Зачем тебе с ними встречаться? Чтобы дать этой теплой компании лишний повод для сплетен?

Сабина знала, что мама права, но от этого было только хуже. Она не была готова услышать от кого бы то ни было то, что думала о себе сама. Она презирала себя за свою слабость, но не пойти на эту встречу не могла: Аида была последней ниточкой, связывающей ее с Арманом, и только от нее она могла узнать, что теперь происходило в его жизни. Разве могла она упустить такой шанс? И почему мама не хотела этого понять?

Слово за слово они разругались не на шутку. Елена Александровна категорически запрещала ей туда ходить, а она твердо вознамерилась увидеться с Аидой. В конце концов обстановка накалилась до такой степени, что Сабина, не закончив фразу, всплеснула руками и бегом бросилась в свою комнату, с грохотом захлопнув за собой дверь. Она дрожала от бешенства, ее терзали злость, ненависть, обида – на Армана, на Аиду, на маму, на весь белый свет. Казалось, ее разорвет от накопившейся агрессии, и она судорожно искала для нее выход, когда на глаза ей попался старый платяной шкаф, который она, кстати, никогда не любила. Подбежав к нему, она изо всех сил пнула по шкафу босой ногой, надеясь одним ударом разрушить его до основания, и в ту же секунду резкая боль пронзила ее от кончиков пальцев на ноге до самой макушки. Вскрикнув, она отскочила в сторону, сжав ушибленную ступню в ладонях, а дверца шкафа печально скрипнула и отвалилась, оставшись криво висеть на одной, самой нижней, петле. Сабина села в кресло, поудобнее пристроив поврежденную конечность, и, несмотря на пульсирующую боль в большом пальце правой ноги, с удовлетворением отметила, что травма вытеснила все другие чувства из ее тела и мысли из головы.

Через какое-то время палец почти перестал ныть, и она решила, что пора брать себя в руки и ехать к Аиде: невзирая на мнение мамы, она все-таки собиралась это сделать. По привычке опустив правую ногу первой, она попыталась встать, но новый взрыв муки охватил все ее существо. Она опять вскрикнула и плюхнулась обратно в кресло. Сабина внимательно осмотрела палец – он не опух, не посинел, но при любом прикосновении к нему отзывался острой болью, поднимавшейся до бедра. Она медленно встала, опираясь на левую ступню, и аккуратно поставила на пол правую. Палец не болел только в покое, при попытке наступить на него заставляя ее корчиться от крайне неприятных ощущений. Сабина поняла, что дело плохо и надо ехать к врачу: это или сильный ушиб, или перелом, что в обоих случаях было некстати. Членовредительство не входило в ее планы, и теперь, успокоившись, она искренне недоумевала, как такое могло произойти. Встреча с Аидой отменялась, причем по ее собственной дурости. «Что ж, молодец, каратистка хренова», – вела она сама с собой молчаливый диалог, натягивая спортивный костюм и самые свободные и широкие кроссовки. Осторожно выглянув в коридор, она убедилась, что мама была в спальне, и только после этого, морщась от боли, покинула свое убежище и выскользнула из квартиры, бесшумно притворив за собой дверь.

Лифта в доме не было, и спуск с третьего этажа занял не меньше десяти минут: правой ногой она могла наступать только на пятку, но даже тогда каждый шаг был мучительной пыткой, и каждые несколько ступенек она была вынуждена останавливаться, чтобы боль немного утихла. В конце концов, сдерживая стоны и хромая, она вышла из подъезда, с трудом пересекла двор и доковыляла до ближайшей проезжей улочки.

Можно было, разумеется, вызвать скорую или такси, но ей было невыносимо сидеть в замкнутом пространстве своей комнаты и ждать. Хотя и на улице легче не стало: в субботний вечер молодежь города гуляла, и только она, одинокая, покалеченная и несчастная, брела по пустынному самальскому бульвару, пытаясь поймать машину, чтобы добраться до экстренной травматологии. И хуже всего было то, что, помимо досады и боли, ее преследовало тревожное ощущение дежавю – словно когда-то она через все это уже проходила… Ах, ну конечно! Не далее как в прошлую субботу она так же плелась по глухой темной дороге, надеясь, что ее подберет долгожданная попутка. История повторялась с пугающей аналогичностью сюжета, и это наталкивало на мысль, что, раз она не усвоила урок недельной давности, Провидение решило, что переэкзаменовка ей не повредит. Тогда она едва не пострадала, направившись на свадьбу Армана, сегодня хотела послушать про его житье-бытье… Может, пора бы уже понять, что ей необходимо держаться подальше и от Армана, и от всего, что с ним связано? Сколько раз жизнь должна стукнуть ее по голове, чтобы до нее это, наконец, дошло?

Немного успокаивал тот факт, что на сей раз с собой был телефон, но толку от него было мало: ей даже некому позвонить, ведь в этом городе у нее не осталось друзей. И хотя все это время ей названивала Аида, Сабина упорно сбрасывала звонки: своей подругой она ее больше не считала и тем более не хотела, чтобы та видела ее в таком состоянии.

Сердце захлебывалось от горечи и жалости к себе, но расслабляться и упиваться этой жалостью было нельзя, и она старательно всматривалась в темноту, надеясь разглядеть там спасительный огонек такси или фары любого другого транспортного средства, но было уже около одиннадцати вечера, улочка была пуста, и ей не оставалось ничего другого, как идти в сторону центральной улицы Фурманова с более оживленным движением.

Она отошла от дома метров на пятьдесят, когда за ее спиной послышался тихий шорох колес и фары остановившейся рядом машины высветили лежащую впереди улицу. Боковым зрением Сабина отметила, что это был мерседес последней модели – весьма дорогая игрушка даже по алма-атинским меркам, и ей стало не по себе: одна, на плохо освещенной дороге, с раненой ногой – и подозрительный автомобиль с тонированными стеклами. Точно дежавю! Как говорится, нарочно не придумаешь. Похоже, у нее действительно редкий дар попадать в немыслимые передряги, только вряд ли ей повезет и в этот раз. Сжав зубы, чтобы не закричать от боли, она ускорила шаг, но машина тоже тронулась с места и, догнав ее, снова притормозила. Переднее стекло опустилось, и человек, сидевший за рулем, перегнувшись через сиденье, окликнул ее:

– Сабина, это вы?!

Меньше всего она ожидала вновь услышать сегодня этот низкий бархатный голос. Повернувшись, она уставилась на Дэниэла Рэндона – потому что это был именно он – широко распахнутыми от изумления глазами. В очередной раз его появление ввергло ее в состояние, близкое к шоковому, поэтому она молча стояла, глядя на него, как на привидение.

– Сабина, вы меня слышите?

«Какого черта?! Опять он?! Что он здесь делает?» – тысячи догадок роились в ее голове, пока она пыталась справиться с недоумением и прийти в себя. К тому же она снова была в дурацком положении, и очень хотела бы от него это скрыть, поэтому, перенеся вес тела на здоровую ногу, она встала в более-менее удобную позу и постаралась ответить как можно более непринужденно:

– Снова вы? Почему-то я даже не удивляюсь. А где же ваш ленд крузер?

– Когда мы ехали от вас, водитель прилично его ударил. А вам, я смотрю, не спится?

– Да вот… решила воздухом подышать.

– Я так и понял. – Судя по интонации, он не верил ни одному ее слову, что и подтвердил его следующий вопрос: – Мне показалось или с вами опять что-то приключилось?

– Вам показалось.

– В самом деле? А почему вы хромаете?

Сабина мысленно ругнулась.

– Я? Хромаю? С чего вы взяли?

– С того, что я, как вы, возможно, догадываетесь, не слепой.

«К сожалению», – буркнула она себе под нос, а вслух произнесла:

– О, не беспокойтесь, ничего страшного – просто подвернула ногу, скоро пройдет.

– А вам никто никогда не говорил, что вы не умеете врать?

От досады она закусила губу.

– Ладно, ваша взяла. Я ушибла палец, и мне нужно к врачу. Вы довольны?

– Очень, я просто счастлив! А вы – ходячее недоразумение, вы об этом знаете? – Дэниэл вышел из машины и распахнул перед ней дверь. – Садитесь, я вас отвезу.

– Спасибо, не нужно.

За прошедшую неделю она, конечно, пересмотрела свое отношение к бывшему начальнику, но не до такой степени, чтобы разъезжать по алма-атинским больницам в компании этого пижона. Уж лучше она пойдет туда пешком, рискуя повстречать по дороге очередных милых сограждан на черном джипе, чем даст Рэндону новый повод поглумиться над ее невезучестью и талантом вляпываться в истории.

– Правда, Дэниэл, не стоит беспокоиться, я поймаю такси. Не хочу злоупотреблять вашей добротой.

– Да будет вам известно, что моя доброта не безгранична, а вы самым варварским образом испытываете мое терпение. Будьте так любезны, не вынуждайте меня повторять предложение дважды – я очень этого не люблю. Если я сказал, что отвезу вас, значит, вопрос решен. Садитесь и не заставляйте меня засовывать вас в машину силой.

Его приказной тон возымел свое действие, и Сабина послушно села в роскошный мерседес.

Памятуя об их сегодняшних разногласиях, она сидела молча, хотя ее так и подмывало выяснить, что привело его среди ночи в ее ничем не примечательный район, но он, словно прочитав ее мысли, заговорил сам:

– Не хотите спросить, что я делаю возле вашего дома в столь поздний час?

Она помедлила с ответом, чтобы не выглядеть слишком заинтересованной.

– Не хочу.

– Уверены? А мне так и слышится, как этот вопрос пульсирует в вашей очаровательной головке.

– Какой, однако, хороший у вас слух.

– Спасибо, не жалуюсь, – он пропустил ее колкость мимо ушей. – Так вот, предвосхищая ваши вопросы, скажу – я весь вечер сидел в машине под вашими окнами, надеясь лицезреть там ваш тонкий, изящный силуэт.

Он явно над ней подтрунивал, и все же она решила ему подыграть:

– Какая же нелепая фантазия побудила вас пялиться в мои окна, надеясь лицезреть там мой силуэт?

– О, я понимаю, что она действительно нелепая, просто… мне показалось, что, возможно, я вам небезразличен…

Сабина едва не задохнулась от возмущения. Если последние пару дней она и допускала вероятность того, что может услышать что-либо подобное в свой адрес, то никак не предполагала, что такое признание будут наиковарнейшим способом выпытывать у нее.

– Да что вы! С чего вы это взяли?

– Скажем так, мое шестое чувство мне подсказало. И потом, сегодня на ранчо вы так выразительно на меня смотрели, словно ждали от меня чего-то. Должно быть, что я буду вас ревновать.

Было неясно, говорил он серьезно или шутил, но от его намеков у нее помутилось в глазах. Дрожа от негодования, она процедила:

– Простите мне мою невежливость, но у вас, похоже, неоправданно завышенная самооценка. – В этот момент она напрочь забыла о субординации, но ей сейчас было не до нее. – Я вовсе на вас не смотрела и ничего подобного не ждала.

– Вот как? Значит, мне это только почудилось и вы просто наслаждались обществом повесы, который так активно за вами ухаживал…

– Вы правы, его общество ничуть меня не тяготило.

– Что же, тогда простите великодушно, что помешал вашему дальнейшему общению, столь приятному для вас обоих…

– Послушайте, – Сабина решила, что с нее довольно. Что он, в конце концов, себе позволяет? Она не в том настроении, чтобы терпеть его издевки. – Избавьте меня от ваших инсинуаций. Мне померещилось или вы все-таки собирались отвезти меня в больницу? Если вы передумали, я без проблем доберусь туда сама.

