Александр Кабанов

На языке врага

Серия «Сафари» основана в 2005 году

Художник-оформитель Владимир Хлопенко

В оформлении обложки использовано фото Сергея Каревского

Выход из котла

Язык не виноват. Всегда виноваты люди.

«Вдоль насыпи – тепло и сухо…»

Вдоль насыпи – тепло и сухо,

вдыхая воздух, как пластид —

ползет отрезанное ухо,

дырявой мочкою свистит.

Ползет сквозь шишел через мышел,

видать – на исповедь, к врачу:

нет, это – нас Луганск услышал,

нет, это – нас Донецк почув.

«Снилось мне, что я умру…»

К.А.

Снилось мне, что я умру,

умер я и мне приснилось:

кто-то плачет на ветру,

чье-то сердце притомилось.

Кто-то спутал берега,

как прогнившие мотузки:

изучай язык врага —

научись молчать по-русски.

Взрывов пыльные стога,

всходит солнце через силу:

изучай язык врага,

изучил – копай могилу.

Я учил, не возражал,

ибо сам из этой хунты,

вот чечен – вострит кинжал,

вот бурят – сымает унты.

Иловайская дуга,

память с видом на руину:

жил – на языке врага,

умирал – за Украину.

«Наш президент распят на шоколадном кресте…»

Наш президент распят на шоколадном кресте:

82 % какао, спирт, ванилин, орехи,

вечность – в дорожной карте, смерть – в путевом листе,

только радиоволны любят свои помехи.

Будто бы все вокруг – сон, преходящий в спам:

ржут карусельные лошади без педалей,

вежливые гармошки прячутся по кустам,

топчутся по костям – клавишам от роялей.

Здесь, на ветру трещат в круглом костре углы,

здесь, у квадратной воблы – вся чешуя истерта,

и, несмотря на ад, снятся ему котлы,

плач и зубовный скрежет аэропорта,

голос, рингтон, подобный иерихонской трубе,

только один вопрос, снимающий все вопросы:

«Петя, сынку, ну что – помогли тебе,

ляхи твои, твоя немчура и твои пиндосы?»

Наша война еще нагуливает аппетит,

мимо креста маршируют преданые комбаты,

но, Петр поднимает голову и победно хрипит:

«82 % какао, спирт, ванилин, цукаты…»

«Война предпочитает гречку…»

Война предпочитает гречку,

набор изделий макаронных:

как сытые собаки в течку —

слипаются глаза влюбленных.

Предпочитает хруст печенья

и порошковый вкус омлета,

и веерные отключенья

от милосердия и света.

И будет ночь в саперной роте,

когда, свободные до завтра,

как в фильме или в анекдоте —

вернутся взрослые внезапно.

Они не потревожат спящих,

хозяин дома – бывший плотник,

Господь похож на черный ящик,

а мир – подбитый беспилотник.

Нас кто-то отловил и запер,

прошла мечта, осталась мрія,

и этот плотник нынче – снайпер,

и с ним жена его – Мария.

«Говорят, что смерть – боится щекотки…»

Говорят, что смерть – боится щекотки,

потому и прячет свои костлявые пятки:

то в смешные шлепанцы и колготки,

то в мои ошибки и опечатки.

Нет, не все поэты – пиздострадальцы, —

думал я, забираясь к смерти под одеяльце:

эх, защекочу, пока не сыграет в ящик,

отомщу за всех под луной скорбящих —

у меня ведь такие длииинные пальцы,

охуенно длинные и нежные пальцы!

Но, когда я увидел, что бедра ее – медовы,

грудь – подобна мускатным холмам Кордовы,

отключил мобильник, поспешно задернул шторы,

засадил я смерти – по самые помидоры.

…Где-то на Ukraine, у вишневом садочку —

понесла она от меня сына и дочку,

в колыбельных ведрах, через народы,

через фрукты-овощи, через соки-воды…

Говорят, что осенью – Лета впадает в Припять,

там открыт сельмаг, предлагая поесть и выпить,

и торгуют в нем – не жиды, ни хохлы, не йети,

не кацапы, не зомби, а светловолосые дети:

у девчонки – самые длинные в мире пальцы,

у мальчишки – самые крепкие в мире яйцы,

вместо сдачи, они повторяют одну и ту же фразу:

«Смерти – нет, смерти – нет,

наша мама ушла на базу…»

2011

Поминальная

Многолетний полдень, тучные берега —

не поймешь: где пляжники, где подпаски,

по Днепру сплавляют труп моего врага —

молодого гнома в шахтерской каске.

Пешеходный мост опять нагулял артрит,

тянет угольной пылью и вонью схрона,

и на черной каске врага моего горит —

злой фонарь, багровый глаз Саурона.

Середина киевского Днепра,

поминальная – ох, тяжела водица,

и на тело гнома садится его сестра —

очень редкая в нашем районе птица.

Донна Луга – так зовут ее в тех краях,

где и смерть похожа на детский лепет,

вся она, как будто общество на паях:

красота и опухоль, рак и лебедь.

Вот и мы, когда-нибудь, по маршруту Нах,

вслед за ними уйдем на моторных лодках,

кто нас встретит там, путаясь в именах:

жидо-эльфы в рясах, гоблины в шушунах,

орки в ватниках, тролли в косоворотках?

«И однажды, плененному эллину говорит колорад-иудей…»

И однажды, плененному эллину говорит колорад-иудей:

«Я тебя не прощаю, но все же – беги до хаты,

расскажи матерям ахейским, как крошили мы их детей,

как мы любим такие греческие салаты.

Расскажи отцам, что война миров, языков, идей —

превратилась в фарс и в аннексию территорий,

вот тебе на дорожку – шашлык и водка из снегирей,

вот тебе поджопник, Геракл, или как там тебя, Григорий…»

…За оливковой рощей – шахтерский аид в огне,

и восходит двойное солнце без балаклавы,

перемирию – десять лет; это кто там зигует мне,

это кто там вдали картавит: «Спартанцам слава!»?

«Гиркинсону, шалом!» – я зигую ему в ответ,

возврашаюсь в походный лагерь, на перекличку,

перед сном, достаю из широких штанин – планшет,

загружаю канал новостей, проверяю личку.

Там опять говорит и показывает Христос:

о любви и мире, всеобщей любви и мире,

как привел к терриконам заблудших овец и коз,

как, вначале, враги – мочили его в сортире,

а затем, глупцы – распяли в прямом эфире,

и теперь, по скайпу, ты можешь задать вопрос.

«Это – пост в фейсбуке, а это блокпост – на востоке…»

Это – пост в фейсбуке, а это блокпост – на востоке,

наши потери: пять забаненных, шесть «двухсотых»,

ранены все: укропы, ватники, меркель, строки,

бог заминирован где-то на дальних высотах.

Это лето – без бронежилета, сентябрь – без каски,

сетевой батальон «Кубань» против нашей диванной сотни,

я тебе подарю для планшета чехол боевой окраски,

время – это ушная сера из подворотни.

Что, в конце концов, я сделал для этой малышки:

теребил курсором ее соски, щекотал подмышки?

Ведь она – так хотела замуж, теперь – в отместку:

отсосет военкому и мне принесет повестку.

Да пребудут благословенны: ее маечка от лакосты,

скоростной вай-фай, ваши лайки и перепосты,

ведь герои не умирают, не умирают герои,

это – первый блокпост у стен осажденной Трои.

«Как темнота от фонаря…»

Как темнота от фонаря —

живет одна в сухом остатке,

и солнцу, в августе, не зря

приходят мысли о закатке.

Не зря любил тебя, не зря

слепец, почуявший измену,

я уходил в ночную смену,

подняв рогами якоря.

О, как жестоко и по-детски

мы сглазили поводыря,

и скольких мы, не зря, в Донецке

убьем, и нас убьют – не зря.

Схоронят звезды и медали

под деревянное пальто,

а ведь – не зря Христа распяли,

ведь, если б не распяли, что:

лежал бы на плацкартной полке,

хрустя отравленной мацой,

писал стихи, и в черной «Волге»

разбился бы, как Виктор Цой.[1]

Острое

От того и паршиво, что вокруг нажива,

лишь в деревне – тишь да самогон в бокале,

иногда меня окликают точильщик Шива

и его жена – смертоносная Кали:

«Эй, чувак, бросай дымить сигареты,

выноси на двор тупые предметы…»

Так и брызжет слюною точильный круг,

оглянись, мой друг:

у меня не дом, а сплошные лезвия-бритвы,

вместо воздуха – острый перец, постель – в иголках,

а из радио – на кусочки рваные ритмы,

да и сам я – весь в порезах, шрамах, наколках.

Если что и вынести, то вслепую —

эту речь несвязную, боль тупую.

Так пускай меня, ай нэ-нэ, украдут цыгане,

продадут в бродячий цирк лилипутов,

буду ездить пьяненьким на шарабане,

всё на свете взрослое перепутав.

Воспитают заново, как младенца,

завернут в наждачные полотенца,

вот он – ослепительный Крибле-Крабли:

руки – ножницы, ноги – кривые сабли.

2009

«И чужая скучна правота, и своя не тревожит, как прежде…»

И чужая скучна правота, и своя не тревожит, как прежде,

и внутри у нее провода в разноцветной и старой одежде:

желтый провод – к песчаной косе, серебристый – к звезде над дорогой,

не жалей, перекусывай все, лишь – сиреневый провод не трогай.

Ты не трогай его потому, что поэзия – странное дело:

все, что надо – рассеяло тьму и на воздух от счастья взлетело,

то, что раньше болело у всех – превратилось в сплошную щекотку,

эвкалиптовый падает снег, заметая навеки слободку.

Здравствуй, рваный, фуфаечный Крым, полюбивший[2] империю злую,

над сиреневым телом твоим я склонюсь и в висок поцелую,

Липнут клавиши, стынут слова, вот и музыка просит повтора:

Times New Roman, ребенок ua., серый волк за окном монитора.

2005, 2014

«Этот гоблинский, туберкулезный…»

Этот гоблинский, туберкулезный

свет меняя – на звук:

фиолетовый, сладкий, бесслезный —

будто ялтинский лук.

В телеящике, в телемогиле,

на других берегах:

пушкин с гоголем Крым захватили,

а шевченко – в бегах.

И подземная сотня вторая

не покинет кают,

и в тюрьме, возле Бахчисарая —

макароны дают.

Звук, двоясь – проникает подкожно:

чернослив-курага,

хорошо, что меня невозможно

отличить от врага.

Негрушкин

Двух пушкиных, двух рабов подарила мне новая власть:

о, чернокожий русский язык, к чьим бы губам припасть?

Хан Гирей любил снегирей, окруженный тройным эскортом,

хан Гирей – гиревым занимался спортом,

говорил: чем чаще сжигаешь Москву, тем краше горит Москва,

чуешь, как растет в глубину нефтяная сква?

Так же чёрен я изнутри – от зубного в кровь порошка,

снился мне общий единорог с головой ляшка.

Двух рабов пытаю огнем: вот – Кавафис, а вот – Целан,

кто из вас, чертей, замыслил побег, воскуряя план?

Как по очереди они умирали на дуэли и в пьяной драке —

подле черной речки-вонючки, в туберкулезном бараке.

Хан Гирей говорил, очищая луковицу от шелухи:

в песне – самое главное – не кричать,

в сексе – самое главное – не кончать.

Если бы все поэты – не дописывали стихи.

«Тишина выкипает, как чайник с большим свистком…»

Тишина выкипает, как чайник с большим свистком,

Тишинидзе не знал, что сахар – зовут песком,

Тишинюк позабыл заварку в мотне кальсон,

но, за всех ответят – коварный Пушкин и Тишинсон.

Тишинявичус сеет шпроты на черный хлеб,

как любить варенье, которое раньше еб?

Вот проснулся ветер и клонит деревья в сон:

но, за всех ответят кровавый Путин и Тишинсон.

Не война – войня, отцветает в полях бурьян,

помянем друг друга под твой коньяк, Тишинян,

сохнут радиоволны от суффиксов до морфем,

но, за всех ответит двуликий Сайленс FM-FM.

Покосились окна – и без окладов, и без оправ,

оказалось: Дзержинский – прав и Бжезинский – прав,

мы учились, авве, рассчитывать на авось:

чтобы это – быстрее кончилось, началось.

Чистилище

Этот девственный лес населяют инкубы,

а над ним – кучевые венки,

и у звезд выпадают молочные зубы:

вот такие дела, старики.

Дикий воздух гудел, как пчелиные соты,

где природа – сплошной новодел,

я настроил прицел и, сквозь эти красоты —

на тебя, моя радость, глядел.

Вот инкуб на суку пустельгу обрюхатил,

опускается ночь со стропил:

жил на свете поэт, украинский каратель —

потому, что Россию любил.

Инструкция

Фотографируй еду

перед тем как с нею

фотографируй еду

станет она вкуснее

Фотографируй ну

жник в котором люди

нам подают войну

будто пейзаж на блюде

эти бинты и йод

не просыхают с мая

может и смерть пройдет

кадры свои спасая

Фотографируй срез

времени в черно-белом

чей там зубной протез

щерится под обстрелом

Сквозь гробовую щель

фотографируй лица

о жена моя вермишель

гречка моя сестрица.

«А когда пришел черед умирать коту…»

А когда пришел черед умирать коту —

я купил себе самую лучшую наркоту:

две бутылки водки и закусь – два козинака,

и тогда я спросил кота —

что же ты умираешь, собака?

Помнишь, как я возил тебя отдыхать в Артек,

мой попугай-хомяк, мой человек,

я покупал тебе джинсы без пуговиц и ремня,

как же ты дальше будешь жить без меня?

«Солнцем снег занесло: каждый метр – солдатский, погонный…»

Солнцем снег занесло: каждый метр – солдатский, погонный,

золотится зима, принимая отвар мочегонный,

я примерз, как собачий язык примерзает к мертвецкой щеке,

а у взводного – рот на замке.

Солнцем снег занесло, и торчат посреди терриконов —

то пробитое пулей весло, то опять новогодняя ель,

в середине кита мы с тобой повстречались, Ионов —

и, обнявшись, присели на мель.

А вокруг: солнцем снег занесло вдоль по лестничной клетке,

и обломки фрегатов напали на наши объедки,

для чего мы с тобою сражались на этой войне,

потому, что так надобно было какой-то гэбне —

донесли из разведки.

Облака поутру, как пустые мешки для котят,

в министерстве культуры тебя и меня запретят:

так и будем скитаться, ходить по киту в недоумках,

постоянно вдвоем, спотыкаясь, по краю стола —

демон жертвенной похоти, сумчатый ангел бухла —

с мочегонным отваром в хозяйственных сумках.

«Я понимал: избыточность – одно…»

Я понимал: избыточность – одно,

а пустота – иная близость к чуду,

но, только лишь за то, что ты – окно,

я никогда смотреть в тебя не буду.

Там, на карнизе – подсыхает йод

и проступает кетчуп сквозь ужастик,

какую мерзость ласточка совьет —

в расчете полюбить металлопластик?

Я понимал, что за окном – музей

с халтурой и мазней для общепита,

и вытяжка из памяти моей,

как первое причастье – ядовита:

то вновь раскроют заговор бояр,

то пукнет Пушкин, то соврет Саврасов,

…уходят полицаи в Бабий Яр —

расстреливать жидов и пидарасов,

и полночь – медиатором луны —

лабает «Мурку» в африканском стиле,

я понимал, что люди – спасены,

но, кто тебе сказал, что их простили?

«То иссохнет весь, то опять зацветет табак…»

То иссохнет весь, то опять зацветет табак,

человек хоронит своих котов и собак,

а затем выносит сор из ночных стихов

и опять хоронит рыбок и хомяков.

Вот проснулся спирт и обратно упал в цене,

но уже не горит, как прежде, видать – к войне,

погружая душу на всю глубину страстей —

человек хоронит ангелов и чертей.

К голове приливает мрамор или гранит,

зеленеют клеммы, божественный дар искрит,

человек закрыт на вечный переучет,

если даже срок хранения – истечет.

2013

«Был четверг от слова «четвертовать»…»

Был четверг от слова «четвертовать»:

а я спрятал шахматы под кровать —

всех своих четырех коней,

получилось еще больней.

Вот испили кони баюн-земли,

повалились в клетчатую траву,

только слуги царские их нашли,

и теперь – разорванный я живу.

Но, когда приходят погром-резня,

ты – сшиваешь, склеиваешь меня,

в страшной спешке, с жуткого бодуна,

впереди – народ, позади – страна.

Впереди народ – ядовитый злак,

у меня из горла торчит кулак,

я в подкову согнут, растянут в жгут,

ты смеешься: и наши враги бегут.

«Он пришел в футболке с надписью: «Je suis Христос»…»

Он пришел в футболке с надписью: «Je suis Христос»,

длинноволосый, но в этот раз – безбородый,

у него на шее – случайной розой расцвел засос,

у него возникли проблемы с людьми, с природой.

Золотую рыбку и черный хлеб превращал в вино,

а затем молодое вино превращал в горилку:

так ребенок, которому выжить не суждено —

на глазах у всех разбивает кота-копилку.

Как пустой разговор, отправляется в парк трамвай,

светотени от звуков – длинней, холодней, аморфней,

но воскрес Пастернак, несмотря на скупой вай-фай,

и принес нам дверной косяк, героин и морфий.

«О том, что мыло Иуды Искариота…»

О том, что мыло Иуды Искариота —

любило веревку Иуды Искариота:

а кто-нибудь спрашивал хрупкую шею

предателя и патриота?

О том, что ваши бомжи —

смердят сильнее наших бомжей,

о том, что ваши ножи —

острее бивней наших моржей:

а кто-нибудь спрашивал вшей?

И эта страсть – иголка на сеновале:

ее лобок обрастает верблюжьей хной,

а то, что мы – людей, людей убивали,

никто и не спрашивал: что со мной?

Вдали отгорают хилтоны-мариотты,

восходит месяц с хунтой ниже колен:

сегодня мы – террористы,

а завтра мы – патриоты,

сегодня вы – патриоты,

а завтра – пепел и тлен.

Остановись, почтенный работник тыла,

там, где каштаны цветут в глубине Креста:

во времена Иуды – не было мыла,

да и веревка была бесплодной, петля – пуста.

«На Днепре, в гефсиманском саду…»

На Днепре, в гефсиманском саду,

где бейсбольные биты цветут

и двуглавый орет какаду,

забывая во сне парашют.

Дачный сторож Василий Шумер,

помогая нести чемодан,

говорит, что майдан отшумел,

а какой был по счету майдан?

Маслянистые звезды опят

до утра освещают маршрут,

бездуховные скрепы скрипят

и бейсбольные биты цветут,

и пасутся людские стада

под шансон с подневольных небес:

«Я тебя разлюбил навсегда,

потому, что ты против ЕС…»

«Мне такая сила была дана…»

Мне такая сила была дана,

мне была дана вот такая сила:

окосели черти от ладана,

от призыва смерть закосила.

Я смотрел на звезды через токай:

полночь, время тяни-толкая,

расползаясь по швам, затрещал трамвай,

потому что – сила во мне – такая.

Это сила такая – молчать и плыть,

соразмерный, как моби дик в мобиле,

ритм ломая, под старость – умерив прыть,

запрещая всем – чтоб меня любили.

Средь косынок белых – один косын,

почерневший от слез, будто пушкин-сын,

я своей мочой смываю чужое дерьмо,

я теперь – у циклопа в глазу – бельмо.

Мать и мачеха, муженко и гелетей:

революция пожирает своих детей,

революция оправдывает режим

и присматривается к чужим.

«Как запретные книги на площади…»

Как запретные книги на площади

нас сжигают к исходу дня,

и приходят собаки и лошади,

чтоб погреться возле огня.

Нас листает костер неистово,

пепел носится вороньем,

слово – это уже не истина,

это слабое эхо ее.

Словно души наши заброшенные,

наглотавшись холодной тьмы,

к нам приходят собаки и лошади —

видно, истина – это мы.

Нас сжигают, как бесполезные

на сегодняшний день стихи,

но бессильны крюки железные,

не нащупавшие трухи.

Пахнет ветер горелой кожею —

до закатанных рукавов,

мы не мало на свете прожили:

для кого, мой друг, для кого?

Наши буковки в землю зяблую

сеет ветер, но это он —

расшатал, от безделья, яблоню,

под которой дремал Ньютон.

Ересь – это страницы чистые

вкровьиздатовских тонких книг,

сеет ветер – взойдет не истина,

а всего лишь правда, на миг.

1991

«Я люблю – подальше от греха…»

Я люблю – подальше от греха,

я люблю – поближе вне закона:

тишина укуталась в меха —

в пыльные меха аккордеона.

За окном – рождественский хамсин:

снег пустыни, гиблый снег пустыни,

в лисьих шкурках мерзнет апельсин,

виноград сбегает по холстине.

То увянет, то растет тосква,

дозревает ягода-обида:

я люблю, но позади – Москва,

засыпает в поясе шахида.

Впереди – Варшава и Берлин,

варвары, скопцы и доходяги,

и курлычет журавлиный клин

в небесах из рисовой бумаги.

Мы – одни, и мы – запрещены,

смазанные кровью и виною,

все мы вышли – из одной войны,

и уйдем с последнею войною.

2041

На премьере, в блокадном Нью-Йорке,

в свете грустной победы над злом —

черный Бродский сбегает с галёрки,

отбиваясь галерным веслом.

Он поет про гудзонские волны,

про княжну (про какую княжну?),

и облезлые воют валторны

на фанерную в дырках луну.

И ему подпевает, фальшивя,

в високосном последнем ряду,

однорукий фарфоровый Шива —

старший прапорщик из Катманду:

«У меня на ладони синица —

тяжелей рукояти клинка…»

…Будто это Гамзатову снится,

что летят журавли табака.

И багровые струи кумыса

переполнили жизнь до краев,

и ничейная бабочка смысла

заползает под сердце мое.

2009

«Как зубная паста: еле-еле…»

Как зубная паста: еле-еле

выползает поезд из туннеля,

а вокруг – поля, полишинели,

и повсюду – первое апреля.

