Лилия Макеева

Всего 50

У женщин нет возраста. Они либо молодые, либо старые

(Саша Гитри*)

Любовь как ветрянка – чем позднее она случается, тем тяжелее

её последствия

(Дуглас Джеррольд**)

ГЛАВА 1. Идея без программы

Я отважно подняла взгляд.

На правой половине моей головы всё ещё оставались волосы. Но отступать в таком виде было бы нелепо.

Из глубины огромного зеркала парикмахерской на меня смотрели расширенные от недоумения глаза, принадлежащие одутловатому лицу нехотя стареющей женщины. Редкие бигуди по периметру её головы едва держались на жиденьких, пегих волосах. Полуоткрытый рот, казалось, потерял очертания. Явно шокированная, дама склонилась к уху сидящей рядом соседки и что-то нервно шепнула, выразительной мимикой указывая на мой оголённый затылок и на богатые пряди только что с него состриженных и разбросанных вокруг кресла волос, по которым бездушно топтался парикмахер. Это были мои родные пряди, выкрашенные в благородный каштановый цвет. Переведя фокус на них, я мысленно простилась с прежним имиджем. Хм… Моя голова оказалась гораздо меньшего размера, чем я полагала.

Когда час назад я вошла в парикмахерскую, мне уже нечего было терять, кроме волос:

– Снимите всё, пожалуйста, под машинку. Чтобы крашеных не было, только седина осталась.

От волнения меня потряхивало. Но парикмахер не удивился:

– Что ж… желание клиента для нас – закон. Кстати, с вашей структурой волоса вам пойдёт ёжик. У вас правильной формы череп.

– Откуда вы знаете?

– Великая сила воображения! Как опытный мужчина может «раздеть в уме» одетую женщину, так и опытный стилист на раз «снимет» с клиента шевелюру…

Дамский мастер-трансвестит, доверительно прижавшись к моему затылку силиконовой грудью, запустил нежные, дерзкие пальцы в мою гриву и докопался до отросшей на сантиметр седины:

– И цвет седого волоса у вас прекрасный – мы это называем «соль-перец».

Кулинарная интерпретация образа головы меня развеселила, но разжать челюсти я не рискнула: вдруг рот, паче чаяния, раскроется, и оттуда вырвется, что вся эта затея с оболваниваем – шуточная…

– Послушайте, а вам не жаль расставаться с такой роскошной шевелюрой? – высказалась сидящая под «колпаком» дама.

– Нисколько! Мне уже, в принципе, ничего не жаль, – искренне ответила я.

Через час, холодея внутри и снаружи, я демонстрировала окружающим правильные очертания черепа, чистый лоб и серебристый, из соли с перцем, «ёжик». Кое-кто даже оглядывался. Значит, стильно? А лёгкость-то какая! Практически эйфория.

Танцующей походкой я рассекала улицу, осознавая, что твёрдо встала на тропу кардинального преображения. Чтобы увидеть своё истинное лицо и принять себя такой, какая есть.

Вместе с отброшенными в прошлое крашеными волосами откололась от сердца льдина. На ней сидел нахохлившийся Виталий – в полной, правда, экипировке. Так что можно было за него не переживать. А с меня порожняка хватит.

***

Может ли человека позвать к себе город? Нет, не друг, в нём проживающий, не реклама турфирмы, не мечта о его посещении и не наводящий на мысль о поездке сон, а сам город, лично? Теперь я точно знаю – может. Для какой такой цели – это уже совсем другой разговор.

В Барселону я, признаться, рвалась давно. Но всё как-то откладывала до лучших времен. Пока Барселона сама меня не позвала. Метафизическим образом, разумеется. За два месяца до своего пятидесятилетия, несколько удручённая предстоящим, но, в целом, оптимистичная, я пришла к выводу, что понятие «юбилей» мне абсолютно не к лицу. Юбилей предполагал пройденный, не короткий путь, а я ещё и жить толком не начала! То одно жизненное задание, то другое – как тут вкусить радость жизни в полной мере? Отмечать юбилей означало – подводить определённые итоги, собрав за большим столом друзей и близких. А что у меня? Ни достаточного количества итогов, ни необходимого числа друзей. Подводить итоги рановато, а отборные друзья, волею судеб, разбросаны по миру. Как их соберёшь за одним столом? И где этот стол должен стоять? В Москве? В Ганновере? Оплатить полёт тем, кто с удовольствием ко мне прилетит, я не в состоянии, а напрягать друзей не позволяет пресловутая любовь к ближнему. Дилемма!

Мне не раз представлялось гипотетическое застолье с его непременной, китчевой, на мой пристальный взгляд, атрибутикой: громоздкие букеты в целлофане, ритуальные, несколько вымученные поцелуи, суета, будничное бряцание ножей и вилок, сусальные тосты и пафосные, хоть и искренние пожелания… Да, торжественно и красиво, а главное – привычно всем. Ну, в качестве гостя там восседать – это, скажем так, душевно. А вот юбиляру-то каково? Пока в его шкуре сам не окажешься, не проникнешься.

Всё-таки, наверное, внимания на одну юбилейную душу населения – чересчур. Некоторым, говорят, даже плохо становится. И чем старше юбиляр, тем опаснее для него подобный стресс. И вообще – на вкус и цвет… Вот так, складывая аргументы и вычитая, я постепенно пришла к выводу, что юбилей мне, простите за резкость слога, претит. Не желаю никакого юбилея. Тем самым я бы согласилась, что мне пятьдесят. А мне ведь всего двадцать девять! Долой условности! Да здравствует нетривиальный подход к событиям! Да здравствует свобода!

Что касается свободы, то визуализировалась она так: однажды я презрю чемодан, а возьму в руки лишь дамскую сумочку, сложив в неё все самое необходимое для путешествия налегке. И в таком, практически легкомысленном виде полечу в какой-нибудь прекрасный город Европы. Ещё мною не открытый. Почувствую себя птицей, которая ничего не берёт с собой в полёт, а летит, расправив крылья, и всё отыскивает на месте.

Да, и от вредной привычки хотелось избавиться – брать в дорогу несколько больше вещей, чем, как потом выясняется, нужно. По природе своей я предусмотрительна, учитываю каждую мелочь. Сказывается советское воспитание, нужда в бытовых «примочках» и привычка к дефициту времён застоя. Ведь покупать вещи и предметы первой необходимости на месте обходится несколько дороже, чем упаковать в чемодан уже имеющееся. Обманчивое ощущение. Но – тут я вздыхала – мечта о лёгком багаже несбыточна, поскольку мне обязательно что-то помешает. Что? Да любовь к близким, к примеру. Без подарков я свои поездки не мыслила. Всем и каждому – вот и набиралось полчемодана. Плюс своё, кровное.

Надрываясь на какой-нибудь лестнице, которая везде, так или иначе, подворачивалась по причине отсутствующего эскалатора, я клялась себе в следующий раз ехать без подарков. Тщетно! Мы все – рабы собственных пристрастий. При сборах всегда кажется: и это пригодится, и то понадобится. На деле же обходишься третью из утрамбованного в чемодан и досадуешь, обещая себе впредь минимизировать набор туриста.

Если вдуматься, в каждом городе Европы найдется всё, чего душа современного потребителя пожелает. И не таких уж это больших денег стоит – приобрести, скажем, в Мадриде тапочки, а в Риме маечку или зонтик. Что ещё нужно человеку для счастья? Дезодорант? Шляпа? Всё доступно. Никто же не гонит вас за покупкой на Елисейские поля. Хотя и там, если задаться целью, можно отыскать товары по сходной цене.

В теории всё это – прекрасно. Однако и сейчас у меня в машине лежал чемодан, набитый до отказа. При этом, поверьте, в нём не было ничего лишнего…

В жизни раз бывает… пятьдесят лет. Откуда они взялись-то? Гляжу в паспорт и не верю глазам своим. Бред полный! Просто цифры незаметно сплясали краковяк, перепутали места. Чтобы я – и так давно родилась? Не может быть! У меня и фигура, как у девушки, и прочая атрибутика ещё не пожухла. И вообще – я такая лёгкая! Не побоюсь такого слова – заводная. Короче, количество прожитых лет, пролетевших в одно мгновение, не укладывается у меня в голове. Тесновато мозгам. По моим расчётам, мне двадцать девять – и баста! При таких цифрах несколько больше остается места в черепной коробке, светлее как-то, легче жить. Ей-богу, я не кокетничаю и не играю с возрастом в прятки – просто чувствую себя молодой, без применения хирургического скальпеля, инъекций ботокса и прочих популярных средств. Сама удивляюсь! Упорное самовнушение достоверно отражается на внешности – на носу полвека, а у меня, говорят, ни единой морщины. И я льстецам верю! Особенно, когда удачно ложится макияж. Кстати, косметолога я посетила всего два раза в жизни: один раз, дабы попробовать, с чем это едят, а второй – перед важным свиданием, которое не состоялось: электрофорез, на чудодействие которого возлагались надежды, закончился воспалением лицевого нерва. Да таким серьёзным, что я две недели принимала тяжёлую медицинскую артиллерию под названием «Карбомазипин», стыдясь стадного чувства погони за красотой.

Те, кто взирает на меня с пристрастием, утверждают, что я-де красавица. А я ещё в юности находила у себя энное количество недочетов. Причем объективных, не надуманных: кривая нижняя губа, крупноватый нос и коротковатая шея. Да, ещё и ростом не очень-то вышла. Что не мешало мне, однако, с детских лет считаться привлекательной в глазах противоположного пола. Изысканность черт мне всегда заменял шарм, коего отпущено природой на троих. Спасибо папе с мамой и предыдущим всем! Главное же – правильные пропорции. И ещё – я люблю хохотать до искр из глаз. Остаточные комплексы к пятидесяти, надо сказать, тускнеют. Пора бы уже себя полюбить, правда? Сейчас это модно. Здоровья, говорят, прибавляет. И вообще, как сказала одна известная актриса: «Какое лицо дано, то и придется донашивать…»

Ещё на пике своего юношеского развития я констатировала: в жизни всегда есть место чудесам. И чем дольше я живу, тем чаще меня охватывает чувство благодарности судьбе за всякого рода доказательства этой нехитрой теории. Потому что всё нижеслучившееся – из разряда чудес.

***

Звонок подруге – святое. Смотря какой подруге, конечно. Но в данном конкретном случае и тут попахивает чудом. Поскольку таких, как моя Ярослава – единицы. Тем не менее, мы практически не воркуем. Нам всегда есть, на чём соорудить полемику. И я, бывает, попадаю под критику подруги. Но этот, казалось бы, нелицеприятный факт не раз меня выручал и помогал разобраться в текущей коллизии. Славка лихо сталкивала меня с ней лоб в лоб, бескомпромиссно высекая искру истины.

Тот разговор исключением не стал.

– Есть женщина – источник. И есть мужчина – проводник! – заявила я новую насущную тему.

– Слушай, кто из нас МАИ заканчивал? Я думала, искусствоведам не до электричества…

– Подожди, я серьёзно. И вообще – о другом! Мужчина для женщины – проводник. Ну, что ты хмыкаешь, будто я ересь несу? Гуманитарии тоже соображают… К этому однажды нужно прийти, и я пришла… методом проб и ошибок, как говорится.

– К чему пришла?

– Да к тому, что мужчина связан с Богом напрямую, а женщина, как бы ни старалась, не может приблизиться к Богу сама, и для неё эта связь возможна только через мужчину. Вот и получается, что по-настоящему счастлива лишь та женщина, для которой её мужчина – бог.

– Ты встала на скользкую дорожку… Я, конечно, уже двадцать пять лет как – эталонная мужняя жена, но, знаешь… не сотвори себе кумира!

– Ну, если этот кумир – сам бог, то пусть будет!

– Мне кажется, ты подменяешь понятия, чтобы оправдать свою личную теорию… невероятности.

– Невероятного в жизни больше, дорогая. Я никому своё мнение – если не сказать прозрение – не навязываю. Ну, вот смотри, что установили учёные: постоянные обиды женщин на мужчин отражаются не на мужчинах, а на самих женщинах! Причём, в форме физических недомоганий, а то и заболеваний. Придирки и завышенные претензии вообще к нервным расстройствам ведут, прямой дорогой. Уже всякие разные выкладки есть на этот счёт. А я за своё прозрение высокую цену заплатила. Несколько лет одиночества – и мозги прочищены. Всех замужних я бы периодически на курсы повышения квалификации отправляла. Как в ссылку.

– По мне, так с удовольствием! Я – чур! – первая в ссылку! Отдохнула бы от своего…

– Вот, пожалуйста! Типичная реакция заблудшей… Да не чтобы отдыхать, а чтобы заново оценить, что он вообще с тобой! Или, допустим, перестать помыкать им. Принять его таким, какой есть, не перекраивать. Как ни крути, ты – из его ребра, а не он – из твоего. Ничего личного, само собой, не о тебе конкретно речь. «Сосуд скудельный» – женщина, помнишь эту фразу из Нового завета?

– Это позиция какой-то восточной женщины, мы тут при чем?

– Да я ведь раньше именно так и строила отношения с мужским полом, глядя на мужчин снизу вверх, по наитию! Потом наслушалась советов «умных» баб-стерв и начала самовыражаться… права качать, командовать. Помыкала мужиками по-своему, не как крепостными, конечно… И в результате? Ничего хорошего.

– Надо было делать это тонко, незаметно. А не серпом по чувствительным местам.

– Ну, что теперь-то говорить… Поздно пить «боржоми», когда печень отвалилась.

– Знаешь, такой «печени», как твой муж, туда и дорога! Сейчас-то у тебя что за идея опять?

– Закачаешься! Встретить свою судьбу на швейцарской границе! За рулём. Передам, наконец, эти самые… бразды правления мужчине – пусть рулит.

– У нас не только Новый завет цитируется, но и новый роман назревает?! А что же твой суженый-ряженый, которого ты ждёшь, как Пенелопа?

– Так о нём и речь.

– О, Господи! Я думала, ты как-то успокоилась… Не устала ещё ждать у моря погоды?

– Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать. Кто сказал, не знаю. Но когда я услышала эту фразу, сразу нашла объяснение своему состоянию. Мне реально помогло. Стало гораздо легче ждать Серёжу…

– Сколько тебя знаю, не перестаю удивляться твоему идеализму. Четыре года уже ждёшь!

– Зато какие у меня бывают сюрпризы. Вот недавно вспомнила, как прошлым летом сидела у моря на полотенце и пробовала рисовать с натуры. Подняла голову – напротив меня дрейфует небольшая яхта. Как в той сказке: приплыла ко мне рыбка… яхта, спросила: «Чего тебе надобно, детка?» А на ней – мой Серёжка, в тех самых черных купальных плавках. Ну, воображаемый, конечно. Он и впрямь прекрасно смотрится на яхте. Яхта белая, Серёжка загорелый. На борту название – «Богиня». Значит, это моя яхта. Мы обогнём на ней Сардинию. Потом поплывем на Сицилию, она же неподалеку. Главное, чтобы Серёжа не забыл приобрести спасательные жилеты! И нашёл ко мне дорогу.

– До какой же степени ты наивна!

– Это не степень моей наивности, а уровень моей веры… Слушай, хватит меня осаживать. Ты так и не ответила, как тебе моя задумка? Юбилейный, так сказать, вояж совершить…

Своеобразному ритуалу я не изменяла: всякий раз перед принятием важных решений созваниваться с Ярославой. Ладно бы одно имя оригинальное, так ещё и мозги недюжинные.

На мою идею – проехать самой на машине от Ганновера до Барселоны – подруга отреагировала трезво, тоже, как правило, себе не изменяя.

– Ты думаешь, если тебе пятьдесят, то ты получила индульгенцию на любую причуду? И теперь тебе всё можно? – спросила меня Славка любя, без скепсиса.

– Наверное, так и есть. Я никакой взрослости не ощущаю, а вот… возможности, перспективу – да! Понимаешь? Теперь дорог не просто каждый день, а каждая минута! А что, по-твоему, я не в состоянии проделать этот путь? Руль я обожаю. У меня в крови бензин!

– Сколько всего километров пилить?

– От Ганновера до Барселоны где-то две с половиной тысячи. Вроде бы, точно ещё не смотрела.

– Ну, ты с ума сошла, я же говорю! Это и мужику не каждому под силу.

– Сильнее бабы зверя нет! Да ты не волнуйся, я же буду останавливаться на ночь. Так потихоньку и доберусь ко дню своего рождения до желанной Испании.

– Идея, конечно, восхитительная. А нельзя поближе пятидесятилетие отметить? В Цюрихе, что ли. До него на тысячу километров меньше.