Она уже взялась за ручку двери, готовая выйти из машины, но Дэниэл, театрально вздохнув, ее остановил:

– Вот так всегда – стоит только затронуть неудобную вам тему, как вы тут же становитесь на дыбы. Что ж, воля ваша – прерываю нашу беседу на самом интересном месте. Куда нужно ехать? Показывайте дорогу.

* * *

В приемном покое травматологического отделения центральной городской больницы на Джандосова – Байзакова было немноголюдно и тихо. Неприветливая женщина в регистратуре направила Сабину в нужный кабинет, и та, доковыляв до него с помощью Дэниэла, взглядом дала ему понять, что в дальнейшем сопровождении не нуждается. Дэниэл был сама доброта: привез ее в больницу, помог выбраться из машины и проводил до кабинета дежурного врача, терпеливо поддерживая ее под руку и приноравливаясь к ее хромающей походке, и все же для нее эта помощь была сущей пыткой. Она заливалась краской смущения, думая лишь о том, что предпочла бы приползти сюда ползком, но своими силами, не испытывая при этом такой неловкости и досады.

Дежурный врач – молодой парень, на вид почти ее ровесник, – выслушал рассказ о том, как она споткнулась о порог (докладывать ему про сломанный в состоянии аффекта шкаф показалось ей не лучшей идеей), и, подозрительно глядя через стекло в двери кабинета на Дэниэла, ожидавшего в коридоре, спросил, точно ли она сама споткнулась или кто-нибудь этому поспособствовал. Перехватив его взгляд, Сабина испугалась, что могла навлечь на Дэниэла неприятности.

– Нет, что вы, это мой начальник, он случайно встретил меня в городе, когда я ловила такси, и подвез.

– Хорошо, – кажется, врач ей поверил. – Ну, показывайте, что там у вас.

Сабина сняла кроссовок и протянула ему раненую ногу в носке. Доктор осторожно ощупывал палец, а она морщилась от боли, но не позволяла себе издать ни звука – ей не хотелось, чтобы Дэниэл слышал ее вопли.

– Снимите носок, нужно осмотреть цвет ногтевой пластины, – попросил врач.

Стиснув зубы, она стянула носок для фитнеса, и оба озадаченно воззрились на ее ногти, покрытые темно-вишневым лаком.

– М-да… Что ж, не будем терять время – сделаете рентген…

– А это необходимо? Я думала, у меня просто ушиб, – она смотрела на доктора как затравленный зверек, все еще лелея надежду на то, что у нее нет ничего серьезного.

– Точно я сейчас сказать ничего не могу, давайте дождемся результатов обследования. – И, своеобразно истолковав ее испуг, добавил: – Не бойтесь, это не больно.

Однако и Сабина, в свою очередь, поняла его фразу по-своему: «Он что, считает, что я полная идиотка и не в курсе, что такое рентген? Нет, это уж слишком! Как же меня достали эти мужланы с их мужским шовинизмом и высокомерием! Пусть катятся к чертовой бабушке – и сиятельный мистер Рэндон, и этот эскулап со своим рентгеном!» От возмущения она даже забыла, ради чего, собственно, здесь находится, и, резко выдернув ступню из рук врача, тут же почувствовала новый взрыв боли, пронзившей все тело вплоть до содержимого черепной коробки. Застонав, она схватилась за палец, а когда боль утихла, с трудом натянула кроссовок на босую ногу и встала с кушетки с как можно более независимым и гордым видом.

– Куда идти на рентген? – в ее глазах был вызов всему человечеству.

– Идти никуда не надо, вас отвезут, – врач говорил спокойно и примирительно, и она смягчилась, против всякой логики подумав: «А он не так уж и плох, особенно глаза… добрые».

В этот момент в кабинет через другую дверь, которую Сабина не сразу заметила, вошла медсестра, доктор что-то тихо сказал ей, и скоро она вернулась, толкая перед собой такое старое и потрепанное кресло-каталку, что при одном только взгляде на него Сабина решила: она скорее умрет, чем покажется Рэндону на этой развалюхе – беспомощная и побежденная. «Да он надорвется от смеха, когда увидит, до чего я допрыгалась», – заключила несчастная, понимая, что в ее мыслях не было никакой последовательности. Минуту назад она собиралась послать всех к чертям, а теперь переживала о том, как отреагирует мистер Рэндон на ее появление перед ним в этом кресле. Наверное, у нее было какое-то подобие посттравматического шока, ведь иными причинами объяснить такую спутанность сознания было сложно, но врач, видимо, угадал суть ее опасений, потому что зачем-то сказал:

– Вас вывезут через другой выход.

– Спасибо, – полным обреченности голосом пробормотала Сабина.

Она была бы рада, если бы весь этот вечер – звонок Аиды, ссора с мамой, очередное появление Рэндона и, наконец, это кресло – оказался лишь страшным сном, который бы скоро закончился, однако кошмар в лице медсестры с каталкой не спешил испаряться, и Сабина сдалась, все-таки сев в кресло и позволив увезти себя на обследование.

Когда минут через двадцать та же медсестра привезла ее обратно вместе со снимком, доктор, ожидавший ее возвращения в смежной с кабинетом перевязочной, приложил снимок к негатоскопу и долго его изучал, а затем, тяжело вздохнув, повернулся к Сабине и протянул ей руку для рукопожатия:

– Поздравляю.

В усталом голосе слышалась смесь сострадания и иронии, и Сабина, взглянув на врача, прочла в его глазах свой приговор.

– Спасибо, – процедила она с мрачной усмешкой, ответив на рукопожатие.

Они поняли друг друга без лишних слов, и она начала подворачивать штанину, а он – готовить гипс.

* * *

Гипс закрывал весь голеностопный сустав наподобие носка и выглядел чудовищно. В самом жутком сне Сабине не мог бы привидеться такой исход сегодняшних событий: она-то рассчитывала, что ей может грозить только маленькая повязка на сам палец.

– А как же я буду в этом ходить? – устремленный на врача взгляд был полон растерянности и недоумения.

– Первую неделю никак, – доктор словно извинялся за причиненные ей неудобства, – а потом с костылями, стараясь не наступать на эту ногу.

– С костылями? Но мне же на работу надо! – до нее только сейчас стал доходить весь ужас происходящего.

– Мне очень жаль, но о работе придется забыть недели на три, – врач был неумолим.

– Господи, – простонала Сабина, уронив голову на руки, – теперь меня точно уволят.

– Ну, судя по тому, какой заботливый у вас начальник, вам не о чем беспокоиться, – доктор произнес это с непонятным раздражением и сарказмом.

– Дэниэл! Я же совсем про него забыла!

– Зато он про вас не забыл – уже раза два пытался интересоваться вашим состоянием. С русским у него, правда, не фонтан, а мы тут тоже не иняз заканчивали.

– Вот черт! Он же, наверное, торопится, а тут я со своим переломом.

Схватив кроссовок, она вскочила с кушетки и на одной ноге поскакала в прилегающий к перевязочной кабинет, а оттуда к двери, ведущей в коридор.

– Постойте, куда вы? – раздался за спиной голос врача. – Санитар довезет вас до выхода.

«На этом катафалке? Ну уж нет!»

– Спасибо, не нужно!

Допрыгав до двери, она рывком распахнула ее и, едва не потеряв равновесие, тут же натолкнулась на Дэниэла, все еще ожидавшего ее в коридоре.

При виде Сабины, стоявшей на одной ноге, вцепившись в ручку двери, чтобы не упасть, в его покрасневших от усталости глазах что-то промелькнуло.

– Вам очень идет этот гипс.

Похоже, это что-то было не более чем усмешкой, которую она уловила в его голосе и во взгляде, обращенном на ее поджатую ногу. Сабину так и подмывало ляпнуть в ответ что-нибудь столь же гадкое, но неимоверным усилием воли она сдержалась: все-таки он привез ее сюда и больше часа ждал в пустом коридоре, в котором даже не на что было присесть, хотя мог бы проехать мимо или бросить ее здесь на произвол судьбы. И все же сносить его насмешки она была не намерена: она достаточно натерпелась за этот вечер, и желания выслушивать подобные «комплименты» у нее не было. Хватит! Она понятия не имела, как доберется до дома на одной ноге, но не хотела оставаться здесь больше ни минуты. Ответив ухмылкой на очередную колкость мистера Рэндона, она выпрыгнула в коридор и поскакала к выходу, волоча за собой закованную в гипс ногу, одной рукой опираясь о стену, а в другой сжимая ненужный больше кроссовок.

– Я же сказал, что санитар вас довезет, – утомленный врач вышел вслед за ней из кабинета, обескураженно взирая на ее мучительно медленное бегство.

– Спасибо, не надо, – она продолжала прыгать, не оборачиваясь и словно опасаясь, что ее могут догнать и усадить в ненавистное кресло.

Она понимала, что ведет себя глупо и по-детски, но образумиться и остановиться не могла. Все трое – Дэниэл, врач и только что подошедший санитар – стояли в коридоре, озадаченно глядя ей вслед, а ей казалось, что они смеются над ней, над ее беспомощностью и неуклюжестью. Затылком чувствуя на себе их взгляды, она хотела только одного – как можно скорее покинуть это место, но бесконечно длинный коридор и тяжелая загипсованная нога не давали быстро доскакать до выхода и скрыться в спасительной темноте ночи.

Она торопилась из последних сил, не добравшись еще и до середины пути, когда услышала за спиной чьи-то гулкие, твердые шаги. Подозревая, что это по ее душу, беглянка попыталась ускорить свой побег, но не успела: кто-то сильный и ловкий, нагнав жертву, как пушинку подхватил ее на руки и понес к выходу. Не сразу догадавшись, кто это мог быть, она повернула голову и, к ужасу своему, увидела рядом бесстрастное, ничего не выражающее лицо Дэниэла, который, по-видимому, устал от ее выкрутасов и решил в прямом смысле взять ситуацию в свои руки. Такого поворота событий она не ожидала никак. Она могла допустить что угодно – что это был врач, влюбившийся в нее с первого взгляда, или санитар, вздумавший доставить эту явно неадекватную особу в отделение для буйнопомешанных… Но то, что происходило сейчас, не укладывалось у нее в голове – Дэниэл Рэндон собственной персоной нес ее, Сабину Муратову, на руках, прижимая к груди, как ребенка. Оцепенев, она смотрела на него, приоткрыв от изумления рот. Тщетно старалась она найти в его чертах ответ на свой вполне резонный вопрос – зачем ему все это нужно? Его лицо было маской, спокойной и невозмутимой.

– Зачем вы это делаете? Я прекрасно могла бы дойти сама, – только и сумела пролепетать через какое-то время едва обретшая дар речи Сабина.

– Я уже понял, что вы многое можете сами, не утруждайте себя повтором, – дыша чуть быстрее обычного, произнес Дэниэл, и, по обыкновению, в его голосе ей послышалась издевка.

Пристыженная, она затихла и больше не издала ни звука, мысленно благодаря Небо за то, что темнота скрывала ее пылающие от досады щеки.

Дэниэл донес ее до машины, осторожно опустил на землю и усадил на переднее сиденье. Все это он проделал молча, все с тем же ничего не выражающим лицом, лишенным даже намека на какие бы то ни было эмоции.

Довезя ее до дома, он, по-прежнему не произнося ни слова, помог ей выбраться из машины и, вновь подхватив на руки, понес в подъезд. Она даже не пыталась сопротивляться: зная, что это бесполезно, она стоически переживала минуты страшной неловкости, сгорая от стыда и страстно желая, чтобы эта пытка поскорее закончилась.