Длинный, белый, санитарный поезд,

а вокруг – снега лежат по пояс,

паровозный дым, как будто холка,

первое апреля, барахолка.

Древняя библейская дорога:

а над богом нет другого бога,

спят на полках – сморщенные дети,

все мои монтекки-капулетти.

А над богом нет другого бога

и не оправдать мою потерю,

ночь темней, чем зад единорога:

Станиславский, я тебе не верю.

Черный вареник

В черной хате сидит Петро без жены и денег,

и его лицо освещает черный-черный вареник,

пригорюнился наш Петро: раньше он працювал в метро,

а теперь он – сельский упырь, неврастеник.

Перезревшая вишня и слишком тонкое тесто —

басурманский вареник, о, сколько в тебе подтекста, —

окунешься в сметану, свекольной хлебнешь горилки,

счастье – это насквозь – троеточие ржавой вилки.

Над селом сгущается ночь, полнолунье скоро,

зацветает волчья ягода вдоль забора,

дым печной проникает в кровь огородных чучел,

тишина, и собачий лай сам себе наскучил.

Вот теперь Петро улыбается нам хитро,

доставайте ярый чеснок и семейное серебро,

не забудьте крест, осиновый кол и святую воду…

превратились зубы в клыки, прячьтесь бабы и мужики,

се упырь Петро почуял любовь и свободу.

А любовь у Петра – одна, а свободы – две или три,

и теперь наши слезы текут у Петра внутри,

и теперь наши кости ласкает кленовый веник,

кто остался в живых, словно в зеркало, посмотри —

в этот стих про черный-черный вареник.

2010

БЭТМЕН САГАЙДАЧНЫЙ

«Новый Lucky Strike» – поселок дачный, слышится собачий лайк,

это едет Бэтмен Сагайдачный, оседлав роскошный байк.

Он предвестник кризиса и прочих апокалипсических забав,

но у парня – самобытный почерк, запорожский нрав.

Презирает премии, медали, сёрбает вискарь,

он развозит Сальвадора Даля матерный словарь.

В зимнем небе теплятся огарки, снег из-под земли,

знают парня звери-олигархи, птицы-куркули.

Чтоб не трогал банки и бордели, не сажал в тюрьму —

самых лучших девственниц-моделей жертвуют ему.

Даже украинцу-самураю трудно без невест.

Что он с ними делает? Не знаю. Любит или ест.

2008

«У первого украинского дракона были усы…»

«Не лепо ли ны бяшет, братие, начаты старыми словесы…»

У первого украинского дракона были усы,

роскошные серебристые усы из загадочного металла,

говорили, что это – сплав сала и кровяной колбасы,

будто время по ним текло и кацапам в рот не попало.

Первого украинского дракона звали Тарас,

весь в чешуе и шипах по самую синюю морду,

эх, красавец-гермафродит, прародитель всех нас,

фамилия Тиранозавренко – опять входит в моду.

Представьте себе просторы ничейной страны,

звериные нравы, гнилой бессловесный морок,

и вот из драконьего чрева показались слоны,

пританцовывая и трубя «Семь-сорок».

А вслед за слонами, поддатые люди гурьбой,

в татуировках, похожих на вышиванки,

читаем драконью библию: «Вначале был мордобой…

…запорожцы – это первые панки…»

Через абзац: «Когда священный дракон издох,

и взошли над ним звезда Кобзарь и звезда Сердючка,

и укрыл его украинский народный мох,

заискрилась лагерная «колючка»,

в поминальный венок вплелась поебень-трава,

потянулись вражьи руки к драконьим лапам…»,

далее – неразборчиво, так и заканчивается глава

из Послания к жидам и кацапам.

2008

Боевой гопак

Покидая сортир, тяжело доверять бумаге,

ноутбук похоронен на кладбище для собак,

самогонное солнце густеет в казацкой фляге —

наступает время плясать боевой гопак.

Вспыхнет пыль в степи:

берегись, человек нездешний,

и отброшен музыкой, будто взрывной волной, —

ты очнешься на ближнем хуторе, под черешней,

вопрошая растерянно: «Господи, что со мной?»

Сгинут бисовы диты и прочие разночинцы,

хай повсюду – хмельная воля да пуст черпак,

ниспошли мне, Господи, широченные джинсы —

«шаровары-страус», плясать боевой гопак.

Над моей головой запеклась полынья полыни —

как драконья кровь – горьковата и горяча,

не сносить тебе на плечах кавуны и дыни,

поскорей запрягай кентавров своих, бахча.

Кармазинный жупан, опояска – персидской ткани,

востроносые чоботы, через плечо – ягдташ,

и мобилка вибрирует, будто пчела в стакане…

…постепенно степь впадает в днепровский пляж.

Самогонное солнце во фляге проносят мимо,

и опять проступает патина вдоль строки,

над трубой буксира – висит «оселедец» дыма,

теребит камыш поседевшие хохолки.

2010

МАНТРЫ – МАНДРЫ

На дверях сельсовета оранжевая табличка:

«Все ушли на заработки в Нирвану»,

людям нужен быстрый Wi-Fi, «наличка»,

однополый секс, и я возражать не стану.

Многорукая вишня меня обнимет: чую —

инфракрасные колокольчики зазвенели,

харе Кришна, что я до сих пор кочую,

харе Рама, в гоголевской шинели.

Поворотись-ка, сынку, побудь завмагом:

сколько волшебных мыслей в твоем товаре,

солнце курит длинную булочку с маком,

острые тени двоятся на харе-харе.

Чуден Ганг, но что-то зреет в его пучине,

редкая птица, не отыскав насеста,

вдруг превращается в точку посередине,

обозначая касту этого текста.

2008

«Янтарь гудел, гудел и смолк…»

Янтарь гудел, гудел и смолк:

смола устала от беседы,

и сердце, как засадный полк —

замрет в предчувствии победы.

И отслоится береста —

сползая со стволов обойно,

моя коробушка пуста,

полным-полна моя обойма.

Янтарь истории гудел,

тряслись над кассою кассандры,

а у меня так много тел:

браток, пора менять скафандры.

И к бластеру, и к топору

опять зовет комбат Исайя,

да, я – предам тебя – умру,

своим предательством – спасая.

«Страх – это форма добра…»

Страх – это форма добра,

ангельский окорок,

ватная тень от Петра

падает в обморок.

Лысый, усатый, рябой

выпил сливовицы,

и, наконец-то, собой —

мертвым становится.

Тень отпоют воробьи,

вместе с медведками:

ужас, как символ любви,

пахнет объедками.

Близким разрывом ложись

к детям, на полочку:

распределяется жизнь —

всем, по осколочку.

Аэроклей «ПВО»,

Олю слукоило:

стоило это того

или не стоило?

СЕРАЯ ЗОНА

Гражданин соколиный глаз,

я так долго у вас, что ячменным зерном пророс,

и теперь, эти корни – мои оковы,

пригласите, пожалуйста, на допрос

свидетелей Иеговы.

В темной башне, как Стивен Кинг:

тишина – сплошной музыкальный ринг,

роковая черточка на мобильном,

я так долго у вас, что опять превратился в свет,

в молодое вино, в покаяние и минет,

в приложение к порнофильмам.

Гражданин соколиный глаз,

я ушел в запас, если вечность была вчера,

то теперь у нее конечности из резины,

для меня любовь – это кроличья нора,

все мы – файлы одной корзины.

В темной башне – дождь, разошлась вода —

жизнь, обобранная до нитки,

и замыслив побег, я тебе подарил тогда

пояс девственности шахидки.

«Оглянулась, ощерилась, повернула опять налево…»

Оглянулась, ощерилась, повернула опять налево —

в рюмочной опрокинула два бокала,

на лету проглотила курицу без подогрева,

отрыгнула, хлопнула дверью и поскакала.

А налево больше не было поворота —

жили-были и кончились левые повороты,

хочешь, прямо иди – там сусанинские болота,

а направо у нас объявлен сезон охоты.

Расставляй запятые в этой строке, где хочешь,

пей из рифмы кровь, покуда не окосеешь,

мне не нужно знать: на кого ты в потемках дрочишь,

расскажи мне, как безрассудно любить умеешь.

Нам остались: обратный путь, и огонь, и сера,

мезозойский остов взорванного вокзала:

чуть помедлив, на корточки возле меня присела,

и наждачным плечом прижалась, и рассказала.

2006

«Пастырь наш, иже еси, и я – немножко еси…»

Пастырь наш, иже еси, и я – немножко еси:

вот картошечка в маслице и селедочка иваси,

монастырский, слегка обветренный, балычок,

вот и водочка в рюмочке, чтоб за здравие – чок.

Чудеса должны быть съедобны, а жизнь – пучком,

иногда – со слезой, иногда – с чесночком, лучком,

лишь в солдатском звякает котелке —

мимолетная пуля, настоянная на молоке.

Свежая человечина, рыпаться не моги,

ты отмечена в кулинарной книге Бабы-Яги,

но, и в кипящем котле, не теряй лица,

смерть – сочетание кровушки и сальца.

Нет на свете народа, у которого для еды и питья

столько имен ласкательных припасено,

вечно голодная память выныривает из забытья —

в прошлый век, в 33-й год, в поселок Емильчино:

выстуженная хата, стол, огрызок свечи,

бабушка гладит внучку: «Милая, не молчи,

закатилось красное солнышко за леса и моря,

сладкая, ты моя, вкусная, ты моя…»

Хлеб наш насущный даждь нам днесь,

Господи, постоянно хочется есть,

хорошо, что прячешься, и поэтому невредим —

ибо, если появишься – мы и Тебя съедим.

2009

№ 10101968

1.

То ливень, то снег пархатый, как пепел домашних птиц,

Гомер приходит в Освенцим, похожий на Аушвиц:

тройные ряды акаций под током искрят едва —

покуда рапсод лопатой сшивает рванину рва,

на должности коменданта по-прежнему – Менелай,

менелай-менелай, кого хочешь – расстреляй,

просторны твои бараки, игривы твои овчарки,

а в чарках – хватает шнапса, и вот – потекли слова.

2.

Генрих Шлиман с желтой звездой на лагерной робе,

что с тобой приключилось, ребе, оби-ван кеноби,

для чего ты нас всех откопал?

Ведь теперь я уже – не костей мешок, не гнилая взвесь,

я совсем обезвожен, верней – обезбожен весь,

что едва отличаю коран и библию от каббал,

от эрзац-молитвы до причастия из картофельной шелухи:

после Освенцима – преступление – не писать стихи.

3.

На плацу – огромный каменный конь воскрешен вживую:

приглашаются женщины, старики и дети в новую душевую,

у коня из ноздрей – сладковатые струи дыма —

до последнего клиента, не проходите мимо,

от того и похожа душа моя на колыбель и могилу:

слышит, как они моются, как поют хава-нагилу,

ибо помыслы – разны, а память – единокрова,

для того, чтобы прозреть, а после – ослепнуть снова.

Тесты

Затрудняюсь ответить – зима,

как с трудом проходимые тесты,

и на Банковой снова протесты,

в снежных лифчиках зреет хурма,

доллар нынче торгуют за сотский,

оппозиция ждет похвалы,

и, сбежавший от сепаров, Бродский

засыпает с коробкой халвы.

В снежных лифчиках зреет хурма,

волчье небо укуталось в шубу,

околоточный, склонный к ютубу,

надзиратель обходит дома.

Время – чистые помыслы метить,

одинокую ногу задрав,

есть ли бог – затрудняюсь ответить,

как лишенный родительских прав.

«Я споткнулся о тело твое и упал в дождевую…»

Я споткнулся о тело твое и упал в дождевую

лужу с мертвой водой, но еще почему-то живую,

дай мне девичью память – крестильные гвозди забыть,

ты спасаешь весь мир, для того, чтоб меня погубить.

Я споткнулся о тело твое – через ручку и ножку,

в Гефсиманском саду, где шашлык догорал под гармошку,

дай ворованный воздух – в рихонские трубы трубить:

ты спасаешь весь мир, для того, чтоб меня разлюбить.

Сколько праведных тел у судьбы – для войны и соблазна,

сосчитать невозможно, и каждая цифра – заразна,

дай мне эхо свое, чтоб вернуться, на зов окликаясь,

или минное поле – гулять, о тебя спотыкаясь.

Выход из котла

Мой глухой, мой слепой, мой немой – возвращались домой:

и откуда они возвращались – живым не понять,

и куда направлялись они – мертвецам наплевать,

день – отсвечивал передом, ночь – развернулась кормой.

А вокруг – не ля-ля тополя – заливные поля,

где пшеница, впадая в гречиху, наводит тоску,

где плывет мандельштам, золотым плавником шевеля,

саранча джугашвили – читает стихи колоску.

От того и смотрящий в себя – от рождения слеп,

по наитию – глух, говорим, говорим, говорим:

белый свет, как блокадное масло, намазан на склеп,

я считаю до трех, накрывая поляну двоим.

Остается один – мой немой и не твой, и ничей:

для кого он мычит, рукавом утирая слюну,

выключай диктофоны, спускай с поводков толмачей —

я придумал утюг, чтоб загладить чужую вину.

Возвращались домой: полнолуния круглый фестал,

поджелудочный симонов – русским дождем морося,

это низменный смысл – на запах и слух – прирастал

или образный строй на глазах увеличивался?

Из цикла русско-украинская война

«Хьюстон, Хьюстон, на проводе – Джигурда…»

«Хьюстон, Хьюстон, на проводе – Джигурда…»

…надвигается счастье – огромное, как всегда,

если кто не спрятался, тот – еда.

А навстречу счастью: тыг-дык, тыг-дык —

устремился поезд: «Москва – Кирдык»,

в тамбуре, там-тамбуре проводник

бреет лунным лезвием свой кадык.

Мы читаем Блокова, плакая в купе —

это искупление и т. д., т. п.

«Хьюстон, Хьюстон, на проводе – проводник,

проводник-озорник, головою поник…»

За окном кудрявится, вьется вдалеке —

дым, как будто волосы на твоем лобке,

спят окурки темные в спичечном коробке.

«Хьюстон, Хьюстон, – это опять Джигурда…»

золотой культей направляет меня беда:

«Дурачок, ты – всовываешь не туда,

и тогда я всовываю – туда, туда…»

2011

«Между крестиков и ноликов…»

Между крестиков и ноликов,

там, где церковь и погост:

дети режут белых кроликов

и не верят в холокост.

Сверху – вид обворожительный,

пахнет липовой ольхой,

это – резус положительный,

а когда-то был – плохой.

Жизнь катается на роликах

вдоль кладбищенских оград,

загустел от черных кроликов

бывший город Ленинград.

Спят поребрики, порожики,

вышел месяц без костей:

покупай, товарищ, ножики —

тренируй своих детей.

«Капли крови отыграли там и тут…»

Капли крови отыграли там и тут,

будто это – медиаторы текут,

это – дождь краеугольный моросит

и чеканка ожидания висит.

Севастополь: ветер, вітер в голове,

вновь прорезались шипы на булаве,

если вырастешь и станешь моряком —

ты не трогай эту мову языком:

потому, что украинская земля —

полюбила и убила москаля.

2013

«Спиннинг, заброшенный, спит…»

Спиннинг, заброшенный, спит:

леска сползает с катушки,

и полнолунье сопит —

в черствую дырку от сушки.

Если уснули не все:

люди, зверье и натура,

выйдет гулять по шоссе

наша минетчица Шура.

Лучше не ведать о том,

что она сделает с вами:

русским своим языком,

русскими, напрочь, губами.

Сон, как больная спина

у старика-рыболова,

так засыпает война

и пробуждается снова.

Каждым крючком на блесне,

каждым затворником чую:

нас – разбирают во сне

и собирают вслепую.

Рождественское

Окраина империи моей,

приходит время выбирать царей,

и каждый новый царь – не лучше и не хуже.

Подешевеет воск, подорожает драп,

оттает в телевизоре сатрап,

такой, как ты – внутри,

такой, как я – снаружи.

Когда он говорит: на свете счастье есть,

он начинает это счастье – есть,

а дальше – многоточие хлопушек…

Ты за окном салют не выключай,

и память, словно краснодарский чай,

и тишина – варенье из лягушек.

По ком молчит рождественский звонарь?

России был и будет нужен царь,

который эту лавочку прикроет.

И ожидает тех, кто не умрёт:

пивной сарай, маршрутный звездолёт,

завод кирпичный имени «Pink Floyd».

Подраненное яблоко-ранет.

Кто возразит, что счастья в мире нет

и остановит женщину на склоне?

Хотел бы написать: на склоне лет,

но, это холм, но это – снег и свет,

и это Бог ворочается в лоне.

2009

«Отгремели русские глаголы…»

Отгремели русские глаголы,

стихли украинские дожди,

лужи в этикетках кока-колы,

перебрался в Минск Салман Рушди.

Мы опять в осаде и опале,

на краю одной шестой земли,

там, где мы самих себя спасали,

вешали, расстреливали, жгли.

И с похмелья каялись устало,

уходили в землю про запас,

Родина о нас совсем не знала,

потому и не любила нас.

Потому, что хамское, блатное —

оказалось ближе и родней,

потому, что мы совсем другое

называли Родиной своей.

2009

«Звенит карманная медь, поет вода из трахей…»

Звенит карманная медь, поет вода из трахей:

а если родина – смерть, а если Дракула – гей?

Зажги лампаду в саду, в чужом вишневом саду,

в каком не помня году проснись на полном ходу,

и раб детей – Винни-Пух и князь жуков – короед

тебя проверят на слух, затем – укутают в плед:

сиди себе и смотри, качаясь в кресле-кача,

на этот сад изнутри, где вишню ест алыча,

когда в лампаде огонь свернется, как эмбрион,

цветком раскроется конь, а с чем рифмуется он?

Не то, чтоб жизнь коротка, но, от звонка до звонка,

ты – часть ее поводка, ты – яд с ее коготка.

Обыск

Зафыркают ночные фуры,

почуяв горькое на дне:

архангел из прокуратуры

приходит с обыском ко мне.

Печаль во взгляде волооком,

уста – холодны и сухи:

ты кинул всех в краю далеком

на дурь, на бабки, на стихи.

А что ответить мне, в натуре,

счастливейшему из лохов,

что – больше нет ни сна, ни дури,

ни баб, ни денег, ни стихов.

Лишь память розовою глиной,

лишь ручеек свинцовый вплавь,

и пахнут явкою с повинной:

мой сон и явь, мой сон и явь.

Один, все остальные – в доле,

поют и делят барыши,

не зарекайся жить на воле —

садись, пиши.

«С младых ногтей был увлечен игрой…»

С младых ногтей был увлечен игрой:

давя прыщи, я раздавил не глядя —

пасхальное яйцо с кощеевой иглой,

скажи-ка, дядя,

не даром я бродил во тьме береговой,

где по усам текло и по волнам бежало,

как хрустнуло столетье под ногой —

смертельное, ржавеющее жало.

И объяснил мне комендант Першко,

цветную скорлупу в карманы собирая,

что у войны – не женское ушко,

что есть игла вторая —

в нее продета ариадны нить,

и можно вышивать на полотне лимана:

убитых – крестиком, а кто остался жить —

спокойной гладью правды и обмана.

Часть гобелена, гвоздь картины всей —

горит маяк, но светит мимо, мимо,

и счастлив я, как минотавр Тесей,

как губернатор Крыма.

«Бегут в Европу черные ходоки…»

Бегут в Европу черные ходоки,

плывут в Европу черные ходоки,

а их встречают белые мудаки —

свиных колбасок мерзкие едоки.

Вокзал вонзит неоновые клыки —

и потекут из яремной вены:

вода, одежда, памперсы, сухпайки,

цветы и средства для гигиены.

У белых женщин бедра, как верстаки,

у белых женщин слабые мужики,

но всё исправят черные ходоки,

спасут Европу черные ходоки.

В Берлине снег, внизу продается скотч,

сосед за стенкой меня не слышит:

зачем он пьет по-черному третью ночь,

а может быть, он набело что-то пишет.

К примеру: «…больше нет ничего,

остался дом и дряхлое, злое тело,

и только смерть ползет змеей для того,

чтоб жизнь моя над высоким огнем летела…»

«Человек засиделся в гостях…»

Человек засиделся в гостях,

средь немых, средь глухих и незрячих,

человек – это храм на костях:

осетровых, свиных, индюшачих.

Это злое тамбовское бро —

подставлять беззащитный затылок,

и душа у него – серебро

из украденных ложек и вилок.

Но, когда он проснется вчера,

саблезубую память раззявив,

посреди доброты и добра,

в окружении мертвых хозяев.

Спасение

Пассажиры выходили из самолета:

у мужчин в подмышках – черные розы пота,

а у женщин на джинсах и платьях, в области паха —

подсыхали лилии ужаса и хризантемы страха.

В разноцветной блевотине, по надувному трапу —

заскользили они, вспоминая маму и папу,

отводя глаза друг от друга, и все-таки, от стыда

всех очистили сперма, бурбон, табак и вода.

Как прекрасны они: инженеры, айтишники, домохозяйки,

ветераны АТО, секретарши и прочие зайки,

лишь один среди них – подлец, хирург-костоправ,

он сидит в слезах, на траве, у самой взлетной лужайки,

бормоча: «Сексом смерть поправ, сексом смерть поправ…»

Открытка

А вот кофе у них дерьмо, – говорил пожилой монгол,

да и вся земля – это будущие окопы,

и любовь у них безголова, как богомол,

мысли – белые, помыслы – черножопы.

То ли наша степь: полынь, солончак с икрой,

где парят над подсолнухами дельфины,

хорошо, что я – поэт не первый, поэт – второй,

хорошо, что я – зависим от Украины.

Как бессмысленна в здешних краях зима:

бадминтон снегов и набитый солью воланчик,

а вот мясо у них – ништяк, шаганэ моя, шаурма,

сердце – ядерный чемоданчик.

А когда меня проклянут на родной земле,

ибо всякий прав, кто на русский язык клевещет,

надвигается осень, желтеет листва в столе,

передай, чтобы выслали деньги и теплые вещи.

«За окном троллейбуса темно…»

За окном троллейбуса темно,

так темно, что повторяешь снова:

за окном троллейбуса окно

черного автобуса ночного.