– Нет, это не то. Чопорно там слишком. О Барселоне я уже лет двадцать мечтала. Как услышала Фредди Меркьюри с Монсеррат Кабалье, поющих про Барсу, так и начала. Дело, конечно, не в дуэте, хоть он и пробивает меня каждый раз. А Серёжа прилетит накануне юбилея ко мне. Пойми, в пятьдесят лучше оказаться там, где тебя никто не знает, не подсчитывает «прожитые вехи», не говорит, что ты хорошо сохранилась… Тебе полвека, а вокруг – новизна и сплошная красота, проверенная и усиленная несколькими столетиями!

– Как сказала! Ну, если столетиями, то убедила… Ведь всё равно не отговорить – слышу по голосу. А, может, ты и права насчёт полувека своего… Но мы как-то привыкли с мужем справлять даты – круглые, во всяком случае. Хоть друзей повидаешь, разом. Ну, и вообще… как-то надо беречь традиции! А то…

– А то – что? Анархия? Так она же – «мать порядка», мать!

– Ладно, – отмахнулась Славка, – что-то мне сегодня не до юмора. Или я близко к сердцу твою безумную идею приняла…

– Что ты! Радуйся, это мне помогает. Страхи передаются и – что делают? – блокируют доступ энергии. А она мне нужна! Буду тебе фоторепортажи оттуда слать.

– Хорошо. Смотри, не лихачь там, особенно на автобане, а то я тебя знаю…

– Обещаю больше ста двадцати… ста тридцати не набирать. Сама понимаю – путь непростой. Но мы ведь легких-то путей не ищем! Ладно, пора мне, дорогая. Отбой. Целую!

– Не знаю, не знаю… я бы не смогла. Ты не обижайся, но я давно заметила: стоит тебе влюбиться, ты глупеешь на глазах… будто тебе не пятьдесят…

– Ага! Это такой естественный способ омоложения, без оперативного вмешательства! Обратный отсчет.

– Да-да, знаем, слышали. Когда стартуешь?

– Завтра. Всё готово, не боись!

– Ну, уговорила, со скрипом. Пока, девочка! Сообщай о передвижении. Целую…

Мы дружим с семнадцати лет. Стаж дружбы сделал нас сёстрами. Зная друг о друге почти всё, мы сохраняем при этом такт, уважение и небольшую, но согласованную в представлении обеих дистанцию.

Нам повезло – мы оказались не просто родственными душами, а одинаково воспитанными, исповедующими похожие принципы, имеющими одни и те же точки отсчета. И что особенно важно: наше восприятие мира, да и просто наши нервные системы совпали до такой степени, что первые десять лет мы удивлялись. Потом это совпадение перестало удивлять и начало радовать.

Обе мы появились на свет в один и тот же год и в одном месяце, в августе – между нами всего четыре дня разницы. Обе родились в республиках: я в Узбекистане, Славка – в Киргизии. Но нас объединяют не республики как таковые, а русская кровь. Приехав юными девушками в Москву, мы – каждая на свой лад – прошли типичные школы жизни и вынесли оттуда по собственному аттестату зрелости, не щеголяя друг перед другом высокими оценками и не стесняясь низких.

В отличие от некоторых, мы никогда не соперничаем. Честно. Самоутверждаться за чужой счёт нам и в голову не приходит: мы довольно рано стали самодостаточными личностями, сохраняя, однако, разные индивидуальности. Одна любит перемены и новизну, другая предпочитает покой, стабильность и, вследствие этого, отличается некоторым консерватизмом. Но обе мы, как больные, обожаем селёдку и временами можем её не поделить! Несмотря на это отягчающее обстоятельство, наш исход из-за стола всегда был мирным. Потому что Ярослава моя с годами научилась прекрасно готовить, и накрытый ею стол стабильно располагает к полной гармонии. Не хватит селёдки, так покроешь свеклой, тушёной с морковью, луком и орехами.

Личная жизнь складывается у нас в кардинально разных плоскостях. Ровная Славка живёт всю жизнь с первым и, похоже, последним мужем, а я, кривая, побывав замужем три раза, перманентно нахожусь в будоражащем периоде влюблённости. Ярослава, мужняя жена, отнюдь меня не осуждает, а скорее сочувствует и желает, чтобы и в жизнь подруги пришёл не абы какой, а правильный мужчина. Дабы та тоже обрела, наконец, покой и женское счастье. И за такое благородство я ценю Славку не меньше, чем за её кулинарные способности.

Услышав о моей новой идее – добраться на своей машине до Барселоны, протаранив, соответственно, Германию, Швейцарию и Италию, моя подруга заволновалась. Оседлой Ярославе это показалось чрезмерным. Одно её, наверное, успокаивало – вожу я хорошо, по-мужски. Это объективно.

***

Итак, Барселона сама меня поманила. Неожиданно и оригинально, что абсолютно соответствовало имиджу столицы Каталонии.

За два месяца до дня рождения открываю почтовый ящик – и что вы думаете? Обнаруживаю в нём красочную открытку с пятью основными достопримечательностями Барселоны. Дом Гауди «Батльо» и «Педрера», «Саграда Фамилия» и всё остальное взбудоражили воображение, и я не сразу обратила внимание на чужую фамилию, стоящую в адресе получателя. Уже войдя в дом, прочла и смекнула – открытка попала в мой ящик ошибочно.

Вернувшись вниз к почтовому отсеку в подъезде, я приставила открытку к стене, как картину. Полиграфически отутюженный город мечты показался настолько реальным и доступным, что мне сразу захотелось туда… Странно, как это я там до сих пор ещё не побывала! Эврика! Вот, где мне предстоит провести свой пятидесятый день рождения! Случайно попавшая в ящик открытка – чистой воды знак. И я его приму, как совет свыше. Раз Барселона сама зовёт, надо лететь к ней на крыльях. Нет, лучше поехать на машине – масштаб крупнее.

Разговор с Ярославой и предосторожности подруги ни капельки меня не смутили. Скорее, наоборот – предвкушение определённой дозы адреналина приятно будоражило. Ух, прокачусь! Опасно? Волков бояться – в лес не ходить. Один мой знакомый немец так боится летать на самолёте, что уже тридцать лет ездит в отпуск на испанское побережье на автобусе и ни разу не рискнул полететь в Америку или на Сейшелы. Хотя мог бы! Но трусит. Ужас какой – прожить жизнь и не пошастать по миру. А он ведь так прекрасен!

С точки зрения моей подруги, опасность задуманного путешествия состояла в том, что женщина в одиночку пускается в путь на машине, пусть даже и непревзойденной марки «Мерседес-Бенц». К тому же машина – это техника, а увидеть меня перед лицом техногенной катастрофы подруга не желала. Признаться, я скрыла от Славки каверзную деталь: последние полгода мотор машины, прошедшей всего-навсего шестьдесят две тысячи километров, начал издавать непривычный шум. На ход машины он, правда, не влиял. Стартовал мой «конь», что называется, с места в карьер бесперебойно, восемь лет подряд. А сейчас мне вообще не до ремонта! Будет день – будет пища. Экспромт – это, я вам доложу, вещь!

Планов не было, а вот идея существовала. Причем, идея тайная, скрытая ото всех. Она в листа подходила и под пятидесятилетие, и под великолепие Барселоны. А главное – она подходила под весь строй моей романтичной души. Там у меня бурлили и клокотали предчувствия – скоро в жизни произойдет переворот, и начнётся совершенно иной отрезок. Не скрою, я этого долго и терпеливо ждала. Как ждут Чуда. Его предвестие случилось четыре года назад. Именно тогда, когда я ни на что подобное не рассчитывала. Так происходит у всех: событие сваливается с небес на землю, как сверкающий кулек, полный небесной манны. Или как камень. И застигает врасплох. Голову не прикроешь: руки-то висят плетьми от неожиданности. В ушах звон, перед глазами туман. И ноги ватные – попробуй, убеги ими от судьбы…

Он стоял на носу небольшой яхты и не торопясь складывал только что снятые джинсы. По движениям мужчины было заметно: он прекрасно чувствует, что за ним наблюдают.

Клянусь, я совершенно не собиралась этого делать! Сидела себе расслабленно на корме и вглядывалась в горизонт. Море синее, небо голубое, яхта белая. И вдруг в эту идиллию красок вклинился новый цвет. Плавки раздевшегося мужчины, простые и чёрные, непонятно чем притягивали к себе взгляд. Как чёрный квадрат Малевича. Только ничего квадратного перед моим взором не было. Мое внимание приковала соблазнительная округлость ягодиц и выразительное очертание того, что находилось у мужчины под плавками и называлось мужским достоинством. Извините, конечно, но в банальном женском любопытстве на уровне инстинкта я себя уличить не могла – моей возвышенной натуре это не свойственно. Никакое не женское начало во мне заговорило, а эстетическое. Нет, вру, не заговорило, а закричало: «Как красиво!» Невысокая, ладная фигура ещё не загорелого её обладателя встала в рост поперёк неба и всего моего существа. Хотя на самом деле легла ничком на белое махровое полотенце, позагорать на борту яхты.

Что за наглость откуда-то выскочила – у меня не получалось оторвать от мужчины глаз, хоть тресни!

Тот, укладываясь удобнее, бросил на меня короткий взгляд исподлобья, словно осуждая моё поведение. Серые глаза его показались мне злыми.

Он опустил голову на скрещённые руки и отключился от окружающего мира.

Почти плюясь от досады в свою сторону, я по-честному силилась отвести взгляд. Забыла даже, зачем я здесь – среди малознакомых и вовсе незнакомых людей.

На прогулку до Антиба меня пригласил владелец яхты, российский художник Олег Бурмаков, три десятилетия назад уехавший из Советского Союза и ставший мировой известностью. Мы столкнулись накануне в Ницце, на выставке французского художника – друга и коллеги Бурмакова. Шапочно знакомые, мы обрадовались встрече, как радуются независимые друг от друга люди, оказавшись вдали от дома в похожих обстоятельствах.

– Пойдёшь завтра с нами на яхте? Ну, тогда в десять у причала, – обрушился на меня своим радушием художник.

Он слыл рубахой-парнем. На яхте я ещё никогда не ходила и, разумеется, согласилась.

– Кто хочет черешни, налетай! – обратилась ко всем жена художника, француженка, с которой он жил только, когда бывал во Франции, потому что в Америке у него была заряжена другая жена. Такой расклад устраивал всех. Наверное, потому что француженка находилась в разгаре климакса, а художник – в расцвете лет.

Мужчину, лежащего ничком, звали Сергей. Собственно говоря, я его знала. Вернее, знала о его существовании на протяжении нескольких лет. Сейчас его напряжённое тело рельефно выдавало род его занятий – он работал профессиональным наемным телохранителем известных людей и редко бывал расслаблен. Достаточно молодой – сорок лет, но уже опытный, с прекрасной репутацией. Последнее время художник его от себя не отпускал, и они, кажется, подписали долгосрочный контракт. На заметных светских раутах я как-то видела Сергея при Бурмакове. Два года назад мы столкнулись на одной из «ярмарок тщеславия», самостоятельно друг другу представившись. Телохранитель произвёл на меня приятное впечатление, не более того. Воспитан, опрятен, грамотная речь, а в остальном – не герой моих снов.

В тот вечер я без настроения вышла из отеля на берегу моря. Набережная жила привычной ресторанно-променадной жизнью. Меня сопровождал лишь волнующий запах морского бриза. И вдруг ко мне неожиданно, как с облака, спустился этот самый Сергей. Спускался он с винтовой лестницы, к подножию которой я неторопливо подходила. Взгляд мой пришёлся на мужчину именно в ту секунду, когда вся его фигура отразилась на фоне неба: лестница, по природе своей конструкции, словно висела в воздухе.

Весь день я маялась под гнётом грусти. Поэтому, неожиданно увидев знакомое лицо, безотчетно воскликнула:

– Серёжа!

Мужчина сдержанно, но тепло поздоровался, и мы степенно начали дефиле по дорожке.

Раньше я всегда видела его только при галстуке. Сейчас на нём прекрасно сидел джинсовый костюм, что делало его по-своему ближе.

– Замечательно выглядите, – сделал мне мужчина ничего не значащий комплимент.

– Спасибо, – дружелюбно отозвалась я.

Не успела я, так сказать, приосаниться, как мужчина куда-то заторопился. Мы плавно разошлись по своим орбитам.

Час спустя я зависла перед плакатом новой выставки какого-то местного скульптора. Вдруг за моей спиной, очень близко к уху, раздался приглушённый голос:

– Прекрасный парфюм…

Я вздрогнула. Не от неожиданности – от интонации. Ух, какая точная, как надрез скальпеля, интонация сладкого обольщения!

– Серёжа! Опять вы?

Дыхание сбилось, не скрою. Коротко оглянувшись, я поправила ремень сумочки на плече и хмыкнула иронично – для выработки противоядия. Оно не понадобилось: кто-то подошел, отвлёк меня, и мы потерялись в толпе. За весь вечер о Сергее я больше не вспомнила.

***

Белую яхту, бросившую якорь, покачивало на слабых волнах. К блюду с бордовой лоснящейся черешней лениво потянулись руки.

Сергей открыл глаза и тут же, без интереса к происходящему, закрыл. Словно никогда меня в упор не видел. Куда только делся его обволакивающий вчерашний тембр? Наверное, у него плохое настроение. Или я ему неинтересна. Это раззадоривало.

Сергей это почувствовал. Его приятно разморило на солнце, которое начало придавать коже загар, и мужчине не хотелось двигаться – солнце усердно трудилось над его телом. Он своим телом гордился. Подтянутый, без единого жирового отложения, с красивым изгибом спины, он был похож на легкоатлета. Когда-то в юности он считал, что ему не хватает роста, теперь и это перестало его волновать. Он вступил в средний возраст и лишь умножал свои достоинства.

Сидя на корме, я покручивала в пальцах крупную тугую черешенку без черенка. Какая же скука на этой яхте! Приятного собеседника не нашлось, подвыпивший художник распластался где-то в кают-компании, остальные друг другом не интересовались.

Незаметно прицелившись, с невинной улыбочкой на губах, я бросила бордовый шарик в загорающего Серёжу.

Он лежал, уткнувшись в руки лицом. Ягода упала точно перед ним, возле правой руки.

Мужчина медленно, как лев, которого напрасно побеспокоили в его прайде, приподнял голову. Без выражения, холодно посмотрел мне в лицо и с достоинством принял прежнее положение. Наверное, он не забывал, что находится на службе, хоть и лежит тут в плавках, находя несколько нелепым несение вахты в таком уязвимом виде.

Малочисленная публика разбрелась по яхте – кто куда.

Я взяла ещё одну ягоду и опять бросила её в Сергея, на свой страх и риск. Это была уже заявка. Преднамеренное хулиганство.

Не глядя в мою сторону, Сергей аккуратно взял упавшую черешню двумя пальцами и положил её рядом с той, что долетела до него прежде. И снова лёг, только теперь на спину. Игра закончилась. В ничью.

Через некоторое время телохранитель встал и, вслед за внезапно появившимся на корме художником, спустился по сверкающей на солнце хромовой лестнице к тёмной воде. «Патрон» бесшабашно сиганул вниз, подтверждая свой креативный норов. А Сергей прищурился вдаль и, замерев на последней ступеньке, как на трапеции под куполом цирка, резко нырнул. Он вошёл сгруппированным телом в море, подобно дельфину. Да, что-то было в нём от животного: взгляд волчий, повадки хищника, пластика – органичнее некуда.

Положа руку на сердце, я не могла понять, зачем я, грубо говоря, пристаю к мужчине? Не мой тип внешности – мне всегда нравились брюнеты, а он светло-русый. Не из моей сферы – к творческой интеллигенции не принадлежит. Да и нет у меня сейчас потребности в новых отношениях. Других дел по горло. Через неделю вот симпозиум. Сегодня же надо начать готовиться.

Накануне вылета в Москву художник давал обед в ресторане. Сколоченная им компания состояла из семи человек. Хлебосольному мэтру пришло в голову расширить спектр своего влияния в этом мире – и он пригласил меня и ещё пару человек, чуть ли не с улицы. Не жеманничая, я согласилась. Что-что, а поесть отменно Бурмаков умел, считая рестораны своим вторым домом.

Компанейский, всегда весёлый, к тому же прекрасный собеседник, художник балагурил и ел с аппетитом. Подавали итальянскую пасту с тертыми трюфелями, тигровые креветки с фаршированными помидорами и артишоки в изысканном соусе: сок лимона, немного бальзамического уксуса, оливковое масло. В сочетании с белым «Шардоне» трапеза отвечала самым претенциозным канонам.

Рядом с художником, по правую руку, сидел Сергей, тщательно пережёвывая пищу. Подчеркнуто серьёзный, недосягаемый для какого-либо контакта, он лишь иногда озирал волчьим оком собравшихся, не останавливая взгляда на мне. Словно меня тут и не было. Будто черешней не я кидалась.

Ну, забродило, конечно, моё самолюбие…

И вдруг – по выходе из-за стола – Сергей пошел на меня, как на амбразуру:

– Вот, улетаем… Жалко. Хорошо тут. – Сказал он с невнятной улыбкой.