Где-то на уровне второго этажа, когда Дэниэл подустал и замедлил шаг, ее окончательно помраченное этими событиями сознание вдруг озарила яркая вспышка воспоминаний. Отчетливо, как в кино, она увидела, как, казалось, еще недавно ее точно так же несли на руках по этой самой лестнице, только тогда ее нога не была закована в гипс, она сжимала в руках не кроссовок, а охапку роз, и нес ее не Дэниэл, а Арман. И испытывала она при этом не смущение, а радость и глубокую, всепоглощающую любовь.

Подумать только, прошло всего-то чуть больше двух лет, а ее жизнь так круто изменилась и уже никогда не будет прежней. Она потеряла возлюбленного и всех друзей, папа лежал в больнице после инфаркта, вопрос с ее трудоустройством висел на волоске, она в пух и прах разругалась с мамой и сломала ногу, а домой ее нес совершенно чужой, местами даже не очень приятный ей человек, не способный понять ее проблем с высоты своей успешности и благополучия. Сабине стало так жалко себя, несчастную дурочку, натворившую столько глупостей и пережившую столько невзгод, что тяжелые слезы горечи навернулись на глаза. Ну почему судьба так к ней немилосердна? Почему она не заслужила права быть с тем, кого по-настоящему любила? Почему не Арман с ней в этот трудный для нее момент? У Сабины не было ответов на эти «почему», да они и не были ей нужны. Все, что ей нужно было сейчас, – снять накопившийся за последние пару недель стресс, выходивший со слезами, которые она и не пыталась скрывать. Ей было все равно, увидит ли их Дэниэл и что он подумает или скажет по этому поводу. Она рыдала в голос, закрыв лицо руками и судорожно всхлипывая. Если бы рядом был Арман, он бы знал, как ее утешить, но его нет… Есть только этот черствый человек, воспринимающий ее как объект для насмешек и издевательств. Зачем он здесь? Что ему от нее нужно? Пусть оставит ее в покое и катится обратно в свою идеальную, безоблачную жизнь, в которой не бывает горестей и разочарований.

– Ох, Арман! – она даже не заметила, как произнесла это имя вслух, продолжая самозабвенно всхлипывать, оплакивая свой удел, и тут же державшие ее руки затвердели и напряглись.

К этому моменту они добрались наконец до третьего этажа, и запыхавшийся Дэниэл поставил рыдающую ношу у входа в ее квартиру. Балансируя на одной ноге и вытирая текущие по щекам слезы, она стояла, не решаясь поднять на него глаза, будучи уверенной, что не прочтет в его взгляде ничего хорошего. И, похоже, не ошибалась, потому что через секунду он заговорил, и в его тоне явственно слышались металлические нотки:

– Насколько я понимаю, в ближайшее время вы будете не в состоянии выйти на работу? – В этом голосе не было ни малейшего сочувствия, только голая констатация факта.

«Он как робот – холодный и бездушный», – возмутилась про себя Сабина, а вслух, шмыгая носом, пробормотала:

– Мне очень жаль, что все так вышло. Я обязательно позвоню Кэтлин, только теперь у меня вряд ли что-нибудь получится…

Она продолжала бубнить что-то несвязное, но Дэниэл довольно грубо ее прервал:

– И все же вы позвоните, потому что никто не сделает этого за вас. Вы ведь ничем не рискуете – дважды с одной работы вас вряд ли уволят. И потом, следуя вашей жизненной философии, лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и после кусать себе локти.

– О чем это вы? – она все-таки осмелилась взглянуть на него, недоумевая, что он имеет в виду.

– О том, что вы, конечно, человек действия, и это прекрасно, но иногда, хотя бы изредка, полезно немного подумать прежде, чем что-либо натворить.

– Что натворить? На что вы намекаете?

– Я не намекаю, я прямым текстом говорю вам: вы взрослый человек, начните же наконец жить по-взрослому. Перестаньте цепляться за ваши детские фантазии и совершать дурацкие, инфантильные поступки. Возьмитесь уже за ум.

Его слова резанули по живому, заставив Сабину вспыхнуть от негодования. Она понимала, что он прав, но это не оправдывало его бесцеремонности и хамства. «Да кто он такой, чтобы меня учить?» Мгновенно ощетинившись, она процедила, обжигая его ледяным взглядом от злости ставших почти синими глаз:

– А вы уверены, что вас это касается?

Он, казалось, ждал подобной реакции, поэтому ничуть не обиделся:

– Меня это, разумеется, не касается, это всего лишь дружеский совет.

– А я не нуждаюсь в ваших советах. Ни в ваших, ни в чьих-либо еще.

– Ни минуты в этом не сомневался, и все же… Поразмышляйте как-нибудь на досуге, у вас же теперь будет уйма свободного времени, – он перевел взгляд на ее загипсованную ногу и снова усмехнулся.

Это было уже чересчур. То, что он ей помог, не давало ему права издеваться над ее бедой. И как она могла так долго терпеть общество этого самовлюбленного павлина? Побагровев от гнева и вложив всю свою неприязнь в одну короткую фразу, она, чеканя каждое слово, произнесла:

– Большое спасибо вам за помощь, но теперь, я думаю, вам пора.

– Вы думаете? Жаль, а я так хотел еще немного с вами поболтать, – в полумраке подъезда он буравил ее тяжелым взглядом, а на его губах играла кривая полуулыбка.

– Простите, но я нынче не расположена к светским беседам. Желаю вам счастливого пути. – Уставшая и злая, она мечтала лишь о том, чтобы как можно скорее от него избавиться.

– Не тратьте время на благие пожелания, это ни к чему. – По-видимому, он тоже был не в настроении и долго мучить ее своим присутствием не собирался. – Поправляйтесь.

Поставив точку в сегодняшней истории, он развернулся и пошел вниз.

– Спасибо, – тон, с которым она выдавила из себя это слово, явно не имел ничего общего с благодарностью.

– Не за что, – услышала она за мгновение до того, как внизу громко хлопнула подъездная дверь.

* * *

Очутившись наконец в уютной тишине своей комнаты, наедине с собой, Сабина, решив, что после столь насыщенного событиями дня она вряд ли уснет, не без труда вскарабкалась с увечной ногой на подоконник и погрузилась в размышления о том, в каком сильнейшем замешательстве пребывала в последнее время благодаря Дэниэлу Рэндону – самому удивительному и непредсказуемому человеку из всех, кого ей доводилось встречать. Похоже, у нее уже вошло в привычку анализировать его экстравагантные поступки, выискивая их глубинный смысл и скрытые мотивы, и, сколько бы она ни зарекалась этого не делать, все было напрасно: ее тяга к познанию была слишком велика. Она убеждала себя, что и так непозволительно долго разгадывала головоломки, подкидываемые ей Арманом, и что пора уже было понять, что энигматичные мужчины не ее типаж, но строптивые мысли вновь и вновь возвращались к таинственному мистеру Рэндону, понемногу сводя ее с ума. Его необъяснимая, с ее точки зрения, способность появляться там, где он был нужен, и манера говорить все, что думает, без обиняков, его великодушие и благородные порывы и следовавшие за ними оскорбительные комментарии и шутки вносили полную сумятицу в ее разум, лишая покоя и выбивая из колеи. Сначала он помогал ей, едва ли не за уши вытаскивая из разных передряг, а позже, не стесняясь и не деликатничая, нелестно отзывался о ее глупых выходках и откровенно глумился над ее несчастьями. В мгновение ока он превращался из сострадающего друга в больно ранящего врага и все это проделывал с неизменной саркастической улыбкой и жарко полыхающим пламенем в глазах. Ну и как она должна это понимать?

Сабина знала, что у нее не было шансов разобраться в этом хаосе самостоятельно. Ей нужен был чей-то совет (хотя в сердцах она и заявила Рэндону, что ни в чьих советах не нуждается), чей-то беспристрастный взгляд со стороны, и было бы неплохо обсудить эту ситуацию с мамой, но мама была рассержена, а это означало, что состояние холодной войны между ними могло продлиться по меньшей мере несколько дней (Елена Александровна обычно долго отходила от любой, даже самой пустяковой ссоры). Но и Сабина не спешила идти на мировую: она была обижена на маму за то, что по ее возвращении домой та не выразила ей сочувствия по поводу трагически сломанного пальца, поэтому сейчас ей приходилось рассчитывать лишь на собственные силы, хотя задача была из разряда неразрешимых, ведь пока этот человек был для нее непостижим.

Раз за разом прокручивая в голове события последней недели, в которых Дэниэл Рэндон принимал самое непосредственное участие, она приходила к выводу, что не приблизилась к разгадке этого участия ни на шаг. С одной стороны, она понимала, что две «случайные» встречи подряд – неделю назад на Медео и сегодня в Самале – априори не могли быть случайными, и была готова предположить, что этому могло быть лишь одно разумное объяснение: он к ней неравнодушен. Ведь, казалось бы, было очевидно, что мужчины не возникают просто так, из ниоткуда, посреди ночи на другом конце света, чтобы помочь совершенно безразличной им женщине справиться с ее проблемами. С другой стороны, думала она и о том, что его бесконечные издевки и колкости никак не вписывались в те каноны ухаживания за женщиной, которым следовало подавляющее большинство мужчин и все ее предыдущие кавалеры. Он почти не говорил ей комплиментов (или говорил их так, что у нее появлялись основания сомневаться в их искренности), не дарил цветов или подарков, не пел серенады под окнами и не приглашал на романтические прогулки при луне, то есть не делал ничего такого, что традиционно делают мужчины, чтобы завоевать женщину. По одной из версий, выдвинутых ею ранее, он либо не умел, либо не горел желанием поступать подобным образом, потому что женщины, видимо, сами всегда вешались ему на шею, избавляя его от необходимости их добиваться. А может быть – и даже скорее всего, – он просто не относился к ней всерьез, не считая нужным слишком усердствовать. К тому же нельзя игнорировать тот факт, что у него уже есть пассия, на которой, если верить слухам, он даже собирается жениться, но тогда для чего ему Сабина? Зачем мужчине, имеющему серьезные – пусть пока и неофициальные – отношения с одной женщиной, параллельно ухлестывать за другой? С целью завести еще одни серьезные отношения? Как бы не так! С целью развлечься и обогатиться новыми впечатлениями? А вот это больше похоже на правду, только здесь его цели вступали в явное противоречие с ее установками на будущее. Она больше не хотела быть игрушкой в чьих-либо руках, которую, натешившись, снова бросили бы, как сломанную куклу, даже не удосужившись объяснить зачем и почему. Сабина знала, что жизнь не дает никаких гарантий, но знала она также и то, что второго такого кошмара не переживет.

Кроме того, не следовало забывать, что он был ее боссом. Конечно, в данный момент это обстоятельство было под большим вопросом, поскольку вероятность ее возвращения в «Рэндон энд Мейер» была не просто призрачной – после сегодняшних событий она была практически равна нулю, но если бы ей все-таки удалось вымолить у Кэтлин прощение и вернуться, то роман с начальником в корне не соответствовал ее жизненным принципам и приоритетам. Она ничего не имела против служебных романов как таковых, но полагала, что они позволительны только между примерно равными по статусу людьми, а давать окружающим повод заподозрить ее в попытке построить карьеру через постель представлялось ей не лучшей идеей: она бы ни за что не опустилась до подобных ухищрений, так как твердо верила, что в состоянии достичь всего сама, своими способностями и трудом.