Как живешь, душа моя, Низги,

до сих пор тебе не надоело:

мужу компостировать мозги,

солидолом смазывая тело.

Правый поворот, районный суд,

караоке на костях и танцы,

то сосну, то елочку снесут

в зимний лес коварные веганцы.

Так темно, что не видать снега,

ветер гонит угольную пену,

я – троллейбус, у меня рога:

родина, спасибо за измену.

Мера

Для шахтеров и водолазов

песня одна – там глубина,

а для летчиков и альпинистов

песня другая – там высота.

И пошли альпинисты на водолазов

страшной войной, стеной водяной,

не осталось у летчиков и шахтеров

ни высоты, ни глубины.

На каком языке теперь спрашивать:

кто виноват в этой беде?

Чем накормить убитых:

рыбой, птицей, льдом или углем?

Снайпер

Разливают фонари электрическое масло:

что-то важное в дожде разгорелось и погасло,

столько веток у дерев, а зачем им столько веток,

и сережки у ольхи – так похожи на креветок,

это – трасса на Херсон или траурная лента,

это – я люблю тебя, убивая президента.

Кошер

Время – это огнемет и водомет

над гнездом воронки,

рана – рано или поздно заживет

на своей сторонке.

Сгинут наши и не наши вороги,

феникс – многоразовая птаха,

одноногий встал не с той ноги

в эпицентре праха.

Сгинут гаджеты и книги до зари,

сгинут лайки, теги,

мы тогда с тобою встретимся, Мари —

в газовом ковчеге.

Обессмыслен доктор в колбасе,

сплавились медали,

сгинут все и даже слово «все»,

чтоб не начинали.

Будет пахнуть кашемиром пустота,

белый свет – торшером,

самым первым – я придумаю – кота,

назову Кошером.

Наемники

1.

Пристрою на свои колени что-нибудь пушистое, живое:

щенка «афганца», персидскую кошку, ребенка с другой планеты,

буду гладить, сюсюкая: «Теперь нас двое,

полетели, разогревать котлеты…»

Мой молчаливый друг, маленький иноверец,

будем готовить ужин или спасать планету?

Пусть в наших дюзах сгорает кайенский перец,

пусть надвигается тьма со скоростью света.

Можно любое чудо призвать к порядку,

счастье в анабиозе – синее, как жар-птица,

вакуумные полуфабрикаты, тухлые звезды всмятку,

нечеловеческая музыка льется и чуть дымится.

Выйдем на мостик, «салаге» намылим холку,

метеорит перекрестим лазерной пушкой,

вот, полюбуйся – штурман выносит елку

прямо в открытый космос, вперед макушкой.

2.

На черной тумбочке – луна,

презервативами полна,

а в тумбочке идет война,

и кровью харкает зурна —

убитых до хрена.

А кто живой, стоит на том,

где Лермонтова третий том,

а рядом в клеточку тетрадь,

и можно в бой морской играть.

На самой нижней полке – ад,

носков нестираных парад,

инструкция к системе «Град»,

и газават.

Хозяин тумбочки уснул,

он видит горы и аул,

он слышит вертолетный гул.

течет река Киндзмараул…

А рядом с ним не спит жена —

она у русских спижжена.

2009

«Аццкий аффтар, вещий Баян, не много ль…»

Аццкий аффтар, вещий Баян, не много ль

мерзлых букв и мраморной крошки в твоих мечтах?

Посреди зимы проклюнется редкий Гоголь,

очарованный утконосый птах.

Снегопад, и ты живьем замурован в сказку,

где на всех – для плача и смеха – одна стена,

и слепой художник вгоняет эпоху в краску,

а его бросают – любовница и жена.

Остается сирые книги в потемках трогать,

браконьерствовать – водкой глушить тоску,

и торчит звезды в заусеницах желтый ноготь —

время штопать носки, уезжать в Москву.

Что Москва? Не зря Долгорукий в пьяном

пароксизме взялся за этот труд:

дальновиден был – потому, что даже славянам

на погосте нужен свой Голливуд,

точка сборки, дворцовый ответ Бараку,

вот и едем мы сквозь заснеженную страну —

расстрелять поэта, отправить на Марс собаку,

по большому счету выиграть войну.

2009

Исход москвичей

Вслед за Данте, по кругу МКАДа, отдав ключи —

от квартир и дач, от кремля и от мавзолея,

уходили в небо последние москвичи,

о своей прописке больше не сожалея.

Ибо каждому, перед исходом, был явлен сон —

золотой фонтан, поющий на русском и на иврите:

«Кто прописан в будущем, тот спасен,

забирайте детей своих и уходите…»

Шелестит, паспортами усеянная, тропа:

что осталось в городе одиночек:

коммунальных стен яичная скорлупа

и свиные рыльца радиоточек.

Это вам Москва метала праздничную икру —

фонари слипались и лопались на ветру,

а теперь в конфорках горит украинский газ,

а теперь по Арбату гуляет чеченский спецназ.

Лишь таджики-дворники, апологеты лопат,

вспоминая хлопок, приветствуют снегопад.

Даже воздух переживает, что он – ничей:

не осталось в городе истинных москвичей.

Над кипящим МКАДом высится Алигьери Дант,

у него в одной руке белеет раскаленный гидрант,

свой народ ведет в пустынные облака,

и тебе, лужковской кепкой, машет издалека.

2009

Зимний призыв

1.

Теперь призывают в армию по-другому:

сначала строят военную базу поближе к дому,

проводят газ, электричество, тестируют туалет,

ждут, когда тебе стукнет восемнадцать лет.

И тогда они приезжают на гусеничных салазках,

в караульных тулупах и в карнавальных масках.

Санта-прапорщик (сапоги от коренного зуба)

колется бородой, уговаривает: «Собирайся, голуба,

нынче на ужин – с капустою пироги…

жаль, что в правительстве окопались враги…»

Именную откроешь флягу, примешь на грудь присягу,

поклянешься, что без приказа – домой ни шагу.

2.

А вот раньше – был совсем другой разговор:

тщательный медосмотр через секретный прибор —

чудовищную машину, размером с военкомат,

чье гудение – марсианский трехэтажный мат,

пучеглазые лампы, эмалированные бока,

тумблеры, будто зубчики чеснока…

…Тех, в чем мать родила – отводили на правый фланг,

тех, в чем отец – оттаскивали на левый фланг,

и всем, по очереди, вставляли прозрачный шланг:

славянам – в рот, ну а чуркам – в задний проход,

набирали идентификационный код,

вспыхивал монитор, и вслед за бегущей строкой

всем становилось ясно: откуда ты взялся такой.

О, сержант Махметов, не плачь, вспоминая как,

ты сжимал приснопамятный шланг в руках.

потому, что увидел казахскую степь, а потом —

свою маму – верблюдицу с распоротым животом,

перочинным младенцем на снег выползаешь ты,

шевеля губами неслыханной остроты:

«Говорит, горит и показывает Москва…»

Потому тебя и призвали в пожарные войска.

2009

«Между Первой и Второй мировой…»

Между Первой и Второй мировой —

перерывчик небольшой, небольшой,

ну, а третья громыхнет за горой,

а четвертая дыхнет анашой.

Не снимай противогаз, Гюльчатай,

и убитых, и живых не считай,

заскучает о тебе все сильней —

черный бластер под подушкой моей.

Приходи ко мне в блиндаж, на кровать,

буду, буду убивать, целовать,

колыбельную тебе напевать,

а на прошлое, дружок, наплевать.

Потому, что между первой-второй,

между третьей и четвертой игрой,

между пятой и шестой «на коня»,

ты прошепчешь: «Не кончайте в меня…»

Перестанет истребитель кружить,

как бы это, не кончая, прожить?

Позабудут цикламены цвести,

после смерти – не кончают, прости.

2010

Шишиа

Резервация наша обширна, покуда: обыватель богат и ссыклив,

час прилива, и море похоже на блюдо – маринованных слив,

вдоль веранды – прохладная синь винограда, накрывают столы,

конституция – наша, чего тебе надо, благодарности или хулы?

Коренастые слуги взрыхляют салаты, задыхаясь от быстрой ходьбы:

присягали на верность, и все ж – вороваты из Бобруйска и Львова рабы,

лепестки оленины, цветные цукаты, звон приборов и вновь тишина,

как люблю я, товарищ, российские штаты, Шишиа ты моя, Шишиа.

Резервация наша обширна, колодцы – производят лечебную грязь,

где теперь пограничники – первопроходцы, почему не выходят на связь?

Заплутали одни – под Парижем и Кельном, а другие – вошли в Мозамбик,

и отныне звучит с придыханьем вольным, в каждом варваре – русский язык.

Так заботливый псарь, улучшая породу, в милосердии топит щенят,

так причудливо – рабство впадает в свободу, а кого обвинят:

государственный строй, что дурным воспитаньем – развратил молодежь,

иудеев, торгующих детским питаньем, диссидентский галдеж,

брадобрея-тирана, чиновников-татей, рифмачей от сохи:

чем презреннее вождь, тем поэт – мелковатей, и понятней стихи.

Не дано нам, товарищ, погибнуть геройски, и не скинуть ярмо:

всяк, рожденный в Бобруйске – умрет в Геморойске,

будет пухом – дерьмо.

Пахнет воздух ночной – раскаленным железом и любимой едой,

басурманский арбуз, улыбаясь надрезом, распахнется звездой,

и останется грифель, стремящийся к свету – заточить в карандаш,

хорошо, что унылую лирику эту – не пропьешь, не продашь.

2011

«Чертополох обнимет ангелополоху…»

Чертополох обнимет ангелополоху,

вонзит в нее колючки и шипы,

вот так и я – люблю свою эпоху,

и ты, моя эпоха, не шипи.

Смотри, через плечо, на эти рельсы:

как пальмовое масло пролилось,

и Аннушку Каренину – карельцы

ведут к путям, промасленным насквозь.

Ревет состав, заваливаясь набок,

а, вслед за ним, ревет другой состав,

и в этом деле важен только навык,

азартный ум и воинский устав.

Когда вернусь в Карелию-Корею —

возьму планшет, прилягу на кровать,

как хорошо, что я еще умею

любить тебя и деньги рисовать.

«В полдень проснешься под дизельный стук вапоретто…»

В полдень проснешься под дизельный стук вапоретто,

опустошенный любовью на треть,

смотришь на чьи-нибудь губы, а после минета —

стыдно и больно смотреть.

Переключаешь себя на побег с шоушенка,

и, четвертной отмотав до звонка —

слышишь, как Бродский читает стихи Евтушенко:

кто напоил мудака?

Пахнет потопом, прокисшей резиной в прихожей:

п-п-п – трубочный вспыхнет табак,

выглянет солнце, торгуя опухшею рожей,

сёрбнешь амброзии, крякнешь и думаешь так:

эта поэзия – честная вроде давалка,

здесь клофелин не в ходу,

я бы отрекся, да только вот родину жалко —

брошу и вновь украду.

«По rue Madame оглядываясь бежал человек с ножом в спине…»

По rue Madame оглядываясь бежал человек с ножом в спине

как бы вам поточнее описать человека с ножом в спине

серый плащ и бордовый свитер на котором семья оленей

помню джинсы зеленые кеды converse с голубой звездой

а лица не помню совсем только нож глубоко в спине

В Люксембургском саду я курил и смотрел сквозь ограду

как вбегает к нам бедолага надеясь еще спастись

для чего у него в руке поллитровая пэт бутылка

неужели с живой водой окропить свою рану или

Помню он споткнулся передо мной и упал на гравий

и тогда чуть колеблясь я вытащил нож из его спины

все вокруг закричали убийца убийца убийца

оказалось что этот мерзавец с рожденья живет в любви

с ножом глубоко в спине с большим ножом глубоко в спине

и жить без него не может совсем без него не может

«Золотая рыбка в чине полковника АНБ…»

Золотая рыбка в чине полковника АНБ

посылала меня в прошлое:

спасти Христа, убить Гитлера,

закрыть телом Джона Леннона.

А когда я вернулся:

платиновая акула

Корейской народной республики

откусила мне голову.

«В штате Мэн живут одни мужики…»

В штате Мэн живут одни мужики:

молодые фермеры средней руки,

они разводят коров, чтоб любить лошадей и коз,

они цельные, как целлюлит,

они бухие, как варикоз.

Был и я там и ядом кормил стрекоз,

по стрекозьим усам текло, да в рот не попало,

ибо средняя рука растет между роз,

между ног, между строк,

где Тарковскому мало и мало.

Как прекрасны эти стихи без одной строки,

чтоб поднять тебя и нести к роддому —

у меня не хватает средней руки,

я лизал мону лизу, мой член прикипел к кондому,

дорогие мои старики.

А напротив, в заснеженном штате Вумэн,

жил один колобок-скопец, отец-иегумен,

что с погодой: всё метель да поземки,

и вокруг – амазонки средней ноги,

колченогие, брат, амазонки.

У меня икота, размером с иконную раму,

амазонки жгут на оконном кресте Обаму,

белый ветер воет, набычив выи,

и у наших средних детей глаза —

бирюзовые, грозовые.

Ангела

О, мы гастрабайтеры великой страны,

четвертый Рейх поднимает голову,

о, госпожа Меркель, не бей нас плетью,

не ходи в бикини из черной кожи.

О, я вчера выносил зловонную утку

из-под бывшего лейтенанта СС,

ему 999 лет и 666 дней,

золотые зубы евреев – перстень его.

Поздним вечером, жирным, как чернозем,

вывезенный нацистами из Житомира,

бывший лейтенант СС и будущий —

играет со мной в свастики-нолики..

И мы, напившись, поем вместе:

«О, госпожа Меркель, не бей нас плетью,

не доминируй над нами, ведь нам нужна

одна на всех победа, мы за ценой не постоим…»

«Пушкин вырвал мой раздвоенный язык…»

Пушкин вырвал мой раздвоенный язык,

посолил его и съел на посошок,

я с рождения к молчанию привык,

у меня таких молчаний вещмешок.

В черной комнате усталый человек —

афроукр, только – белый изнутри,

сколько в нем сожгут моих библиотек,

сколько пауз в нем заполнят пустыри.

Я скрываюсь, словно бог и паразит,

прячусь в радиодеталях и хвощах,

говорят, что мне бессмертье не грозит,

и о прочих, риторических, вещах.

Злую рукопись в камине растоплю,

вместо спама – разошлю благую весть,

что ж ты плачешь, милый, я тебя люблю,

хорошо, что ты такой у бога есть.

«За то, что снег предпочитает быть…»

За то, что снег предпочитает быть

подделкою, упрятавшей вериги,

и я, как школьник, должен полюбить

всю эту белизну, все эти книги,

мороз в чернилах, зубчик чеснока,

турецкий чай с ворованной малиной,

и Пастернака, и Пастернака,

и ямщика с его дорогой длинной.

Укутавшись в шанхайский пуховик,

я обречен ходить на эти встречи,

где, обожженный высунув язык,

посольский зад вылизывают свечи.

Как пахнет ель, убитая вчера,

ночная водка с привкусом рефрена,

о, как зима бессмысленно добра,

снег падает, зачем, какого хрена?

Когда мне снятся пальмы и песок,

вакханка, утомленная загаром,

скажи: по ком торчит ее сосок,

так гениально, так, мой друг, недаром.

Ранение

Обними меня – обескрыль,

перейди на молчание о высоком:

роза – цвета кетчупа-гриль,

волонтер с гранатовым соком.

Кто-то мне подмешал в судьбу

клофелин причастия, на удачу,

я такие фильмы видал в гробу,

белый свет – копеечка, дай мне сдачу.

Дай мне снег, просеянный сквозь зурну,

тот, что в праздник поет, не тая:

богомол съедает свою жену —

потому, что она – святая.

«Степь горит, ночной огонь кудрявится…»

Степь горит, ночной огонь кудрявится,

дождь, вслепую, зашивает рот,

кто-то обязательно появится:

Нобеля получит и умрет.

Вспыхнет над славянами и готтами

древняя сверхновая звезда,

жизнь полна любовью и пустотами,

и бесплатной смертью навсегда.

Достаешь консервы и соления,

бутылек с наклейкою «Престиж»,

дернешь рюмку, и на все явления

в стеклышко обугленное зришь.

Холодок мерцающего лезвия,

степь горит, незнамо отчего,

русский бог, как русская поэзия:

вот он – есть, а вот и нет – его.

«Говорит мне господь: не храпи, будь человеком…»

Алексею Остудину

Говорит мне господь: не храпи, будь человеком,

возлюби меня, как самого себя, ибо сам – одинок,

кем я только не был: колобком, блином, чебуреком,

убежал от всех, одичал, до костей промок.

Не храпи, угрожает мне идол из Хаммурапи:

отрыгни, а затем повернись на левый бочок,

тили-тили тесто, верни меня к маме-папе —

слишком много мяса оставил серый волчок.

Так церковным кагором пахнут деепричастья,

так в потемках души почему-то светло, как днем:

не буди человека, когда он храпит от счастья —

или это – бедное счастье храпит о нем.

«Помню, как я летел в одном лоукосте…»

Помню, как я летел в одном лоукосте:

стюардессы разносили сонное зелье,

за бортом – облака из слоновой кости,

а пассажиры – сплошь террористы.

Снился мне секс в амстердамской любильне,

Шарль де Голль, золото Франции, башни и облака,

вдруг слоны попросили вернуть свои бивни —

вот ваши бивни, дорогие мои слоны.

Нас поимели шоколадным членом,

и мы катимся вниз по кроличьей норе,

если я совру тебе правду,

если я сорву для тебя стоп-кран?

Звук приземления цвета, небесного цвета,

кто-то меня аккуратно толкает в плечо,

это Ахмет, доброволец, поэт из игила,

истина рядом, а память – твоя могила —

чувствуешь: холодно-холодно – горячо.

«Были бы деньги, жили-были бы деньги…»

Были бы деньги, жили-были бы деньги,

пальцы длинные, да руки мои коротеньки,

не ездал бы я в поездах, когда поутру —

все, танцуя, выстраиваются поссать,

ну а ты – в пэт-бутылку, а после – идешь королём.

время пахнет падением, гривной, рублем.

Если б меня напугали чужою судьбой,

были бы деньги – ходил бы в музей-ресторан,

пил бы, и в зеркале морщил раздвоенно лбы,

как бы избавиться мне от быбы, быбыбы,

через талмуд преступая, библия входит в коран,

время срывает пожарный стоп-кран у арбы.

Низменный горец, привыкший к британским часам,

красные деньги прилипли к твоим волосам,

где твоя родина, были бы деньги и ночи,

ты бы обрезал все «й» у своих многоточи,

выбрал невесту для сына, которую сам.

«Вот один из доносов…»

Вот один из доносов.

Входит доктор Навуходоносор,

говорит: «А зачем вы влюбились в ЛОРа,

поднимите чугунные уши,

растопырьте янтарную жабру,

позовите моих ассистентов —

мосье Чикатило и мисс Чупакабру.

Наплевать из какого вы племени,

стаи, улуса —

я проверю всех вас на предмет

абсолютного слуха и вкуса…»

– 18;

– восемнадцать, пельмени;

– 37;

– по статье за измену;

– 53;

– сталин внутри;

– 86;

– серая шерсть;

– 102;

– лег под ментовскую крышу.

Я тебя чувствую, мальчик, я тебя слышу,

это я украл твои стихи и ложки,

что желаешь ты, взамен, брателло?

Запах свежевылизанной кошки.

Чтоб у мамы сердце не болело.

«Был бы я полубогом, крышующим воду и глину…»

Был бы я полубогом, крышующим воду и глину,

наполовину пустым или полным наполовину,

снизу – покрыт корой, а сверху – в пчелином рое:

то одно, то второе, дробью – одно второе.

Был бы я Полуботком, гетьманом на подхвате,

в берцах от волонтеров или в кацапском халате:

курил бы файну люльку, стучал бы вдовам у шибку,

ловил бы сказку на старика и рыбку.

Это теперь я такой – одинокий, цельный,

ибо книга нашей жизни – список расстрельный,

где у всякой сказки есть конец оптимальный —

то он радужный, а то и гетеросексуальный.

«Леонардо да Винчи пришел…»

Леонардо да Винчи пришел

со своей некрасивой подругой,

кто-то из мавзолея ушел

со своей некрасивой подругой.

Джоныч Ленныч ботинки надел

и завыл негритянской белугой,

кто-то полуботинки одел

со своей некрасивой подругой.

Говорю я тебе, Иисус:

как подруга твоя некрасива,

и волной намотает на ус —

корабельные мощи прилива.

Ходят финны-дельфины юрбой —

в Петербурге раскачивать лодку,

что, подруга, мне сделать с тобой:

хочешь водку, а может быть – водку?

Разбавляют славянскую кровь

угреватой афинскою кровью,

затвердеет в секс-шопах морковь,

одиночество – лечат любовью.

Отгудела болотная гнусь,

вскрикнул нолик в спасательном круге:

я люблю тебя так, что женюсь

на твоей некрасивой подруге.

Из второго тома

Вспыхнет чучело белой совы:

ты увидишь в рассеянном мраке,

что у Гоголя – две головы,

а не три, как твердят на филфаке.

Да, у Гоголя две головы,

будто это Алупка-Алушта,

почему? – ошарашены вы,

потому что, мой друг, потому что.

Если правую бошку отсечь,

ибо левая бошка в декрете —

потечет малоросская речь

болоньезом к любому спагетти.

Если Гоголю нос потереть —

на удачу, в насмешку над словом —

мы забудем о Гоголе впредь,

о чудовище дваждыголовом.

А у Пушкина восемь хвостов —

утверждал Д. Иваныч Хвостов:

не четыре, а восемь, зараза,

покидаю срамные места,

и пускай, заикаясь, до ста

мне считает звезда – одноглаза.

«Вот котенок, который умрет…»

Вот котенок, который умрет

через восемь и с хвостиком лет,

вот ребенок который умрет

в непонятные семьдесят пять,

только ты, мой божок-пирожок:

то умрешь, то воскреснешь,

а когда умираешь —

вся жизнь замирает вокруг,

начинается счастье,

цветет золотая омела,

поднимается хлеб,

заливается велосипед,

если б сердце мое,

если б сердце твое и мое

зачерствело.