– Да, море есть море. С ним всегда приятно встретиться.

– Не только с морем. С вами тоже. Спасибо за черешню, а то бы так и не попробовал. А я её очень люблю.

– А мне показалось, вы ничего не любите и ни к чему не привязаны.

– В этом тоже есть доля истины. Не верю, не боюсь, не прошу.

– Извините, вы что – отсидели срок?

– Логическое у вас мышление. Что вы, нет, Бог миловал. Этого экстрима я в свою жизнь не заказывал.

– А художника заказывали? Как вам, кстати, с ним работается?

– Тоже неожиданно… Работается… Нормально. Моё дело маленькое, но я стараюсь всё делать по-крупному.

– Красть – так миллион, любить – так королеву? – пошутила я.

Собеседник сделал паузу и вдруг тихо произнёс:

– Да. Такую, как вы.

– О! Спасибо. Вы не преувеличиваете?

– Ничуть. Кстати, это было очень трогательно, когда вы кидались в меня черешней. Только я, находясь при исполнении, вам тем же ответить не мог. А что касается вашего вопроса о художнике, то я несколько разочарован тем… что его реальный образ расходится с имиджем. И окружение его начинает мельчать. Я вас не огорчил?

– Знаете, я тоже об этом думала, как ни странно.

– Ничего тут странного нет. Всем мало-мальски проницательным людям это видно. Печально, человек ведь талантливый. А мне странно другое… Как это может быть, что такая очаровательная, умная женщина – и одна? Извините за бестактность…

– А я не одна. У меня есть любимый мужчина. Только он в другой стране живет.

– А… Понятно.

– Да и потом, открою вам секрет – мне ведь угодить непросто. Мне нужно, чтобы сердце было доброе, голова светлая, руки ухоженные, а ноги – мытые! Где же такое в одном мужчине найдёшь?

– Да, действительно, почти нереально.

– Вот и моя подруга говорит: «Это – только если еврей! Да и то вряд ли».

Сергей захохотал.

Какой смех! Красивее самого смеющегося. Если смеху можно приписать человеческие качества, то это был умный смех. В нём слышались и доброта, и ирония, и что-то мальчишеское, и мудрое. Такой смех, как настоящую классическую музыку, хочется слышать ещё и ещё…

Волнующий нас обоих разговор прервал художник, походя кивнувший телохранителю: поехали.

– Извините, служба. – Отступил Сергей на шаг. – Можно, я запишу номер вашего мобильного?

– Да, пожалуйста.

Я продиктовала телефон, и новый знакомый внёс его в память своей «Нокии».

– До будущих встреч? – спросил он, тепло улыбаясь и глядя мне в глаза лукаво, чуть исподлобья.

Не успела я ответить, как он развернулся и пошел твёрдым шагом прочь, словно оставляя за собой безоговорочное право на новую, непременную встречу.

***

Именно следующие несколько дней поменяли в моей жизни если не всё, то очень многое. Приближался день моего рождения. За несколько дней до культового события меня стабильно начинало крутить. «Предродовые схватки» ввергали в водоворот сильных эмоций и неожиданных событий. Год назад, к примеру, прилетаю в командировку, а ко мне без предупреждения врывается на сутки Виталий, с которым мы тогда встречались. Именно встречались – то в одном городе, то в другом, то по договорённости, то по случаю. Случай выбирал он, приземляясь там, где – в апогей его желания – находилась я. Бизнесмен и широкой души человек, Виталий ни в чём себе не отказывал. Вот, прилетел на мой день рождения в Сочи. Ладно бы только прилетел, а то ведь ещё и лимузин кремового цвета подогнал, и всё сиденье розами завалил, и подарок привёз роскошный. А вечером заказал ужин на террасе над морем, в самом шикарном ресторане.

Меню отличалось изысканностью. Для нас виртуозно играл местный гитарист, а ближе к полуночи Виталий станцевал со мной вальс. Вдохновенный, как Пегас с крыльями, прилетевший любовник источал аромат свежести, радости и мужского шарма. С лёгкой ноткой доминантности. Он заставил меня веселиться до рассвета. Я еле доползла до номера, где подвыпивший жуир жизнерадостно вылил мне на макушку остатки шампанского. Благо – я, обнажённая, стояла в полной готовности принять душ, и пузырьки лишь выгодно украсили кожу…

Ненавязчивый роман длился чуть больше двух лет. Да там и не прощупывалось шансов на «дольше». Два взрослых, сложившихся человека со стабильными бытовыми и жизненными условиями, мы проживали в разных городах: я в Москве, Виталий – в Питере. Весь его разномастный, многоуровневый бизнес был намертво прикован к городу на Неве. Виталий пытался было сформировать у меня иллюзию, что переведет «стрелки» на Москву, но я-то соображала: ни один мужчина, склонный, как известно, к консерватизму, не сорвёт в этом возрасте свой приржавевший к молу якорь и не крутанёт штурвал резко в сторону. Первый год я, правда, на что-то надеялась и сама всерьёз подумывала о переезде. Но и мне было не тридцать, и моя жизнь шла по своему расписанию… Обоюдная страсть, благодаря нечастым встречам, не притуплялась, однако со временем начала уступать другим ярким событиям. А сейчас и вовсе находилась под угрозой.

Критическая масса пришлась на тот день, когда художник пригласил меня на яхту. Утром, приводя себя в порядок, я увидела в зеркале женщину, которую обманывают и которая сама от себя этот прискорбный факт вуалирует. По своим же глазам определила: Виталий на мой нынешний день рождения не прилетит, хоть и обещал. А я-то втайне ждала повторения прошлогоднего праздника! Не лимузина, роз и шампанского, а внезапного появления желанного мужчины в день моего рождения. Ведь у меня всё ещё на месте, и соски празднично торчат в разные стороны! На бельё вот новое раскошелилась. Он так магически умеет его с меня снимать…

Но «лучший подарочек» на этот раз сюда не торопился.

В последних звонках и смс-ках Виталия не улавливалось убедительных интонаций, и все мои тщедушные намеки на его приезд зависали где-то по пути. Открыто спросить, а тем паче – настаивать не позволяла политкорректность.

Сейчас, в зеркале, отчётливо увидела – не прилетит. Не так ложилась прядь, не блестели глаза! Я погримасничала – нет, уголки рта всё равно опущены, а между бровями начала прокладывать себе путь складка. То есть, подсознание работало, как следует, без перебоев.

Не понравившись себе в зеркале, я приняла экстренные меры. Очищая кожуру апельсина и вдыхая аромат эфирных масел, обдумывала подступившее к горлу намерение.

Тщательно вытерев пальцы, удивляясь самой себе, я набрала текст: «Благодарна за всё, не звони, не пиши, не огорчайся. Так будет лучше для обоих. Целую».

«Целую», смягчая свинец предыдущих слов, не подавало надежд, а устанавливало мировую. Могла дать рубль за сто, что довольно-таки честный Виталий лишь обрадуется. И будет по-своему благодарен за безболезненную развязку.

Только бы не передумать! Я быстро отправила своё решение по адресу.

Пришло подтверждение, что смс доставлено, и совершённое действие стало безвозвратным.

Методично съев апельсин, я пошла принимать душ. Вода смывает негативные эмоции. Вот, хотя бы складка разгладилась. Или она разгладилась уже во время принятого решения? Я тряхнула волосами и оптимистично улыбнулась своему отражению. Оно ответило взаимной улыбкой.

Прошло полчаса. Ответа на смс не потупило. Это лишь подтверждало правильность содеянного, и я начала спокойно собираться на яхту.

Уходящий первым – всегда победитель. Хотя бы в своих собственных глазах.

Лёгкую горчинку на дне души пришлось отнести к эффекту апельсинового масла… Вот на какой почве выросла черешня, спелый плод которой некоторое время спустя полетел в загорающего Серёжу.

***

День рождения неминуемо приближался, обдавая бессознательным страхом перед очередной цифрой. Скорей бы уж наступил, чтобы тут же принять его – как неизбежность. Буквально на следующий день становилось легче.

Хотя, если честно, после сорока цифры пугали меня всё меньше. Они скорее указывали путь осмысленного наслаждения каждым прожитым днем, а уж тем более – годом. Это пришло само собой, как приходит, наверное, ко всякому – понимание, что активных лет осталось меньше, чем прожито. И, поди, узнай, что там ждёт впереди…

После отлёта Бурмакова с компанией берег моря несколько опустел. Самое время для пеших прогулок и обдумывания плана предстоящей статьи. Последние два дня я практически ни с кем не общалась, собирая материал о выставке французского художника и целыми днями интерпретируя смысл его инсталляций. Кое-что, пожалуй, угадала – не Сальвадор же Дали с его лабиринтами подсознания. Позвонив в редакцию газеты, заказавшей статью, я сама назначила день сдачи, уверенная, что успею.

Море уже три дня никого к себе не подпускало. Штормило, не угрожая, но показывая характер. Я всё равно подходила к нему каждый день и здоровалась – такая у меня сложилась традиция и образовалась потребность. Море не только успокаивало, но и наполняло энергией, и вдохновляло. Всегда, в любую погоду. Обожаю с ним разговаривать. Оно отвечает… Сегодня, к примеру, розовый закат благосклонно возвестил о том, что ветер разгонит тучи, и погода наладится.

Достав из чемодана любимую юбку, я повесила её на стул. Вдруг Виталий возьмёт, да и прилетит? Его молчание вполне могло означать нетривиальное развитие сюжета. Он на подобную непредсказуемость способен. К тому же мужчине свойственно оставлять за собой последнее слово. Для этого нужно лишь восстановить статус-кво: прилететь и вернуть пожелавшую расстаться женщину. А там видно будет. Может, и оставить потом всё, как есть. Или все-таки расстаться, но уже самому сделав к этому шаг. Такова природа мужчины-самца. Хотя, чего это я философствую? Тот день рождения торчал в памяти, как никакой другой. Пожалуй, щедрый Виталий – единственный, кто меня действительно баловал…

Он, разумеется, не прилетел. Только позвонил и поздравил. Сделал вид, что я никаких точек не ставила, балагурил сочным голосом. И, привычно привирая себе в оправдание, стал таять в моих глазах, как мираж в пустыне. Тогда и возникла на горизонте яхта художника Бурмакова с телохранителем…

По прилёте в Москву я получила первое смс от Сергея. Ответила – по-летнему игриво, беззаботно. Две недели мы активно и охотно переписывались. И незаметно наш пинг-понг превратился… в большой теннис. Такой большой, что перекрыл мне небо. Но об этом чуть позже, потому что сейчас прошлое не имеет значения. Ведь будущее наше гораздо интереснее. Мы решили быть вместе. Осталось только мне смириться с тем, что любимый – женат, а ждать его придется не месяц и не два. Так он сразу объявил. И я, приняв жёсткие условия, ждала его и ждала…

***

Симпозиум в Москве прошёл на редкость стандартно. Моё выступление вызвало резонанс, пресса отреагировала типично вежливо. Сознание выполненного долга помогло мне быстро оформить отпуск, и на следующий день я вылетела в Германию.

На паспортном контроле мои плечи расправились сами собой: всякий раз, прилетая в эту страну, меня накрывало ощущение резкой прибавки чувства собственного достоинства. Исходило ли это от корректного обращения полицейских с моим паспортом и пожелания ими «доброго дня» по завершении контроля? Или от общей атмосферы толерантности, царящей на немецкой земле? Или от идеальной чистоты в здании аэропорта и отсутствия суеты? Трудно сказать. В любом случае, немецкая правильность, в пику русской бесшабашности, выигрывала на сто очков, как минимум. Особенно после столкновения с последней.

Мне в своё время повезло. В 1989 году Горбачёв с Колем договорились, чтобы железный занавес рухнул. И мы, как любопытные мыши из норы, высунулись из спёртого советского пространства. Началось великое переселение народов. Охваченная повальной жаждой восстановления справедливости, я написала запрос в КГБ, и моего, как выяснилось, расстрелянного деда, немца, «врага народа», которого «заложил» в НКВД двоюродный брат, реабилитировали. Правдами и неправдами, однако, в рамках законности, мне удалось добиться компенсации за эту трагедию семьи. Но не от своей родины, а от демократической страны Германии. И теперь у меня есть вид на жительство и возможность находиться на немецкой территории с правом, оплаченным кровью моего красивого, сильного духом деда Генриха. Ему был всего тридцать один год, когда у него отняли жизнь. Оставшихся без отца пятерых детей вырастила Эрна, его жена, которая больше так и не вышла замуж.

ГЛАВА 2. Лапки по локоть в крови

В Ганновере я обычно останавливалась у родственников по линии матери. В девяностые они, волею подобных судеб, стали «иностранцами», довольно скоро обустроились и онемечились. Однако не настолько, чтобы отказывать мне в крыше над головой. У них даже стояла под навесом и не просила есть моя подержанная машина.

Что касается нынешней поездки, то я вообще приехала в пустой дом: семья укатила на испанскую Косту Браву, оставив мне ключи у соседей.

Ганновер как город никогда меня не вдохновлял. И вообще – хотелось как можно скорее начать движение по Европе в сторону нашей с Серёжей мечты. Откладывать жизнь «на потом» – нездоровая позиция. Потом, как известно, суп с котом…

***

Что правда, то правда – есть машины, а есть «Мерседес». Стоит сесть за руль этого автомобиля, сразу вспоминаешь это выражение. Подержанный, а как идет! И сиденье – супер. Не сидишь, а восседаешь.

До Кёльна я «долетела» благополучно и засветло. На мосту через Рейн машинально сбросила скорость: на сумеречном, розоватом небе прорисовывались антрацитовые очертания знаменитого готического собора.

Кёльну, практически полностью разбомбленному во время Второй мировой войны, один его уникальный собор на берегу Рейна, по сути, и остался: памятник архитектуры союзнические ВВС при бомбёжке не тронули. Впоследствии город застроили современными зданиями, воссоздав ещё несколько других храмов и памятников, но собор так и остался единственной явной принадлежностью прошлого. Издалека серый, словно седой, а вблизи – безжалостно чернёный выхлопными газами машин и поездов, собор «приютил» у своего подножия главный вокзал. Архитектурный «диссонанс», став популярным местом встречи местных жителей и гостей Кёльна, уже мало кого удивлял. По множеству путей ежеминутно двигались поезда региональных и дальних следований, а собор плыл за окнами вагонов, встречая и провожая путешественников. Первый и едва ли не единственный атрибут города, верный его страж.

Где ещё можно встретить утро, как не у окна с видом на такой собор? Я решила остановиться на ночь в отеле у вокзала. Помещёние для завтрака как раз выходило окнами на величественное сооружение, и его было видно целиком, вплоть до двух макушек. На каждой – каменный крест. Собор напоминал мне огромную улитку с рожками.

Запарковав машину в подземном гараже, я забросила сумку с вещами в отельчик под названием «Ибис». Освежившись, сменила дорожные джинсы на светлую лёгкую юбку и вышла на встречу с городом. Пешеходная зона, набитая магазинами и бутиками, начиналась от соборной площади. Манекены в витринах принимали позы – одна другой раскованнее. Нет, актуальные новинки сезона мне ни к чему. А вот новая обувь не помешает. Может быть, сделать это здесь и сейчас, по буддистскому принципу?

В большом обувном магазине продавцы встретили меня, как родную. Несколько пар туфель на плоской подошве с их подачи перемеряла. Эх, каблучки! Вы ушли для меня в прошлое… Теперь я предпочитала легкую ногу. На голове же «соль-перец» – заводная приправа! Нужно в этой жизни ещё много успеть, а каблук тормозил движение вперед – с ним нога становилась негнущейся, хоть и до предела эстетичной. Чтобы владеть ситуацией, нужна удобная обувь. Внимание мое привлекли алые мокасины с невысоким, во всю пятку каблуком. Кожа мокасин сверкала на свету, алый цвет соответствовал предстоящему юбилейному дню.

Купленные мокасины я сразу надела. Руки мои стали крыльями, а не тягачами для пакетов. Старые туфли полетели в первую же урну: обувь быстрее всего накапливает энергию усталости, поэтому менять её необходимо по возможности чаще.

Пронизав пешеходную зону до упора, я выпила в кафешке чаю, заглянула на часок в музей Людвига, почтив там своим вниманием по касательной выставку современной живописи – для ликбеза. Задрав голову, постояла перед собором-улиткой и вошла в него, поставить свечу. Где бы я ни была, в какой бы храм ни входила – католический, православный – я ставлю там свечу и молюсь. Бог един.

Вернувшись в отель, я с наслаждением приняла душ, бухнулась в постель и нажала кнопку пульта. По телевизору шел повтор записи церемонии вручения премии «Оскар». Глядя на заокеанские рефлексии и восторги, я незаметно уснула.