Словом, ясности во всей этой ситуации не было никакой и надежды на ее прояснение тоже. И все же нельзя было не признать, что кое в чем мистер Рэндон был абсолютно прав: ей несомненно не следовало тянуть со звонком в Лондон. Несмотря на внутреннее сопротивление (Сабина терпеть не могла делать что-либо по указке), она действительно собиралась прислушаться к его мнению и взяться за ум. Послезавтра, в понедельник, ей обязательно нужно позвонить Кэтлин, и тогда, чем бы ни закончился их разговор, в ее жизни наметится хоть какая-то определенность, а до тех пор Сабине оставалось прозябать в своем тихом пристанище, закованной в броню постылого гипса, ломая голову над непостижимой сущностью Дэниэла Рэндона и гадая, какие еще сюрпризы и испытания приготовила ей судьба.

* * *

Беседа с Кэтлин получилась короче и безэмоциональнее, чем ожидала Сабина. Нетерпеливо выслушав ее путаные объяснения, Кэтлин отрезала, что в первый и последний раз закрывает глаза на ее выкрутасы и разрешает вернуться в офис, а поскольку сейчас это физически невыполнимо, восстановленная в должности сотрудница может хотя бы какую-то часть работы выполнять дома. Уже соскучившаяся по любимому делу, Сабина с радостью ухватилась за эту идею, и Кэтлин буркнула, что в течение дня Джереми вышлет ей всю информацию по почте.

Сабина была почти счастлива: работу она сохранила, папу в конце недели выписывали, с мамой они тоже на удивление быстро помирились – жизнь понемногу налаживалась. И лишь саднящая рана, оставленная в ее сердце Арманом, напоминала о себе жестокой мукой, не знающей милосердия. Но Сабина держалась, пообещав себе, что больше никогда никого не подпустит так близко и никому не позволит причинить ей такую же боль. И тогда все у нее и у ее семьи будет хорошо.

Глава четвертая

В конце августа посвежевшая и похорошевшая Сабина, выспавшаяся и неплохо отдохнувшая за три с лишним недели вынужденного пребывания дома, вернулась в Лондон. Амир Каримович чувствовал себя замечательно, и она могла приниматься за работу со спокойной душой и накопленным за месяц простоя энтузиазмом.

Коллеги встретили ее тепло, а Мелисса, Тони и Джейн и вовсе чуть не задушили в объятиях, и только Кэтлин была, по обыкновению, немногословна, поприветствовав ее кивком головы и советом сосредоточиться исключительно на выполнении своих трудовых обязанностей.

И все же больше всего беспокоила Сабину встреча с учредителем компании, с которым не так давно у нее сложились весьма странные взаимоотношения. Она даже примерно не представляла, как теперь будет происходить их общение и как ей следует себя с ним вести. Ее позиция по этому вопросу казалась очевидной: она не хотела никакого продолжения алма-атинской истории (тем более не хотела она, чтобы об этой истории стало известно сослуживцам) – но пока было непонятно, какой точки зрения по этому поводу придерживался сам мистер Рэндон и какими он видел способы их дальнейшей коммуникации.

Первую неделю Сабина пребывала в состоянии нешуточного стресса, ежеминутно ожидая появления Дэниэла в бюро, но время шло, а его силуэт все никак не материализовывался в пространстве офиса, и она не могла разобраться, радует или огорчает ее это обстоятельство. В конце концов, не выдержав напряжения, она осторожно поинтересовалась о шефе у Джейн, и та охотно поделилась имеющейся информацией: оказывается, за пару дней до приезда Сабины в Лондон мистер Рэндон отправился в путешествие со своей возлюбленной и сейчас, по последним данным, отдыхал где-то на островах.

Реакция Сабины на эти сведения была двоякой: с одной стороны, отсутствие этого человека позволяло без нервотрепки входить в рабочий ритм, не истязая себя вопросами субординации и тактики взаимоотношений с начальством, с другой – она почему-то испытывала раздражение и досаду, не очень понимая, что именно выводит ее из себя.

Как бы то ни было, в середине сентября ее относительно безмятежная жизнь все-таки закончилась, потому что Дэниэл Рэндон наконец осчастливил бюро своим пришествием, без предупреждения заявившись в офис с самого утра, чем вызвал шквал восторженных эмоций у женской половины коллектива и заставил сердце Сабины забиться в разы быстрее обычного, немало ее этим удивив. Она, безусловно, знала, что эта встреча будет для нее волнующей, но даже не подозревала насколько, и только появление мистера Рэндона на пороге офиса вынудило девушку прийти к неутешительному для себя выводу о том, что она, как и большинство ее коллег, все же поддалась силе его мужской привлекательности, пав очередной жертвой его обаяния. Хотя этому было вполне логичное объяснение, ведь выглядел он сногсшибательно: загорелый, подтянутый, в бежевом костюме и кипенно-белой рубашке без галстука, он словно только что сошел со страниц модного журнала, наглядно демонстрирующего невыразимо сладостное очарование крупнобуржуазного modus vivendi[69].

Впрочем, Сабина в этот день тоже была недурна: синее трикотажное платье, по случаю купленное в «Селфриджес», сидело на ней как влитое, а короткие рукава, обнажающие руки, и высокий круглый вырез под горло придавали ей вид одновременно соблазнительный и скромный. Завершали образ синие замшевые лодочки и сережки с лазуритом. И если она и не была на сто процентов уверена в своей неотразимости, то, по крайней мере, ей было не стыдно в первый раз после столь длительного перерыва показаться мистеру Рэндону на глаза.

И тем не менее все произошло иначе, чем рисовала в своем воображении Сабина. Она, конечно, не предполагала, что шеф бросится ей на шею, сжимая в объятиях и рассказывая всему коллективу, как чудесно они провели время в Алма-Ате, но все-таки настраивалась на более радушную встречу.

Они столкнулись в коридоре, когда Сабина несла в бухгалтерию пачку смет. При виде Дэниэла ее словно прошибло током: стремительно оборвалось дыхание, все тело напряглось и кровь резко прилила к щекам. Оглушенная отчаянным сердцебиением, она замедлила шаг, глядя на начальника широко распахнутыми то ли от растерянности, то ли от страха глазами, но Дэниэл шел по коридору с уже знакомым ей бесстрастным выражением лица, по которому невозможно было догадаться о содержании его мыслей, и только мрачновато-задумчивый взгляд черных глаз, устремленный на нее, говорил о том, что она не была ему абсолютно безразлична и он, вероятно, имел какие-то соображения на ее счет. Только какие? Они почти поравнялись, и Сабина, внимательно вглядываясь в его лицо, гадала, как он поведет себя, впервые встретив ее после небезызвестных событий, и мистер Рэндон не заставил себя долго ждать: процедив нейтральное «доброе утро», он сдержанно кивнул ей и прошел мимо… В груди у Сабины что-то ухнуло, а к горлу подступил комок обиды и разочарования – сиятельный мистер Рэндон ясно дал понять: все, что было в Алма-Ате, там и осталось, а здесь, в Лондоне, он снова был ее начальником, не расположенным к сантиментам и дружеским контактам с подчиненными. То есть все случилось именно так, как Сабина и рассчитывала, только удовлетворения она почему-то не испытывала – напротив, еще чуть-чуть, и она зарыдала бы в голос или заскулила, как щенок. Но почему? Она ведь действительно надеялась, что у него хватит ума и такта не продолжать начатое общение и делать вид, что они по-прежнему едва знакомые и совершенно чужие друг другу люди. Он так и поступил, но Сабина не только не была довольна – она была раздавлена его отношением. Так чего же она хотела, в конце-то концов?

На секунду она замерла посреди коридора, прикрыв глаза рукой и потирая трещавший от напряжения лоб. Она пыталась осознать произошедшее, но сейчас это было непросто: она была слишком обескуражена своей реакцией на безучастность Дэниэла, чтобы здраво соображать. Решив, что подумает об этом позже, в более подходящей для этого обстановке, девушка расправила плечи, откинула с лица прядь волос и уверенно направилась в бухгалтерию, попутно убеждая себя, что все только к лучшему. Она же и вправду боялась, что мистер Рэндон захочет продолжения, а теперь проблема отпадала сама собой: как оказалось, шашни с сотрудницей не входили в его планы, и она могла расслабиться и неутомимо вкалывать на благо бюро, не опасаясь, что придется отбиваться от поклонника, являющегося по совместительству ее боссом.

А через несколько дней по офису разлетелся слух, что Дэниэл сделал своей девушке предложение и теперь они помолвлены.

Давно ожидаемая новость внесла еще бóльшую сумятицу в мысли Сабины: на этот раз она почувствовала себя даже не обиженной, а то ли обманутой, то ли оскорбленной. Во всяком случае, ее самолюбие было задето такой возмутительной, с ее точки зрения, непоследовательностью поступков этого непостижимо-странного человека. Что же тогда все это было там, в Алма-Ате? Сон? Наваждение? Несуразный бред ее воспаленного воображения? Сабина мало что понимала и не знала, как быть, – радоваться или горевать, праздновать избавление от морока или посыпать голову пеплом. Конечно, впредь она могла не беспокоиться насчет теоретически возможных домогательств с его стороны, но раздражающе невнятное сожаление шевелилось в ее душе. Неужели она и впрямь была в шаге от того, чтобы вновь влюбиться в столь не подходящего ей мужчину, который рано или поздно причинил бы ей боль? А ведь, если разобраться, между ними не было ничего такого, что давало бы ей повод о чем-то фантазировать: да, он дважды ей помог (по-видимому, все-таки случайно очутившись в нужном месте в нужное время), пару раз куда-то пригласил (сначала в качестве экскурсовода, потом – переводчика), но не более. И теперь все вставало на свои места: он женится на девушке, равной ему по положению, а Сабину ждет мир дизайна и ударного труда, но зато без необходимости углубляться в риторические вопросы и новые головоломки. Благодарение Небу, оно уберегло ее от ошибки и каким-то чудом удержало от падения на краю очередной бездонной пропасти, так что отныне ей не следовало искушать судьбу. В который раз убедив себя, что ее призвание – это профессия, она задалась целью снова сосредоточиться на работе и своей семье, только теперь этот настрой был серьезным как никогда.

Шли недели, а Сабина ни с кем не встречалась, ни по кому не вздыхала и жестко и бескомпромиссно пресекала любые, даже самые креативные попытки молодых людей с ней познакомиться. Тони, поначалу окрыленный открывающимися перед ним перспективами после ее разрыва с Арманом, дважды заикнулся о том, что был бы не прочь пригласить ее на свидание, но получил столь категоричный отказ, что, озадаченный, отступил.

Помимо того, что она ввела мораторий на личную жизнь, она отложила в долгий ящик учебу в магистратуре, поскольку не могла позволить себе лишние расходы: она снова экономила каждую копейку, бóльшую часть зарплаты отправляя в Алма-Ату (Амир Каримович пока не работал в полную силу, и денег на его восстановление требовалось много). Даже ездила Сабина теперь исключительно на метро, оставив в прошлом капризы избалованной девочки, предпочитавшей передвигаться на удобных лондонских кэбах.

Ей было непросто, и необходимость ограничивать себя во всем угнетала. Унылая погода тоже не способствовала улучшению настроения, и поддерживало девушку в этот момент лишь наличие работы, на которой ее, к счастью, уважали и ценили все больше с каждым днем. Даже Кэтлин скрепя сердце начала признавать ее заслуги, и пару раз Сабина с нескрываемым удовольствием наблюдала, как та, похвалив результат ее труда (не зная, правда, кому он принадлежит), вынуждена была потом с угрюмым видом ретранслировать свой отзыв торжествующей Сабине – не могла же она взять свои слова обратно.

Дэниэл Рэндон практически пропал с горизонта, появляясь в офисе два-три раза в месяц и держась с Сабиной вежливо и отстраненно – как и со всеми остальными сотрудниками бюро.

Словом, ее существование протекало так размеренно и однообразно, что все, что она могла бы вспомнить о той осени и зиме, вплоть до февраля 2005 года, состояло из двух эпизодов: поездки домой на Рождество и Новый год и встречи с Арманом.