«Как женщина – пуста библиотека…»

Как женщина – пуста библиотека,

исчадие Днепровского района,

а выйдешь в сад и встретишь человека,

тоскующего в позе эмбриона.

Он стар, небрит, он нынче много выпил,

хмельные слезы слизывают слизни,

его лицо – багровое, как вымпел,

как подлость этой жизни, этой жизни.

Сожженных книг врачующее слово,

бессмертье с переметною сумою,

и мой сурок мне говорит сурово:

не я с тобой, а это ты – со мною.

Херсонская разграбленная область,

трещат полей арбузные поленья,

и человек уверовал, что подлость —

сильней и милосерднее спасенья.

«Первый бомж подарил мне божью коровку…»

Первый бомж подарил мне божью коровку,

а второй завернул хитро:

выводи себя, как выводят татуировку,

третий сплюнул и шмыг в метро.

Я ее кормил шаурмой из вальса,

за окном светился мурал,

улететь на небо тренировался —

кубик Калашникова собирал.

Ох, не мудрено потерять сноровку

в дебрях страшного ремесла,

я б возненавидел божию коровку,

но она – ползла.

«Если б было у меня много денег…»

Если б было у меня много денег,

чтоб сходить с тобой с ума понарошку,

я бы выбросил в окно старый веник,

целовал бы я кота на дорожку.

Словно конник, оседлав подоконник,

я сидел бы и смотрел в подстаканник,

выбирал бы: или джин, или тоник,

а на закусь: лишь чак-чак да паланик.

Собирал бы я каменья пращою,

будто ангелов чертовски опавших,

я кричал бы из окна: всех прощаю,

от моей большой любви пострадавших.

Если б, если б – помечтать – не работа,

позвонил бы, но лишен подзарядки,

старый веник, если встретишь кого-то,

передай, что я в порядке, в порядке.

«Деревья в очередь на жилье…»

Деревья в очередь на жилье

стоят, раскручены, как улитки,

снег предлагает термобелье,

не замечая сосулек скидки.

Ну что же ты, лежишь, как бревно,

овальное на квадратных метрах,

в кровати с видом на Люблино,

одна в одних полосатых гетрах.

Под стать японским городовым,

подобно Сухову-Гюльчатаю:

по черным кольцам, по годовым

и обручальным тебя читаю.

«Повторов, ты в единственном числе…»

Повторов, ты в единственном числе

непохмеленный, въехал на осле —

через пустыню – в Яффские ворота,

как золото с мечтой о санузле —

на бороде твоей сияла рвота.

И мы вошли толпою за тобой,

вставал закат с прокушенной губой,

в часах песочных – середина мая,

о, как мы долго верили в запой,

твои тылы надежно охраняя.

На горизонте лопнула печать,

нас были тьмы, теперь осталось пять:

я, снова я, разъевшийся, как боров,

прошу, не умоляй тебя распять,

мой переводчик, старый друг Повторов.

И эту страсть, враждебную уму,

не избежать, Повторов, никому,

смотри, как перевернута страница,

и холм стихотворения в дыму,

и крест на нем – двоится и троится.

«В шапочке из фольги и в трениках из фольги…»

(бывший диктатор)

В шапочке из фольги и в трениках из фольги —

я выхожу на веранду, включив прослушку:

чую – зашевелились мои враги,

треба подзарядить лучевую пушку.

Утро прекрасно, опять не видать ни зги —

можно курить, но где-то посеял спички,

…альфа-лучи воздействуют – на мозги,

бета и гамма – на сердце и на яички.

Чуть серебрясь, фольга отгоняет страх,

жаль, что мой гардероб одного покроя,

вспомнилась библия – тот боевик в стихах,

где безымянный автор убил героя

и воскресил, а затем – обнулил мечты;

Что там на завтрак: младенцы, скворцы, улитки

и на айпаде избранные хиты —

сборник допросов, переходящих в пытки?

Если на завтрак нынче: сдобные палачи,

нежные вертухаи, смаженные на славу —

значит, меня настигли вражеские лучи,

сделаю из фольги новую балаклаву.

Значит, пора исчезнуть во сне, в Крыму:

ангел-эвакуатор, бледный, как будто смалец —

вдруг показал мне фак и я отстрелил ему

первую рифму – палец.

2010

«Что-то худое на полном ходу…»

Что-то худое на полном ходу —

выпало и покатилось по насыпи,

наш проводник прошептал: «Ни хрена себе…»,

что-то худое имея в виду.

Уманский поезд, набитый раввинами,

там, где добро и грядущее зло —

будто вагоны – сцепились вагинами,

цадик сказал: «Пронесло…»

Чай в подстаканнике, ночь с папиросами,

музыка из Сан-Тропе,

тени от веток стучались вопросами —

в пыльные окна купе.

Лишь страховому препятствуя полису,

с верой в родное зверье,

что-то худое – оврагом и по лесу —

бродит, как счастье мое.

«Раскололся август – грецкий орех…»

Раскололся август – грецкий орех,

наш двойной агент, да не выдал всех:

я тогда в бакалее служил связным —

между вино-водочным и мясным.

Там, в подвале, на золотом крюке

царский окорок, спрятанный в окороке,

бескорыстной любви надувная змея

и нацистская конспирология-я.

Всем заведовал бывший расстрига-дьяк,

он любил мочой разбавлять шмурдяк,

из отпетых шлюх и морских послов

он варил уху, презирая плов.

Вечер всплыл, утопленника мертвей,

я смотрел на небо сквозь сеть ветвей:

словно яд, зашитый под воротник —

растекалось солнце: «Прощай, связник…»,

И слетались ангелы к маяку —

как на ленту липкую, на строку,

как шарпеи, в складках сошлись холмы —

скорость света меняя на скорость тьмы.

Ассасин

1.

Беспощадный шейх Хассан ибн Саббах

до сих пор обитает в иранских горах,

разводит сумчатых сторожевых собак,

эта порода называется – кенгурах.

Что Хассан в собачьих сумках хранит —

знает только его слуга-шиит:

всякий хлам, добро, которому не везло —

и оно опять превратилось в зло,

в человечий яд, в словесную оболочку,

вот и ты не поранься об эту строчку.

Ох, зело свиреп Хассан ибн Саббах,

у него, вместо пломб, в коренных зубах —

передатчики, и когда он выходит на связь,

все неверные – превращаются в грязь:

вот, уснул человек, а проснулся – ослиный жмых,

только русские остаются в живых.

2.

Перед шейхом склонился приемный сын,

если верить ифритам Яндекса – ассасин,

дорогому искусству смерти обучен он:

для него убить – всё равно что – прошить iPhone.

Вновь клокочет кальян и витает сладкий дымок:

«Поезжай в Россию и всех прикончи, сынок…»

А уже по Москве разгулялся тревожный спам:

«Едет к нам ревизор, а затем пожалует к вам,

что за фамилия странная – Ассасин?

…а братве вначале послышалось – Отсоси!

Говорят, у него растут из-под верхней губы —

ассасиновики, грибы…»

Задник памяти пахнет отцовским ремнем:

и се конь будет блед и сидящий на нем

горбоносый прозектор, чьи мысли ясны:

от мошонки до горла распарывать сны.

Для гадания мало одной требухи,

запекается кровь, остаются стихи,

даже этот стишок обречен на успех,

будто он – ассасин и помилует всех.

2011

Аскания-Нова

Антилопа гну – амазонка в рогатом шлеме,

и полынь щекочет ее изогнутые сосцы,

вот заходит солнце, и тьма запеклась на клемме:

виноваты звезды – неопытные образцы.

Одинокое стадо тянется к водопою,

под копытами чавкает унавоженная тропа,

антилопа гну – не гнушается быть собою,

потому что она – свободна, она – глупа.

Сам себе – чужой, гадающий по стрекозам,

по лечебным травам, бурьяну да ковылю,

и грядущее, опрокинутым бензовозом,

надвигается, я тебя люблю.

Пусть моя слеза похожа на микросхему,

у которой память – вольером окружена:

по вольеру мечется страус, он ищет Эмму,

утверждая, что эта Эмма – его жена.

«Гойко Митич, хау тебе и немножко – лехау…»

Гойко Митич, хау тебе и немножко – лехау,

таки да, от всех, рожденных в печах Дахау,

таки да, от всех ковбоев одесских прерий —

мы еще с тобой повоюем семь сорок серий.

Краснокожий флаг поднимая рукою верной:

пусть трепещет над синагогой и над таверной,

да прольется он – над мечетью баши-бузуков,

и тебя никогда не сыграет актер Безруков.

Смертью смерть поправ,

мы входили в юдоль печали:

был пустынен Львов, это здесь Маниту распяли —

на ж/д вокзале, а где же еще, на рельсах,

затерялись твои куплеты в народных пейсах.

Гойко Митич, этот мир обнесен силками:

я прошел Чечню, я всю жизнь танцевал с волками,

зарывая айфон войны у жены под юбкой,

там, где куст терновый и лезвия с мясорубкой.

2011

«Съезжает солнце за Ростов, поскрипывая трехколесно…»

Съезжает солнце за Ростов, поскрипывая трехколесно,

и отражения крестов – в реке колеблются, как блёсна,

закатный колокол продрог звенеть над леской горизонта,

а это – клюнул русский бог, и облака вернулись с фронта.

Мы принесем его домой и выпустим поплавать в ванной:

ну, что ж ты, господи, омой – себя водой обетованной,

так – чешую срезает сеть, так на душе – стозевно, обло,

не страшно, господи, висеть – промежду корюшкой и воблой?

Висеть в двух метрах от земли, а там, внизу – цветет крапива,

там пиво – вновь не завезли, и остается – верить в пиво.

«Зима наступала на пятки земли…»

Зима наступала на пятки земли,

как тень от слепца в кинозале,

и вышла на лед, и тогда корабли —

до мачты насквозь промерзали.

И больше не будет ни Бога, ни зла

в твоем замороженном теле,

чтоб каждая мачта, желтея, росла —

соломинкой в страшном коктейле.

Чтоб жажды и мыслей последний купаж

хранить в саркофаге, как Припять,

и можно всех призраков, весь экипаж

из этой соломинки выпить.

«Каждую ночь бабушка Мясорубка…»

Каждую ночь бабушка Мясорубка

берет с собой на прогулку

кота и собаку,

а попугай-вегетарианец

остается дома.

Забавно, что кот – из моего фарша,

а собака – из твоего.

«Ласточка в небесной жиже…»

Ласточка в небесной жиже:

все изюминки в кутью,

а могла бы – ниже, ниже —

чтобы к лету и дождю.

Чтоб из корня и предлога

злая истина видна:

мудаков на свете много,

только ласточка – одна.

«Комиссары нюхали кокаин…»

Андрею Макаревичу

Комиссары нюхали кокаин,

отвыкая от солонины,

больше в мире не было украин,

потому, что кончились украины.

День мерцал фонариком на корме,

отплывая в залив Биская,

я тогда сидел третий год в тюрьме —

на поруки бороду отпуская.

Говорят, что завтра придет весна,

и, опухнувшая от пьяни —

на майдан подтянется матросня,

а за ней – приползут крестьяне.

Затекая в рифму – прольется кровь,

и туда ей теперь дорога,

что такое, братец, твоя любовь —

это зрада и перемога.

Треугольный народ соберут в кружок

бородай, парубий, ефремов:

желтоватый, гибельный порошок —

раздавая из пыльных шлемов.

«Какое вдохновение – молчать…»

Какое вдохновение – молчать,

особенно – на русском, на жаргоне,

а за окном, как роза в самогоне,

плывет луны прохладная печать.

Нет больше смысла – гнать понты, калякать,

по фене ботать, стричься в паханы,

родная осень, импортная слякоть,

весь мир – сплошное ухо тишины.

Над кармою, над библией карманной,

над картою (больничною?) страны —

поэт – сплошное ухо тишины

с разбитой перепонкой барабанной…

Наш сын уснул, и ты, моя дотрога,

курносую вселенную храня,

не ведаешь, молчание – от Бога,

но знаешь, что ребенок – от меня.

1992

Мосты

1.

Лишенный глухоты и слепоты,

я шепотом выращивал мосты —

меж двух отчизн, которым я не нужен,

поэзия – ордынский мой ярлык,

мой колокол, мой вырванный язык —

на чьей земле я буду обнаружен?

В какое поколение меня

швырнет литературная возня?

Да будет разум светел и спокоен,

я изучаю смысл родимых сфер:

пусть зрение мое – в один Гомер,

пускай мой слух – всего в один Бетховен.

2.

Слюною ласточки и чирканьем стрижа

над головой содержится душа

и следует за мною неотступно,

и сон тягуч, колхиден, и назло —

мне простыня – галерное весло —

тяну к себе, осваиваю тупо:

с чужих хлебов и Родина – преступна;

над нею пешеходные мосты

врастают в землю с птичьей высоты,

душа моя, тебе не хватит духа:

темным-темно, и музыка – взашей,

но в этом положении вещей

есть ностальгия зрения и слуха.

1990

«Почему нельзя признаться в конце концов…»

Почему нельзя признаться в конце концов:

это мы – внесли на своих плечах воров, подлецов,

это мы – романтики, дети живых отцов,

превратились в секту свидетелей мертвецов.

Кто пойдет против нас – пусть уроет его земля,

у Венеры Милосской отсохла рука Кремля,

от чего нас так типает, что же нас так трясет:

потому, что вложили всё и просрали всё.

И не важно теперь, что мы обещали вам —

правда липнет к деньгам, а истина лишь к словам,

эти руки – чисты и вот эти глаза – светлы,

это бог переплавил наши часы в котлы.

Кто пойдет против нас – пожалеет сейчас, потом —

так ли важно, кто вспыхнет в донецкой степи крестом,

так ли важно, кто верит в благую месть:

меч наш насущный, дай нам днесь.

Я вас прощаю, слепые глупцы, творцы

новой истории, ряженные скопцы,

тех, кто травил и сегодня травить привык —

мой украинский русский родной язык.

Стихи разных лет

«А ведь раньше не было ничего…»

А ведь раньше не было ничего,

то есть – было всё, состоящее из ничего —

пустота в бесконечном ассортименте,

выбирай, что хочешь: водку или водку,

а встретишь докторскую колбасу —

кланяйся, передавай привет,

хлеб – всему голова, не забудь позвонить,

а стаканчики сами найдутся.

И когда уж совсем ничего-ничего,

появляются сонные женщиныны

ничего из себя, симпатичныее,

а затем, появляются дети,

говорят, почему из тебя ни фига,

и стихи говорят у тебя ничего,

только это – война или водка?

Это всё – отвечаю. Последнее всё,

а стаканчики сами найдутся.

«Жизнь моя, если ты и вправду – моя…»

Жизнь моя, если ты и вправду – моя,

если я – не в тягость тебе, откуда —

сей зубовный скрежет и рваные в кровь края,

будто кто-то прогрыз дыру в сердцевине чуда:

и в нее, шевеля крысиным хвостом,

проникает вечерний свет и приносит сырость

корабельных трюмов, горящую весть о том,

что не я – у тебя, а ты – у меня случилась.

Из одной бутылки сделаешь два глотка:

первый – чтоб позабыть все имена и лица,

за упокой своей памяти, от макушки и до лобка,

а второй – чтобы просто опохмелиться.

Рождество, марсианский полдень, еже писах, писах,

обрастая шерстью, на кухне мычишь крамолы,

постучится мысль, как чужая жена в слезах,

приоткроешь дверь, а это – твой сын из школы.

Побег в брюгге

Я назначу высокую цену – ликвидировать небытие,

и железные когти надену, чтоб взобраться на небо твое,

покачнется звезда с похмелюги, а вокруг – опустевший кандей:

мы сбежим на свидание в Брюгге – в город киллеров и лебедей.

Там приезжих не ловят на слове, как форель на мускатный орех,

помнишь, Колина Фаррелла брови – вот такие там брови у всех,

и уставший от старости житель, навсегда отошедший от дел —

перед сном протирает глушитель и в оптический смотрит прицел:

это в каменных стойлах каналы – маслянистую пленку жуют,

здесь убийцы-профессионалы не работают – просто живут,

это плачет над куколкой вуду – безымянный стрелок из Читы,

жаль, что лебеди гадят повсюду, от избытка своей красоты,

вот – неоновый свет убывает, мы похожи на пару минут:

говорят, что любовь – убивает, я недавно проверил – не врут,

а когда мы вернемся из Брюгге, навсегда, в приднепровскую сыть,

я куплю тебе платье и брюки, будешь платье и брюки носить.

«Ты обнимешь меня облепиховыми руками…»

Ты обнимешь меня облепиховыми руками

и обхватишь ногами из молочая,

будем жить вот так – не отклеиваясь веками,

непрерывно трахаясь и кончая.

Заходя в музеи, вигвамы, общаясь со стариками,

нежную привязанность излучая,

будем жить вот так – не отклеиваясь стихами,

непрерывно трахаясь и кончая.

«Если бы я любил свое тело…»

Если бы я любил свое тело,

черное тело, украшенное резьбой,

и мне бы шептали Андерсон и Памела:

«Саша, Саша, что ты сделал с собой?»

На плечах – подорожник,

под сердцем – взошла омела,

не смолкает вереск в подмышечных сорняках,

ох, если бы я любил свое тело,

кто бы носил его на руках-руках?

Кто погрузил бы его в ковчег Арарата,

тело извилистое, с накипью снов,

как змеевик самогонного аппарата

или основа основа основ основ.

«Я принимаю плацебо молитвы…»

Я принимаю плацебо молитвы,

рабиндранатовый привкус кагора,

вот и грибные посыпались бритвы —

ищут, недавно открытое, горло.

Я выезжаю в седане двухдверном

и с откидным получается верхом,

располагая характером скверным,

что и понятно по нынешним меркам.

Нам напевают пернатые тушки

карвер шансона из Зиты и Гиты,

и безопасности злые подушки —

перьями ангелов плотно набиты.

Пальчики пахнут Сикстинской капеллой,

свежим порезом, судьбою заразной:

в белой машине, воистину белой,

неотличимой от черной и красной.

«Я выжил из ума, я – выживший, в итоге…»

Я выжил из ума, я – выживший, в итоге,

скажу тебе: «Изюм» и ты – раздвинешь ноги,

скажу: «Забудь язык и выучи шиповник,

покуда я в тебе – ребенок и любовник…»

На птичьей высоте в какой-нибудь глубинке

любую божью тварь рожают по старинке:

читают «Отче наш» и что-нибудь из Лорки

и крестят, через год, в портвейне «Три семерки».

Вот так и я, аскет и брошенный мужчина

вернусь на этот свет из твоего кувшина:

в резиновом пальто, с веревкой от Версачи

и розою в зубах – коньячной, не иначе.

«Вот была бы у меня фамилия – Соединенных…»

Вот была бы у меня фамилия – Соединенных,

Александр Михайлович Соединенных,

это лучше, чем Александр Михайлович Зловонных,

но, похуже, чем Мамин-Сибиряк-Влюбленных.

Вот вам пару образов, пару сравнений, парус метафор,

чтобы вы считали это дерьмо – стихами:

злые кубики камфоры, корень в квадрате амфор,

геи рождаются с первыми петухами.

Пусть отныне кличут меня Александр Кабанов,

а когда-то я был собран в одном букете:

соединенных цветов: Нагасак Хиросимович Икебанов,

лишь святая Мария звала меня – Ебукентий.

«Вы господин Лимонов?..»

Вы господин Лимонов?

спросил меня

пожилой негр

у входа

в «Билингву»

опрятно одетый

ровное дыхание

беглеца

вдоль набережной

жизни

макияж.

Нет я не Лимонов

ответил ему

и закурил

электронную

сигарету

Нет я не Лимонов

он вождь

а я консерватор

он дышит

воздухом свободы

а я никотином

он пьет бордо

а я просто

алкоголик

у меня нет

ничего

а у Лимонова

борода и очки.

Вижу

согласился

пожилой негр

тогда передайте

Лимонову

что он был

нежным

и чувственным

мальчиком

тогда

в 1976-м году

на чердаке

в Нью-Йорке

передайте

и протянул мне

ладонь

изнутри

желтоватую

как сперма

больного

белого

человека.

Курение джа

Что-то потрескивает в папиросной бумаге:

как самосад с примесью конопли,

как самосуд в память о Кара-Даге,

и, затянувшись – смотришь на корабли.

Вечер позолотил краешек старой марли,

и сквозь нее проступают: мачты, мечты, слова —

складываются в молитву, в музыку Боба Марли,

в бритву, в покрытые пеной – крымские острова.

Мокрые валуны правильными кругами

расходятся от тебя, брошенного навсегда.

Но, кто-то целует в шею и обхватывает ногами

и ты выдыхаешь красный осколок льда.

Отплывающим

Над пожарным щитом говорю: дорогая река,

расскажи мне о том, как проходят таможню века,

что у них в чемоданах, какие у них паспорта,

в голубых амстердамах чем пахнет у них изо рта?

Мы озябшие дети, наследники птичьих кровей,

в проспиртованной Лете – ворованных режем коней,

нам клопы о циклопах поют государственный гимн,

нам в писательских жопах провозят в Москву героин.

Я поймаю тебя, в проходящей толпе облаков,

на живца октября, на блесну из бессмертных стихов,

прям – из женского рода, хватило бы наверняка

мне, в чернильнице – йода, в Царицыно – березняка.

Пусть охрипший трамвайчик на винт намотает судьбу,

пусть бутылочный мальчик сыграет «про ящик» в трубу,

победили: ни зло, ни добро, ни любовь, ни стихи,

просто – время пришло, и Господь – отпускает грехи.

Чтоб и далее плыть, на особенный свет вдалеке,

в одиночестве стыть, но теперь – налегке, налегке,

ускользая в зарю, до зарезу не зная о чем

я тебе говорю, почему укрываю плащом?