Проснувшись около часу ночи, я констатировала, что американские страсти продолжались. Вскрывались дрожащими пальцами шуршащие конверты, вибрировали обворожительные голоса, текли искренние слёзы радости. Однако в гостиничном номере что-то было не так… Складывалось стойкое впечатление – я здесь не одна. С экрана на меня смотрели знаменитые лица звёзд мировой величины, но отнюдь не присутствие Сандры Баллок или Леонардо Ди Каприо я ощущала. Оторвав взгляд от экрана, я опустила голову вниз.

В голубоватом свете телевизора, по бежевому ковролину, от кровати к окну медленно ползла какая-то… крошка-не крошка, муха-не муха, – в общем, ползла, другим глаголом не воспользуешься. Н-да, устали, видимо, за день глаза. Пора выключить телевизор и поскорее уснуть – ведь рано утром дальше, в путь…

Но необычный объект продолжал перемещаться по своей траектории, привлекая к себе внимание.

Включив ночник, я свесилась с кровати и наклонилась к полу как можно ближе. И – чуть лбом не ударилась! До омерзения настоящий, по ковролину медленно полз клоп… Тучный, уже отягощённый моей кровью. Внезапная тошнота попросилась наружу.

Меня кусали в юности клопы, два раза я становилась их добычей в старых московских домах. Было это настолько давно, что казалось – не повторится. Но чтобы здесь, в сердце Европы, у подножия колоссального собора, в отеле с нежным названием «Ибис»? Это же, извините мне мой французский, просто нонсенс!

Переборов отвращение, я зажала насекомое между пальцев маленьким кусочком найденной в сумочке салфетки. Слегка сдавила содержимое – там что-то хрустнуло. Я осторожно раздвинула пальцы – по белой бумаге расплывалось алое пятнышко. На его драматическом фоне шевелился не до конца раздавленный настоящий клоп. Двух мнений быть не могло. Я знала клопов, что называется, в лицо. Лучше, чем далекого Леонардо Ди Каприо.

Оскорбление коснулось глубины души. Где я – в Мариуполе? А ещё Европа! За кого они держат своих клиентов? Надо показать им… их клопов!

Ловко раскрыв левой рукой косметичку, я достала оттуда маленький прозрачный пакетик и опустила в него недобитого клопа вместе с окровавленным обрывком салфетки. И нервно принялась исследовать постель. Под подушкой обнаружился второй непрошеный гость – среднего, похоже, возраста. Уже напился кровушки! Решил переварить её на месте, не отходя от тела? Не получится.

Хладнокровно придавив находку, я свалила среднего клопа в пакетик к первому. Это – уже целая компания, и я отнесу её администратору. Восемьдесят евро за ночлег с клопами? Не стану я платить за такое сомнительное удовольствие! Тем более, мне уже не заснуть, а стало быть – не выспаться. И до Штутгарта, следуя намеченному маршруту, не доехать.

Третьего клопа с трудом удалось разглядеть – настолько тот был мал. Ещё и не вырос настолько, чтобы познать вкус крови. Но я и «младенца» не пощадила – отправила его в пакетик к первым двум сородичам.

Великолепие Голливуда, распирающее кинескоп, усугубляло чувство досады, охватившее меня во время унизительной поимки клопов. Но мне требовались доказательства, иначе пришлось бы проглотить эту «пилюлю».

Через некоторое время я решила прилечь. И раздавила локтем четвёртого клопа – он оставил на простыни выразительное красное пятно.

– Я так благодарен Академии! Благодарен своей семье за то, что она терпела меня все эти месяцы, пока шли съёмки! Благодарность я выражаю, конечно же, всему съёмочному коллективу… – раздавалось в динамиках телевизора.

Безукоризненно смонтированные эпизоды церемонии «Оскар» сменяли друг друга. А я ловила распоясавшихся безвестных клопов.

Около пяти утра, к моменту окончания церемонии вручения премий по всем номинациям, в пакетике шевелилось и просто лежало трупиками семь отловленных коричневато-бурых клопов всех размеров. Может быть, семья? Друзья?

– Я благодарен судьбе за эту премию… И моим друзьям-коллегам! Я о ней мечтал…

Сидя на краю кровати с пакетиком клопов, я тупо смотрела в экран и размышляла: «Мне на днях исполняется 50. И вдруг клопы! Что бы это могло значить? Всю оскароносную ночь ловила клопов… Их семь штук… Значит, через семь лет я получу «Оскара». Пятьдесят плюс семь равняется 57. Значит, в 57 лет и получу… Вот такая сложилась арифметика на фоне бессонной ночи. Оставалось только понять, за какие такие заслуги мне присудят американскую премию «Оскар»?

Что делать-то? Семь – хорошее число, на нём вполне можно остановиться, да и постель, оставаясь раскрытой, не подавала больше признаков затаившихся в ней клопов. Но лечь туда я больше не решалась. И продолжала топтаться по номеру, приглядываясь к малейшей крошке.

За окном показались признаки мутного рассвета. И вдруг меня осенило: администрация, увидев клопов, может заявить, что я-де привезла их с собой в пакетике, дабы не платить за номер. Или того хуже – что я завезла их сама, в чемодане. Ведь я приехала из России. Все знают, какая это огромная страна. Ещё Лермонтов писал, что она «немытая». Так что, согласно имиджу…

Необходимо доказательство, что клопы покусились на моё тело именно в этой постели.

Я склонилась к простыне. Кровавое пятно всё ещё оставалось свеже-красным. Вот бы его сфотографировать! Но фотоаппарата у меня не было. Мечтала о нём уже года два, хотелось хороший, цифровой, компактный, а такой стоил денег. Интересно, во сколько открывается фотомагазин, что расположен у правого крыла собора?

Сев к столу, я написала заявление на имя владельца сети отелей «Ибис» о коварном покушении чибисовских клопов. Меткие немецкие выражения нашлись сами собой – от избытка чувств.

В шесть тридцать утра, с умытым, взволнованно-бледным лицом, я спустилась вниз и положила на чёрную стойку рецепшена белый лист бумаги с заявлением.

Пока администратор читала о том, что произошло в номере 312 в эту ночь, я не произнесла ни слова, дабы не мешать восприятию.

Потом, спустив голос на низы, сказала ошалевшей от прочитанного темнокожей молодой женщине:

– Пожалуйста, прошу в мой номер никого не входить. Я уже всё сфотографировала – на память. Вот вам семь клопов, можете на них поглядеть минутку. А теперь я понесу их в санэпидстанцию, для констатации факта, что это именно клопы – на случай вашего сомнения. И моего тоже. Вдруг они заразные?

Тёмная кожа лица администратора мгновенно приобрела сероватый оттенок.

Она брезгливо взяла пакетик, недоверчиво присматриваясь к содержимому. И молча выпрямилась, как ефрейтор перед генералом.

Полноправно забрав у неё своих клопов, я вежливо, но ненадолго попрощавшись, вышла за дверь.

Фотомагазин, к счастью, открывался рано.

– Доброе утро! – обратилась я к свежевыбритому, элегантному консультанту. – Мне нужна квалифицированная помощь. Я ищу фотоаппарат, который намерена приобрести. Но он должен фиксировать мельчайшие детали. К примеру, лапки клопа.

– Лапки… клопа?! – изумился продавец. – Вы сказали…

– Да, клопа, вы не ослышались. А что такого?

– Ну… давайте попробуем… Вот, «Панасоник», у него есть функция съёмки документов… Там буквы, допустим, как лапки… Я сейчас продемонстрирую.

– Лапки… по локоть в крови! – сострила я.

Незнакомый с русскими идиомами, немец улыбнулся на всякий случай и нацелил объектив маленького аппарата на печатный текст.

Да, о таком я и мечтала! Если сейчас я различу на снимке буквы, участь камеры решена.

На дисплее буквы оказались прекрасно видны. Они даже как будто немного шевелились, словно выстроенные в шеренгу клопы…

– Покупаю. Побыстрее, пожалуйста, если можно!

Удивительно, как безболезненно оторвались от сердца и кошелька триста евро! Вот так и нужно покупать вещь – когда в ней есть крайняя необходимость.

Пройдя мимо окаменевшей женщины-администратора, я с прямой спиной поднялась в номер. Поражясь своему детективному настроению, хладнокровно зафиксировала следы содеянного со мной в оскароносную ночь: кровавое пятно на простыне, самого крупного агрессора, всех семерых в кучке – в правильной композиции, чтобы «гости» были легко различимы. Последним кадром стала раскуроченная постель целиком – дабы дать администрации отеля ясное представление о том, как смятенный клиент истово желал, но не сумел воспользоваться комфортом их обители.

Крупный и, видимо, самый выносливый клоп ещё подавал признаки жизни. Прекрасно! Сложив его вместе с дохлыми «уликами» в пакетик, я спустилась вниз.

К этому времени пришел директор отеля – мужчина средних лет с внешностью выдержанного человека. Но и у него немного бегали чёрные глаза, и подрагивали пальцы рук.

– Госпожа… – начал он, едва заметив меня. – Пожалуйста, успокойтесь! Мы всё уладим. Вот, я для вас приготовил…

Он разложил передо мной пачку распечатанной квалифицированной информации, скачанной из интернета.

На первой странице, в цветном изображении, красовался внушительных размеров клоп. Таким снимком я похвастать не могла. От увеличенного под микроскопом рыжевато-бурого туловища и волосатых лапок меня опять замутило.

– Посмотрите – вот вся мыслимая информация об этих животных (он именно так и назвал их – видимо, плохо учил в школе биологию), они, конечно, неприятны в контакте, но безвредны. И не переносят заразу.

– Что вы говорите? Значит, им можно размножаться в постели клиента?!

– Нет! Безусловно, нет, вы меня не так поняли. Просто вы можете быть спокойны…

– Я неспокойна! Вы понимаете, у меня сорваны планы и отобрана радость встречи с городом! И где? У собора, который выстоял в годы войны!

Нервы, конечно, сдали, и меня понесло в пафос. Но сдаваться я не собиралась. Достав пакетик с клопами, я с победным видом положила его перед директором.

Тот отпрянул и оцепенел.

– Знаете, вы меня не убедили. – Голос мой звучал твёрдо. – Видите, он ещё шевелится? В общем, я отправляю копию своего заявления об ущербе в центральный офис, в Мюнхен. Вас нужно закрыть на санацию!

– Поверьте, госпожа… – сейчас в Германии даже в пятизвёздочном отеле может случиться подобное. Вот тут написано… Просто какое-то нашествие…

– Хорошо, что вы предлагаете?

– Мы посовещались и решили, что максимально возместим вам убытки и моральный ущерб. Вы сейчас поедете на такси за наш счёт в другой, четырехзвёздочный отель, который обойдётся вам в полцены. Пока вы там будете отсыпаться, мы сдадим в химчистку весь ваш багаж. Вы открывали чемодан?

– Да, открывала.

– Хорошо. Оставьте нам всё, что было в номере. Не беспокойтесь, химчистка надёжная, вещи не испортит.

– У меня там, извините, дорогое нижнее белье…

– Что вы! Поверьте, у нас останавливаются очень респектабельные клиенты, мы уже не раз чистили там самое дорогое белье, какое только бывает, и всё заканчивалось хорошо. Вот вам ещё один талон на такси до вокзала – когда выспитесь и придёте в себя. И за эту ночь вы нам ничего не должны. Спасибо, что остановились у нас! Приезжайте ещё!

Директор поклонился, просительно глядя мне в глаза, и подвинул в мою сторону листы с распечаткой о «виновниках торжества».

Я брезгливо их свернула и убрала в сумочку.

– Вряд ли мне удастся приехать к вам ещё. Но – спасибо за адекватную реакцию. Вам оставить пакетик с клопами, для отчётности? – спросила я миролюбиво.

– Спасибо, не стоит. Давайте, я его выброшу?

– Ладно, пусть пока побудет у меня. На всякий случай…

Кёльн – не самый большой по размеру город, и уже через пятнадцать минут, со звенящей от пережитого головой, я вошла в холл хорошего отеля, где меня встретил и проводил до номера худой, нескладный, но весёлый портье.

Опустившись в удобное кресло, я достала из сумочки листочки с информацией о клопах.

«Враг в моей постели!» – так называлась статья журналистки Клаудии Фромме. «Собственно говоря, клопы считались в Германии вымершими. Однако несколько лет назад этот неприятный «современник» под латинским названием cimex lectularius опять перешел в наступление. В одном только Берлине в 2006 году отмечено сто девяносто три случая, – писала Клаудия. – Да, понятно – бум путешествий, интенсивные бизнес-контакты. Клопы в чемоданах летят с континента на континент, чтобы потом сесть в «человеческое такси» и паразитически присосаться к телу…

Нью-йоркская оперная певица Элисон Трайнер нашла на себе однажды в пятизвёздочном «Хилтоне» сто пятьдесят укусов и обратилась через адвоката в суд, подав иск на пять миллионов долларов – по числу звёзд отеля.

Голодный клоп не толще листа бумаги, во взрослом состоянии достигает от пяти до восьми миллиметров в длину. Полгода клопы могут жить без еды – завидная выдержка! Зато потом набрасываются на жертву, как озверевшие каннибалы. И это при том, что в клопе обнаружены двадцать восемь возбудителей различных болезней, в том числе и гепатит «Б», «С» и даже вирус спида. Но пока не зафиксировано конкретных случаев перенесения на человека. Возможно, эти люди не подозревают, где подхватили вирус?

Человеческое дыхание выуживает клопа из его засады, он активно ползёт на него во все свои шесть лап… Хотите установить, не сидит ли в вашем чемодане клоп, подуйте в замки – на ваш углекислый газ клоп потащится и высунется наружу»…

Ну, нет, спасибо, достаточно!

Быстро сбросив с себя подозрительную одежду, я встала под горячий душ.

В огромном, ставшем мутном от пара зеркале отразилась неплохая для моего возраста фигура с порозовевшей кожей. Да и «соль-перец» на голове смотрелись свежо, экстравагантно.

«Всё-таки я молодец, не растерялась, а сумела за себя постоять», – подумала я. Ах, как прекрасна своевременная сатисфакция…

Выскочив из-под душа, я промокнула белым душистым полотенцем руки, осторожно достала новенький фотоаппарат и, наведя фокус на своё отражение в зеркале, сделала несколько затуманенных, но эстетичных снимков.

Не всё же одних клопов снимать! Я-то чем хуже?

Снимки клопов в постели и кровавых следов на простыне прибавили смелости и полностью оправдали покупку фотоаппарата перед потомками…

… К моменту моего пробуждения в номер доставили одежду, побывавшую в химчистке. Запах едких химикатов ещё не выветрился, зато каждая вещь, покрытая тоненькой прозрачной пленкой, вплоть до нижнего белья, висела на одноразовой проволочной вешалке. Знать бы наперед, можно было бы не стирать перед дорогой.

Так, всё уложено. Можно стартовать.

Остановив такси, я предъявила водителю выписанный «Ибисом» талон и уже через пятнадцать минут пересела в свою машину. На переднее сиденье справа положила телефон, влажные салфетки, бутылку воды, бутерброд и два апельсина. До Штутгарта около четырёх часов езды – к ночи должна добраться.

Едва я легла на курс и набрала допустимую на этом отрезке автобана скорость, как машина начала издавать характерный звук «нездоровья». «Мерс» шёл, как ему и положено, по-королевски, но мотор выполнял свою функцию с натугой, как больное сердце, в котором прослушиваются шумы.

Сбавила скорость – звук несколько поутих, но не исчез. Водитель всегда слышит свою машину, потому что отчасти срастается с ней.

– Ну, что ты, моя хорошая? Что там у тебя внутри происходит, а? – спросила я машину, похлопав её по нагретой летним солнцем «торпеде». – Довезёшь меня до места? А там мы тебе уделим внимание.

Напрасно не удосужилась провести перед стартом положенную инспекцию. Пеняй на себя.

Под Штутгартом у меня жили родственники. Несколько дней назад я позвонила им и договорилась, что остановлюсь по пути. Вот там и сделаю техосмотр. Вряд ли обнаружится что-то серьёзное. Всё-таки «Мерседес»…

Я включила радио. Удивительная Эдит Пиаф без вопросов составила мне компанию.

Через два часа, чуть не заснув за рулём, я остановилась выпить кофе. Приободрилась, сделала ещё один рывок и к десяти вечера благополучно въехала в посёлок, где обитали родственники.

Тётя, дядя, их дочери – две мои кузины, их мужья и мать мужа старшей дочери – все были рады встрече.

После первых перекрестных реплик, которые обрывались и оставались без ответа, повышенные от эмоций голоса родственников стали стихать, и мы теплой компанией сгрудились вокруг большого, накрытого общими усилиями стола.