* * *

Дома все было привычно, знакомо и оттого невероятно дорого и ценно: старая искусственная елка, чуть покосившаяся, но не утратившая боевого задора, елочные украшения и игрушки, которые в большинстве своем были старше самой Сабины, традиционные деликатесы на столе и безусловный фаворит праздничной телевизионной программы – выученный наизусть (и все равно любимый) фильм о перипетиях нетрезвого врача, волею судьбы заброшенного в новогоднюю ночь в чужой город и нашедшего там свою любовь.

А встреча с Арманом и вовсе вышла столь обыденной и прозаичной, что Сабина была разочарована. Столько раз она представляла себе эту сцену, придумывала миллион вариантов развития событий и тысячи способов дать бывшему возлюбленному понять, что без него ее жизнь стала только лучше. Неизменной в мечтах была лишь концовка, где мучимый раскаянием Арман униженно молил ее о прощении, обещая бросить жену и вернуться к ней, а она – непреклонная – уходила, не дав ему шанса исправить роковую ошибку. Но на сей раз действительность проиграла фантазиям в изобретательности.

Они столкнулись у входа в торговый центр, когда Сабина заходила внутрь с парковки, а Арман под руку с женой, нагруженный пакетами и сумками – очевидно, с новогодними подарками, выходил из здания. Первой заметив его супругу, Сабина не сразу сообразила, откуда знает эту девушку, но, переведя взгляд на ее спутника, обомлела. Арман поправился и возмужал, хотя ему не очень это шло (во всяком случае, Сабине больше нравился тот стройный, подтянутый юноша, каким он был еще недавно), что, впрочем, не мешало ему выглядеть вполне довольным жизнью и собой. Его жена Нургуль показалась ей гораздо менее привлекательной, чем была на свадьбе, а высокомерно поджатые губы и постное выражение лица совсем ее не красили, но это были детали, не имевшие особого значения в той картине успешности и благополучия, какую являла собой эта пара.

У Армана при виде Сабины округлились глаза, а выражение самодовольства на лице сменилось замешательством. Он, видимо, испугался, что она может снова что-нибудь отчебучить, и приготовился к обороне, но девушка и не помышляла ни о чем подобном. Гордо вздернув подрагивающий подбородок, она прошла мимо, едва удостоив этих двоих равнодушным взглядом, хотя при этом сердце ее грозило выпрыгнуть из груди и подкашивались колени. Однако она с честью выдержала испытание прежней любовью, не без удивления отметив, что ожидала от себя в этой ситуации намного более бурной реакции и сильных переживаний. Конечно, ей было больно смотреть на тех, кто разрушил ее счастье, но это была уже не та непереносимая боль, которая терзала ее поначалу. Сейчас это было скорее горькое, но терпимое сожаление о том, что все получилось так, как получилось. Она не знала, почему так относительно легко с этим справилась, но была очень рада этому обстоятельству, допуская, что, вероятно, приключения с Дэниэлом Рэндоном все же не прошли даром, повлияв на ее отношение к Арману и их истории. Что ж, если так – ей было за что в который раз благодарить своего начальника, сумевшего в такой короткий срок вытеснить бывшего возлюбленного из ее сердца и головы, даже если он сделал это непреднамеренно и так же, как Арман, решил по-английски, не прощаясь, исчезнуть из ее жизни.

* * *

Весь январь и начало февраля Сабина до такой степени была погружена в работу, что не успевала думать ни о чем другом, непосредственно с ней не связанном, полагая, что достигла дна своего личностного кризиса и хуже уже быть не может. Но одним промозглым февральским днем произошло то, что на самом деле разделило ее жизнь на «до» и «после», с беспощадной очевидностью показав, как жестоко она ошибалась.

Джереми приболел, и, замещая его, Сабина сидела в кабинете у Кэтлин, выслушивая новое задание и внося информацию в ежедневник, когда раздался звонок ее мобильного – звонила мама, которая обычно не беспокоила ее в рабочее время. Заподозрив неладное, Сабина извинилась перед Кэтлин и вышла в коридор.

Вскоре она вернулась – тихая, оцепеневшая, с побелевшими губами и бледным как полотно лицом. Войдя обратно, она остановилась посреди комнаты, словно напрочь забыв, где находится и о чем они говорили до сих пор. Кэтлин, видя ее состояние, поинтересовалась:

– У вас что-то случилось? – Плохо скрытое раздражение в голосе выдавало ее убеждение в том, что никакие проблемы личного характера не должны отвлекать сотрудников от работы.

– У меня умер папа, – буднично, без надрыва произнесла Сабина, не вполне, вероятно, сознавая значение этих слов.

– О… я… хм… мне очень жаль, – Кэтлин поперхнулась, не зная, что сказать.

– Я пойду, – больше констатируя факт, чем отпрашиваясь, Сабина направилась к выходу, не дожидаясь разрешения Кэтлин.

– Да, конечно, – ее начальница тоже была растеряна, не понимая, как себя вести.

Но уже у двери, опомнившись, Сабина обернулась и попросила Кэтлин дать ей несколько дней отпуска, и та, стиснув зубы, не могла ее не отпустить.

* * *

Впервые в жизни поездка домой была нерадостной – без предвкушения предстоящей встречи, без нетерпеливого желания поскорее увидеться с семьей. Сабина предпочла бы не наведываться туда вовсе, чем приезжать по такому поводу.

Мама, оглушенная несчастьем, сбивчиво объяснила дочери, что стряслось, хотя Сабина и сама догадывалась, в чем была причина. Как только папа почувствовал себя лучше и врачи дали добро на его возвращение к нормальной жизни, он тут же не только взвалил на себя обычную нагрузку, но и стал работать в два раза больше прежнего, ощущая, вероятно, вину за то, что он, относительно молодой и еще недавно здоровый мужчина, месяцами находился на попечении жены и дочери, доставив им столько огорчений и хлопот. Он ездил на все мыслимые и немыслимые конференции, читал несметное количество лекций и докладов, отправлял многочисленные статьи в научно-популярные и профессиональные издания, наотрез отказываясь слушаться маму и хотя бы полгода себя поберечь. Он словно сам себе хотел доказать, что еще многое может, что его пока рано списывать со счетов. И едва окрепшее сердце не выдержало – папу увезли с приступом прямо из института, а позже маме позвонили, сообщив страшную весть.

Сабина держалась мужественно, и лишь тот, кто неплохо ее знал, мог предположить, чего ей это стоило. Она похудела, щеки ввалились, от нее остались одни глаза, под которыми залегли фиолетово-черные тени. Она мало плакала и внешне казалась невозмутимой, но ту боль, что рвала на части ее душу, было сложно передать словами.

Она уже дважды сталкивалась со смертью, пережив уход прабабушки и любимой бабушки (маминой мамы), но тогда она была еще ребенком, который мало что понимал, хотя главный вывод она для себя все-таки сделала – уяснила, как глупа была ее вера в то, что близким ей людям не грозит никакая беда и они всегда будут рядом.

И теперь смерть опять пришла в ее дом, не предупредив о своем визите, не дождавшись разрешения войти…

В их квартире с утра до ночи бурлил нескончаемый людской поток: люди приезжали и уезжали, накрывали на стол и звонили по телефону, занимаясь организацией похорон, обнимали их с мамой по очереди, скорбным шепотом произнося слова соболезнования и сконфуженно всовывая в руку конверт или несколько смятых банкнот. Сабина была как в тумане: с трудом вникая в суть происходящего, она думала лишь о том, что что-то плохое случилось с самым дорогим, самым нужным ей человеком. Она пыталась втолковать себе, что папы больше нет, но это не укладывалось у нее в голове. Она не могла поверить, что больше не сможет посидеть с ним на кухне, болтая обо всем на свете, не увидит его улыбки, не услышит его добродушных шуток и не поймает на себе его любящий взгляд поверх очков. Это было немыслимо. Это было жестоко. Это была та потеря, рана от которой никогда не затянется и не заживет.

Потом была церемония прощания – тускло освещенный ритуальный зал, плачущие родственники, коллеги и друзья и любимое лицо, каждая черточка которого была ей знакома. Мертвых она не боялась, тем более папу – он был такой усталый, осунувшийся, родной. И все же когда она погладила его по щеке и наклонилась поцеловать, его щека, его руки были холодными и твердыми, как лед, – в нем больше не было жизни, не было тепла. Это уже был не папа – это было то, что от него осталось. И только в этот миг она осознала, что папа ушел от нее. Навсегда…

Женщин на кладбище не пускали, но Сабина с мамой пренебрегли традициями – они не могли не проводить в последний путь мужа и отца. В память врезался пронизывающий февральский холод, грязный снег, толпы людей и зияющая пропасть могилы. Сабина ничего не видела, никого не замечала – только завернутое в саван тело, в которое по какой-то нелепой случайности превратился ее жизнелюбивый, заботливый, лучший на свете папа.

Когда пришла пора закапывать могилу, она отвернулась, но от скрежета взрезавших грунт лопат было не скрыться. Она взглянула на маму – та продолжала стоять, не шевелясь и словно тоже умирая с каждым падавшим вниз комком земли. Мама не плакала – все слезы она пролила накануне, и глаза ее были сухи, но от этого было еще страшнее. Сабина взяла ее за руку, и, прижавшись друг к другу, они смотрели, как земля поглощает того, кого они так любили. Они прощались с ним, не смирившись и не постигнув за что и почему, и к Сабине вдруг пришло понимание того, что вместе с папой она хоронила сейчас свое счастливое детство, свою уверенность в завтрашнем дне и то ощущение тыла, с которым жила все эти годы. Больше никогда ей не будет спокойно от мысли, что у нее есть надежная гавань, в которую она может вернуться, в которой ей всегда рады, где ее примут, приласкают и поймут. Конечно, слава Всевышнему, у нее есть мама, но она сама убита горем и испугана не меньше Сабины – они как два осиротевших ребенка, в одночасье лишившихся опоры и защиты. Они будут поддерживать друг друга всю жизнь, но больше никогда не испытают то чувство ненавязчивой нежности, безопасности и тепла, которое давал им отец. Их личное солнце погасло, их маленький мир погрузился во мрак.

Все было как во сне, как в жутком, зловещем ночном кошмаре. Предметы казались размытыми, люди – безликими, еда – безвкусной. Книги и музыка не утешали, ночи не приносили забвения, и даже небо – свинцовое, хмурое – не помогало облегчить боль утраты. Сабина что-то делала, куда-то ходила, с кем-то говорила, но все это было как будто не с ней, словно она наблюдала за происходящим со стороны. Еще недавно она была наивной дурочкой, которая, несмотря ни на что, верила в чудеса, в волшебные сказки, в светлое будущее, наконец, а нынче всего за пару дней она окончательно растеряла остатки былого задора и оптимизма, превратившись в утомленную невзгодами женщину с потухшим взглядом, которая устала бороться, не хотела идти вперед. Стена рухнула, а она осталась – одна, беззащитная и надломленная, как одинокое деревце в степи, обдуваемое всеми ветрами.

И хуже всего было то, что и мама не знала, как жить дальше. Первые дни Сабина надеялась, что мама оправится, придет в себя и рассудит, как им теперь быть, но удар, по всей видимости, настолько ее подкосил, что скоро Сабине стало очевидно: отныне она сама несет ответственность за свою жизнь (и, возможно, за жизнь мамы тоже) и все решения должна принимать самостоятельно. И она решила – ей следует уйти из бюро, переехав в Алма-Ату, чтобы заботиться о маме вместо папы, поскольку деньги, присылаемые из Лондона, не были, с точки зрения Сабины, полноценной заботой.