«И когда меня подхватил бесконечный поток племен…»

И когда меня подхватил бесконечный поток племен,

насадил на копья поверх боевых знамен:

«Вот теперь тебе – далеко видать, хорошо слыхать,

будешь волком выть, да от крови не просыхать,

а придет пора подыхать, на осипшем ветру уснуть,

ты запомни обратный путь…»

И когда я узрел череду пророков и легион святых,

как сплавляют идолов по Днепру, и мерцают их

годовые кольца, как будто нимбы, за веком – век:

только истина убивает, а правда – плодит калек,

только истина неумолима и подобна общей беде,

до сих пор живем и плавимся в Золотой Орде.

Ты упрячь меня в самый дальний и пыльный Google,

этот стих, как чайник, поставь закипать на уголь,

чтобы он свистел от любви до боли, и тьмы щепоть —

мельхиоровой ложечкой размешал Господь.

И тогда я признаюсь тебе на скифском, через моря:

высшей пробы твои засосы, любовь моя.

«Жить – внутри магнита, влюбиться – внутри магнита…»

Жить – внутри магнита, влюбиться – внутри магнита

и, просыпаясь, шептать: «Здравствуй моя финита…»,

выдохлось наше счастье – видно, давно открыто —

только отталкивать можно внутри магнита:

не приглашай меня, милая, на свиданье,

а приглашай меня на разлуку и на изгнанье.

Кровоточить случайным, после бритья, порезом,

и отступив на кухню – сонным греметь железом,

женскую шерсть кудрявить жезлом из эбонита —

так появляются дети внутри магнита,

время теряет облик, время впадает в комплекс:

переходить на зимний или на летний компас?

Был бы магнит прозрачным – я бы увидеть смог:

каждый целебный корень, суффикс или предлог,

перечень – извлеченный из пузырьков нулей —

всех, притянутых силой моей, волей моей,

Обозначая вечность – я ничего не значу,

ты подари мне, милая золушка, на удачу:

не башмачок чугунный, не эмбриона в скотче —

нашей луны магнитик – на холодильник ночи.

Треска

Подступает ад – ледяной айфон приложи к виску,

дай услышать мою зазнобу, мою треску,

для которой не разделимы вода и прах —

слишком долго была русалкой, жила в горах.

Так чешуйка к чешуйке липнет – припев/куплет

колыбельной песни за акваланги и пистолет,

бубенцом звенит, колотушкой трещит треска,

как старуха в сказке про апостола-рыбака.

Потечет айфон черным пластиком по щеке,

подступает сон, не включай сонар, отвечай треске,

это ты ее – через перевал – на руках носил,

и смеялся так, что с вершин сползал изумрудный ил.

Подступает тьма в пузырьках огня, абонент молчит,

и к небесным вратам приколочен пожарный щит,

в водолазном шлеме гуляет солнце, алеет снег,

спой мне песню, треска, помоги отыскать ковчег.

Абонент молчит, только слышно – орел/грифон

на другом конце – рекламирует свой айфон,

или это – жар-птица кромсает в шмаття, в куски —

ледяную печень моей зазнобы, моей трески.

Вариации

В кармане – слипшаяся ириска:

вот так и находят родину, отчий дом.

Бог – еще один фактор риска:

веруешь, выздоравливаешь с трудом,

сидишь в больничной палате,

в застиранном маскхалате,

а за окном – девочки и мартини со льдом.

Сколько угодно времени для печали,

старых журналов в стиле «дрочи-не дрочи»,

вот и молчание – версия для печати,

дорогие мои москвичи.

Поднимаешься, бродишь по коридору,

прислушиваешься к разговору:

«Анна Каренина… срочный анализ мочи…»

Мысли мои слезятся, словно вдохнул карболки,

дважды уходишь в себя, имя рек,

«Как Вас по отчеству?», – это Главврач в ермолке,

«Одиссеевич, – отвечаю, – грек…»

Отворачиваюсь, на голову одеяло

натягиваю, закрываю глаза – небывало

одинокий, отчаявшийся человек.

О, медсестры – Сцилла Ивановна и Харибда Петровна,

у циклопа в глазу соринка – это обол,

скорбны мои скитания: Жмеринка, Умань, Ровно…

ранитидин, магнезия, димедрол…

Лесбос бояться, волком ходить, и ладно,

это – Эллада, или опять – палата,

потолок, противоположный пол?

«Я прибыл в ночь на поезде саврасом…»

Я прибыл в ночь на поезде саврасом,

безумец круглый – в поисках угла,

кувшин, обросший человечьим мясом:

о, как моя десница тяжела.

В карьере мраморном раскинулась деревня,

чьи улицы прорезаны в толпе,

здесь каждый житель – извлечен из кремня

и вскормлен, словно памятник себе.

Поскольку под рукой материала

на всех не хватит – вскоре порешат,

что и природа – часть мемориала:

от южных гор до северных мышат.

Ржавеют птицы, заливаясь щебнем,

в молочных ведрах киснет купорос,

а я – смеюсь, вычесывая гребнем

бенгальский пепел из твоих волос.

Строительство имеет много магий,

краеугольный камень – хризолит,

и здешний воздух – воспаленный магний:

от слов – искрится, в музыке – горит.

Но ты не слышишь, обжигаясь в древнем

высоком сне, как глиняный Колосc,

покуда я вычесываю гребнем

бенгальский пепел из твоих волос.

«Крыша этого дома – пуленепробиваемая солома…»

Крыша этого дома – пуленепробиваемая солома,

а над ней – голубая глина и розовая земля,

ты вбегаешь на кухню, услышав раскаты грома,

и тебя встречают люди из горного хрусталя.

Дребезжат, касаясь друг друга, прозрачные лица,

каждой гранью сияют отполированные тела,

старшую женщину зовут Бедная Линза,

потому что всё преувеличивает и сжигает дотла.

Достаешь из своих запасов бутылку токая,

и когда они широко открывают рты —

водишь пальцем по их губам, извлекая

звуки нечеловеческой чистоты.

Шелкопряд

Я здесь, я тут,

потому и зовут меня – тутовый шелкопряд,

злые языки плетут,

что я – не местный, что я – тамошний шелкопряд,

понаехавший, gastarbeiter, пархатый шельмец…

…тянутся дни чередою витражных окон,

вот задрожал и свернулся в праздничный кокон

турецко-подданный мой отец.

Сон шелкопряда – это шелковицы смех,

ибо она зацветает только во сне шелкопряда,

это слова: шаддах, килим и силех,

хитросплетенье узоров райского сада.

Евнух с кривым мечом, и опять грустны

юные одалиски: чья голова на блюде?

Все шелкопряды видят одни и те же сны,

как в них живут и умирают люди.

А я по-прежнему тут, я еще и еще здесь,

вот привели туристов, они из страны – Нэтрэба,

километровой шелковой нитью укутан весь:

от последней строки и до самого первого неба.

ИЗ цикла «Приборы бытия»

«Мне подарила одна маленькая воинственная страна…»

Мне подарила одна маленькая воинственная страна

газовую плиту от фирмы «Неопалимая Купина»:

по бокам у нее – стереофонические колонки,

а в духовке – пепел, хрупкие кости, зубные коронки,

и теперь уже не докажешь, чья это вина.

Если строго по инструкции, то обычный омлет

на такой плите готовится сорок пустынных лет:

всеми брошен и предан, безумный седой ребенок,

ты шагаешь на месте, чуешь, как подгорает свет

и суровый Голос кровоточит из колонок.

«Протрубили розовые слоны…»

Протрубили розовые слоны —

над печальной нефтью моей страны:

всплыли черти и водолазы…

А когда я вылупился, подрос —

самый главный сказал: «Посмотри, пиндос,

в небесах созрели алмазы,

голубеет кедр, жиреет лось,

берега в икре от лосося,

сколько можешь взять, чтоб у нас срослось,

ибо мы – совсем на подсосе.

Собирай, лови, извлекай, руби

и мечи на стол для народа,

но, вначале – родину полюби

от катода и до анода,

чистый спирт, впадающий в колбасу —

как придумано всё толково:

между прошлым и будущим – новый «Су»

и последний фильм Михалкова.

Человек изнашивается внутри,

под общественной, под нагрузкой,

если надо тебе умереть – умри,

смерть была от рожденья – русской…»

…Ближе к полночи я покидал аул,

по обычаю – выбрив бошку,

задремал в пути, а затем – свернул,

закурил косяк на дорожку:

подо мной скрипела земная ось,

распустил голубые лапы

кедр, на решку упал лосось —

римским профилем мамы-папы.

Вот и лось, не спутавший берегов,

в заповедном нимбе своих рогов,

мне на идиш пел и суоми —

колыбельные о погроме.

Что с начала времен пребывало врозь,

вдруг, очнулось, склеилось и срослось:

расписные осколки вазы —

потянулись, влажные от слюды,

распахнулись в небе – мои сады,

воссияли мои алмазы.

Русский индеец

Алексею Горбунову

Долго умирал Чингачгук: хороший индеец,

волосы его – измолотый черный перец,

тело его – пурпурный шафран Кашмира,

а пенис его – табак, погасшая трубка мира.

Он лежал на кухне, как будто приправа:

слева – газовая плита, холодильник – справа,

весь охвачен горячкою бледнолицей,

мысли его – тимьян, а слова – бергамот с корицей.

Мы застряли в пробке, в долине предков,

посреди пустых бутылок, гнилых объедков,

считывая снег и ливень по штрих-коду:

мы везли индейцу огненную воду.

А он бредил на кухне, отмудохан ментами,

связан полотенцами и, крест-накрест, бинтами:

«Скво моя, Москво, брови твои – горностаи…»,

скальпы облаков собирались в стаи,

у ближайшей зоны выстраивались в колонны —

гопники-ирокезы и щипачи-гуроны,

покидали генеральские дачи – апачи,

ритуальные бросив пороки,

выдвигались на джипах – чероки.

Наша юность навечно застряла в пробке,

прижимая к сердцу шприцы, косяки, коробки,

а в коробках – коньяк и три пластиковых стакана:

за тебя и меня, за последнего могикана.

«Мне было шестнадцатьдесят, я впервые…»

Мне было шестнадцатьдесят, я впервые

увидел оленей в пятнистой дали:

они получились такие – живые,

а мы – не успели, а мы – не смогли.

Взлетели, но так и не встали с коленей,

покрылись коростой мои корабли,

в солениях моря – маслины тюленей,

маслины тюленей мы утром нашли.

Но как позабудешь орешки оленей,

таинственный ягель устанешь ломать,

тебя отжимает из всех поколений —

туземная женщина, родина-мать.

Сквозь белый винил – прорывается феня,

заварен словарь, остывает пурга:

вот – дедушка Ленин вскочил на тюленя,

и девушка Ленин – расправил рога.

Ковры

Уснули в шапках – зайцы и бобры,

под капельницей зреют помидоры,

и лишь не спят советские ковры,

мерцающие, словно мониторы:

где схвачены под правильным углом

медведи невысокого росточка,

как Шишкин прав, как вышит бурелом,

как, братец, гениальна эта строчка.

Павлин, олени в пятнах и росе,

багровый от волнения физалис,

из вышитых – пусть выжили не все,

и, слава богу, люди попадались.

Когда швеи устали от зверья,

от хвои, от рычания и пыли,

…и мы купили «Три богатыря»,

повесили на стену и прибили.

И вот теперь, исполненный седин,

гляжу в ковер, не покидая ложа:

…гэбэшник Муромец, Добрынюшка раввин,

гей-активист Попович ибн Алёша.

Попутчик

В кусках усталости, в кустах уста,

сквозь дырочку, из банки со сгущенкой —

тянулся поезд «Киев – Гопота»,

звезда сияла золотой коронкой.

Поэт тюрьмы и прапорщик – Дроздов,

в задумчивости вышел из плацкарта:

как чуден русский стих без поездов,

без водки, без грозы в начале марта.

Зачем ему – простуженный рожок

в тумане свежевспаханного поля,

о чем мычали классики, дружок:

на свете есть покойники и воля.

Прости меня, Лев Глебович, Лев Гле,

в кустах усталости змеиная водица,

по ком свеча сгорела на столе,

здесь – ягодица или ягодица?

Ты мог бы жить, не портя борозды,

рыбачить на мастырку из гороха,

не спрашивая: как поют дрозды?

Лев Глебович, дрозды поют – неплохо.

Пришествие

Чую гиблую шаткость опор, омертвенье канатов:

и во мне прорастает собор на крови астронавтов,

сквозь форсунки грядущих веков и стигматы прошедших —

прет навстречу собор дураков на моче сумасшедших.

Ночь – поддета багром, ослепленная болью – белуга,

чую, как под ребром – все соборы впадают друг в друга,

родовое сплетенье корней, вплоть до мраморной крошки:

что осталось от веры твоей? Только рожки да ножки.

И приветственно, над головой поднимая портрет Терешковой,

миру явится бог дрожжевой – по воде порошковой,

сей создатель обломков – горяч, как смеситель в нирванной,

друг стеклянный, не плачь – заколочен словарь деревянный.

Притворись немотой/пустотой, ожидающей правки,

я куплю тебе шар золотой в сувенировой лавке —

до утра, под футболку упрячь, пусть гадают спросонок:

это что там – украденный мяч или поздний ребенок?

Будет нимб над электроплитой ощекотывать стужу,

и откроется шар золотой – бахромою наружу:

очарованный выползет еж, и на поиски пайки —

побредет не Спаситель, но все ж – весь в терновой фуфайке.

Принудительно-яблочный крест на спине тяжелеет:

ежик яблоки ест, ежик яблоки ест, поедая – жалеет,

на полях Байконура зима, черно-белые строфы,

и оврага бездонная тьма, как вершина Голгофы.

«Как его звать не помню варварский грязный город…»

как его звать не помню варварский грязный город

он посылал на приступ армии саранчи

семь водяных драконов неисчислимый голод

помню что на подушке вынес ему ключи

город в меня ввалился с грохотом колесницы

пьяные пехотинцы лучники трубачи

помню в котле варился помню клевали птицы

этот бульон из крови копоти и мочи

город меня разрушил город меня отстроил

местной библиотекой вырвали мне язык

город когда-то звали Ольвия или Троя

Санкт-Петербург Неаполь станция Кагарлык

там где мосты играют на подкидного в спички

город где с женским полом путают потолки

на запасной подушке вынес ему отмычки

все мое тело нынче сейфовые замки

и заключив в кавычки город меня оставил

можно любую дату вписывать между строк

кто то сказал что вера это любовь без правил

видимо провокатор или Илья пророк

а на душе потемки чище помпейской сажи

за колбасою конской очередь буквой Г

помню как с чемоданом входит Кабанов Саша

на чемодане надпись Дембель ГСВГ.[3]

«Жил да был человек настоящий…»

Жил да был человек настоящий,

если хочешь, о нем напиши:

он бродил с головнею горящей,

спотыкаясь в потемках души.

По стране, постранично, построчно

он бродил от тебя – до меня,

называющий родиной то, что

освещает его головня:

…ускользающий пульс краснотала,

в «Рио-Риту» влюбленный конвой,

и не то, чтоб ее не хватало —

этой родины хватит с лихвой.

Будет видеофильмы вандамить,

будет шахом и матом Корчной,

и по-прежнему – девичья память

незабудкою пахнуть ночной.

Будет биться на счастье посуда,

и на полке дремать Геродот,

даже родина будет, покуда —

человек с головнею бредет.

«Человек состоит из воды, состоит в литкружке…»

Человек состоит из воды, состоит в литкружке,

от хореев и ямбов редеет ботва на башке,

он – брюзжащий вселенский потоп, для него и артрит —

не болезнь, а искусство: он ведает то, что творит.

Состоит в литкружке, и вода превращается в лед,

загрустит человек и отчалит ногами вперед,

сам себе: и вселенский потоп, и библейский ковчег,

троглодит, иудей, ассириец, варяг, печенег…

Мы взойдем на балкон и приспустим сатиновый флаг,

благодарно, в ответ, покачнется внизу саркофаг:

человек на спине, обрамленный гирляндой цветов,

наконец состоялся, теперь он в порядке, готов.

На груди у него – ожерелье из мелких монет:

вот и весь капитал, даже смерти у бедного нет,

что еще в саркофаге? Священный московский журнал

и садовые грабли (он часто о них вспоминал).

Даже смерти у бедного нет, скарабей-полиглот:

на мясные детали и кости его разберет,

и омоет останки густой черноземной волной:

да, теперь он в порядке, но этот порядок – иной.

Дырбулнадцатый век, опрометчиво взятый редут,

опосля похорон, непременно – раскопки грядут,

археолог, потомственный киборг, заклятый дружок:

не тревожь человека – он тоже ходил в литкружок.

«Вроде бы и огромно сие пространство…»

Вроде бы и огромно сие пространство,

а принюхаешься – экий сортир, просранство,

приглядишься едва, а солнце ужо утопло,

и опять – озорно, стозевно, обло.

Не устрашусь я вас, братья и сестры по вере,

это стены вокруг меня или сплошные двери?

На одной из них Господь благодатной рукою —

выпилил сквозное сердце вот такое.

Чтобы я сидел на очке, с обрывком газеты,

и смотрел через сердце – на звезды и на планеты,

позабыл бы о смерти, венозную тьму алкая,

плакал бы, умилялся бы: красота-то какая!

«День гудел, не попадая в соты…»

Володе Ткаченко

День гудел, не попадая в соты,

и белье висело на столбах,

так висят классические ноты,

угадай: кальсоны или Бах?

Воздух был продвинутый, красивый,

и неописуемый пока,

пахло псиной и поддельной ксивой,

молодильным яблоком греха.

Пепел ударения сбивая,

я уснул в беседке у ручья,

мне приснилась родина живая,

родина свободная, ничья.

Осень, где подсолнухи одеты

в джинсовое небо с бахромой,

поступают гопники в поэты

и не возвращаются домой.

«Одуванчиковые стебли: оцелованные людьми…»

Одуванчиковые стебли: оцелованные людьми,

разведенные нараспашку, отлученные от земли,

за хребтом ненасытной ебли – золотится спина любви,

пожалеешь отдать рубашку, позабудешь сказать: замри!

Одуванчик под сенью склона, я с тобой еще поживу —

между Африком и Симоном под виниловую траву.

Нас не купишь куркульской цацкой, не прикормишь с блатной руки,

над твоей головой бурсацкой – тлеют желтые угольки.

Душный вертер и птичий гамлет, на кленовом листочке – счет,

Что же нас безрассудно в Гарлем одуванчиковый несет?

Сколько в мире чудесных строчек, составляющих немоту:

не плети из меня веночек, не сдувай меня в темноту.

«Патефон заведешь – и не надо тебе…»

Патефон заведешь – и не надо тебе

ни блядей, ни домашних питомцев,

очарует игрой на подзорной трубе

одноглазое черное солнце.

Ты не знаешь еще, на какой из сторон,

на проигранной, или на чистой:

выезжает монгол погулять в ресторан

и зарезать «на бис» пианиста.

Патефон потихоньку опять заведешь;

захрипит марсианское чудо:

«Ничего, если сердце мое разобьешь,

ведь нужнее в хозяйстве посуда…»

Замерзает ямщик, остывает суфле,

вьется ворон, свистит хворостинка…

И вращаясь, вращаясь, – сидит на игле

кайфоловка, мулатка, пластинка.

«Сбереги обо мне этот шепот огня и воды…»

Лесе

Сбереги обо мне этот шепот огня и воды,

снегириный клинок, эвкалиптовый привкус беды,

я в начале пути, словно Экзюпери – в сентябре,

где Алькор и Мицар, где иприт в лошадиной ноздре.

Далеко обними, пусть ведет в первобытную синь,

где Алькор и Мицар, твой мизинчик династии Минь.

Над звездою – листва, над листвою – трава и земля,

под землею – братва из космического корабля,

я за словом «кастет» – не полезу в карман кенгуру:

вот и вышел поэт, танцевать золотую муру.

Вот смеется братва и бессмертную «Мурку» поет,

и похмельное солнце над городом детства встает.

Сбереги обо мне – молоко на хозяйской плите

(здесь любой виноград – бытовая возня в темноте),

сбереги о любви – бесконечный, пустой разговор,

где лежит у воды с перерезанным горлом, Мисхор.

И тогда ты поймешь, задремав в жигулиной арбе,

что я – зверь о тебе,

что я – муж о тебе,

что я – мысль о тебе.

«Мой милый друг, такая ночь в Крыму…»

Мой милый друг, такая ночь в Крыму,

что я – не сторож сердцу своему,

рай переполнен, небеса провисли,

ночую в перевернутой арбе,

и если перед сном приходят мысли,

то как заснуть при мысли о тебе?

Такая ночь токайского разлива,

сквозь щели в потолке, неторопливо

струится и густеет, августев,

так нежно пахнут звездные глубины

подмышками твоими голубыми;

уже, наполовину опустев,

к речной воде, на корточках, с откосов —

сползает сад – шершав и абрикосов,

в консервной банке – плавает звезда,

о, женщина – сожженное огниво:

так тяжело, так страшно, так счастливо,

и жить всегда – так мало, как всегда.

«Летний домик, бережно увитый…»

Летний домик, бережно увитый

виноградным светом с головой,

это кто там, горем не убитый

и едва от радости живой?

Это я, поэт сорокалетний,

на веранду вышел покурить,

в первый день творенья и в последний

просто вышел, больше нечем крыть.

Нахожусь в конце повествованья,

на краю вселенского вранья,

«в чем секрет, в чем смысл существованья?» —

вам опасно спрашивать меня.

Все мы вышли из одной шинели

и расстались на одной шестой,

вас как будто в уши поимели,

оплодотворили глухотой.

Вот, представьте, то не ветер клонит,

не держава, не Виктор Гюго —

это ваш ребенок рядом тонет,

только вы не слышите его.

Истина расходится кругами,

и на берег, в свой родной аул,

выползает чудище с рогами —

это я. А мальчик утонул.

«2010 год, январь, потерянность вокзала…»

2010 год, январь, потерянность вокзала,

чему, блаженный идиот, ты улыбаешься устало?