Посыпались восклицания, вопросы, подробности жизни: не виделись ни много, ни мало – тринадцать лет. Хорошо знакомые, добрые лица двоюродных сестёр, превратившихся из девчонок в солидных женщин-матерей, возвращали меня в далёкие годы детства, и радость встречи сопровождалась подспудной грустью. Каждый жил своей жизнью, в каждом дому – по кому. Разве расскажешь за один присест…

Зная, что мне на днях исполняется пятьдесят, дядя Гриша вручил мне белый конверт и взволнованным, ласковым голосом сказал:

– Мы тебе никогда ничего не дарили, но вот… тут… ты купи себе сама, чего хочется, добре?

– Спасибо!

– Ты далёко решила ехать… Не боишься?

– Да нет, не боюсь. Вот только мотор стал тарахтеть, как у трактора.

– А проверяла?

– Давно не проверяла… Надо бы на подъёмнике глянуть. Вдруг там выхлопная труба отваливается? Звук как-то с ней связан, кажется.

– Да вон у Петьки дружок-немец свою мастерскую по ремонту держит. Сейчас позвоним, узнаем…

Пётр был зятем дяди Гриши. Таким, словно дядя Гриша подобрал его для любимой дочери по своему образу и подобию: работящий, спокойный, готовый прийти на помощь. И молчаливый. Настоящий мужчина, в общем.

Пётр быстро договорился со своим другом-автослесарем, и уже через полчаса я стояла в просторной прохладной мастерской, с любопытством глядя в днище своей машины, поднятой на специальном кране. Она, как игрушечная, будто в ней и веса никакого, висела в воздухе на расстоянии не менее двух метров от пола.

Я отошла в сторонку, чтобы не путаться под ногами, а мужчины все вместе осматривали объект так, как только мужчины и могут осматривать машину – забыв обо всём на свете. Пётр, по просьбе мастера, забрался по прикрученной к подъёмному крану лестнице и включил зажигание. «Мерседес» ещё сильнее, чем на автобане, закряхтел – акустика мастерской ему в этом помогала, как певцу помогают округлые своды высоких потолков.

Мастер в синем комбинезоне, с длинными волосами певца семидесятых, прислушался, присмотрелся и сделал заключение:

– Неполадка серьёзная, для устранения нужно время. День-два.

– Я не могу так долго ждать. У меня на носу юбилей.

– Юбилей? Тогда езжайте так. Тут одна деталь в моторе играет роль. Вместе с установкой не меньше тысячи евро обойдется. Но если вы не будете сильно развивать скорость, то машина ещё, в принципе, тысячи две километров пройдет спокойно.

– Не опасно? – встревоженно поинтересовался дядя.

– Нет, две-две с половиной тысячи не опасно. Потом придется менять.

Пётр с дядей отпустили меня попить на дорожку чайку в кругу женской части коллектива, а сами втихаря и по-джентльменски помыли машину снаружи и почистили внутри. Засверкала, как новенькая! Не «Линкольн», но достаточно юбилейно.

Я решительно утопила педаль газа.

Автобан, проложенный через холмистую местность, извивался серой атласной лентой. Гордость Германии – дороги всегда меня поражали. Особенно когда я находилась за рулём.

Положа руку на сердце, добраться до Барселоны на машине – проверка на прочность, даже если останавливаться на ночь в мотеле. Августовская жара вояжу не способствовала. А те две беспроблемные две тысячи километров, которые пообещал автослесарь, окажутся на исходе, по расчетам, после пересечения испанской границы.

План моего путешествия можно было назвать, со всех точек зрения, грандиозным: на границе Германии и Швейцарии, возможно, в утончённом Цюрихе, мне предстояла встреча со счастьем. В лице моего любимого мужчины. Серёжа намеревался преподнести мне юбилейный подарок – соединение наших судеб. Весь последний месяц он намекал на сюрприз. Зная его скрытный характер, я не выдавливала из него ни дату, ни место. Просто ждала. Просто? Нет, трепеща.

Мы негласно собирались сделать короткую передышку в Швейцарии и вместе, что называется, в «две руки» поехать в Барсу. Допуская, что Серёжа может опоздать, я предусмотрела дополнительный вариант: пересеку границу с Италией за день до дня рождения и доберусь до подруги, живущей под Генуей. Там передохну, запаркую машину рядом с домом моей Нади, куплю билет на поезд до Барселоны и в ночь перед юбилеем выеду в один из лучших городов Испании. Вдруг Серёжа прилетит сразу туда? Оба варианта развития событий подкреплялись договорённостями по телефону со всеми, кто, так или иначе, входил в план – в качестве участника или свидетеля его осуществления.

Надя отличалась реактивным включением в ситуацию.

– Давай куплю тебе заранее билет на поезд Генуя-Барселона? – предложила она на правах итальянского старожила.

– Нет, спасибо. Если что, куплю билет сама, в день отъезда. Билеты в кассе будут, не сомневаюсь. Вряд ли толпа генуэзцев и блуждающих в ней туристов, числом, равным составу поезда, разом кинется накануне моего дня рождения в Барселону…

Что касается вояжа, и тут я ни в чём не сомневалась. Ни в чем. Кроме самого для меня главного – приезда Серёжи. В этом месте плана почему-то ныло сердце…

Барселона была для меня темным лесом. Конечно, я знала, что там жил и оставил после себя грандиозный след великий Антонио Гауди, но биографии его, к своему стыду, не читала. Состава команды игроков «Барсы» тоже не смогла бы перечислить. Хорошо помнила всемирно известную песню Фредди Меркьюри в дуэте с Монсеррат Кабалье, но в слова песни опять-таки не вникала. И достопримечательности города, изображенные на той открытке, что попала мне в руки невзначай, в памяти не удерживала. Всё увижу своими глазами – так будет ярче, незабываемее. Мое воображение пробил, правда, большой фонтан, разноцветная подсветка и высота улетающих вверх струй. Я ехала и представляла, как мы с Серёжей будем стоять у этих фонтанов в обнимку, вечером, в день моего рождения. Вечер будет теплым, мягким, небо – чёрным, и на его фоне ярче будут выглядеть цветные брызги воды. Музыка, подобранная для этого шоу, будет пронзительной, как наша с ним история… Но никакой печали! Ведь рядом будет мой любимый мужчина, долгожданный Серёжка. Уф! Пять раз употребилось слово «будет»! Значит, это сБУДЕТся?

С самого начала я знала, что обязательно его дождусь. Не раз представляя мгновение встречи, воображала себе, как он обнимет меня сзади, обхватив руками, положит голову мне на плечо, уткнувшись подбородком в ключицу, коснётся кончиком носа моей шеи, беззвучно поцелует в ухо и тихо, спокойно скажет: «Как я счастлив быть с тобою рядом…»

Я прокручивала это в своём воображении миллион раз. Мне не надоедало. Банально хотелось маленькой толики пресловутого женского счастья. Кто осмелится меня в этом упрекнуть?

ГЛАВА 3. Страна свобод и правопорядка

Машина шла по автобану легко, как скользит качественная шариковая ручка по бумаге.

Подъезжая к швейцарской границе, я автоматически, как и положено законопослушной гражданке, сбавила скорость – задолго до указателя, где это предусматривалось в обязательном порядке.

Калейдоскоп невероятных по красоте пейзажей не умалял моей тоски. День достиг четырёх часов, а из Москвы до сих пор ни одной смс.

С угасающим энтузиазмом я поглядывала на дисплей телефона. Серёжа не отличался словоохотливостью и часто смолкал без предупреждения. Но сейчас был особый случай. Любимый обещал «вести» меня по трассе, мысленным взором сопровождая и оберегая в пути. Честно говоря, я и впрямь чувствовала его присутствие. Но для «подъёма» бодрости духа от смс не отказалась бы. Тем более Швейцария, взятая за своего рода перевалочный пункт, неумолимо приближалась. Здесь я намеревалась разделить с Серёжей руль и жизнь.

В одном из разговоров по телефону он подтвердил встречу именно в Швейцарии. Для себя я определила этот шанс как «пятьдесят на пятьдесят». Хотелось, конечно, иметь больше на чаше, помеченной словом «за». А впрочем, ничего страшного. До дня рождения ещё оставалось время, да и сюрпризу больше соответствовал прилет Серёжи непосредственно в Барселону. Однако ехать вдвоём, пронзая Альпы и оставляя их за собой вместе с горечью потерянных в разлуке лет, было бы волшебно…

Я представила Серёжу за рулем, сосредоточенного и в то же время расслабленного, с улыбкой поглядывающего на меня… Мы не стесняемся некоторой сентиментальности. Его взгляд, устремлённый вдаль, глубок, как наше чувство друг к другу, и ясен, как наше совместное будущее, в которое мы, наконец, едем вдвоем. Левая Серёжкина рука лежит на руле, а правой он держит мою руку. Держит так, словно боится даже на секунду потерять возможность меня касаться. Он ждал этого момента долгие четыре года, делая ради этого путешествия вдвоём всё, что было в его силах. Он держит мою руку, слегка пожимая пальцы, и не собирается отпускать. Разве что для необходимого маневра.

В черте границы я пока что сама взяла себя в руки. Приготовила паспорт, освежила на губах помаду, достала кошелёк.

Полицейский слегка наклонился к окошку машины и вежливо меня поприветствовал. Просматривая паспорт, он с улыбкой сказал:

– Никогда бы не подумал, что вам пятьдесят. Максимум – тридцать пять.

– Вы преувеличиваете! Но – спасибо, всё равно приятно…

– Я правду говорю. Мужчины не умеют определять возраст и почти всегда ошибаются. Кроме полицейских! – Он широко улыбнулся и показал рукой направо. – Виньетки – там. Доброго пути!

Страж швейцарского порядка непроизвольно поднял мне настроение, вернув паспорт с таким выражением лица, словно только ради этого и брал его в руки.

Виньетка доступа на территорию Швейцарии стоила тридцать евро и действовала год со дня выдачи. Сейчас я её наклею, а когда мы с Серёжей будем возвращаться из Барселоны в Германию, то и виньетка станет свидетелем нашего счастья.

Радостная, возбуждённая, я пересекла границу, отъехала десять метров и остановила машину.

В белом одноэтажном здании хмурый, лысый служитель порядка и тупо выдавал виньетки. Но его коллега двумя минутами раньше оказался добрым «за себя и за того парня», так что меня не смутило сухое обращение лысого.

Расплатившись, я поблагодарила и лёгкой поступью покинула помещение. Виньетку удалось прикрепить на лобовом стекле, в области зеркала заднего вида – таким хитрым образом, что сама я, находясь за рулём, не видела её вообще. Этот трюк мне «подарил» друг-автомобилист, тоже предпочитавший свободный от наклеек обзор дороги.

Ну, здравствуй, Швейцария! Как ты тут без меня поживала? Судя по всему, неплохо. Красиво, по крайней мере.

Я постояла у машины ещё некоторое время, расслабляясь. Присела пару раз, разминая ноги. Сделаем-ка ласточку – для повышения настроения!

Серёжа… Ты все равно здесь, со мной. Смотри – мы пересекли границу. У нас вообще нет границ! Потому что мы любим друг друга. Ты стремишься ко мне – это главное. А я потерплю. Мне кажется, терпеть осталось совсем чуть-чуть. До Барселоны. Ты ведь обещал мне её подарить? Скоро подаришь. Помнишь, как ты сказал однажды: «Подарю тебе всё, включая себя»…

Отправив ему бодрую смс-ку, я тронулась с места, пристроив мобильный так, чтобы сразу протянуть навстречу пришедшему ответу руку.

Альпы бежали по левому борту машины. Надо сказать, красота их ещё сильнее действует, когда едешь за рулем. Они ближе тебе, чем те Альпы, которые видишь из окна вагона. Наверное, потому что в любой момент можно остановиться и выйти из машины. Вдохнув свежий альпийский воздух, раскрыть объятия миру и покою, поприветствовать каждую из вершин горной гряды. Замереть в восторге, забыть на время обо всём. Можно вообще изменить маршрут и поехать туда, куда поманит взгляд. Главное, чтобы там дорога не оборвалась. Но даже если она оборвётся, можно расположиться на альпийском лугу и, глядя в украшенный снежными пиками вершин горизонт, съесть свой заготовленный бутерброд. А потом вернуться на исходную точку – отдохнувшей и умиротворенной. Главное – не терять оптимизма.

Выстроенная природой-архитектором, цепочка альпийских гор завораживала. Виляя из стороны в сторону, рискуя потерять управление, я делала снимки через лобовое и боковые стёкла.

Трасса оставалась полупустой, иначе бы меня уже давно кто-то «заложил» полиции. В законопослушных странах такое случается. Народ стоит навытяжку на страже порядка. Виляяет, ага! – пьяная. Заложить неадекватного за рулём – значит, спасти его и, возможно, ещё парочку человек. Так что, в целом, дело благородное. И я отложила фотоаппарат в сторону.

Туда ли я повернула? Согласно карте, которая лежала раскрытой на нужной странице, мой поворот на Цюрих должен был быть вот-вот.

Я рулила, любуясь летним пейзажем, и невольно сравнивала Швейцарию и Германию. Вроде бы всё так же, да не так. Это – как одна картинная галерея отличается от другой: копии полотен совпадают, а вот общий антураж и детали существенно разнятся. Если Германия чиста, то Швейцария вылизана. Если Германия выглядит ухоженной, то Швейцария в этом отношении безукоризненна. Особенно деревушки в долинах Альп с их непременными белыми церквушками посередине и трафаретными коровками на склонах, мерно жующими свою сочную альпийскую травку. Серёжа говорил, что мы тут будем жить. Я даже представила себя в белом льняном переднике, на сосновом табурете, с теплыми сосками покорной коровы в руках. А что, доить корову – не такая уж сложная наука. Было бы желание! В детстве меня учила бабушка.

Корову мы, конечно, вряд ли купим. Скорее всего, купим машину-дом и будем жить в нём на колесах. Исколесим всю Европу. В таком «доме», наверное, хорошо вдвоём. Один – за рулём, другой – лежит, отдыхает на полке. Или может чайку пока что заварить…

Потребовалась передышка, и я припарковала разгорячённую машину на заправке. Бензинчику пока что «выпить».

«Цюрих. Открытые двери Швейцарии»…

Буклет на русском языке лежал в придорожном кафе на стуле. Названия глав бросались в глаза своими достаточно точными формулировками. «Недвижимость – гавань без шторма», «Открытые сейфы банковской тайны», «Страна свобод и правопорядка».

Я никогда Швейцарией особо не интересовалась. А тут двадцать шесть кантонов и их главные города – Цюрих, Берн, Обвальд, Ури, Санкт-Галлен, Тургау, Ааргау, Золотурн, Цуг, Швиц, Гларус, Валлис, Тичино, Во, Фрибур, Невшатель – приглашали всех желающих. Золотурн… Смачное название. Надо туда, с Серёжей. И в Во! Это будет – во!

«Отведайте потроха «по рецепту Тургау»! Блюдо из потрохов, воспетое ещё Франсуа Рабле, подают во всех кантонах. Швейцарский шоколад «Шокосуис» отличается безупречным исходным сырьем!

А ещё «люксембургерли» – сладость, появившаяся всего пятьдесят лет назад. Небольшие воздушные миндальные пирожные с различным фруктовым вкусом есть и во Франции, и в Италии, и в Бельгии, и в самом Люксембурге, но лучшее место их дегустации здесь.

Эталонный час по Гринвичскому меридиану стоит отмечать сугубо на швейцарских часах: классический дизайн, в котором сочетаются основные стрелки с лунным календарем, окошечками дней и месяцев, удобной индикацией времени суток в 24-часовом измерении. «Женевское клеймо… Женевский кантон – обязательное место производства, рубиновые камни, высокий уровень отделки и надежности, вплоть до запрета использования проволочных пружин – таковы условия производства швейцарских часов».

А в Берне, оказывается, есть дом Альберта Эйнштейна. И музей средств связи и коллекционных почтовых марок. Не зря Ален Делон, Фил Коллинз и Тина Тернер приобрели тут виллы. А раньше здесь жили Чарли Чаплин, Одри Хепберн, Жорж Сименон и даже Байрон…

Я прочла всё, что бросилось в глаза, однако, настроенная лишь на свою мечту, с легким сердцем проехала мимо фестиваля джазов в Монтре, мимо традиционных женевских праздников – фестиваля Палио в Нионе и открытого турнира по теннису в Гштаде и, кажется, пропустила ещё международный турнир лёгкой атлетики… Хороший буклетик попался, «спасибо Богу и людям», как любила повторять моя бабушка Мария.

Несмотря на это блестящее наследие, изысканная дороговизна Цюриха отдельным аттракционом у меня не прошла. И на сэндвич за пять евро аппетит не взыграл. Холодок какой-то сквозил тут во многом. Холодок Альп, или холодок размеренной, устаканенной жизни? Гигантский фонтан над озером Леман, выброс которого достигал ста сорока метров, казался почему-то ледяным.