Два дня она собиралась с духом, чтобы написать об этом Кэтлин (о разговоре по телефону не могло быть и речи: у девушки бы язык не повернулся сказать, что она увольняется опять), однако ответ начальницы на ее послание Сабину ошеломил. В письме Кэтлин не только отклонила ее заявление об уходе, но, напротив, предложила крайне заманчивые условия контракта (что, мягко говоря, было неожиданно), пообещав повысить Сабину с помощника до дизайнера по интерьеру, существенно увеличить ей зарплату и даже оплатить учебу в магистратуре. Сабина была в тупике: учиться дальше она пока точно не планировала – на это не было сил ни физических, ни моральных, – но предложение Кэтлин было не из тех, от которого можно легко отмахнуться. И все же она боялась оставлять Елену Александровну одну.

Конец сомнениям положил разговор с мамой, когда та, услышав о колебаниях дочери, сказала:

– Не беспокойся за меня, я выкарабкаюсь, со мной все будет в порядке. А для тебя это такой шанс… Даже не вздумай отказываться!

* * *

И Сабина снова вернулась в Лондон – с тяжелым сердцем и обескровленной, израненной душой. Теперь это была лишь тень прежней Сабины, и ничто: ни доброта и чуткость друзей, ни любимая профессия и завидная должность – ее не радовало. Она еще больше похудела и осунулась, и ее глаза не искрились сверкающими льдинками – сейчас в них был только тусклый, подтаявший лед. Она не смеялась, не фонтанировала идеями, не болтала о пустяках с коллегами; она молча, кропотливо и тщательно выполняла работу и уходила домой, в свое убежище, где часами смотрела в сумрачное небо, загоняя себя в ловушку глубочайшей депрессии, выход из которой и не стремилась найти. Безысходность была повсюду, даже на экране ее монитора: от «Монаха на берегу моря» веяло холодом обреченности, но именно эта картина Каспара Давида Фридриха совпадала с ее настроением в эти полные невыразимой тоски дни.

Вещи поизносились, она не вылезала из старых джинсов и видавших лучшие времена свитеров. Наряжаться или покупать что-то новое не хотелось: Сабине было безразлично, как она выглядит и какое впечатление производит на окружающих.

Дэниэла она по-прежнему видела нечасто и урывками. Сразу после ее приезда из Алма-Аты он подошел к ней в офисе и на глазах у коллектива выразил соболезнования. Он был немногословен, но, судя по всему, искренен, и она так же лаконично и от души его поблагодарила. На этом их диалог был исчерпан, и все опять возвратилось на круги своя, хотя что-то в поведении Рэндона все же изменилось. Он, по обыкновению, то появлялся, то снова исчезал, и все их общение, как и раньше, сводилось к официальным «здравствуйте» и «до свидания», но что-то все-таки было не так. Теперь, как и много месяцев назад, ей снова казалось, что в те редкие моменты, когда он заходил к ним в офис, он осторожно, украдкой за нею наблюдал. То и дело она ловила на себе его взгляд, от чего уже отвыкла, ведь больше полугода он едва удостаивал ее своим вниманием, снисходя только до того, чтобы бросить дежурное «How are you?»[70] или распахнуть перед ней дверь. Поначалу Сабину встревожила эта перемена: она не была готова к тому, чтобы кто-то нарушал ее покой, вторгаясь в ее унылое, но размеренное существование, но, поскольку любопытствующими взглядами все и ограничивалось, постепенно она перестала паниковать, в который раз решив не забивать себе голову чудачествами мистера Рэндона, понять которого все равно была не в силах.

Коллеги поговаривали, что он был занят подготовкой к свадьбе, точную дату которой, впрочем, никто не знал. Как сказала Сабине и Мелиссе вездесущая Джейн, было даже странно, что они так долго тянули с церемонией, ведь помолвка, по ее сведениям, состоялась еще в сентябре. Однако Сабину не слишком волновал этот вопрос: ей было не до Дэниэла и его матримониальных планов. Ей хотелось безбурной жизни без потрясений и потерь, хотелось максимальной, насколько это возможно, тишины и уединения. Впервые ей действительно нравилось быть одной, и то самое пресловутое одиночество в толпе ничуть ее сейчас не тяготило. Более того, каждое утро, придя на работу, она уже мечтала о вечере – о том, как окажется дома, в своей квартире, наедине со своим разбитым сердцем и собой.

Подруги, видя ее состояние, старались поменьше ей докучать, и скоро она обнаружила себя в некоем вакууме, который, тем не менее, был ей необходим. И лишь один человек из их компании не желал мириться с таким положением вещей – только Тони упорно пробивался к ней через стену отчуждения, которую она вокруг себя возвела, и не терял надежды когда-нибудь до нее достучаться.

Так продолжалось всю весну, но уже к маю его усилия были вознаграждены некоторыми подвижками в ее настроении. Похоже, она начала уставать от своего добровольного отшельничества, вновь ощутив потребность в тепле и дружеском участии, от которых на время отказалась и которых ей все-таки стало не хватать. И Тони, как самый верный друг, снова был рядом, потихоньку вытаскивая Сабину из ее скорлупы. Почти все свободное время они проводили вместе: гуляли после работы, ходили по пабам и кафе, играли в боулинг и бильярд, обменивались книгами и дисками. Он помогал вернуть ей почти забытое чувство детскости и беспечности, с Тони она заново училась улыбаться, радоваться солнцу, весне, жизни, наконец. Благодаря его трогательной поддержке ее раны уже не так саднили и в ней вновь понемногу возрождалась вера в себя и в чудо, которое рано или поздно должно с ней произойти.

В его присутствии ей было легко и спокойно, как бывает лишь с теми, кто, зная наши недостатки и слабости, принимает нас такими, какие мы есть, не пытаясь что-то улучшить или изменить. Безусловно, Сабина опасалась, что когда-нибудь он захочет большего, и всякий раз, ловя на себе его обожающий взгляд, упрекала себя за то, что не может ответить Тони взаимностью, но пока, к счастью, у парня хватало терпения и такта не портить их прекрасные отношения любовной ерундой, и она была чрезвычайно ему за это признательна.

Как-то в начале мая бюро получило заказ на реконструкцию большого особняка в викторианском стиле в районе Белсайз-Парк. Владельцы дома – солидная пара с двумя детьми – оказались самыми несговорчивыми клиентами из всех, что Сабине доводилось встречать до сих пор. Загвоздка заключалась в том, что все члены этого семейства по-разному видели стилистическое оформление их жилища и никак не могли прийти к компромиссу. Муж, будучи последовательным консерватором, хотел создать в доме на Ланкастер-гроув респектабельный интерьер в английском стиле с обилием дерева, массивной кожаной мебелью, кроватями с балдахинами и прочими неотъемлемыми, в его понимании, атрибутами британской аристократической жизни. Его супруга, русская по происхождению, настаивала на ар-деко – она была непоколебима в своей уверенности в том, что только яркая цветовая палитра и изрядное количество золота, хрусталя, слоновой кости и перламутра как нельзя лучше подчеркнут их статус и финансовое благополучие. А дети-подростки и вовсе требовали минималистичный интерьер в черно-белых тонах, по крайней мере в своих комнатах.

Сабина была в тупике. Стремясь предоставить заказчикам вариант, способный в той или иной степени удовлетворить каждого, она никак не могла определиться, в каком направлении двигаться. Два дня она ломала над этим голову, пока Тони не спросил, в чем причина ее замешательства, и не предложил ей свое содействие. Они только что вышли из офиса, намереваясь пообедать в ближайшей забегаловке, и стояли у входа в здание, ожидая, когда к ним присоединятся Мелисса и Джейн.

– Тони, спасибо, конечно, но у тебя самого завал, не хочу нагружать еще и своими проблемами.

Тони недавно тоже повысили до дизайнера, и теперь он едва справлялся с возросшим объемом работы.

– Не говори ерунды, я же не собираюсь выполнять за тебя весь проект – просто помогу с концепцией, а дальше сама уж как-нибудь разберешься.

– Хм, я тебе уже говорила, что ты прелесть? Или ты сам об этом знаешь?

– Догадываюсь, – Тони сиял, довольный тем, что мог быть хоть чем-то ей полезным. – Только, боюсь, до вечера помощник из меня никакой: шеф душит с подбором отделочных материалов для ресторана.

– Ничего страшного, у меня еще есть пара дней.

– Может, после работы где-нибудь посидим, прикинем?

– Можно, но где? На улице опять моросит, а в кафешке… Ой, а приходи сегодня ко мне, там точно есть все условия.

– Отлично! Пиво и пицца с меня.

– О, да это первоклассный сервис!

– А ты сомневалась! Значит, часов в восемь я у тебя…

Сабина кивнула, подтверждая договоренность, и тут же заметила, что Тони, увидев кого-то позади нее, криво улыбнулся. Она обернулась посмотреть, кто это был, и натолкнулась взглядом на Дэниэла Рэндона, который, видимо, тоже только что вышел из здания и стоял в метре от нее. Скорее всего, он слышал последнюю часть их беседы, и, судя по выражению его лица, она ему чем-то не понравилась: брови его были слегка приподняты, а в глазах читалось недоумение. Но он не был бы собой, если бы не умел справляться с эмоциями; доля секунды – и его взгляд вновь стал невозмутимым, а лицо – спокойным и непроницаемым. Поприветствовав Сабину и Тони взмахом руки, он твердым шагом проследовал мимо них к бентли, ожидавшему его на обочине.

Сабина закусила губу. Казалось бы, она не совершила ничего такого, о чем могла бы пожалеть, но все равно почему-то чувствовала себя не в своей тарелке. «И чего я так разволновалась? Ну услышал он это, и что? Ему-то какое дело? Он же сам не особенно разбежался со мной общаться, так чего я температурю?» Ее раздражала собственная озабоченность тем фактом, что мистер Рэндон мог узнать о предстоящем визите Тони к ней домой и неизвестно что в этой связи нафантазировать. Сабина напоминала себе, что она взрослая девушка, не обремененная серьезными отношениями и обязательствами, так почему кого-то должна интересовать ее личная жизнь, а ее – что́ этот кто-то о ней подумает? Бред какой-то! И все же ей действительно было не по себе, и какое-то время она еще кипятилась по поводу этого недоразумения, хотя к концу рабочего дня и Дэниэл Рэндон, и его мнение все-таки выветрились у нее из головы: гораздо важнее для нее были противоречия в семье заказчиков, а все остальные вопросы были не столь существенны и, по большому счету, не стоили ее нервов и внимания.

* * *

Однако буквально через пару дней после этого инцидента произошло событие, встряхнувшее Сабину во сто крат сильнее: в десять утра обескураженная Джейн сообщила, что ее вызывает к себе мистер Рэндон. За полтора года работы в бюро такое с Сабиной случалось впервые, и потому на ватных ногах, слыша только удары своего сердца, она направилась на прием, теряясь в догадках, что бы это могло означать.

Рэндон встретил ее в своем кабинете (здесь Сабина тоже была в первый раз), сидя в кожаном кресле за огромным столом из мореного дуба, на котором стоял только ноутбук и настольный набор из черного дерева с металлической отделкой. Жестом предложив ей присесть, он не меньше минуты вглядывался в ее лицо, не произнося ни слова и пытаясь, по-видимому, понять, какие чувства она испытывала, придя сюда. Сабина, ощущая себя кроликом перед удавом, беспокойно ерзала на стуле, то и дело поправляя прическу и посматривая в окно или на часы, всячески избегая контакта глазами с этим необычайно странным человеком, который по неизвестной ей причине решил возобновить их общение, только теперь в иной обстановке и, очевидно, по другому поводу.