Снег, перемешанный с золой и пахнущий копченой воблой,

вот человек – внезапно злой, вот человек – внезапно добрый,

разрушив собственный дурдом, он выбрался из-под завала,

еще не знающий о том, что жизнь его поцеловала —

в свирепой нежности своей, как примиряющая сила,

он думал, что простился с ней, а жизнь его не отпустила.

«Полусонной, сгоревшею спичкой…»

Полусонной, сгоревшею спичкой

пахнет дырочка в нотном листе.

Я открою скрипичной отмычкой

инкерманское алиготе.

Вы услышите клекот грифона,

и с похмелья привидится вам:

запятую латунь саксофона

афро-ангел подносит к губам.

Это будет приморский поселок —

на солдатский обмылок похож.

Это будет поэту под сорок,

это будет прокрустова ложь.

Разминая мучное колено

пэтэушницы из Фермопил…

…помню виолончельное сено,

на котором ее полюбил.

Это будет забытое имя

и сольфеджио грубый помол.

Вот – ее виноградное вымя,

комсомольский значок уколол.

Вот – читаю молчанье о полку,

разрешаю подстричься стрижу,

и в субботу молю кофемолку

и на сельскую церковь гляжу.

Чья секундная стрелка спешила

приговор принести на хвосте?

Это – я, это – пятка Ахилла,

это – дырочка в нотном листе.

«Осенью в Амстердаме падают велосипеды…»

Осенью в Амстердаме падают велосипеды —

это осыпаются байковые платаны,

на желтых – развозят почту, медикаменты, обеды,

на красных – разъезжают сутенеры и шарлатаны,

голубые в серую крапинку – для обычных людей,

белые в золотую клеточку – для чиновников и блядей,

иногда встречаются черные, которые —

обслуживают кладбища и крематории:

если услышишь черный звонок —

не оборачивайся, сынок.

Лишь зеленые велосипеды, идейно незрелые,

собирают в кучу и сбрасывают в каналы,

слышно, как под водой вращаются

педали, густеет воздух в шипованных шинах.

Ночью их оседлают утопленники,

в час, когда стартуют гонки на приз Лавкрафта.

Детские велики – разноцветные, трехколесные —

приземляются последними, осторожно

спускаются на землю, трезвонят во все звонки:

«Жизнь удивительна, счастье еще возможно…»,

жаль, не хватает твердой руки.

Венецианский триптих

1.

Чем дольше я в Венецию не еду,

тем ближе и отчетливей она,

и память, что отпущена по следу,

в зубах приносит пробку от вина.

Quercus suber, редкость небольшая —

фиалкой пахнет, музыкой подвод,

я вспоминаю кьянти урожая…

…да, это был неурожайный год.

Купаж из смальты, камня и металла,

тускнеющий от жажды терракот,

гулящая Венеция дремала —

но по привычке открывала рот.

А ночью в запыленные стаканы

мохнатые стучались мотыли,

покуда из Пьемонта и Тосканы

хорошее вино не привезли.

Я не был здесь, но вспоминаю Пьяцца

Сан Марко, возвращение домой,

мою любовь, чьи волосы струятся,

и женщину, беременную мной.

2.

Чумацкая, поющая «Оh, Sole,

oh, Sole miо…», полночь проплывет —

изогнутая, как стручок фасоли,

и мост привычно втянет свой живот,

боясь щекотки – более чем боли.

На пристани поскрипывают доски,

кофейники зевают невпопад,

и ты, мой друг, божественна чертовски,

но вот уже светает, новый ад —

сейчас откроют Медичи и Босхи.

Пока изюм ворочается в тесте,

наносятся последние мазки,

и то, что нас удерживает вместе —

других бы разорвало на куски,

на похоронки и благие вести.

3.

Вот – гондольер, и солнечная смазка

еще лоснится на его лице,

усат, ребрист, он говорит: «Будь ласка,

но истина – в поленте и в тунце,

а книжный переплет – сплошная маска…»

Поберегись, прекрасное мгновенье,—

се ангел-гондольер предохраненья.

И на десерт – поцеловав Франциску,

спускается к гондоле тяжело

и, между волн вонзая зубочистку,

вдруг вытащит волшебное весло —

блестит эмаль, подверженная риску.

Туристы из Одессы, старички —

супруги, пенсионные планеты:

морщин – меридианы, и очки —

чернеют на глазах, как две монеты,

за перевоз, в какие наши Леты?

И мы плывем сквозь виноградный жмых —

два полумертвых, два полуживых,

одни – к поэту, на могилу Б,

другие – на прощание к себе.

И тишины классическая фуга

из райского не выпускает круга.

«Канал воняет, колокол звонит…»

Канал воняет, колокол звонит,

и облака истерлись до предела,

как будто небо – чистый эбонит,

сплошное электрическое тело.

На Гарибальди курят анашу,

и, под конвоем бдительной соседки —

я свой вечерний мусор выношу:

черновики, бутылки и объедки.

«Стекло – сюда, а пластик – вот сюда,

бумагу – здесь, а жестяные банки…»,

среда прошла, четверг, опять среда,

суббота, словно яд венецианки.

Лючией, санта-бестией храним,

я не надеюсь больше на везенье:

что делать с сердцем, некогда моим? —

«…к объедкам сердце, завтра – воскресенье».

Аккордеон

Когда в пустыне на сухой закон —

дожди плевали с высоты мечетей,

и в хижины вползал аккордеон,

тогда не просыпался каждый третий.

Когда в Европе орды духовых

вошли на равных в струнные когорты,

аккордеон не оставлял в живых,

живых – в живых, а мертвых – даже в мертвых.

А нынче он – не низок, не высок,

кирпич Малевича, усеянный зрачками,

у пианино отхватил кусок

и сиганул в овраг за светлячками.

Последний в клетке этого стиха,

все остальные – роботы, подделки,

еще хрипят от ярости меха

и спесью наливаются гляделки.

А в первый раз: потрепанная мгла

над Сеной, словно парус от фелюки…

…аккордеон напал из-за угла,

но человек успел подставить руки.

«А мы – темны, как будто перекаты…»

А мы – темны, как будто перекаты

ночной воды по свиткам бересты,

и наш Господь растаскан на цикады,

на звезды, на овраги и кусты.

Затягиваясь будущим и прошлым,

покашливает время при ходьбе,

поставлен крест и первый камень брошен,

и с благодарностью летит к Тебе.

Сквозь вакуум в стеклянном коридоре,

нагнав раскосых всадников в степи,

сквозь память детскую, сквозь щелочку в заборе,

невыносимо терпкое «терпи».

Вот море в зубчиках, прихваченных лазурью,

почтовой маркой клеится к судьбе,

я в пионерском лагере дежурю,

а этот камень все летит к Тебе.

Сквозь деканат (здесь пауза-реклама),

сквозь девочку, одетую легко,

сквозь камуфляж потомственного хама,

грядущего в сержанте Головко.

И облаков припудренные лица

в окладах осени взирают тяжело,

я в блог входил – на юзерпик молиться,

мне красным воском губы обожгло.

Остановить – протягиваю руку,

недосягаем и неумолим

булыжный камень, что летит по кругу:

спешит вернуться в Иерусалим.

«Се – Азиопа, ею был украден…»

Се – Азиопа, ею был украден

и освежеван древний бог,

из треугольных рыжих виноградин —

ее лобок.

И мы в мускатных зарослях блуждаем,

когорта алкашей.

Овидий прав: так трудно быть джедаем

среди лобковых вшей.

Се – Азиопа, наша ридна маты,

кормилица искусств.

Кто нынче помнит Зевса? Жестковатый

и сладкий был на вкус.

Так, впрочем, сладок всякий иноверец,

философ и поэт,

добавь в судьбу – лавровый лист и перец,

ты сам себе – обед,

обед молчанья, кулинарный случай,

подстережет в пути,

гори один и никого не мучай,

гори и не звезди.

«Мне любвее не быть, мне сабвеем не плыть…»

Володе Костельману

Мне любвее не быть, мне сабвеем не плыть,

мне октябрь окейный не даст прикурить,

одиноко внутри и снаружи:

дует северный ветер в свою дую ду

и собака хватает за пятку звезду —

в замерзающей луже.

Бытие – это кич, темно-красный кирпич,

двухэтажное чудо природы покличь —

и появится сивая Бурка

или бурая Сивка – не важно теперь,

нас встречает гармошкой – шипящая дверь:

подвернулась пииту халтурка.

Это значит – не ждать перемены ролей:

кровь свернется – подействуют кетчуп и клей,

засияет румянцем палитра,

ты на задней сидушке «поляну» накрой —

и появится литературный герой

(если выпить не менее литра).

Вентиляторный ветер сильней и сильней:

вот – фанера летит над Биг-Беном, а с ней —

устремились на юг перепелки,

гааагские гуси в родимый шалман,

и над Лондоном вьется киношный туман,

дым отечества – прям из двустволки.

Сонный Tower Bridge, поцелуйте меня

и отправьте послом уходящего дня,

вдоль по матушке-Темзе…

Женский смех, апельсиновый бархат кают:

неужели и здесь от любви устают

и любовь отвечает им тем же?

«Непокорные космы дождя, заплетенные как…»

Непокорные космы дождя, заплетенные как

растаманские дреды, и сорвана крышка с бульвара,

ты прозрачна, ты вся, будто римская сучка, в сосках,

на промокшей футболке грустит о тебе Че Гевара.

Не грусти, команданте, еще Алигьери в дыму,

круг за кругом спускается на карусельных оленях,

я тебя обниму, потому что ее обниму,

и похожа любовь на протертые джинсы в коленях.

Вспоминается Крым, сухпайковый, припрятанный страх,

собирали кизил и все время молчали о чем-то,

голышом загорали на пляже в песочных часах,

окруженные морем и птичьим стеклом горизонта.

И под нами песок шевелился, и вниз уходя,

устилал бытие на другой стороне мирозданья:

там скрипит карусель, и пылают часы из дождя,

я служу в Луна-парке твоим комиссаром катанья.

«Вязнет колокол, мерзнет звонарь…»

Вязнет колокол, мерзнет звонарь,

воздух – в красных прожилках янтарь,

подарите мне эту камею

и проденьте цыганскую нить,

я не знаю, по ком мне звонить,

и молчать по тебе не умею.

Пусть на этой камее – живут,

и за стенкой стучит «Ундервуд»,

пусть на ней зацветает картофель,

и готовит малиновый грог —

так, похожий на женщину, Бог,

на знакомую женщину в профиль.

«Есть в слове «ресторан» болезненное что-то…»

Есть в слове «ресторан» болезненное что-то:

«ре» – предположим режущая нота,

«сторан» – понятно – сто душевных ран.

Но, почему-то заглянуть охота

в ближайший ресторан.

Порой мы сами на слова клевещем,

но, Господи, как хочется словам —

обозначать совсем иные вещи,

испытывать иные чувства к нам,

и новое сказать о человеке,

не выпустить его из хищных лап,

пусть цирковые тигры спят в аптеке,

в аптеке, потому что: «Ап!»

У темноты – черничный привкус мела,

у пустоты – двуспальная кровать,

«любовь» – мне это слово надоело,

но, сам процесс, прошу не прерывать.

«Над Марсовым полем – звезды керосиновый свет…»

Бахыту Кенжееву

Над Марсовым полем – звезды керосиновый свет,

защитная охра, потертый вишневый вельвет,

идешь и не плачешь, не плачешь, не плачешь, не пла…

…из холода, солода и привозного тепла.

Еще Инженерного – дынный не виден фасад,

и жизнь одинока, и это она – наугад

меня выбирала, копаясь в кошачьем мешке,

без всяческих выгод, не зная об этом стишке.

Когтистая музыка, книжное перевранье,

попробуйте, твари, отклеить меня от нее,

попробуйте звукопись, летопись, львиные рвы,

салат Эрмитажа, селедочный отблеск Невы.

Нас может быть трое на Марсовом поле: пастух,

и мячик футбольный, в кустах испускающий дух —

забытый, забитый – в чужие ворота, и тот,

который звезду над воинственным полем пасет —

Петром привезенный, с Кенжеевым накоротке,

пастух-африканец, сжимающий пряник в руке.

На Марсовом поле – трофейный горчит шоколад,

и смерть – одинока, и это она – наугад,

ко мне прикоснулась, и больше не тронула, нет,

а лишь погасила звезды керосиновый свет.

Достоевский

Сквозь горящую рощу дождя, весь в березовых щепках воды —

я свернул на Сенную и спрятал топор под ветровкой,

память-память моя, заплетенная в две бороды,

легкомысленной пахла зубровкой.

И когда в сорок пять еще можно принять пятьдесят,

созерцая патруль, обходящий торговые точки —

где колбасные звери, как будто гирлянды висят

в натуральной своей оболочке.

А проклюнется снег, что он скажет об этой земле —

по размеру следов, по окуркам в вишневой помаде,

эй, Раскольников-джан, поскорей запрягай шевроле,

видишь родину сзади?

Чей спасительный свет, не желая ни боли, ни зла,

хирургической нитью торчит из вселенского мрака,

и старуха-процентщица тоже когда-то была

аспиранткой филфака.

Под наволочкой

Каравайчук проветривал рояль,

похожий на отрезанное ухо,

а за окном потрескивала сухо

неоновая вывеска «Халяль»,

он думал: «Что такое – валасухо,

зачем слова сливаются в печаль?»

Каравайчук, не поднимая век:

пил медленную водку из фужера,

и воздух, захмелевший от кошера,

вдыхал совсем другой – Каравайгек,

как Навои, лишенный Алишера,

и все-таки, по-прежнему, узбек.

Который аксакал и старожил,

а был ли мальчик киевский на свете,

отчалил в Питер, где побыть решил

волшебницей, старушкою в берете?

Он снял берет, он наволочку сшил,

надел ее на голову планете.

И я узрел ненадобность вещей,

и отзвучал фальшивый блеск эмали,

…а помнишь мы ходили без ушей,

и стекловату к ранам прижимали?

«На Страстной бульвар, зверь печальный мой…»

На Страстной бульвар, зверь печальный мой,

где никто от нас – носа не воротит,

где зевает в ночь сытой тишиной

сброшенный намордник подворотни.

Дверью прищемив музыку в кафе,

портупеи сняв, отупев от фальши,

покурить выходят люди в галифе,

мы с тобой идем, зверь печальный, дальше.

Где натянут дождь, словно поводок:

кем? – не разобрать царственного знака,

как собака, я – до крови промок,

что ж, пойми меня, ведь и ты – собака.

Сахарно хрустит косточка-ответ:

(пир прошел, объедки остаются смердам)

если темнота – отыщи в ней свет,

если пустота – заполняй бессмертным.

Брат печальный мой, преданность моя,

мокрый нос моей маленькой удачи,

ведь не для того создан Богом я,

чтобы эту жизнь называть собачьей?

Оттого ее чувствуешь нутром

и вмещаешь все, что тебе захочется,

оттого душа пахнет, как метро:

днем – людской толпой, ночью – одиночеством.

«Рука рукколу моет и покупает купаты…»

Рука рукколу моет и покупает купаты,

щупает барышень, барышни – жестковаты,

перебирает кнопки на кукурузных початках —

пальцами без отпечатков,

пальцами в опечатках,

закрывает черные крышки на унитазах,

и смывает небо в алмазах, небо в алмазах.

Раньше – она принимала образ десницы:

вместо ногтей – глаза и накладные ресницы,

ночью – рука влетала в форточки к диссидентам,

склеивала им ноздри «Суперцементом».

Здравствуй, рука Москвы, туалетное ассорти,

и запинаясь, звучал Вертинский, звучал Верти…

Чья же она теперь, в помощь глухонемому,

кто ей целует пальцы и провожает к дому,

другом индейцев была, верной рукою-кою

выхватила меня и уложила в кою.

Кто же ей крестится нынче,

а после – гоняет шкурку,

выключив свет, еще листает «Литературку»?

Беляев

Вспоминая Крым – я укрылся на дне холма

и внутри меня приключилась одна работа:

покидая мускатный кокон – взошла долма

над внебрачным сыном кефали и звездочета.

Я клевал, пытаясь уснуть, и сходил с ума —

как с крючка срывался, надеясь еще на что-то:

утоляя голод, сияла моя долма —

над внебрачным сыном кефали и звездочета.

Жил да был планшет – разделочная доска,

а когда пришел маяк из Кызыл-Аула:

через прорезь белую поисковика —

сквозняком зазубренным потянуло,

ядовитым медом из самых червивых сот

расползлась история, веря – отхожей яме:

этот Крым теперь назовут (через лет пятьсот)

пионерскими лагерями.

Я укрылся на дне холма, и почуял звук:

это время – ко мне прибило тоску почета,

Ихтиандр Беляев – был тот еще сукин внук

и внебрачный сын кефали и звездочета.

«Мухаммед-бей раскуривал кальян…»

Мухаммед-бей раскуривал кальян

и выдыхая, бормотал кому-то:

«Ни Господа, ни инопланетян —

повсюду одиночество и смута…»

А вдалеке, на самой кромке дня,

который пахнет перезревшей сливой,

вытаскивал Каштанку из огня

один поэт и повар молчаливый.

И я пролил за родину кагор,

лаская твое ветреное тело,

читал кардиограмму крымских гор,

прощал врагов, и сердце не болело.

Под небом из богемского стекла,

вот так и жили мы на самом деле,

лишь иногда – земля из глаз текла,

и волны под ковчегом шелестели.

«Чем отличается парикмахер от херувима?..»

Чем отличается парикмахер от херувима?

У херувима – хер спереди, у парикмахера – сзади:

бородатая хохма. Помню, мы возвращались из Крыма —

Леха Остудин, я и какие-то бляди.

Скинулись на такси до Симферополя, и всю дорогу

молчали под радио, подпрыгивали на ухабах,

бляди сидели грустные, будто молились Богу,

ну а мы – о стихах, о бизнесе, и о бабах.

Так и молчали под Шуфутинского и Носкова,

похмелялись пивом, прислушивались к здоровью,

за окном – ничего особенного, ничего такого —

крымское утро, похожее на отбивную с кровью.

Почему-то вспомнилось детство, маленькая руина

прошлой жизни, кафель, рыжие длинные пряди…

Чем отличается парикмахер от херувима?

У херувима – хер спереди, у парикмахера – сзади.

Щелкают ножницы, хищно перерезая рифмы,

падают волосы, скручиваясь на лету и седея…

снова очнешься – на заднем сидении нимфы

и Леха Остудин с профилем Одиссея.

Воспоминания не прижечь глаголами:

одеколон троянский, попутный фен, озорные брызги,

Леха мечтает: вот бы все бабы ходили голыми,

ну что ж, поддерживаю, понимаю, что путь не близкий.

«Жил в Херсоне один циклоп, неспособный наморщить лоб…»

Жил в Херсоне один циклоп, неспособный наморщить лоб,

потому что весь из себя – эх, сплошные цыганские очи,

загляденье, а не циклоп, он в подковы гнул антилоп,

а в его желудке плавали тамагочи.

Наш циклоп не носил очки – у него в шесть рядов зрачки,

угонял лошадей и в мешках под глазами прятал,

но, увидеть его могли только местные дурачки

и слепые поэты, когда он от счастья плакал.

Колыбельная для пишущей машинки

На лице твоем морщинка, вот еще, и вот…

Засыпай моя машинка, ангельский живот.

Знаю, знаю, люди – суки: прочь от грязных лап!

Спи, мой олджэ. Спи, мой йцукен. Спи, моя фывап.

Терпишь больше, чем бумага (столько не живут).

Ты – внутри себя бродяга, древний «Ундервуд».

Пусть в Ногинске – пьют непальцы и поют сверчки,

ты приляг на эти пальцы – на подушечки.

Сладко спят на зебрах – осы, крыльями слепя,

вся поэзия – доносы на самих себя.

Будет гоевая паста зеленеть в раю,

западают слишком часто буквы «л» и «ю».

Люди – любят, люди – брешут, люди – ждут меня:

вновь на клавиши порежут на исходе дня.

Принесут в свою квартирку, сводят в туалет,

и заправят под копирку этот белый свет.

Аэро

Бобролёты, дельтаскунсы, хорькопланы —

роют норы в облаках и строят планы.

Чем питаются? Крупой небесной манны,

сдобным снегом, виноградом из нирваны.

Иногда они спускаются на землю,

чтоб нагрянуть в гости к Стивену и Кингу,

или в жертву принести морскую свинку —

лично я обряды эти не приемлю.

У меня иные принципы и квоты,

я – по внутренностям памяти – оракул,

хорькопланы, дельтаскунсы, бобролёты,

этот почерк называется – каракуль.

На Подоле осыпаются каштаны,

как последние колючие минуты:

это – почерк, это – аэротушканы

раскрывают запасные парашюты.

«Памятник взмахнул казацкой саблей…»

Памятник взмахнул казацкой саблей —

брызнул свет на сбрую и камзол,

огурцы рекламных дирижаблей

поднимались в утренний рассол.

На сносях кудахтает бульдозер —

заскрипел и покачнулся дом,

воздух пахнет озером, и осень —

стенобитным балует ядром.

Дом снесен, старинные хоромы,

где паркет от сырости зернист,

дом снесен, и в приступе истомы,

яйца почесал бульдозерист.

Чувствуя во всем переизбыток

пустоты и хамского житья —

этот мир, распущенный до ниток,

требует не кройки, а шитья.

Целый вечер посреди развалин

будущей развалиной брожу,

и ущерб, согласен, минимален,

сколько будет радостей бомжу.

Дом снесли, а погреб позабыли

завалить, и этот бомж извлек —

город Киев, под покровом пыли

спрятанный в стеклянный бутылек.

«Хотел бы я чувствовать, не понимая…»

Хотел бы я чувствовать, не понимая:

как чувствует кошка моя,

как чувствует мальчик из племени майя

зазубренный край бытия.

Озябший кузнечик прижмется к трамваю,

и уксус полюбит вино,

как жаль, что – я чувствую и понимаю:

что – этого мне не дано.

Физалис

Помню, что я разводил мосты —

дерзкий, как Брюс Уиллис,

только мосты были – холосты,

вот и не разводились.

Там, на часовнях росли кусты —

ближе к небесным кронам,

только питались они в посты

лишь колокольным звоном.