Наверное, я проехала в темноте и сквозь дырки знаменитого сыра «Грюйер» в средневековом городе с одноименным названием. Потому что меня преследовал специфический запах швейцарского сыра…

А как же замок Шильон, воспетый Байроном в «Узнике Шильона»? Монблан, хоть издалека? Ладно, хватит комплексовать, всё это мы проделаем вместе с Серёжей…

***

Поворот я, конечно, проморгала. На заправке, которые здесь, к счастью, регулярно приветствовали водителя, выпила кофе и выяснила, что еду, в принципе, правильно, но дала крюк. Видимо, придется заночевать в Швейцарии.

Сев за руль, я пристегнулась и медленно тронулась с места. Всё-таки после каждой остановки мотор машины всё хуже себя ведет, так что пока едет, надо ехать…

Через пятьдесят километров я выпила заготовленный на переднем сиденьи йогурт, почти не сбавляя скорости, и переставила кассету с музыкой.

Алла Пугачёва на весь салон правдиво и мощно «рассказывала» историю сильной женщины, плачущей у окна. Этой песней певица всегда доводила меня до слез. Ничего, скоро будут только слезы радости, можно и поплакать напоследок.

Интересно, как она, Алла Борисовна, пережила свои пятьдесят? Что чувствует публичный человек, окружённый толпой обожателей и, по сути, обязанный обнародовать свою дату, даже если ему этого не хочется? Пугачёва в тот год совершила турне, демонстрируя всем прекрасную форму и доказывая, что пятьдесят – не возраст. Но сесть в машину и оторваться ото всего, «оторваться от суеты», как гласил один из её дисков, она себе позволить явно не могла. Обязательства перед своим призванием гнали её отмечать юбилей. Она ведь у своей славы в плену. И всегда – её должница, хочет она, или нет. Возможно, певица уже давно устала («устала Алла…»), а расслабиться больше нельзя. Надо соответствовать своей планке, предъявляя постоянную подать Богу, наделившему её редким даром. А попроси она свободы, что он ей ответил бы? «И кто ты тогда? Обычная женщина накануне тривиального старения? По вкусу ли это тебе, привыкшей быть в центре внимания? Ты уже никогда не будешь свободной от самой себя… Векселя выданы на очень крупные суммы. Плати!»

Не знать пощады от привычного алгоритма жизни, наверное, тяжко. Я выстроила свою программу жизни так, что свобода была у меня в приоритете всегда. Не абсолютная, нет. Свои привязки существовали, и время от времени я пыталась от них избавляться.

Например, бросила курить, сказав себе, что сигарета не может владеть мною. Это же абсурд – быть ведомой такой дурацкой привычкой. Неужели сигарета – сильнее меня? И я сумела бросить.

Мне уже давным-давно кажется, что доказывать самой себе свою силу необходимо. Жизненно важно. Иначе в слабых местах переломится хребет…

***

Ответа на смс не было долго. Километр за километром я уговаривала себя не кукситься раньше времени.

Наконец позывные раздались, заставив меня сбросить скорость.

Но ни одна буква в пришедшей смс не указывала на то, что Серёжка находится в пути, или, как я размечталась, уже прибыл в Цюрих. Он заботливо желал мне ровной дороги и просил себя беречь. Значит, встреча состоится все-таки в Барселоне.

Итак, не раскисать: лишаюсь напарника, но не лишаюсь надежды обрести банальное, но такое необходимое женское счастье.

Горы всегда внушали мне уважение. В них покоится недоступная тайна и скрытый смысл. Они отрешённо возвышаются над миром, который суетится у их подножия. У гор – мужская энергетика. Мощная. Непререкаемая. Обе стихии всегда пополняли у меня утечку энергии. Морская стихия – женская. Подвижная: то бушует, то плачет, то ластится. А горы молчат, как мужчины. Неподвижность гор есть мужская надежность. Стабильность. В горах я себя чувствовала спокойнее, увереннее…

Ёлки-палки альпийские, придется сделать передышку, а то левая лопатка уже сигналит…

Заправляя машину бензином, я отошла в сторону и сфотографировала волшебную панораму горной гряды. Спасибо бойким клопам! Если бы не они, не держать мне сейчас в руках моего цифрового «соглядатая» …

Где-то позади, за одной из гор, остался закат, и лишь его отсветы продолжали окрашивать горные склоны тем особым оранжевым оттенком, который так нравился мне.

Поставив машину на скорость-контроль, я откинула голову на подголовник. Внезапно охватила дикая усталость. Где-то заночевать, или ехать дальше и остановиться на ночлег в Италии? Не склоняясь ни к одному из решений, я ехала, поглядывая на показания спидометра.

На «скорость-контроле» машина стабильно выдавала сто десять километров в час. Это помогало сконцентрироваться, добавляя адреналина на тех участках пути, где, по идее, нужно было совершать манёвр, увеличивая скорость или сбрасывая её. Но я держала сто десять километров из чистого упрямства и продолжала маневрировать в опасном режиме. Риск никогда меня не прельщал, но его пряная щепотка добавляла вкуса жизни.

Справа по борту, обрамлённое сизыми горами, лежало тихое озеро, смутно поблёскивая стальной поверхностью. Слева то и дело возникали маленькие отельчики в виде частных домов. Проснуться бы в одном из них свежим альпийским утром! Но не одной. И я ехала и ехала дальше.

Усталось нарастала, и голова моя по этой причине освободилась от навязчивых мыслей. Наматывая километры, я словно отключила поток сознания.

Небо стремительно темнело. Останавливаться на ночь не имело смысла – близилась граница с Италией.

Так, водила, не егози. Доедете с «Мерсом» до наиболее значимого итальянского местечка – и прикорнёте там в мотеле.

В тёмно-синих проёмах пологих холмов мерцал огоньками Лугано.

И в нём бы побывать! Но опять-таки – не одной.

В раскинутых вокруг живописных горных озер курортных населённых пунктах, с их благоприобретённой окраской туристической Мекки, в летние месяцы всегда повышена концентрация романтической атмосферы. По набережным бродят пары, забыв о разногласиях и неурядицах, и кажется, что весь мир, дружно сцепив пальцы рук и вглядываясь с блаженными улыбками в оранжевый закат, круглый год живет так возвышенно и волшебно, в благоухании олеандра …

Когда закончились изнуряющие серпантины и туннели, я прибавила скорость. Организм явно миновал пик усталости и находился под управлением слова «надо». Открылись дополнительные ресурсы, помогая сохранять в десять вечера приличную водительскую форму. Спать совершенно расхотелось. Началась стадия перевозбуждения, на которой можно продержаться чуть ли не до утра.

В одиннадцать часов вечера я остановилась на первой крупной заправке – уже в Италии. Невероятно! Какая Европа… объятная!

Умывшись прохладной водой, я не стала пить кофе. Итальянский хоть и самый вкусный, а бутылка минералки и жевательная резинка «Аквафреш» сейчас куда как грамотнее.

Тянуло назад, к рулю. Надо ехать. Если расслаблюсь – свалюсь на первую попавшуюся скамейку и засну богатырским сном.

– Вы не подскажете, сколько отсюда до Генуи километров? Хотя бы примерно? – спросила я у курящего на входе в кафе молодого мужчины с бородкой-испанкой.

– Точно не скажу… Километров триста, четыреста.

– Всего-то?

– Кому как… – улыбнулся итальянец.

– Ну, спасибо! Ровной вам дороги!

Подмигнув мужчине, как соучастнику, я села за руль.

Тот, выворачивая красивую шею, удивлённо смотрел мне вслед.

«Я сделаю это – доеду сегодня до Генуи».

Проверив себя по какой-то одной мне ведомой шкале, я констатировала достаточно активное состояние тела и духа и яростно нажала на педаль газа. Обещание не превышать скорость, данное оставшейся в Москве Славке, не сдержала – каюсь. Поставила себя на «автопилот». Музыка уже не помогала, а скорее будоражила. Радио пришлось отключить. Только шорох шин и высвеченные фарами указатели, где и что проезжаю, и сколько ещё осталось…

В Москве глубокая ночь, Серёжка наверняка спит, так что и этот раздражитель не терзал мозг. Километры пути оставались позади, помахивая мне белоснежными столбиками. Наверное, это головокружение. Темная трасса пугала пустотой. Но не сдаваться же, когда цель – на носу?

Я крепко держала руль, как пилот держит штурвал самолёта при посадке. И, ни разу до этого не въезжая в предместье Генуи, безошибочно въехала в район проживания подруги. При этом страстно произносила вслух интернациональную молитву современного водителя: «Дорогая Вселенная, ты наверняка видишь, как я устала! У меня ни на что больше нет сил. Пусть возле дома найдётся одно свободное место для парковки! Мне сейчас ничего, кроме этой малости, не надо! Спасибо заранее, Вселенная…»

Дом подруги находился у моря, через дорогу от набережной, в эпицентре происходящего, и на парковке рядом с прибрежным рестораном никогда не бывало свободных мест.

Издалека увидев столпотворение машин, я ужаснулась. Настоящая пытка: искать ночью парковку, кружа по местности, найти её за километр от дома и катить потом чемодан с водружённой на него тяжёлой сумкой по булыжной пешеходной зоне. Врагу не пожелаешь.

Ещё раз мысленно бросив измождённый взгляд к небу, я прошептала: «Господи, помилуй!»

Можно быть отъявленным атеистом, можно быть фанатично верующим, а можно – и ни тем, и ни другим. Но на тускло освещённой парковке я различила именно одно свободное место! Присвистнув от изумления, въехала в него и остановилась.

Первые несколько секунд не могла пошевелиться. Звон в голове, почти колокольный. В остывающем моторе что-то потрескивало, как в догорающем костре. Часы показывали половину второго ночи.

Я вылезла из машины, переступая с ноги на ногу, покачиваясь, будто мне приделали какие-то другие ноги, не родные. Набрала номер телефона подруги.

В комнате, выходящей окнами на парковку, проступил сквозь розовые шторы загоревшийся свет.

Глубоким вдохом я поприветствовала местечко Коголето. Ароматный ночной воздух божественной Италии непередаваемо сладок, будто кто-то постоянно, по примеру булгаковской Аннушки, разливает ликер «амаретти»… Неужели я прибыла?

Через несколько минут мы с Надей обнялись, как сиамские. Не виделись три года –соскучились изрядно. Но нам удались лишь нежные, искренние междометия и покачивания головами.

Подержав друг друга пару секунд в объятиях, мы волоком втянули на третий этаж вещи и разом плюхнулись на диван.

Степень моей усталости была превосходной. Мутным взором я вглядывалась в красивое, загоревшее лицо подруги.

– Душ? – заботливо спросила она. – Вот тебе халатик, полотенце, тапочки…

– Боюсь, меня смоет в дырочку… Лучше сразу лягу.

– Да… Невероятная дистанция. Такое под силу только бойцу. Молодчина.

Когда я, умывшись, приняла горизонтальное положение, комната с тёмно-оранжевыми стенами поехала, как мой «Мерседес», на низкой скорости, куда-то вдаль… Я только успела щёлкнуть выключателем ночника.

Утром меня разбудил один из самых красивых звуков в мире – шум моря. Детские голоса и шорохи проезжающих по набережной машин пополняли полифонию жизни.

Вот что значит – психологическое состояние, – подумала я, потягиваясь и глядя на темно-зеленую решетку ставень, слабо пропускающих в комнату солнечный свет. Если психологический фон правильный, то организм и физически остается на должном уровне. Выполнив вчера поставленную перед собой задачу, я ощущала неизъяснимую лёгкость, словно и не проделала по незнакомой местности тысячу километров. И прекрасно выспалась.

Присутствие за стеной верной подруги, красавицы с талантом и тонкой душой, умиротворяло дополнительно. Я могла поспорить, что Надя уже приготовила нам завтрак. Наверняка сбегала за свежеиспеченными, хрустящими ржаными булочками, с запахом жареных, налепленных на них семечек. Осталось лишь заварить наш любимый напиток – зелёный чай…

Когда знаешь, чувствуешь и любишь человека, ошибиться в предположениях практически невозможно.

С наслаждением пилигрима я приняла душ.

У Нади в душевой толпились баночки и бутылочки с кремами, целая батарея! Волнующие ароматы она обожает… А чистота какая! Ленивой мою подругу никак не назовёшь. Поэтому и смогла освоить жизнь в новой стране, выйти тут замуж, развестись и встать на ноги без посторонней помощи. Честь и хвала.

На балконе уже действительно был накрыт столик.

Море – субстанция щедрая. Какая бы погода ни стояла, море приветствует того, кто на него глядит – волной или бризом, бликами солнца на поверхности или туманом по линии горизонта, запахом йода, широтой своей водной стихии…

Мы приземлились на маленькие стульчики, как две голубки на жёрдочку. Улыбаясь и щурясь вдаль морского полотна, целующегося с утренним солнцем, размеренно, по-курортному, приступили к завтраку.

– Не жалеешь, что поехала сама за рулём? – спросила Надя.

– Вчера была к этому близка, а сейчас – нет. Знала бы ты, какое наслаждение – ехать сквозь Альпы! Фантастически красиво… На каждом витке серпантина – новый, захватывающий дух вид.

– Моя мечта – поколесить по Альпам. Надо как-нибудь объединить наши планы и навыки, а?

– Да… Что ты – класс, в две руки… Это будет здорово.

– А Серёжа тебе сообщил что-нибудь?

– Ничего конкретного. Мне кажется, он готовит сюрприз. Какая-то висит между Москвой и вот этим местом тайна, но о ней знает только он сам. Я ломала голову, но так и не выстроила ни одной версии. Думаю, он запланировал прилёт в Барселону, либо утром, либо к обеду в день рождения. Судя по его последним сообщениям, у него наконец-то сложился благоприятный пасьянс, и он разрулил свою ситуацию в семье. Ничего толком не знаю, но чую – он рядом.

– Достаточно иллюзорно, конечно. Ну, дай Бог! – несколько скептично сказала Надя, медленными глотками отпивая чай. – Когда ты хочешь выехать?

– Сегодня в ночь. Чтобы утром быть в Барселоне.

– Тогда пошли за билетом. Зря ты не захотела, чтобы я заранее купила. Времени совсем мало. Сейчас бы сразу к морю пошли…

– А мы купим и пойдём! Всё будет супер.

– Смотри, ты сказала! – одарила меня Надя широкой улыбкой.

Узенькая пешеходная улочка, напичканная сувенирными лавками, бутиками и кафе, привела к маленькому железнодорожному вокзалу, две кассы которого поразили нас полным отсутствием очередей.

Мужчина-кассир в рубашке с короткими рукавами, открывавшими его обильно покрытые волосами руки, энергично постучал по клавишам, глядя в экран компьютера соловыми глазами, и промямлил:

– Вы не уедете отсюда в Барселону. Нет поездов.

– Да что вы! А из Генуи?

– И из Генуи нету, – ответил кассир, подвигав «мышкой».

– А как же мне добраться? У меня там завтра свидание назначено, важное.

– Есть поезд… из Турина. Сегодня, в восемь вечера, прямой.

– А во сколько он прибывает в Барселону?

– В десять утра.

– Хорошо, а до Турина как добраться?

– Н-да… Поезд до Турина отходит в семь десять… Вы не успеете на нем к тому поезду. Вас некому отвезти на машине? До Турина по суперстраде полтора часа…

Я повернула голову к Наде:

– Наверное, нужно на машине доехать самой до Турина. Так будет даже легче, из-за чемодана… Запарковать там в надёжном месте машину и сесть в поезд. Как считаешь?

– Да, оптимально. У меня в Турине есть семья знакомая. Я могу спросить, не поставят ли они машину к себе под окна, чтобы надёжнее было. Будут приглядывать. Они – хорошие, уже меня выручали.

– Спасибо, дорогая! Это выход.

Всё, в руках билет на вечерний поезд из Турина!

Когда я разглядывала на нём надпись «Барселона», в моей душе какая-то девочка со скакалкой, тряхнув косичками, свёрнутыми в калачики и привязанными лиловыми бантами к голове, высоко подпрыгнула.

Лиловый цвет – мой любимый, с детства.

Свежий, среднего размера, осьминог в жалобных пупырышках, купленный по дороге, едва поместился в большую кастрюлю. Мы с извиняющимися лицами наблюдали, как он сжался в кипящей воде, становясь тёмно-фиолетовым. Располосовали его, сварившегося, мягкого, пополам – по четыре щупальца и по полтушки на каждую. Быстренько намыли фруктов, нарезали дольками брызжущую соком капусту кольраби и сложили всё в пляжную сумку.

Вскоре, вдоволь наплескавшись в море, мы сидели в сторонке, у тёплых камней на песке, и десертными вилочками, сверкающими на солнце, вкушали тающего во рту осьминога.

– Слушай… А что ты чувствуешь накануне такой даты? – спросила Надя.

Она была на десять лет моложе меня.

– Ой, не спрашивай… Вакуум. Как при турбулентности в самолёте. Не могу поверить, что это – моя дата. Как будто меня уговорили в неё поиграть, проделать репетицию, как это будет… когда-то, не очень скоро. Знаю только одно: не хочу тостов и речей, проникновенных фраз и букетов. Слишком быстро эта цифра подкатила, даром что круглая… Я не успела подготовиться морально.