Наконец мистеру Рэндону надоело играть в молчанку, и он спросил:

– Вы, надеюсь, не слишком взволнованы тем, что я вас пригласил?

– С чего вы взяли? Совсем не взволнована, – храбро соврала Сабина, по-прежнему не глядя на него и терзая только что обнаруженный заусенец.

– Вот как? Чудесно, не хотелось бы доставлять вам неудобства, – он улыбнулся и продолжил: – Но… ближе к делу. Вы, безусловно, знаете, что у нас есть офис в Италии?

– Конечно, – она пока не понимала, к чему он клонит, и потому нервничала.

– Недавно мы получили очень интересный заказ на реставрацию старинной виллы под Неаполем, в Сорренто. Вы что-нибудь слышали об этом городе?

– Кроме песни[71] – ничего, – честно ответила Сабина, не собираясь строить из себя всезнайку.

– Еще лучше! Значит, для вас это будет новый опыт, новые впечатления. Сможете взглянуть на все свежим, незамыленным взглядом.

– Взглянуть на что? – в смятении она всегда туго соображала.

– На эту виллу и на то, как ее можно обновить. Я решил доверить этот заказ вам, как молодому перспективному специалисту.

Когда до Сабины дошел смысл его слов, она, позабыв о страхах, вскинула на шефа округлившиеся от изумления глаза.

– Мне? Реставрацию виллы в Сорренто? – Она, вероятно, ослышалась.

– Вам. А почему вас это так удивляет? – он явно забавлялся, наблюдая за ее реакцией.

– Ну-у… это так… неожиданно. А что, в итальянском офисе не осталось дизайнеров?

Дэниэл рассмеялся.

– Нет, с итальянским офисом все в порядке, но мне бы хотелось, чтобы этим проектом занялись именно вы.

– Почему я?

– Почему нет? Мне нравится, как вы работаете: у вас нестандартный подход и необычное прочтение классики. И на вашем месте я бы не стал себя недооценивать.

– Я постараюсь.

– Правда, заказчица – крайне любопытный экземпляр. Откровенно говоря, это просто чума – на редкость капризная дама голубых кровей.

Глаза Сабины округлились еще больше: только этого ей не хватало.

– Голубых кровей?

– Да, графиня, причем в летах. Поэтому уверен, что удовлетворить ее прихоти сможете только вы: нужно ангельское терпение, чтобы выдержать ее темперамент.

– Тогда, боюсь, вы обратились не по адресу: терпением я никогда не отличалась, тем более ангельским.

– Наглядное доказательство того, как плохо вы себя знаете… Есть еще одна причина, по которой я остановил свой выбор на вас. Дело в том, что все наши итальянские дизайнеры – парни нетрадиционной ориентации, а графиня – дама консервативных взглядов, она с ними даже разговаривать не станет. А вы наверняка найдете с ней общий язык. К тому же вы получите прекрасный опыт и очень приличный бонус. Надеюсь, мои доводы звучат убедительно?

– Да, более чем. Но у меня сейчас проект, как же я его брошу?

– Я поговорю с Джереми, он передаст ваш проект кому-нибудь другому.

– Хорошо, я могу подумать?

– Можете, но недолго. Послезавтра в это же время жду вас у себя.

– О’кей, спасибо, я поняла. До послезавтра.

Сабина встала, все еще ощущая противную слабость в коленках, и Дэниэл поднялся вслед за ней.

– Я действительно считаю, что это для вас отличный шанс, поверьте.

Он проводил ее до двери, и Сабина, уже выйдя из кабинета, обернулась, чтобы уточнить какую-то деталь, но, встретившись с мистером Рэндоном взглядом, моментально забыла, о чем хотела спросить. Стоя на пороге, он смотрел на нее с невозмутимым, по обыкновению, выражением лица, но в самой глубине его глаз сквозило такое напряжение, словно ее решение почему-то было очень важным для него. «И как прикажете это понимать?» – озадаченная, она кивнула ему на прощание и нетвердой походкой зашагала по коридору, заново прокручивая в голове содержание только что состоявшейся беседы.

* * *

Проведя в раздумьях весь оставшийся день и бессонную ночь, Сабина, так ничего и не решив, с утра позвонила маме посоветоваться. Зная маму, она почти не сомневалась, что та будет ее отговаривать, но, к величайшему ее изумлению, Елена Александровна, не мешкая ни минуты, заявила, что ей непременно стоит поехать. Сабина слушала маму и не верила своим ушам.

– Италия – волшебная страна, там столько солнца, там обязательно пройдет твоя депрессия.

– Мам, ты уверена? Я ведь буду там совсем одна.

– Но ведь ты у меня большая девочка, справишься. И я согласна с твоим шефом: для тебя это уникальный шанс и чудесный опыт.

– Вот уж не ожидала, что ты так к этому отнесешься.

– Почему?

– Потому что ты всегда старалась держать меня поближе к дому, подальше от приключений.

– Мне было тяжело, но я научилась тебя отпускать. В конце концов, не из Лондона ли ты мне звонишь? – чувствовалось, что мама с горечью улыбнулась.

– Да, точно, я и забыла. Наверное, ты права, мне не помешает сменить обстановку. А как у тебя дела? Все нормально? Я беспокоюсь.

– Не беспокойся, у меня все хорошо. И кстати, обнови гардероб, ты похожа на бродягу, в Италии этого не поймут.

– На какие шиши, мам? У меня сейчас нет лишних денег.

– Не надо лишних, просто спусти всю зарплату, а мне ничего не высылай.

– В смысле?

– В прямом. Ну зачем мне столько? Моей зарплаты мне вполне хватает, а тебе надо одеться и привести себя в порядок. Поняла?

– Не совсем.

– Дочь, не глупи. Бегом по магазинам и не забудь похвастаться обновками! Когда летишь?

– Пока не знаю, точной информации у меня еще нет… и времени на размышления, видимо, тоже.

– Какие размышления? Поезжай!

– Ладно, как скажешь. После работы пройдусь по магазинам.

– Вот и умница. Ну, до связи?

– Да, мам, пока, целую.

– Пока, родная.

* * *

Однако, помимо мамы, было еще несколько близких людей, чье мнение было Сабине небезразлично. С Мелиссой и Джейн все оказалось проще некуда: услышав новость, обе в один голос заявили, что она будет дурой, если не поедет. А вот ситуация с Тони была не так однозначна. Глядя на Сабину глазами, полными затаенной тоски, он произнес:

– Я знаю, что́ эта поездка может означать для тебя, и не посмею тебя отговаривать, но… Черт побери, неужели он победил?

– Кто он? О чем ты, Тони?

– Не важно, не обращай внимания… Конечно, поезжай, такие варианты на дороге не валяются.

– Это ты сейчас о работе? – она на всякий случай уточнила.

– Ну разумеется, о чем же еще, – Тони невесело усмехнулся. – Мне будет очень тебя не хватать, но, боюсь, здесь я бессилен.

– Тони, что ты несешь? Я уеду на месяц-полтора, а потом вернусь и все будет как раньше.

– Как раньше уже вряд ли будет, но… Кто я такой, чтобы из-за меня ты отказывалась от таких перспектив?

– Кто ты такой? Ты мой лучший друг.

– Друг… – Тони снова кисло улыбнулся. – Так вот, как твой друг, я настаиваю, чтобы ты поехала.

– Уверен?

– Абсолютно.

– Ладно. – Сабина видела, что он говорит не то, что думает, но не дерзнула выпытывать истинный смысл его слов.

Впрочем, понять Тони было несложно: он не хотел с ней расставаться и так надолго ее отпускать, но, будучи таким безнадежно порядочным, не мог прямо об этом сказать. В очередной раз она была тронута его благородством: это было так несовременно, но чертовски приятно. И почему она не могла его полюбить? Почему у нее не хватало ума быть с тем, кто мог хотя бы попытаться сделать ее счастливой? Или после истории с Арманом она вообще утратила эту способность – любить? Сабина едва не погрузилась в философствования на эту тему с головой, но вовремя спохватилась, что сейчас на повестке дня другой вопрос – сначала нужно определиться с поездкой, и, поколебавшись немного, она решила все-таки прислушаться к мнению большинства и рискнуть.

* * *

На следующий день Сабина объявила мистеру Рэндону, что поедет в Италию, и, говоря это, она так пристально всматривалась в его лицо, будто теперь был ее черед угадывать его реакцию на ее слова. На этот раз мистер Рэндон был непроницаем, как бетонная стена, и все же Сабина могла бы поклясться, что на сотую долю секунды, в тот момент, когда он только услышал ее ответ и еще не успел совладать с эмоциями, в его глазах мелькнула радость, чуть ли не ликование, словно он с нетерпением ждал развязки и рассчитывал именно на такой исход.

– Что ж, замечательно, что вы последовали моему совету. Уверен, вам там понравится. – Он выглядел бесстрастным, но шестое чувство подсказывало Сабине, что он действительно доволен. Все это было очень странно – с чего вдруг его так волновало ее решение? – У вас пять дней на сборы, вылет во вторник.

– О’кей, спасибо за предоставленную возможность.

– Не за что, хорошего вам дня.

– И вам того же.

* * *

Однако накануне вылета мистер Рэндон снова вызвал Сабину в свой кабинет.

– Как подготовка к отъезду? – покачиваясь в кресле, он не сводил с нее бездонно-черных глаз.

– Прекрасно, я почти готова. – Она не очень понимала, зачем учредителю компании интересоваться столь незначительными подробностями жизни подчиненных.

– Почти? – он улыбался, глядя на ее лицо, на котором было написано нескрываемое недоумение.

– Ну, в смысле… я, в принципе, готова, остались кое-какие мелочи. – Сабина в самом деле была удивлена: давно она не видела мистера Рэндона в таком умиротворенно-благостном расположении духа.

– Отлично. Не сомневаюсь, что для вас эта поездка будет столь же успешной, сколь и приятной. – Своей добродушно-масленой улыбкой он напоминал ей Чеширского Кота.

– Спасибо. Могу я идти? – В обществе приветливого мистера Рэндона она чувствовала себя еще более некомфортно, чем в обществе мистера Рэндона равнодушного.

– Да, конечно, я только хотел уточнить… – он на мгновение замолчал, а затем продолжил: – Я мог бы заехать за вами, чтобы отвезти в аэропорт.

Сабина потеряла дар речи. С минуту она смотрела на него в полном изумлении, стараясь разобраться, правильно ли она его поняла.

– Заехать за мной? Зачем?

– Ну, мы могли бы поехать вместе. – Казалось, ему доставляло удовольствие наблюдать за ее растерянностью.

– Спасибо, но не стоит так утруждаться, я доберусь туда на такси. – Отказавшись от его предложения, она вдруг отчетливо осознала, что было в его словах что-то еще, прозвучавшее крайне подозрительно. – А что значит «вместе»?

– Только то, что я тоже еду в аэропорт в это же время: мы с вами летим одним рейсом.

Вот это был поворот! Немой вопрос застыл на лице Сабины, но, ошарашенная, она даже рта не могла раскрыть, чтобы его озвучить, а мистер Рэндон хранил олимпийское спокойствие.

– Что-то не так?

– Э-э… если честно, то да. Вы ведь не говорили, что тоже туда летите, – выдать более-менее внятную фразу получилось у Сабины с трудом.

– Просто я не хотел, чтобы это как-то повлияло на ваше решение. А вы имеете что-нибудь против моего присутствия?

– Ну, как вам сказать… вы все-таки должны были поставить меня в известность.

– Прошу прощения за этот промах с моей стороны, – он извинялся, но, судя по лукавой улыбке, затаившейся в уголках губ, виноватым себя не чувствовал. – Я даже не предполагал, что эта информация будет иметь для вас такое значение. А что именно вас смущает?