Но, иногда, високосным днем —

лысым, как Брюс Уиллис,

эти кусты, под грибным дождем,

с нами – грибы курили-с.

День, запинаясь, винил винил,

эти кусты – физалис:

если бы колокол не звонил —

жили б, не умирали-с.

«Жареная селедка чертит огненный круг…»

Жареная селедка чертит огненный круг,

приоткрывает глаза и прозносит: «Амен…»,

что же ты пригорюнился, мой косоглазый друг,

да, эта жизнь – общага, снег завалил экзамен.

Кроличья шапка-ушанка, ради нее одной —

можно учиться в киевском универе,

жареная селедка – это Ханой-Ханой,

нас окружают мертвые рыбы и звери —

сбрызнут лимонным соком и завернут в фольгу,

вновь отшумел Меконг в туалете дамском,

труп твоего врага сидит и курит на берегу,

жареная селедка молится на вьетнамском.

«Соединялись пролетарии…»

Соединялись пролетарии,

и пролетали истребители,

волхвы скучали в планетарии,

и ссорились мои родители.

И все на свете было рядышком:

детсад, завод после аварии,

тюрьма, и снег в чернильных пятнышках —

прям из небесной канцелярии,

военкомат от кавалерии,

погост, а дальше – снег кончается,

лепили далматинцев, верили,

что жизнь собачья получается.

И мы осваивали стенопись:

знак равенства в любви неправильный,

а дальше – нежность или ненависть,

и мой сырок со мною плавленый.

Случайное возгорание

И тогда прилетела ко мне Жар-кошка:

покурить, застучать коготком окошко,

обменяться книгами, выпить граппы,

и вставало солнце на обе лапы.

Вот струя из брандспойта, шипя и пенясь,

разбудила вкусную рыбу-Феникс:

у нее орхидеи растут из пасти,

заливные крылья – в томатной пасте.

Двадцать лет возвращалась жена в Итаку —

я обнял ее, как свою собаку,

и звенела во мне тетивой разлука,

без вопроса: а с кем ты гуляла, сука?

«Чтоб не свернулся в трубочку прибой…»

Чтоб не свернулся в трубочку прибой —

его прижали по краям холмами,

и доски для виндсерфинга несут

перед собой, как древние скрижали.

Отряхивая водорослей прах,

не обьясняй лингвистке из Можайска:

о чем щебечет Боженька в кустах —

плодись и размножайся.

Отведай виноградный эликсир,

который в здешних сумерках бухают,

и выбирай: «Рамштайн» или Шекспир —

сегодня отдыхают.

Еще бредет по набережной тролль

в турецких шортах, с черным ноутбуком,

уже введен санэпидемконтроль —

над солнцем и над звуком.

Не потому, что этот мир жесток

под небом из бесплатного вайфая:

Господь поет, как птица свой шесток —

людей не покидая.

«Когда исчезнет слово естества…»

Когда исчезнет слово естества:

врастая намертво – не шелестит листва,

и падкая – не утешает слива,

и ты, рожденный в эпицентре взрыва —

упрятан в соль и порох воровства.

Вот, над тобой нависли абрикосы,

и вишни, чьи плоды – бескрылые стрекозы:

как музыка – возвышен этот сад,

и яд, неотличимый от глюкозы —

свернулся в кровь и вырубил айпад.

Никто не потревожит сей уклад —

архаику, империи закат,

консервный ключ – не отворит кавычки,

уволен сторож, не щебечут птички,

бычки в томате – больше не мычат.

Но, иногда, отпраздновав поминки

по собственным стихам, бреду

один с литературной вечеринки,

и звезды превращаются в чаинки:

я растворяюсь ночевать в саду.

Здесь тени, словно в памяти провалы,

опять не спят суджуки-нелегалы,

я перебил бы всех – по одному:

за похоть, за шансон и нечистоты,

но, утром слышу: «Кто я, где я, что ты?» —

они с похмелья молятся. Кому?

ПИСЬМО В БУТЫЛКЕ

Щебеталь моя, щепетиль,

видно, не в чудовище – корм:

ветреные девушки – в штиль,

шторы полосатые – в шторм.

Мы сидим, колени обняв,

наблюдаем гибель миров:

нет ни темноты, ни огня,

полное отсутствие дров.

Гонорея прожитых лет,

ни стихов, ни денег, ни-ни…

Помнишь, я ходил в Интернет?

Нет его. Теперь мы одни.

Вычеркнут Васильевский твой

и Подол задрипанный мой,

и еще поет, как живой,

на сидишном плэере – Цой.

Некому теперь подражать,

некого теперь побеждать,

значит, будем деток рожать

и Его Пришествия ждать.

Где теперь мое комильфо,

хорошо, что нет неглиже,

был такой прозаик – Дефо,

он писал о русской душе.

Плакал средь тропических ив,

островное трахая чмо,

вот и я, бутылку допив —

отправляю это письмо.

«Давинчи – виноград, вишневый чех де cада…»

Давинчи – виноград, вишневый чех де cада,

и все на свете – кровь и нежность, и досада,

а если нет любви: зачем, обняв колени,

ты плачешь обо мне в пятнистой тьме оленьей?

На завтрак шелестишь вечернею газетой

и веришь тишине – мошеннице отпетой,

ее базарный торс прозрачнее медузы,

куда она несет за волосы арбузы?

Давай уедем в Рим, начнем дневник уныло,

по капельке раба – выдавливать в чернила,

пусть, за углом судьбы – нас не спасут полбанки,

лишь музыка, еще невидимой шарманки:

напрасные слова, дефис, бычки в томате

и сонная пчела на медной рукояти.

Ужин сна турщицей

Лая белая собачка, пива темный человек.

Вот вам кружка, вот вам пачка с папиросами «Казбек»,

а теперь, садитесь рядом, вот вам слово – буду гадом,

обещаю, только взглядом… Душный вечер, звон в ушах,

всюду – признак божьей кары, например – в карандашах.

К нам бросается набросок – андалузская мазня:

сонный скрип сосновых досок, мельтешение огня,

балаганчик, стол заляпан чем-то красным, вот и я —

будет вытащен из шляпы женский кролик бытия.

Без сомнений прикажите вам зарезать петуха:

вудуист и долгожитель, он – исчадие греха,

чесноком и красным перцем пусть бока ему натрут,

золотого иноверца – в винный соус окунут.

Ведь внутри себя ужалясь, как пчела наоборот —

смерть испытывает жалость, только взяток не берет.

В красках – СПИД не обнаружен, будет скомканой постель,

а покуда – только ужин: уголь, сепия, пастель.

Флейта

Люди подешевели, массовка подорожала,

выкупил из ломбарда свое добро:

это футляр для флейты,

в котором хранится жало,

«Где твое жало?» – спросят меня в метро.

Вот мое жало, сейчас я на нем сыграю —

старый пчелиный реквием по цветам,

будет ужален Петр: апостол бежит к сараю,

чтоб приложить алоэ – к святым местам.

«В саду вишневом, как на дне костра…»

В саду вишневом, как на дне костра,

где угольки цветут над головою,

лишь фениксы, воскресшие с утра,

еще поют и поминают Гойю.

Меж пальцев – пепел, так живут в раю,

как мне признался кореш по сараю:

«Вначале – Богу душу отдаю,

затем, опохмелившись, забираю…»

Причудлив мой садовый инвентарь,

как много в нем орудий незнакомых:

взмахнешь веслом – расплавится янтарь,

высвобождая древних насекомых.

…гудит и замирает время Ц,

клубится время саранчи и гнуса,

распахнута калитка, а в конце

стихотворенья – точка от укуса.

Подуешь на нее – апрель, апрель,

гори, не тлей, не призывай к распаду,

и точка превращается в туннель —

к другому, абрикосовому саду.

«За то, что этот сад переживет века…»

За то, что этот сад переживет века,

и не осыплется минута за минутой,

возьми его за яблочко и придуши слегка,

в гнедую кожуру по осени укутай.

Плоды айвы, покрытые пушком,

как щеки детские – полны и розоваты,

и ты бежишь с отцовским вещмешком,

и вновь трещат от тяжести заплаты.

Когда стреляет Босх Иероним

двуствольной кистью в голову и спину,

а ты бежишь, с рождения раним, —

вишневый и седой наполовину.

И за оградой – вновь увидишь сад,

увидишь дом и ангельские лица

всех брошенных тобою, невпопад

варенье пишется, и в баночках хранится.

«Где морковь и редис, расправляя зеленые крылья…»

Где морковь и редис, расправляя зеленые крылья,

устремляются в сизую землю съедобным лицом,

пусть безумен полет, но – божественно это бессилье,

и нельзя – не сорвать, и нельзя – не прослыть сорванцом.

Где – напялив с грехом пополам для ныряния маску,

через толщу воды – я рассматривал рыбий альков:

суету пескарей, окуней кружевную окраску,

там, где манна небесная – горсть дождевых червяков.

И чего ни коснешься – рукою, рассеянным взглядом,

взбаламученным словом, по-детски не ведая, что

целый мир опрокинется, сгинет, охвачен распадом…

Помолчи, не садись на траву, не испачкай пальто.

«Чадит звезда в стеклянном саксофоне…»

Чадит звезда в стеклянном саксофоне,

изъезжен снег, как будто нотный стан,

косматая Казань, у января на склоне,

зубами клацает: та-та-та-татарстан.

Для нас любовь – количество отверстий,

совокупленье маргинальных лож,

твой силуэт в пальто из грубой шерсти —

на скважину замочную похож,

и полночь – заколоченные двери,

но кто-то там, на светлой стороне,

еще звенит ключами от потери,

та-та-та-та-тоскует обо мне.

Шампанский хлопок, пена из вискозы,

вельветовое лето торопя,

не спрашивай: откуда эти слезы,

смотрел бы и смотрел бы сквозь тебя.

«Мумия винограда – это изюм, изюм…»

Мумия винограда – это изюм, изюм,

эхо у водопада, будто Дюран-Дюран,

мальчик за ноутбуком весь преисполнен «Doom»,

ну, а Господь, по слухам, не выполняет план.

Прямо из секонд-хенда вваливается год,

вот и любовь – аренда, птичьи мои права,

прапорщик бородатый вспомнился анекдот,

лезвие бреет дважды – это «Нева-Нева».

Старый почтовый ящик, соросовский ленд-лиз

для мертвецов входящих и исходящих из

снежного полумрака этих ночных минут,

Что ты глядишь, собака? Трафик тебя зовут.

«Как поет фонтан сквозь терновник зноя…»

Как поет фонтан сквозь терновник зноя:

(пенье + терновник = терпенье)

вот и ты, учись ремеслу изгоя —

по оттенкам складывать оперенье,

вырезать гудение из лазури,

чтоб услышать зрение потайное —

это бьется шершень в тигровой шкуре

о стекло-стекло (угадал – двойное),

и вершат ночные свои обряды,

примеряя траурные обновки:

совки, цинтии, шелкопряды,

листовертки (а где огнёвки?).

и янтарным запахом канифоли,

изнутри окутаны все детали —

это словом-оловом-поневоле

нам с тобой бессмертие припаяли.

«Всех суффиксов лишена, цветет на костях природа…»

Всех суффиксов лишена, цветет на костях природа,

и только лишь тишина не требует перевода,

добро получить – свое, трофейное зло – не надо,

проглатываешь ее, как будто смолу из яда.

Восходит уроборос, чумная звезда-обида,

проснется строитель грез, читающий Майна Рида,

и сразу поймете вы, тоскуя в краю скалистом,

что всадник без головы – был геем и пацифистом.

Шериф его называл безбашенным сердцеедом,

восходит другой овал и третий восходит следом,

он бил себя по щекам перчаткою, для примера,

втолковывал мужикам о позе «миссионера».

«Прости меня: я – однолюб, как мексиканский ледоруб…»

Прости меня: я – однолюб, как мексиканский ледоруб,

которым Троцкого убили, ведь Троцкий был еврей-инкуб,

прости за твой коктейльный лед, когда надменные тевтоны,

от страха сжав свои батоны, под Чудским озером легли,

ох, если б мы понять могли, накрытые одной жаровней:

на свете нет меня виновней, на свете нет меня виновней,

меня расплавили, сожгли, исчислили на килотонны.

За то, что этот день не прожит, как левантийское кино,

мою любовь прочтут, размножат, свезут на рынок в Люблино

китайцы – дети Поднебесной, крышующие мелкий сбыт,

о чем молчит сверчок над бездной, когда его шесток – забыт?

«Комары на Байкале – размером с цыпленка…»

моим иркутским друзьям

Комары на Байкале – размером с цыпленка —

богомола ведут под уздцы,

а затем, прорывают защитную пленку,

засыпай, успокойся, не сцы.

Что им пьяная кровь да унылое тело:

пусть гудят над тобой, тяжелы —

от байкальской воды, от поддельной нутеллы,

от просроченной адской смолы.

Косоглазая бабочка выхватит плейер —

из твоей полусонной руки,

и взлетает, раскрыв императорский веер —

вот такие у нас мотыльки.

Разрыдается омуль над свергнутым язем,

свистнет хариус в два плавника:

водку пьянствуем, курим траву, безобразим?

лезут черти из черновика.

А за ними выходит Илья Носферату —

каторжанин, шаман, содомит,

он массирует сердце, как будто простату,

и в простуженный бубен бубнит.

Твой Байкал – черновик о погибшем поэте,

ну, а как тут с любовью к врагу:

от любви, как известно, рождаются йети —

но и эти – сбегают в тайгу.

Кусто неопалимый

Затонувшие яхты проводят свои регаты:

это что-то вроде любви, где один – не воин,

и мурены, жмурясь, выглядывают из пробоин —

любопытные, как сурикаты.

От медовых медуз не ослепни, моя дурында,

собирает команда свои черепа и кости,

прикусив язык, опять захлебнулась рында,

это мысли о холокосте и лоукосте.

Чуть сверкнув, опустилась на черное дно монета —

мы едва успели прочесть название судна:

побеждает «Гёте»! – воскликнул я безрассудно,

ну а ты возразила: всегда побеждает «Гетто».

Все мы вышли с шипением из одного баллона:

газообразные люди, влюбленные в танго,

и теперь нас вдыхают от А и до Б «Циклона»,

на подводной регате, узники без акваланга.

«В лепрозории – солнце, проказник уснул…»

В лепрозории – солнце, проказник уснул,

санитаром – под белые руки – внесен,

и блестит, словно масло, подсолнечный гул —

осторожно, по капле, добавленный в сон.

Деревянный цветет на припеке сортир,

оловянный сгущается взгляд из орбит,

козлоногий, на ощупь – стеклянный, сатир —

где каштановый парк, отступая, разбит.

Вот и счастье пришло и сомненья прижгло,

там, где рвется – там сухо и мелко:

потому что любовь – у меня одного,

а у целого мира – подделка.

«Но, как перевести, как выбить из трухи…»

Но, как перевести, как выбить из трухи —

и флейты цвет, и вязкий звук ткемали,

а я читал друзьям своих врагов стихи —

они – боялись и не понимали.

Вдруг мотылек, оконный старожил,

мне оказал беспочвенную милость:

взлетел, подлец, и крылышки сложил,

и жизнь моя – сложилась.

«Ко мне приезжали друзья из Москвы…»

Ко мне приезжали друзья из Москвы,

пили пиво, курили и говорили с недоумением:

«Боже, как тебя ненавидят в столице,

как это всё – странно и абсурдно…»

Наверное, из-за того, что я

не приглашаю их на фестиваль «Киевские Лавры»? —

спрашиваю у своих друзей.

«Быть может…» – отвечали они.

Наверное, из-за того, что я

не публикую их в журнале «ШО»? —

спрашиваю у своих друзей.

«Быть может…» – отвечали они.

Наверное, из-за того, что я

пишу стихи гораздо лучше, чем те,

кто меня ненавидит?

«Быть может…» – отвечали они.

И тут мне вспомнился вечер,

покоцанный ветром, морем и джазом,

вечер в Коктебеле, который еще

не принадлежал никому.

В местном кафе, возлежа на дастархане,

мы беседовали с миловидной девушкой,

которая приехала на Волошинский фестиваль

из Верхних Сволочей Улюкаевской области.

Мы пили пиво, курили и говорили с недоумением.

Она мне рассказывала о поэте Кабанове,

о том, как с ним спала, о том, как он спьяну

читал ей ужасно пошлые стихи:

даже уходя, Кабанов забыл застегнуть ширинку!

«Боже, как я его ненавижу. И всё это —

странно и абсурдно, странно и абсурдно…»

Я, с сочувствием, ей поддакивал,

а, выпив еще пива, даже кричал на всё кафе:

«Мерзавец! Мерзавец! Мерзавец!»

Это продолжалось до тех пор,

пока на горизонте не появился Андрей Коровин,

организатор Волошинского фестиваля,

и не позвал меня: «Кабанов! Саня,

пора выдвигаться на открытие!»

К чему я пишу всё это? А к тому,

что когда вы беретесь сочинять свободные стихи

или верлибр – знайте, что у вас это получится —

длинно, заунывно и бездарно.

Примерно, вот так. Вот так!

Толкователь спамов

Я остался на осень в Больших Сволочах

и служил толкователем спамов,

мой народ – над портвейном с порнушкою чах,

избегая сомнительных храмов.

Я ходил по дворам – сетевой аксакал,

как настройщик роялей и лютней,

не щадя живота, я виагру толкал,

увеличивал пенисы людям.

Возращаясь на точку, и пыльный айпад

протирая делитовым ядом,

вдалеке, из-под ката, виднелся закат,

был мне голос негромкий, за кадром:

«Се – ловец человеков идет по воде,

меч, карающий – Богу во славу…»,

я припомнил чужую цитату в ворде:

«Беня знал за такую облаву…»

Забывая в смятенье логин и пароль,

черный шишел меняя на мышел,

я покинул содомную эту юдоль

и на Малые Высерки вышел.

Будто окорок вепря – коптился вокзал,

расставанием пахло до гроба,

больше жизни любил, но покуда не знал,

что в любви – я опасен особо.

«Я извлечен из квадратного корня воды…»

Я извлечен из квадратного корня воды,

взвешен и признан здоровым, съедобным ребенком,

и дозреваю в предчувствии близкой беды —

на папиросной бумаге, плавая в воздухе тонком.

Кто я – потомственный овощ, фруктовый приплод,

жертвенный камень, подброшенный в твой огород,

смазанный нефтью поэзии нечет и чет,

даже сквозь памперсы – время течет и течет.

Кто я – озимое яблоко, поздний ранет,

белокочанный, до крови, расквашенный свет,

смалец густеющий или кошерный свинец,

вострый младенец, похожий на меч-кладенец?

Киммерия

Заслезилась щепка в дверном глазке:

не сморгнуть, не выплеснуть с байстрюком,

из ключа, висящего на брелке —

отхлебнешь и ржавым заешь замком.

Покачнется кокон – пустой овал,

и под утро выпадет первый гвоздь:

я так долго двери не открывал,

что забыл о них и гулял насквозь.

Рукописный пепел к шайтан-башке

и звезда – окалиной на виске,

не найдешь коктебельский песок в носке —

набери в поисковике.

Жуки

Прилетели они и взошли на порог —

мужуки в сапогах из сафьяна:

жук – пятнистый олень, жук – ночной носорог,

очарованный жук – обезьяна.

И смотрели они в дальний угол избы,

где висел под стеклом, у лампады —

странный жук – Иисус, жук – печальной судьбы, —

а другой и не надо награды.

Что есть истина, если источник пропащ,

рукомойник наполнен землицей,

снимет жук-прокуратор хитиновый плащ,

потому, что эквит – не патриций.

На могильных крестах проступает кора,

и мессия подобен рекламе,

человек-человек, расставаться пора —

со своими жуками-жуками.

«Вдоль забора обвисшая рабица…»

Вдоль забора обвисшая рабица —

автостоп для летающих рыб,

Пушкин нравится или не нравится —

под коньяк разобраться могли б.

Безутешное будет старание:

и звезда – обрастает паршой,

что поэзия, что умирание —

это бизнес, увы, небольшой.

Бесконечная тема облизана

языком керосиновых ламп,

так любовь начинается сызнова,

и еще, и еще Мандельштамп.

Не щадя ни пространства, ни посоха,

то ползком, то на хряке верхом,

выжимаешь просодию досуха —

и верлибром, и белым стихом.

Чья-то ненависть в пятнах пергамента —

вспыхнет вечнозеленой строкой:

это страшный вопрос темперамента,

а поэзии – нет. Никакой.

«Вот дождь идет и вскоре станет ливнем…»

Вот дождь идет и вскоре станет ливнем,

наверняка завидует ему

безногий мальчик в кресле инвалидном,

в небесную глядящий бахрому.

А может быть, ему и ливня мало,

нет зависти, а только – боль и страх,

и автор врет, как это с ним бывало

под рюмочку в лирических стихах.

Вот отвернешься, и речной вокзальчик

тебя укроет от иной воды,

и думаешь: а все же, был ли мальчик,

а мальчик думает: а все же, был ли ты?

«To be or not, to be or not …»

To be or not, to be or not —

предсмертия и пережитки:

Замоскворечье развернет

скворцов промасленные свитки,

и зачитает нараспев —

откуда, сквозь какие снеги,

в нас прорастает нежный гнев —

все эти саженцы, побеги?

Кромешный гололед, азарт,

и полумесяц на аптечке,

и в кимоно выходит март,

чтоб отрабатывать подсечки.

Переплетаются хитро —

эмаль и золото финифти,

мертворожденные в метро,

воскресшие в застрявшем лифте.

И я придумал забывать

абонементы на разлуку,

по ком скрипит моя кровать,

скучает тишина по звуку,

подвал, впадающий в чердак,

но, мстительный, как все пророки —

я сочинил тебя, чудак,

читающий вот эти строки.

«Я начинался с музыкою вровень…»

Я начинался с музыкою вровень

и счастлив был, а значит, был виновен

в просчетах бытия,

что вместо счастья, из всего улова,

досталось вам обветренное слово,

а счастлив только я.

Как будто соль, сквозь дырочку в пакете,

я просыпаюсь третий век подряд,

меня выводят на прогулку дети,

коленки их горят.