– Мне кажется, готовься-не готовься, а для каждой женщины это – аврал.

– Да. Какая-то подстава. Надо срочно абстрагироваться! Поэт Игорь Иртеньев, когда ему стукнуло пятьдесят, обнадёживающе сказал: «Выяснилось, что и после пятидесяти можно жить…»

– Мужчине – да! Ему-то что? Они в этом возрасте – в самом соку, и им всё можно. Климакса у них нет… И коллаген другого качества.

– Не скажи. Уже научно доказано, что и у мужчины бывает своего рода климакс. Так называемая гормональная перестройка. И страхи у них есть, и ужасы свои, и простата одолевает чуть ли не каждого второго. Дом не достроен, дерево не прижилось, на книгу нет времени, сын не пошел по стопам… Думаю, что им не легче. Просто скрывают ото всех и от самих себя. Чтобы мужского достоинства не ронять.

– Тебе надо было стать адвокатом.

– Наверное… Но это я лишь теперь такая умная. Мне тайну мужчины раскрыл Серёжа… Сам того не подозревая. На примере своей нестандартности.

– Это признание заслуживает отдельного разговора, как я понимаю?

– Конечно! Но не сейчас, ладно? Тем более, я в курсе твоего скептичного отношения к нему. Погоди, вот познакомишься с ним лично, сама всё поймешь. Таких больше не делают. Мне иногда даже кажется, что он… скажем так, «изготовлен» под мой заказ. Сугубо мой мужчина… Ладно. Знаешь, куда бы я хотела, если бы не было Барселоны? В Японию. В Токио. Как-то в детстве я видела сон… с водопадами, диковинной растительностью… И снилась мне сакура, даже запах её снился во сне, но я тогда ещё не знала, что это сакура и что это всё – в Японии… С тех пор постоянно возвращаюсь к этому сну. Жаль, что нет такой профессии – путешественник. А хобби обходится дорого. Представь только: прожить жизнь – и никогда не увидеть Мексику, Австралию, Новую Зеландию, Мадагаскар! Сколько стран, других людей, сколько тайн другого мира… Моя бабушка прожила почти восемьдесят лет, а никогда нигде не была, даже Питера не видела. Наверное, если нет возможностей – нет и желания.

– А мне кажется, наоборот: нет желания – и возможностей не ищут. Я не о наших бабушках сейчас. Во все времена находятся люди, не любящие покидать насиженного места.

– Да… Чем старше становлюсь, тем чаще убеждаюсь: другой человек – совершенно другой мир, даже если между ними есть много общего.

– Похоже, что это так и есть. Два мира могут соприкасаться, по своим границам, но если копнуть вглубь каждого… всё равно остаются разными. Душа ведь – индивидуальна.

– Какие мы с тобой сегодня… философки! Страшно представить – две полуголые женщины на пляже примеряют лавры Вольтера!

– Осьминога, наверное, объелись. Неспроста говорят, что его много есть вредно, – захохотала Надя.

– Ладно, надо идти собираться потихоньку…

***

Из всех последних разговоров с Серёжей сложилась, как мозаика, моя оригинальная версия того, что произойдет в Барселоне, когда мы встретимся. Серёжа лишь намекал, остальное додумывала я сама. Как в старом анекдоте: «Ну, ты же умная женщина, Маша – придумай что-нибудь…»

Мне рисовались цветные романтические кадры первых минут встречи: то на вокзале, то в аэропорту, то просто посреди улицы, где Серёжа выйдет мне навстречу, каким-то непостижимым образом узнав о траектории моего движения.

Он рассказывал мне в начале, четыре года назад, сюжет про светофор, придумав счастливый финал нашей истории: герой прилетает в тот город, где его ждет героиня… Она в это время на всех парах мчится на машине его встречать… Почти у самого аэропорта попадает в жуткую пробку, нервничает, бросает у обочины машину и бежит в сторону аэропорта…

Он, не в силах дождаться её появления, быстрым шагом идет по направлению в город, по другой стороне дороги…

Издалека они узнают друг друга и почти бегут. Но между ними дорога с четырьмя полосами движения. И ещё между ними перекрёсток и красный светофор…

Они стоят на противоположных концах перекрёстка, дожидаясь зеленого света, и смотрят друг на друга, можно представить, какими глазами.

Между ними – плотный поток машин, и они с нетерпением ждут…

Вот загорается жёлтый.

Теперь мы, зрители, видим крупно лишь «глаз» светофора. Жёлтый… Терпение!

И вот загорелся зелёный! Крупно, на весь экран.

И всё! Тут уже нет необходимости смотреть в лица героев, наблюдая, как они сорвутся с места, как побегут, расталкивая толпу, в какой точке пересекутся! Просто загорается зелёный свет – свет свободы выбора, свет пути вдаль своего будущего…

Именно такой финал, придуманный Серёжей, видела и я, представляя нашу встречу в Барселоне. А потом… потом мы изучим центр, посетим Саграду и дом-музей Гауди в его парке… Серёже наверняка захочется на море, и морского берега Барселоны нам будет мало, мы подадимся в Валенсию, допустим, или в Малагу, или вернёмся в Турин, сядем в мою машину – и тогда уже откроем карту, ткнём пальцем, куда нам вздумается, и поедем… Очень хочется в Сарагосу! В юности, увидев польский фильм «Рукопись, найденная в Сарагосе», я запомнила не столько сюжет, сколько название – «Сарагоса». Вот бы побывать там, – подумала я тогда…

Серёжа меня туда свозит.

Надо только у «Мерса» поменять запчасть эту, с подвохом. Пока мы будем изучать Турин ногами, можно отдать машину в ремонт. А потом бы рвануть с ним в Ниццу, Марсель, Канны, а оттуда в Тоскану. Можно через Геную, с ночёвкой у Нади, которая будет нам рада. Наконец-то развеется её скептицизм по отношению к Серёже. Она увидит его и поймёт, почему я истово ждала этого необычного мужчину долгих четыре года.

Раскрыв чемодан-троллер, я перебирала и упаковывала вещи в дорогу. Процесс сопровождался плавным течением мысли: «Возьму вот это платье – в нём он меня ещё не видел. А в этой юбке видел, и ему понравился разрез у бедра. А в этих брюках будет удобно передвигаться в пути. Шарф нужен. И купальник, разумеется. Крем для загара, крем от солнечных ожогов. А эти сандалии хороши будут к синему платью, в котором я была, когда мы познакомились. Так, что ещё? Да, надо взять больше красивого, нового нижнего белья, Серёжка обожает»…

Упаковав чемодан, я сложила в дамскую сумку из джинсовой ткани с крепкими рыжими ручками всё, что должно быть в пути под рукой: паспорт, бумажник с кредиткой и наличными, запасные очки, таблетки, маленькие ножницы, пилочку для ногтей и тюбик крема для рук.

Та-ак… В дорогу надену белые, слегка укороченные брюки, белую тонкую куртку с капюшоном, небесно-голубую маечку и новые алые мокасины. Патриотическая композиция, с учетом моей материнской половины, русской до седьмого колена… И сверху льняная кепка – для защиты от солнечного удара… Всё.

Закрытый на замочек чемодан идеально вписался в угол прихожей.

Надя собиралась на работу.

Оставив мне ключ, она попросила повесить его потом на гвоздик и просто захлопнуть дверь. Дожидаться моего отъезда Надя не могла: хозяин туристического бюро, где она работала туроператором, не отличался мягким нравом, увольнял по первому своему недовольству.

Мы простились без лишних слов: следующая встреча – не за горами.

– Ты береги себя, моя хорошая…

– И ты…

– Сумку с остальными вещами я оставляю у тебя – мы с Серёжей её потом заберем.

– Об этом меньше всего беспокойся. Она есть не попросит. Ну, с Богом!

Спустившись вниз, к машине, я подогнала её к подъезду – не тащить же чемодан лишние сто метров.

Освобождая себе руки по максимуму, бросила дамскую «сумочку-неотложку» пока в багажник. У приветливого пакистанца в магазинчике напротив дома соблазнилась на кило спелых абрикосов в дорогу. Путешественник с опытом всегда запасается провизией.

Назвать своё состояние возбуждённым я не могла. Скорее, наоборот – олимпийское спокойствие и позитивный настрой на светлое завтра, хоть оно и пятидесятое по счету. Ведь я скоро стану моложе на много лет. Почему? Да потому что женщина рядом с любимым и любящим мужчиной безоговорочно молодеет…

По улочке размеренно шла солидного возраста пара.

Женщина, слизывая капли стекающего по вафельному стаканчику мороженого, протянула его спутнику:

– Хочешь лизнуть?

– Я не лизун! – гордо, даже протестующе заявил мужчина и сердито отвернулся.

Но пройдя пару шагов, остановился и, нервно выхватив у женщины мороженое, надкусил его. Получил ли удовольствие, не знаю. Но меня рассмешил.

С прямой спиной и в лучезарном настроении я поднялась наверх.

ГЛАВА 4. На свободу с дамской сумкой

Войдя в квартиру, я первым делом повесила ключ на гвоздик у двери, чтобы не увезти его ненароком с собой.

Помытые абрикосы обсушила и сложила в пакет. Ритуально посидев на табуретке в прихожей, перекрестилась и сделала шаг за дверь: обувь Надя держала на лестничной клетке – по случаю единоличного проживания на последнем этаже. Там стояли мои алые мокасины.

Надевая их, я наклонилась и отпустила дверь, которую придерживала одной рукой.

То ли Надя забыла закрыть балкон, то ли в квартире нашлась ещё какая-то лазейка для сквозняка, но я, так и оставаясь в положении наклона, услышала резкий хлопок двери.

Выпрямившись, ещё ничего не понимая, я уставилась на захлопнувшуюся дверь. Подёргала ручку – нет, не открывается.

Оба-на! Тщательно подготовленный для совместного путешествия с Серёжей чемодан остался смирно стоять в углу прихожей! А у меня – лишь дамская сумка в багажнике машины и сама машина…

Как и полагается, я остолбенела.

До отхода поезда на Барселону оставалось всего два часа. Полтора из них нужно добираться до Турина, а полчаса уйдет на то, чтобы запарковать машину возле дома Надиных знакомых. Итого, на раздумья есть максимум три минуты.

Дрожащими от волнения пальцами я набрала номер Нади:

– Ты уже работаешь? Тут у меня полная пятая точка! Не понимаю, как это могло произойти… Чемодан в квартире остался! Нет, абсолютно случайно… Даже если ты и могла бы вернуться, всё равно нет времени! И день рождения не перенесёшь на другой день, как назло! Влипла. Хорошо ещё, ключ от машины при мне!

– Нет, ты не влипла, – спокойно парировала подруга на том конце радиоволны. – Ты наконец-то освободилась от всего лишнего. На свободу с чистой совестью!

– Что? Слу-ушай, точно! Сумка-то с документами в багажнике, билет в кармане, ключ от машины тоже… Главное, не в тапочках, успела мокасины надеть в последнюю секунду! Вот и получила свободу в пятьдесят лет! Говорят же «будьте осторожнее с мечтами – они сбываются». Частенько твердила, причём, вслух – вот бы с одной сумочкой сесть в поезд. Кто-то меня будто услышал и решил сделать лучший подарок.

– Именно так, дорогая! Вселенная и услышала, – подтвердила умудрённая Надя. – Так что ты решаешь?

– А разве у меня есть альтернатива?! Я поехала.

– Другого я от тебя и не ожидала. Браво. Смелым подчиняется ситуация. Счастливо тебе! Скинь смс, как доедешь…

Я выдохнула, переложила сумку на переднее сиденье и дерзко пустилась в путь.

Выехала на суперстраду, без конца поглядывая на часы.

В спешке, опасаясь опоздать на поезд, стрелой проскочила под открытым шлагбаумом «Телепас», подумав, что раз он поднят, то на этом въезде на трассу пошлину за пользование суперстрадой ещё не берут. Да и проехала я всего-то километра три!

Но на следующем же выезде у развилки меня остановили, и я не смогла предъявить талон, который, оказывается, должна была вытянуть из автомата при въезде на суперстраду.

– С вас штраф пятьдесят девять евро. Как вы вообще на трассу попали? Ведь там везде шлагбаумы, – искренне удивился дорожный патруль.

– Не знаю, сама не поняла. Вы пропустите меня, пожалуйста, я очень спешу! Мне завтра пятьдесят, у меня в Барселоне назначено свидание! Не могу я на него опоздать!

– Пятьдесят? В Барселоне? А как вы туда до завтра попадете?

– Долго объяснять. На поезде. Умоляю, пропустите! А то пока выпишете квитанцию, то да сё… Вот, паспорт, там дата рождения, если не верите.

Мужчина глянул в документ.

– Иностранка… – протянул он. – Ладно, езжай, в качестве подарка.

Патруль придавил пальцем кнопку на пульте.

– Грацие милле! – воскликнула я, нажала на педаль и проплыла под поднявшимся в мою честь шлагбаумом.

Фантастика! Вот немец бы не отпустил ни за что! В Германии со второго января 1958 года всякое серьёзное нарушение правил дорожного движения вносили в центральную картотеку, в виде пунктов, на каждого автомобильного «хулигана». Постепенно водитель мог набрать критическое количество пунктов и незаметно лишиться прав.

Италия же чрезмерной строгостью не страдала. Национальные особенности оказались сейчас ой как кстати.

Трасса радовала своей пустотой и прямизной. Не сравнить с дорогой в Альпах. И это тоже был подарок свыше. Я успевала к поезду!

Только вот оставшийся за дверью чемодан настораживал своей двоякой знаковостью. Но сейчас было не до этого.

***

Я ворвалась в Турин, как рассчитала. Поставила машину под окнами дома знакомых Нади, который на удивление быстро нашла.

Поздоровавшись, отдала предупреждённым хозяевам, оставшимся стоять удивлённо у калитки, ключ от машины и документ на неё. Перекрестила, как человека, и побежала к автобусу.

До вокзала добралась за семь минут. Всё шло, как по нотам.

В купе со мной ехали две молодые девушки из Аргентины. Одна из них уступила мне нижнюю полку. И этот прелестный жест подрастающего поколения прямиком лег в «стопочку» подарков.

Порывшись в сумочке-«неотложке», я нашла там шоколадную конфету, потерявшую от жары форму, и съела её, запив чаем. Вот и весь ужин. Зато завтра выйду из поезда подтянутая.

Проснувшись утром, я неожиданно для самой себя призналась соседкам:

– Девочки, а мне сегодня пятьдесят! Представляете?

– Да?! Поздравляем! Но мы бы вам не дали столько…

– А я бы, знаете, и не взяла!

Я вышла в коридор.

Навстречу шел улыбающийся проводник со стаканчиком кофе и круассаном на маленьком подносе. Мужчина слегка покачивался и пытался, не расплескав кофе, издалека заглянуть мне в глаза, что выглядело весьма трогательно.

– Поздравляю вас с днем рождения! Пусть у вас всё сбудется!

– Какой вы внимательный… Спасибо! Вот это утро… Сказка!

Ну, и что, что завтрак туриста входит в стоимость билета? Всё равно красиво. В стопочку подарков!

Стоя у окна в коридоре, я вглядывалась в надвигающуюся на меня Барселону. До краёв залитая солнцем, она казалась позолоченной.

Поезд замедлил скорость, приближаясь к вокзалу. В это время раздался звонок моего мобильного. Номер скрыт. Это он, мой любимый Сергунечка!

Да, это был он. Нежным, но не слюнявым, твёрдым, но не жёстким, без пафоса, но взволнованным голосом он сказал:

– Я поздравляю тебя, милая! Искренне! И знаешь, чего я тебе желаю? Чтобы этот день стал для тебя поворотным в жизни.

Словно испугавшись, что он заберёт свои слова назад, словно желая остановить мгновение, в котором услышала про исполнение своих желаний, словно задохнувшись от понимания, что он все решил, и до нашей общей радости остались буквально часы…, я прервала его:

– Главное для меня, что мы скоро будем вместе.

– Да, это главное… Конечно. Целую тебя. Я ещё позвоню.

Не успела я произнести в ответ «и я тебя целую», как связь прервалась.

Связь с ним часто обрывалась внезапно. Или мне так казалось, потому что мне всегда не хватало наслаждения его голосом и общением с ним…?

Я удерживала на губах улыбку почти насильно. Надо во что бы то ни стало сохранить присутствие духа! И не расстраиваться, что мы так коротко поговорили в нестандартный для меня день… С этой улыбкой надежды, как с визиткой, я и ступила на каталонскую платформу.

ГЛАВА 5. Поворотный день

Вокзал Барселоны под названием «Франция» оказался на удивление пуст. Будто ради моего приезда полиция предварительно попросила всех удалиться, как это бывает по причине прибытия дивы, не желающей шумихи… Здание вокзала выглядело отреставрированным и сданным в эксплуатацию час назад. Гранитные плиты сверкали утренней чистотой, круглые часы показывали десять часов десять минут.