«Все! Теперь меня смущает все! Так вот почему он настаивал, чтобы я поехала, – планировал прокатиться в веселой компании, чтобы не заскучать!»

– Ничего, просто это… э-э… несколько неожиданно. И… простите за бестактность, но зачем вы туда летите? По делу или так, развеяться?

Дэниэл захохотал.

– Неужели я произвожу впечатление человека, который только и думает, как бы развеяться? Надо как-то подкорректировать мой имидж – не подскажете хорошего имиджмейкера? – Он перестал смеяться, но по-прежнему был в превосходном настроении. – Вы, вероятно, удивитесь, но у меня там действительно дела. И потом, я намерен лично представить вас заказчице – это для вас резонный аргумент?

– Вполне. А кто-нибудь в офисе знает, что вы едете в Италию?

– Боитесь, что пойдут разговоры?

– Нет, не боюсь, мне все равно. – Это, конечно, было правдой лишь частично. Естественно, ей не хотелось, чтобы люди истолковали ситуацию превратно, ведь Сабина всего лишь выполняла свою работу, но, если кто-нибудь подумает иначе, пусть это будет на его совести – не может же она каждому доказывать, что она не верблюд. Достаточно того, что ей самой не в чем себя упрекнуть.

– Вот и чудесно. Так я заеду за вами?

– Заезжайте, почему нет? – Сабина решила махнуть рукой на условности. Раз он так жаждет ей помочь – пусть помогает, только потом не рассчитывает на благодарность: никто его за язык не тянул.

– О’кей, завтра в девять я у вас. – Дэниэл был в высшей степени доволен тем, как все складывалось, и, самое интересное, даже не пытался этого скрывать.

– Я живу…

– Я знаю, где вы живете.

«Ого! Еще один сюрприз! Что здесь вообще, черт возьми, происходит?»

– Что ж, рада, что вы так хорошо осведомлены. Могу я теперь идти? – она вымученно улыбнулась и встала.

– Не смею вас задерживать. Увидимся завтра утром, и смотрите не проспите.

– Я постараюсь.

Сабина вышла из кабинета, беззвучно притворив за собой дверь.

Ее раздирал рой противоречивых чувств. Она понимала, что для молодого специалиста, каким была она, эта поездка могла быть чрезвычайно полезна (к тому же в Италии Сабина еще не была). Но тот внезапно выяснившийся факт, что ее попутчиком будет Дэниэл Рэндон, приводил ее в состояние тихого бешенства и душил на корню весь энтузиазм. И хуже всего было то, что отступать слишком поздно: все уже оплачено и организовано. Да и какие доводы она могла привести в оправдание отказа лететь? Опасения, что начальник будет к ней приставать? Во-первых, это было бы глупо и непрофессионально, а во-вторых… до сих пор он все-таки вел себя как джентльмен, ни разу не воспользовавшись ситуацией, хотя возможности у него были. Кроме того, он был без пяти минут женатым мужчиной, так стоило ли паниковать?

Она убеждала себя, что у нее нет причин для беспокойства, но не могла избавиться от ощущения, что ее загнали в ловушку. «Мог бы заранее предупредить, – раздраженно думала Сабина. – Или он это специально? Знал же, что в последний момент я не смогу дать обратный ход. Только пусть не надеется, что ему там что-нибудь перепадет!»

Подобные мысли бурлили в ее голове весь оставшийся день и ночь, выводя ее из себя и не давая сосредоточиться на сборах, отчего она не была уверена, что, приехав в Италию, не обнаружит в чемоданах кучу лишних вещей и отсутствие необходимого. Сабину злило то, что благодаря мистеру Рэндону она вновь пребывала в сильнейшем замешательстве, не представляя, как на все это реагировать и каких еще сюрпризов от него ожидать. Но больше всего настораживало осознание того, что она, похоже, вляпалась в очередное приключение, финал которого при всем желании не могла предугадать.

Примечания

1

Жеребенок мой (каз.).

2

«Арман» переводится с казахского как «мечта».

3

Чингисхан.

4

Душа моя (каз.).

5

Арычная система – гидротехническое сооружение в виде небольших каналов преимущественно в странах Центральной Азии, имеющих сухой климат. Предназначено для орошения зеленых насаждений и способствует охлаждению воздуха летом.

6

Жуз – традиционное этно-территориальное объединение казахов. Различают три жуза – Старший, Средний и Младший. Каждый имеет свою исторически сложившуюся территорию и особую внутриэтническую общность со своими особенностями социально-экономической жизни, быта и культуры. В современном Казахстане жузы сохраняют преимущественно историко-этнографическое значение.

7

Сорпа – суп, мясной бульон.

8

Бешбармак – традиционное блюдо из отварного мяса и теста.

9

Корпешка (от каз. корпе) – традиционное казахское одеяло или подстилка для сидения, сшитые из разноцветных лоскутков или с национальным орнаментом.

10

Алдар Косе – фольклорный персонаж казахских сказок.

11

Токал – в патриархальной культуре кочевников и позднее в казахской мусульманской традиции – вторая, младшая жена, которую мужчина мог брать только с позволения первой жены – байбише. Обычно двух жен могли позволить себе состоятельные люди из знатных родов. Токал была официальной женой, имевшей равный социальный статус и права с байбише, а мужчина был обязан обеспечить обеим женам достойное существование. Нередко второй женой брали вдову погибшего брата, чтобы сохранить род и поддержать вдову и сирот материально. Сегодня это широко распространенное явление, при котором брак со второй женой («официальной любовницей») оформляется в мечети, но никак не регулируется юридически и зачастую существует тайно.

12

Бутаковское ущелье и протекающая по нему река Бутаковка в окрестностях Алма-Аты.

13

«Медео» (каз. Медеу) – высокогорный (1690 метров над уровнем моря) спортивный комплекс в урочище Медео близ Алма-Аты.

14

Чимбулак (каз. Шымбулак) – горнолыжный курорт близ Алма-Аты, расположенный в одноименном урочище на высоте 2200 метров над уровнем моря.

15

Неформальные названия культовых мест Алма-Аты – скверов, фонтанов, кафе и проч.

16

Олжас Сулейменов (р. 1936) – казахский поэт, писатель, литературовед, общественно-политический деятель, дипломат; представитель Казахстана в ЮНЕСКО.

17

Ильяс Есенберлин (1915—1983) – казахский писатель, автор трилогии «Кочевники».

18

Шакен Айманов (1914—1970) – казахский советский актер, сценарист, режиссер театра и кино, стоявший у истоков казахского кинематографа.

19

«Игла» – художественный фильм (1988), снятый на киностудии «Казахфильм» (реж. Рашид Нугманов), главную роль в котором сыграл Виктор Цой.

20

Жанатай Шарденов (1927—1992) – живописец-пейзажист, заслуженный деятель искусств КазССР, народный художник Республики Казахстан.

21

Сергей Калмыков (1891—1967) – художник, иллюстратор, декоратор, долгие годы живший в Алма-Ате. Малоизвестный и непризнанный при жизни, в настоящее время считается одним из важнейших представителей русского авангардного искусства, чей оригинальный стиль живописи иногда называют фантастическим экспрессионизмом.

22

«Девочка в платьице белом» – популярная в конце 1990-х гг. песня дуэта «Мюзикола».

23

Батырхан Шукенов (1962—2015) – певец, музыкант, композитор; один из основателей и солист группы «А’Студио».

24

Урюк – среднеазиатский сорт абрикоса.

25

«Алма» переводится с казахского как «яблоко».

26

Алма-Арасан – горное ущелье в предместье Алма-Аты.

27

Кобыз – казахский национальный двухструнный музыкальный инструмент.

28

Семиречье (каз. Жетысу) – историко-географическая область в Центральной Азии.

29

Тулпар – крылатый конь в тюркской мифологии.

30

Тамгалы-Тас (каз. «камни со знаками», «писаные скалы») – урочище на берегу р. Или, где на скалах сохранилось множество петроглифов, изображений таинственных божеств, буддистских рисунков и надписей, время и причины возникновения которых до конца не выяснены.

31

Каскелен – город в Алма-Атинской области.

32

Аргамак – старинное название породистых верховых лошадей в странах Востока.

33

Сынсу – традиционная песня-прощание невесты с родственниками и родным аулом.

34

Айтыс – публичное поэтическое состязание песенников-импровизаторов под аккомпанемент народных струнных инструментов.

35

Байга – традиционные конные скачки у многих тюркских народов.

36

Акын – поэт-импровизатор и певец.

37

Дастархан – в Центральной и Средней Азии и некоторых других странах Востока – скатерть; сервированный стол с угощением; обеденный ритуал.

38

Той – празднество, сопровождаемое пиршеством, музыкой, танцами и другими развлечениями.

39

Аким – глава местного исполнительного органа власти.

40

Шанырак – конструктивный элемент, увенчивающий купол юрты.

41

Невестка, сноха (каз.).

42

Баурсаки – традиционное мучное изделие тюркских народов из пресного или дрожжевого теста в виде пончиков, жареных во фритюре.

43

Сокращенное название Талдыкоргана, города в Алма-Атинской области.

44

Черт побери, вы говорите по-английски? (англ.)

45

Да, говорю (англ.).

46

Вы хотели меня о чем-то спросить? (англ.)

47

Да, хотел, но не помню о чем (англ.).

48

А, вон оно как… (каз.)

49

Покажите, пожалуйста, ваш паспорт и посадочный талон (англ.).

50

Простите, мы сегодня пойдем на посадку или вас чем-то не устраивает бизнес-класс? (англ.)

51

Извините! (англ.)

52

Вы позволите? (англ.)

53

Лондон – столица Великобритании (англ.).

54

Большой дым (англ.) – неофициальное, шуточное название Лондона, связанное с лондонским смогом XIX—XX вв.

55

Курт – сухой кисломолочный продукт в национальных кухнях стран Центральной и Средней Азии и Кавказа.

56

Капчагайское водохранилище – одно из крупнейших в Казахстане водохранилищ, расположенное на р. Или в Алма-Атинской области, популярное место отдыха.

57

Кок-Тобе (каз. Көктөбе – «Зеленый холм») – гора высотой 1100 метров над уровнем моря, расположенная в непосредственной близости от Алма-Аты. На Кок-Тобе можно подняться по канатной дороге, с вершины открывается панорама на город и горы.

58

Через тернии к звездам (лат.).

59

Savile Row (англ.) – улица в центре Лондона, на которой в течение нескольких веков находятся лучшие ателье по пошиву мужских костюмов; синоним хорошего вкуса в мужской моде.

60

Казанова.

61

Дон Жуан.

62

Малахай – казахский национальный зимний головной убор из меха лисы.

63

Прекрасно! (англ.)

64

Аксакал – глава рода, старейшина, почтенный пожилой человек.

65

Афоризм из рассказа А. П. Чехова «Письмо к ученому соседу».

66

Асык – надкопытная кость барана и другого мелкого и крупного рогатого скота, используемая для игр. Игра в асыки с древних времен распространена у всех тюрко-монгольских народностей и внесена в Список нематериального культурного наследия человечества ЮНЕСКО.

67

Томирис (VI в. до н. э.) – легендарная царица массагетов (скифского кочевого народа), одержавшая победу над персидским царем Киром II.

68

Свеча – дыбы, подъем лошади в вертикальное положение на задних ногах.

69

Образ жизни, способ существования (лат.).

70

Как ваши дела? (англ.)

71

«Вернись в Сорренто» (итал. «Torna a Surriento») – знаменитая неаполитанская песня.

Content

Лана Асан
Ее Вечное Синее Небо

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Примечания