И если счастье – зло, и виновато

во всех грехах, в священной, блядь, войне:

любое наказанье и расплата

лишь за добро – вдвойне.

Зачем же эта музыка в придачу

бессмысленно высвечивает тьму?

О чем она? И почему я плачу?

Я знаю почему.

«Хмели-сунели-шумели, хмели-сунели-уснули…»

Хмели-сунели-шумели, хмели-сунели-уснули,

и тишина заплеталась, будто язык забулдыги,

к нам прилетали погреться старые-добрые-пули,

и на закате пылали старые-добрые-книги.

Крылья твои подустали, гроздья твои недозрели,

йодом и перламутром пахнут окно и створка,

хмели мои печали, хмели мои б сумели,

если бы не улитка – эта скороговорка.

«Предаваясь сексу и труду…»

Предаваясь сексу и труду —

я увидел, звук не выключая:

кошка – топит Гоголя в пруду,

в Гоголе души своей не чая.

Николай Васильевич хрипит,

задыхаясь в мутной круговерти:

разгулялся видно аппетит —

к этой жизни или к этой смерти.

А у черной кошки – два крыла

и нечеловеческая сила,

хорошо, что молодость – прошла,

сапогом на старость наступила.

Абсентный синдром

Попробуйте абсент на вечном сквозняке:

почудится акцент в молчании Мисхора,

в отпетой тишине – обрубок разговора,

монголья нежность в русском языке.

…Из конуры собачьего ума

вдруг выползет, поскуливая сонно,

вся в синяках и в пролежнях, зима

с просроченным билетом до Херсона.

И я налью ей в блюдечко абсент:

«Лакай, дружок, пока не видит мент,

пока еще звучит в ушах прощальный зуммер

Американ-экспресс, и «пятый элемент» —

не найден, и пока – Иосиф Бродский умер…

Поэзия – предательство рассудка,

одним – жена, всем прочим – проститутка,

виной – абсент: полынь и потолкынь,

в стране Прикинь – я сам себе акын,

Брось пистолет! Не шевелиться! – шутка.

Я пью абсент, и я люблю тебя.

Сбегают крысли – мысли с корабля,

Иду на дно и преданно шепчу:

«ты, женщина, женчужина, жемчу…»

Цирковые

1.

Цирковая династия: терракотовые артисты,

император перед финансовой бездной:

овладев секретаршей, инсталлирует Windows Vista,

только юная акробатка смеется из Поднебесной,

зависая под куполом, от пальчиков ног до макушки

в лунном свете, едва удерживаясь на опорах…

А еще – ее выстреливают из пушки,

но, вчера император велел экономить порох.

Буква «О» в кавычках – горящий обруч, смертельный номер,

каждый вечер, вжимая пивной живот,

пожилой учетчик глазел на нее и помер,

а вот, что он записывал в свой блокнот:

«Понедельник: трусики из шанхайского шелка,

белые, в спелых вишенках. Не забыть очки.

Вторник: черные, кружевные и только.

Среда: золотистые светлячки.

Четверг: она заболела. Говорят, сильная рвота.

Пятница: публика – сборище похотливых макак,

сплетни про ее беременность. Суббота:

она без трусиков. Это хороший знак…»

2.

Цирк, цирк, вернее, чирк, чирк – отсырели,

спички, слышится плач младенца, прокашливается трубач,

длинная, хрупкая тьма в дырочках от свирели,

запах свежих опилок, и снова плач.

Ослепительно взрывается великанский

апельсин, разбрызгивая электрический сок,

утираешь лицо от выходки хулиганской,

и оркестр наяривает марш-бросок.

Выбегают униформисты, жонглеры тасуют кольца,

акробаты впрыгивают на батут,

иллюзионист приглашает еще одного добровольца:

«Постойте здесь. Проткните шпагой вот тут…»

Наступает черед танцевать слонам и собакам,

дрессировщик – волосы в перхоти, зевающий лев,

скачут пони, обдавая зрителей аммиаком,

постепенно манеж превращается в хлев.

Шпрехшталмейстер радуется, что полон

зал: эквилибристу негде упасть,

и в конце представленья выходит горбатый клоун,

издевательски ощеривая акулью пасть.

Он ведет себя не смешно и ужасно глупо,

древний голод переполняет его зрачки,

что еще чуть-чуть, и ворвется в зал цирковая труппа —

в трупных пятнах, кромсая публику на куски.

«Времена, когда еще сжигали мосты…»

Времена, когда еще сжигали мосты,

чтоб согреть всех, сбежавших из плена,

и у женщин – были кошачьи хвосты,

у мужчин – четыре руки и четыре члена.

Времена, когда бог основал Соловки,

не скучала царевна Елена —

ведь ее обнимали четыре руки,

и в нее проникали четыре члена.

Помнишь: небо окрасилось в цвет бересты,

и надвинулось море стальное,

грянул ядерный гром и отпали хвосты,

поредело и все остальное.

Прохудились колючие водоросли,

опустели охранные вышки,

только руки из жопы росли и росли,

и строчили доносы и книжки.

«Кефаль автокефальная…»

Кефаль автокефальная,

федеративная —

от моря отлученная:

куда ты скачешь, дивная,

горячая, копченая?

Тебя ловили в заводях,

где лилии под струями,

и увозили в аудях,

избитой поцелуями.

Любовница для мытаря,

живая бутафория:

как бабочка, накрытая —

сковородой Григория.

Холодильник

Ангел Фреон – не знал о своем аресте,

долго хранил нас в сухом и прохладном месте:

там, за высокой стеной, под сенью укропа,

помнишь, как мы плевали на два потопа,

как мы сгорали от похоти и стыда?

Шел ледниковый период, сбивались в стада,

дачные овощи и магазинные фрукты,

из Бессарабского рынка – мясопродукты,

рыба речная впадала в зимнюю спячку

и бутербродное масло вползало в пачку,

лишь пельменеозавры и салопитеки —

окаменевшие приподнимали веки —

поглазеть на этот фарс

и послушать траурный фарш —

есть в исходе что-то от дискотеки.

Ангел Фреон, и у тебя – истекает срок,

так, под фольгой, заплесневел сырок,

но мирозданье —

еще сияет консервной жестью,

да иногда влетает муха с благою вестью

и, через щель в стене —

вползает червяк-пророк.

«Дети с пистолетами одни…»

Дети с пистолетами одни,

листья престарелые горят,

в цокольном вагоне с лошадьми

всадники о смерти говорят.

Будто у нее конъюнктивит,

будто у нее гнедая масть,

вот бывает, лампочка висит,

и мечтает лампочка упасть.

Рыжий полустанок пролистнем,

выпьем чаю и опять уснем

в поезде игрушечном моем,

в поезде игрушечном моем.

«Переводить бумагу на деревья и прикусить листву…»

Переводить бумагу на деревья и прикусить листву:

синхронной тишины языческая школа —

и чем больней, тем ближе к мастерству,

мироточит туннель от дырокола.

Но, обездвижен скрепкою щегол,

и к сердцу моему еще ползет упорно —

похожий на шмеля, обугленный глагол,

из вавилонского сбежавший горна.

В какой словарь отправился халдей,

умеющий тысячекратно —

переводить могилы на людей,

и выводить на солнце пятна?

Всевышний курс у неразменных фраз:

он успевал по букве, по слезинке —

выхватывать из погребальных ваз

младенцев в крематорском поединке.

И я твой пепел сохранил в горсти

и убаюкал, будто в колыбели,

и сохнут весла, чтоб перевести

на коктебельский и о Коктебеле.

«Поначалу апрель извлечен из прорех…»

Поначалу апрель извлечен из прорех,

из пробоин в небесной котельной,

размножения знак, вычитания грех

и сложения крестик нательный.

Зацветет Мать и Матика этой земли:

раз-два-три-без-конца-и-без-края,

и над ней загудят молодые шмели,

оцифрованный вальс опыляя.

Калькулятор весны, расставания клей,

канцелярская синяя птица,

потому что любовь – совокупность нолей,

и в твоем животе – единица.

«Пора открыть осеннюю канистру…»

Пора открыть осеннюю канистру,

и лету объявить переучет,

рояль в кустах съедает пианистку —

и по аллеям музыка течет.

Она течет, темна и нелюдима,

отравленная нежностью на треть,

и мы с тобой вдыхаем запах дыма,

заходим в парк и начинаем тлеть.

Твое молчанье светится молитвой

о городе из воска и сукна,

где мы с тобой, расписанные бритвой,

еще видны в малевиче окна.

«Это люди особой породы…»

Это люди особой породы,

это люди особой судьбы:

на подмостках – сезон Квазимоды,

замурованы крылья в горбы.

Спотыкаясь в невидимых латах

под дождем из одних запятых,

это время, когда бесноватых —

тяжело отличить от святых,

И мутит от церковной попойки,

там, где смешана с кровью кутья,

это время бессмысленной кройки,

и уже не дождаться шитья.

Вдохновенье в неровную строчку

и любовь в шутовских ярлыках —

вот и режут ее по кусочку

и уносят в своих рюкзаках.

Окно

Сода и песок, сладкий сон сосны:

не шумит огонь, не блестит топор,

не построен дом на краю весны,

не рожден еще взяточник и вор.

Но уже сквозняк холодит висок,

и вокруг пейзаж – прям на полотно!

Под сосною спят сода и песок,

как же им сказать, что они – окно?

«Когда поэты верили стихам…»

Когда поэты верили стихам,

когда ходили книги по рукам,

когда на свете не было на свете,

«Агдама» слаще не было когда:

одна на всех словесная руда

и по любви – рождалась рифма «дети».

«…и Лета – олны едленно есла…» —

от крыс библиотека не спасла

ни классику, ни местные таланты.

В календаре: потоп, Оглы Бюль Бюль,

листаешь: —кабрь, – тябрь, – юнь, и – юль,

где осень держат небо на атланты.

И это счастье – мыслящий бамбук:

пусть рыба отбивается от рук,

влетает дичь в копейку, и на пляже

кого спасет литературный круг?

Пусть, краснокожий мальчик, Чинганчгук,

в твоих очах, красавица, не пляшет.

Эпохуй нам, какой сегодня век,

кого не скушал Эдик Марабек.

«…и Лета волны медленно, и звуки…

И я входил и дважды выходил,

но, как спастись от рифмы «крокодил»,

как доползти безногому – к безруким?

«Напой мне, Родина, дамасскими губами…»

Напой мне, Родина, дамасскими губами

в овраге темно-синем о стрижах,

как сбиты в кровь слова, как срезаны мы с вами —

за истину в предложных падежах.

Что истина, когда – не признавая торга,

скрывала от меня и от тебя —

слезинки вдохновенья и восторга

спецназовская маска бытия.

Оставь меня в саду на берегу колодца,

за пазухой Господней, в лебеде,

где – жжется рукопись, где – яростно живется

на Хлебникове и воде.

«Облака под землей – это корни кустов и деревьев…»

Владу Клену

Облака под землей – это корни кустов и деревьев:

кучевые – акация, перистые – алыча,

грозовые – терновник, в котором Григорий Отрепьев,

и от слез у него путеводная меркнет свеча.

Облака под землей – это к ним возвращаются люди,

возвращается дождь и пустынны глазницы его,

спят медведки в берлогах своих, спят личинки в разбитой посуде,

засыпает Господь, больше нет у меня ничего.

Пусть сермяжная смерть – отгрызает свою пуповину,

пахнет паленой водкой рассохшийся палеолит,

мой ночной мотылек пролетает сквозь синюю глину,

сквозь горящую нефть и, нетронутый, дальше летит.

Не глазей на меня, перламутровый череп сатира,

не зови за собой искупаться в парной чернозем,

облака под землей – это горькие корни аира,

и гуляют кроты под слепым и холодным дождем.

Мы свободны во всем, потому что во всем виноваты,

мы – не хлеб для червей, не вино – для речного песка,

и для нас рок-н-рол – это солнечный отблеск лопаты

и волшебное пенье подвыпившего рыбака.

2005, 2011.

«Мы все – одни. И нам еще не скоро…»

Мы все – одни. И нам еще не скоро —

усталый снег полозьями елозить,

колокола Успенского собора

облизывают губы на морозе.

Тишайший день, а нам еще не светит

впрягать собак и мчаться до оврага:

вселенские, детдомовские дети,

мы – все одни, мы все – одна ватага.

О, санки, нежно смазанные жиром

домашних птиц, украденных в Сочельник,

позволь прижаться льготным пассажиром

к твоей спине, сопливый соплеменник.

Овраг – мне друг, но истина – в валюте

свалявшейся, насиженной метели,

мы одиноки потому, что в люди

другие звери выйти не успели.

Колокола, небесные подранки,

лакают облака, еще не скоро —

на плечи брать зареванные санки

и приходить к Успенскому собору.

«Поэзия должна быть виноватой…»

Поэзия должна быть виноватой,

она идет по жизни вороватой:

ее карманы – два бездонных храма,

она свята, она не имет срама.

Должна, должна, вслепую отдается,

а что от человека остается:

один вагон да малая тележка

и между ног – обрезанная флешка.

Такая пошерсть или это почесть,

живу один, часов не тороплю,

по осени – на Пушкина охочусь:

а что поделать – ниггеров люблю.

Не состоял, теплее одевался

зимой в меха и в винные мехи,

да будет проклят тот, кто сомневался,

кто утверждал, что я – пишу стихи.

Примечания

1

Виктор Цой разбился на автомобиле «москвич». На черной «Волге» ездили при «совке» иерархи православного духовенства. Цою – «москвич», Христу – «Волга», кесарю – кесарево.

2

потерявший (вариант в 2005-м)

3

ГСВГ (Группа советских войск в Германии)

Content

Александр Кабанов
На языке врага

Выход из котла

«Вдоль насыпи – тепло и сухо…»

«Снилось мне, что я умру…»

«Наш президент распят на шоколадном кресте…»

«Война предпочитает гречку…»

«Говорят, что смерть – боится щекотки…»

Поминальная

«И однажды, плененному эллину говорит колорад-иудей…»

«Это – пост в фейсбуке, а это блокпост – на востоке…»

«Как темнота от фонаря…»

Острое

«И чужая скучна правота, и своя не тревожит, как прежде…»

«Этот гоблинский, туберкулезный…»

Негрушкин

«Тишина выкипает, как чайник с большим свистком…»

Чистилище

Инструкция

«А когда пришел черед умирать коту…»

«Солнцем снег занесло: каждый метр – солдатский, погонный…»

«Я понимал: избыточность – одно…»

«То иссохнет весь, то опять зацветет табак…»

«Был четверг от слова «четвертовать»…»

«Он пришел в футболке с надписью: «Je suis Христос»…»

«О том, что мыло Иуды Искариота…»

«На Днепре, в гефсиманском саду…»

«Мне такая сила была дана…»

«Как запретные книги на площади…»

«Я люблю – подальше от греха…»

2041

«Как зубная паста: еле-еле…»

Черный вареник

БЭТМЕН САГАЙДАЧНЫЙ

«У первого украинского дракона были усы…»

Боевой гопак

МАНТРЫ – МАНДРЫ

«Янтарь гудел, гудел и смолк…»

«Страх – это форма добра…»

СЕРАЯ ЗОНА

«Оглянулась, ощерилась, повернула опять налево…»

«Пастырь наш, иже еси, и я – немножко еси…»

№ 10101968

Тесты

«Я споткнулся о тело твое и упал в дождевую…»

Выход из котла

«Хьюстон, Хьюстон, на проводе – Джигурда…»

«Между крестиков и ноликов…»

«Капли крови отыграли там и тут…»

«Спиннинг, заброшенный, спит…»

Рождественское

«Отгремели русские глаголы…»

«Звенит карманная медь, поет вода из трахей…»

Обыск

«С младых ногтей был увлечен игрой…»

«Бегут в Европу черные ходоки…»

«Человек засиделся в гостях…»

Спасение

Открытка

«За окном троллейбуса темно…»

Мера

Снайпер

Кошер

Наемники

«Аццкий аффтар, вещий Баян, не много ль…»

Исход москвичей

Зимний призыв

«Между Первой и Второй мировой…»

Шишиа

«Чертополох обнимет ангелополоху…»

«В полдень проснешься под дизельный стук вапоретто…»

«По rue Madame оглядываясь бежал человек с ножом в спине…»

«Золотая рыбка в чине полковника АНБ…»

«В штате Мэн живут одни мужики…»

Ангела

«Пушкин вырвал мой раздвоенный язык…»

«За то, что снег предпочитает быть…»

Ранение

«Степь горит, ночной огонь кудрявится…»

«Говорит мне господь: не храпи, будь человеком…»

«Помню, как я летел в одном лоукосте…»

«Были бы деньги, жили-были бы деньги…»

«Вот один из доносов…»

«Был бы я полубогом, крышующим воду и глину…»

«Леонардо да Винчи пришел…»

Из второго тома

«Вот котенок, который умрет…»

«Как женщина – пуста библиотека…»

«Первый бомж подарил мне божью коровку…»

«Если б было у меня много денег…»

«Деревья в очередь на жилье…»

«Повторов, ты в единственном числе…»

«В шапочке из фольги и в трениках из фольги…»

«Что-то худое на полном ходу…»

«Раскололся август – грецкий орех…»

Ассасин

Аскания-Нова

«Гойко Митич, хау тебе и немножко – лехау…»

«Съезжает солнце за Ростов, поскрипывая трехколесно…»

«Зима наступала на пятки земли…»

«Каждую ночь бабушка Мясорубка…»

«Ласточка в небесной жиже…»

«Комиссары нюхали кокаин…»

«Какое вдохновение – молчать…»

Мосты

«Почему нельзя признаться в конце концов…»

Стихи разных лет

«А ведь раньше не было ничего…»

«Жизнь моя, если ты и вправду – моя…»

Побег в брюгге

«Ты обнимешь меня облепиховыми руками…»

«Если бы я любил свое тело…»

«Я принимаю плацебо молитвы…»

«Я выжил из ума, я – выживший, в итоге…»

«Вот была бы у меня фамилия – Соединенных…»

«Вы господин Лимонов?..»

Курение джа

Отплывающим

«И когда меня подхватил бесконечный поток племен…»

«Жить – внутри магнита, влюбиться – внутри магнита…»

Треска

Вариации

«Я прибыл в ночь на поезде саврасом…»

«Крыша этого дома – пуленепробиваемая солома…»

Шелкопряд

«Мне подарила одна маленькая воинственная страна…»

«Протрубили розовые слоны…»

Русский индеец

«Мне было шестнадцатьдесят, я впервые…»

Ковры

Попутчик

Пришествие

«Как его звать не помню варварский грязный город…»

«Жил да был человек настоящий…»

«Человек состоит из воды, состоит в литкружке…»

«Вроде бы и огромно сие пространство…»

«День гудел, не попадая в соты…»

«Одуванчиковые стебли: оцелованные людьми…»

«Патефон заведешь – и не надо тебе…»

«Сбереги обо мне этот шепот огня и воды…»

«Мой милый друг, такая ночь в Крыму…»

«Летний домик, бережно увитый…»

«2010 год, январь, потерянность вокзала…»

«Полусонной, сгоревшею спичкой…»

«Осенью в Амстердаме падают велосипеды…»

Венецианский триптих

«Канал воняет, колокол звонит…»

Аккордеон

«А мы – темны, как будто перекаты…»

«Се – Азиопа, ею был украден…»

«Мне любвее не быть, мне сабвеем не плыть…»

«Непокорные космы дождя, заплетенные как…»

«Вязнет колокол, мерзнет звонарь…»

«Есть в слове «ресторан» болезненное что-то…»

«Над Марсовым полем – звезды керосиновый свет…»

Достоевский

Под наволочкой

«На Страстной бульвар, зверь печальный мой…»

«Рука рукколу моет и покупает купаты…»

Беляев

«Мухаммед-бей раскуривал кальян…»

«Чем отличается парикмахер от херувима?..»

«Жил в Херсоне один циклоп, неспособный наморщить лоб…»

Колыбельная для пишущей машинки

Аэро

«Памятник взмахнул казацкой саблей…»

«Хотел бы я чувствовать, не понимая…»

Физалис

«Жареная селедка чертит огненный круг…»

«Соединялись пролетарии…»

Случайное возгорание

«Чтоб не свернулся в трубочку прибой…»

«Когда исчезнет слово естества…»

ПИСЬМО В БУТЫЛКЕ

«Давинчи – виноград, вишневый чех де cада…»

Ужин сна турщицей

Флейта

«В саду вишневом, как на дне костра…»

«За то, что этот сад переживет века…»

«Где морковь и редис, расправляя зеленые крылья…»

«Чадит звезда в стеклянном саксофоне…»

«Мумия винограда – это изюм, изюм…»

«Как поет фонтан сквозь терновник зноя…»

«Всех суффиксов лишена, цветет на костях природа…»

«Прости меня: я – однолюб, как мексиканский ледоруб…»

«Комары на Байкале – размером с цыпленка…»

Кусто неопалимый

«В лепрозории – солнце, проказник уснул…»

«Но, как перевести, как выбить из трухи…»

«Ко мне приезжали друзья из Москвы…»

Толкователь спамов

«Я извлечен из квадратного корня воды…»

Киммерия

Жуки

«Вдоль забора обвисшая рабица…»

«Вот дождь идет и вскоре станет ливнем…»

«To be or not, to be or not …»

«Я начинался с музыкою вровень…»

«Хмели-сунели-шумели, хмели-сунели-уснули…»

«Предаваясь сексу и труду…»

Абсентный синдром

Цирковые

«Времена, когда еще сжигали мосты…»

«Кефаль автокефальная…»

Холодильник

«Дети с пистолетами одни…»

«Переводить бумагу на деревья и прикусить листву…»

«Поначалу апрель извлечен из прорех…»

«Пора открыть осеннюю канистру…»

«Это люди особой породы…»

Окно

«Когда поэты верили стихам…»

«Напой мне, Родина, дамасскими губами…»

«Облака под землей – это корни кустов и деревьев…»

«Мы все – одни. И нам еще не скоро…»

«Поэзия должна быть виноватой…»

Примечания