Я вдохнула свежий утренний воздух. Хор-рошо! Вышагивая по перрону, получала необычайное наслаждение от одной-единственной сумочки в руке, которой помахивала, как школьница портфелем. Мечты сбываются! Ощущение каникул, отпуска, отрыва от действительности, решительно оставленного позади груза переполняло меня. Нет, это даже не лёгкость, а свободный полет! Птичья радость какая-то.

Меня однажды попросили выступить на юбилее одной из преподавательниц МГУ в составленной из множества номеров программе, с музыкальными вставками, с перерывами на тосты или вручения подарков по очереди. Раскрыли карты, чего это будет стоить. Признаться, я была в шоке. Лучше бы юбилярша, моя ровесница, на эти несколько тысяч долларов поехала в круиз. А друзья не перестали бы её любить, и профессиональные заслуги так или иначе, рано или поздно перечислили бы под звон бокалов. Человек порой путается в ритуалах, как в юбке или в брюках с внезапно сломавшейся молнией. Чего-то крутит, вертит. А жизнь с её многообразием пролетает мимо…

Ну, это я так, к слову.

Туалет вокзала, просторный, светлый, тоже пустой, поражал чистотой – всё для юбилейного приезда. В зеркальной стене над умывальниками отражение множилось, как в специальном объективе. Штук двенадцать сияющих меня звонко пропели: «Барсело-она»!

Пробудившийся город окатил собой сразу на выходе. Я постояла немного на широком тротуаре. Сосредоточься, юбилярша! Камо грядеши? Куда идти – подсказать некому. Значит, иди наугад.

Вокзал оказался в пешей досягаемости от центра Барселоны. Справа маячил парк «Сьютадель», по левую руку, на фоне горы, четко по центру, – колонна с какой-то фигурой наверху и с протянутой вдаль рукой. Нет, не Ленин, конечно. Позже разберёмся, кто. Я двинулась по прямой и пересекла широкую проезжую часть. Мне дико нравилось спрашивать у прохожих дорогу, тем самым я словно делилась радостью своего пребывания здесь.

День развивался по ясной, знойной, столично-каталонской программе. Мне предстояло ненавязчиво в неё вписаться, дожидаясь без надрыва «поворотного момента», озвученного по телефону Серёжей. Барселона, казалось, ликовала, приходя в восторг от самой себя. И, подобно женщине, знающей свою силу, выглядела ещё неотразимей. Город утопал в солнце, молодёжи, морском бризе и праздничной атмосфере. Словно создан был для того, чтобы человек мог встретить здесь свои полвека…

Я шла по красивым улицам легкой походкой и каждую минуту констатировала – мой расчёт оказался верным. Здесь просто классно! Вот ещё скоро Серёжа прилетит, тогда этот день действительно можно окрестить поворотным в судьбе. Жизнь – Чудо!

Меня обогнал сначала синий, потом красный двухэтажный автобус без крыши – туристический, для знакомства с городом. Нет, не поеду на нем, хоть и подмывает. Все это потом, когда буду не одна. Сейчас просто похожу вслепую, открывая для себя тайны улиц и кварталов, и выберу какой-нибудь ресторанчик с открытой террасой, где мы поужинаем вечером. Интересно, сколько стоит ночь в отеле? Допустим, в этом, трехзвёздочном.

Три звезды тянули на четыре, и стоили соответственно – сто тридцать евро в сутки, с завтраком. Ладно, возьмём на всякий случай карточку отеля с телефоном. Серёжа не захочет остановиться здесь. Он ведь мечтал о том, чтобы я не смотрела на цены, а получала то, что мне нравится и чего хочется. Если честно, пятизвёздочный отель гипотетически пришёлся бы мне больше по душе. Значит, мы остановимся в таком отеле. Скажем, в «Мажестике». И я пошагала дальше, не задумываясь, где мне предстоит сегодня ночевать. Главное – с любимым. А тогда – хоть на скамейке. Он решит эту проблему сам, как и подобает мужчине.

Отсутствие чемодана пока никак не сказывалось. Белые брюки и куртка оставались белыми. К моменту встречи с Серёжей куплю, допустим, эффектный топик, да и вся недолга. Обременять себя сейчас поисками платья глупо. Все равно Серёжа его на мне порвёт, как только мы окажемся наедине. Можно купить не слишком дорогое, ему на радость – пусть рвёт, сколько хочет. Лишь бы ему это доставило удовольствие.

Нет, всё-таки пятьдесят – это здорово. Раскрепостившаяся, уверенная в себе женщина, в тридцать я такой не была. В принципе, мне под силу теперь любая эротическая игра. Уж платье-то порвать – святое дело. Классика жанра, можно сказать.

Хотелось сесть в автобус и влюбляться в Барселону, по-детски пялясь из окна. Но в метро – прохлада и экономия времени.

Я купила билет на десять поездок, вставила его, куда вставляли все, и пошла через турникет. Но он преградил мне путь. Автомат, с металлическим лязгом недовольства, вдруг выплюнул билетик назад, как негодный.

Стройная девушка с тёмными, волнистыми волосами до плеч, проходившая рядом, обратила внимание:

– Вам помочь?

– Да вот, ещё много поездок…

– Это бывает. Вы не в тот турникет прошли. Надо было в левый.

Она взяла у меня билет и вставила правильно – тот же эффект.

– Странно. Ладно, пойдемте, у меня есть…

Не успела я понять, что к чему, как девушка провела меня по своему билету и прошла сама.

– Спасибо! – восхитилась я. – Какой жест… Давайте я деньги отдам?

– Нет-нет, что вы, не нужно!

– Тогда пусть в вашей жизни всё будет прекрасно!

– И в вашей тоже…

– Здоровья, удачи…

– Денег, – подсказала девушка с улыбкой.

– Да, конечно! Хорошего мужа, любви и обязательно согласия с самой собой.

– Спасибо, – согласилась девушка.

– Вы каталонка?

– Барселонка, – уклончиво ответила девушка.

– В каком чудесном городе вы живёте!

– Да, это правда.

– А люди какие!

– И это правда.

– Вот, например, этот жест с билетом – это жест доброго сердца. А вы ещё… не мама?

– Мама. У меня дочка есть…

– Как здорово! Повезло ей с мамой. Мне выходить сейчас. Спасибо ещё раз.

– Вы обратитесь в бюро обслуживания, чтобы поездки не пропали, – крикнула девушка в закрывающуюся дверь и осталась с улыбкой на лице в уходящем вагоне.

В «информации» молодой мужчина в униформе выслушал меня и, оглядев билет, решительно подошел к ближайшему турникету. Я покорно посеменила за ним.

Мужчина вставил билет в отверстие – автомат крякнул, и дверца открылась…

– Но мне не надо в метро, я только что приехала на свою станцию! Извините, что сразу не сказала…

– Это вы извините, я поторопился. Сейчас всё поправим. Пойдёмте.

Он подошел к автомату продажи билетов, достал из кармана какой-то документ, ввел пин-код и через несколько секунд протянул мне свежий билет с десятью поездками.

– Огромное спасибо! Это – торжество демократии. Всего вам хорошего!

– И вам! Бьен венидо!

Бьен венидо – добро пожаловать – озаряло мой путь ещё километра два, как минимум. Мне потрафили местные жители, вручив нечто вроде особого пропуска в их вожделенный город. Это они ещё не знали, что мне пятьдесят сегодня, а то бы наверняка и конфетой угостили… Шутливое расположение духа мне удавалось поддерживать практически всегда. В отсутствие катаклизмов, разумеется. На изломах судьбы я, случалось, теряла самообладание.

Прямая, как стрела, улица Лаиетана – с её шумом транспорта и всеобщим хаосом – в ускоренном темпе загнала меня в тишину переулков. Что ж, – тут и любопытных деталей больше.

Вот, реставрационная мастерская. Жестяной навес давал тень. В ней стоял крохотный плетёный стульчик. Сидя на нем у самого входа, трудился пожилой мастер в переднике, позволяя прохожим наблюдать за его кропотливой работой. В загорелых, ловких руках преображалась старинная ваза.

На маленький спектакль своего призвания имеет право каждый. Даже хирург, когда в окружении сестер и ассистентов просит: «Зажим… тампон… скальпель»! Вот и моя Слава, в процессе заливки творожной запеканки или в момент подготовки форшмака, тоже словно открытый урок дает, виртуозно используя навыки и кухонную утварь. Это у неё Юля Высоцкая подсмотрела формат своей знаменитой передачи, как пить дать. Хотя они не знакомы, и антураж их кухонь далеко не идентичен…

Площадь Сент-Жеймс с президентским дворцом и мэрией, построенными в стиле барокко, собрала неутомимых туристов, послушно стоящих с запрокинутыми головами перед фронтонами зданий. Последовав их примеру, я оказалась втянутой в поток толпы. Она вынесла меня на Королевскую площадь.

Тринадцать высоченных, тонких тропических пальм придавали пространству исключительно южный вид.

В центре площади не функционировал фонтан «Три грации». Изящно изогнутые в талиях, металлические женские фигурки, покрытые патиной, выглядели покинутыми.

По периметру площади, в прохладных галереях с колоннадами, под большими парусиновыми тентами пестрели ресторанчики. Народ вкушал, глазея по сторонам.

Площадь медленно объезжала полицейская машина, контролируя ситуацию и прогоняя попрошаек.

Дама лет семидесяти, в модных шёлковых шароварах лилового цвета, с замысловатой высокой причёской, кругами ездила по площади на велосипеде, нарочито широко разводя колени в стороны. Ехидная ухмылочка не сходила с её морщинистого лица.

Полицейский жестом из окна машины велел ей освободить пространство.

Дама оставила велосипед и, поражая округу балетным разворотом ног, активно подошла к полицейским и стала их в чем-то горячо убеждать. Не убедив, но и не рискуя ослушаться, «бабушка» вскочила на велосипед и, ещё сильнее разворачивая в знак протеста колени, напевая себе под крючковатый нос, в замедленном темпе укатила с площади.

***

Полдень застал меня на площади у Кафедрального собора. Услышав приятную мелодию, я пошла на её зов.

Три круга танцующих, обычных горожан, держались за руки, с удовольствием исполняя «сардану» под музыку сводного фольклорного оркестра. Традиционный танец на площади входил в воскресную программу города, как и месса в соборе.

Любознательные туристы обступили танцоров, держа наготове фотоаппараты.

В центр каждого круга, прямо на каменные плиты, люди сложили в кучку свои пакеты, сумки, рюкзаки. В одном из кругов даже лежал костыль одного из танцующих. Именно этот костыль производил сильнейшее впечатление – как образ жажды жизни…

Танец начинался спокойно, с затейливым перебором ног, но постепенно переходил в темп «аллегро». Самостийные хореографы, выныривая из толпы, предлагали желающим встать в круг и тотчас научиться танцевать сардану.

Седая тётушка, похожая на кондуктора с сумкой через плечо, деловито «прошивая» толпу, просила:

– Помогите оркестру! Оркестру, пожалуйста…

Добровольцам она беспардонно цепляла на грудь «медаль» – самоклеющийся кругляшок с символикой музыкальной ассоциации, проводящей эту благородную акцию. Потом «кондуктор» обходила толпу, пристрастно вглядываясь, у кого светится её «медаль», а кого ещё следует обложить данью.

Женщина лет пятидесяти толкала перед собой инвалидную коляску с дряхлым стариком в кепке и пританцовывала в такт музыке, чётко повторяя движения сарданы.

Старик жевал впавшим ртом, постукивал иссохшей кистью руки по подлокотнику и блаженно улыбался.

Бурные аплодисменты в конце, улыбки и всеобщее ликование создавали ощущение единения человека с человеком, на площади Барселоны, посреди Мироздания… И я чувствовала диафрагмой, что влюбляюсь в этот искрящийся город навеки.

Напротив Кафедрального собора рядком стояли такси-рикши, под названием «трикси» – низкой посадки велосипеды, встроенные в каркас современной элипсообразной повозки без дверей. Водители – сплошь молодые люди – с надеждой поглядывали на туристов.

Подойдя к одному из них, я спросила из чистого любопытства, сколько стоит такая прогулка по городу.

– Десять евро. Или шесть – в зависимости от маршрута, – ответил поджарый брюнет в шортиках. – Трикси – прекрасная альтернатива обычному такси, экологически продуманный релакс – без выхлопных газов. Но за десять евро я вам ещё и расскажу про город всё, что знаю.

– На каком языке?

– А какой вы хорошо понимаете?

– А вы что, на всех языках мира говорите?

– На пяти.

– Ну, вы гигант! Тогда я выбираю немецкий.

– Я не гигант, я – Томас, – улыбнулся молодой мужчина.

Симпатичный «рикша», оказавшийся наполовину немцем, в медитативном темпе повез меня по узеньким, прохладным улочкам готического квартала под названием «Барри готик».

Томас притормаживал, где я просила, и терпеливо ждал, пока я сделаю фото.

Мы отметились у всех основных достопримечательностей. В заключение рикша-полиглот показал мне кафе под кроной ветвистого дерева, в закрытом тихом дворике-колодце.

– Советую перекусить при желании здесь. Кухня неплохая и атмосфера исключительная. Тут за углом ещё магазин масок всевозможных – тысячи вариантов. Готический квартал вообще весь в маленьких магазинах и лавочках. Здесь располагался в тринадцатом-четырнадцатом веках еврейский район, процветала торговля. Теперь они вернулись, нуворишами, – вот эта часть, вправо от улицы Ферран…

Улочка «Либреттерия» скрещивалась с улочкой «Рая», оказавшейся совершенно пустой, – только прогуливала свою собачку женщина в халате.

Недлинная улица «Рая» сначала шла в горку, как и положено тернистому пути в Эдем, но потом сделала зигзаг и снова вывела меня к Кафедральному собору.

В двух шагах от собора, на улочке Комтес, снимали кино – в обычном режиме, без окриков, не нагоняя страха на прохожих. Но команда «Мотор!» и здесь звучала завораживающе-эффектно. Кино – это магия, что и говорить…

На небольшой площади Сант Иу играл скрипач в тёмно-синей рубашке-поло, такого же цвета шортах и мокасинах. «Жгучий брюнет» лет тридцати с небольшим несколько устало водил смычком по струнам. Звучал «Обливиод» Астора Пьяцоллы – романтическая, унылая, но светлая музыка.

Мрачноватый на вид скрипач прислонился к стене и, согнув ногу в колене, приставил к стене ступню. Закончив «Обливиод», он принялся за «Кармен» Бизе, легко прохаживаясь туда-сюда, в такт музыке заворачивая за угол и оглядывая большим тёмным оком прохожих. Почти все проходили мимо, а он продолжал играть.

На каменных плитах стоял динамик, из которого раздавалась записанная основная партия.

Музыкант сел на стульчик, и на левой вытянутой ноге его обнажились вспухшие вены, безобразный варикоз. Издержки профессии…

Ему бросали в футляр от скрипки монеты, благодаря за искусство, а он, не отвечая на взгляд, продолжал играть – профессионально, с чувством.

На площади появилась группа туристов, сплотившаяся вокруг гида.

Гид взялся было перекрикивать скрипку, но музыкант всё равно продолжал концерт. Акустика колодца площади усиливала все звуки, без разбора.

Группа вплотную приблизилась к музыканту, чтобы разглядеть показанный гидом иероглиф на стене, перекрыла собой скрипача от публики, но тот не смолкал.

Это походило на состязание. На диске началась запись венгерского чардаша, и сцена превратилась в батальную: кто – кого!

На лице скрипача не читалось ни одной эмоции. Гид не уступал. Так они и провели свои партии до конца, пока туристы не унеслись за гидом дальше. Непроницаемый и, казалось, презирающий туристов, проходящих мимо его лежащего на земле футляра, скрипач остервенело продолжал трудиться. Пока не кончилась вся запись.

Это, наверное, как петь «под фанеру» – непросто, – подумала я.

Концерт закончился. Какие-то парень с девушкой принесли скрипачу пиццу, и компания села на ступеньки, перекусывать.

Бродячий музыкант с грустными чёрными глазами оказался румыном из Бухареста, отцом восьмилетнего ребенка.

– Сеньора, это трудно, а иногда и неприятно, будучи музыкантом большого национального оркестра, стоять тут, но нужно давать образование ребенку… – признался он мне, когда я подошла его поблагодарить.

Родители всего мира готовы на подвиги ради своих детей. Но родители, живущие в странах Восточного блока – рекордсмены в этом смысле. Пренебрегая состоянием здоровья, стоя часами на варикозных ногах, они вкладывают всю свою любовь в чадо. Оценит ли когда-нибудь взрослый сын героические усилия отца во имя его лучшего будущего? Удосужится ли познать, принять особенности его природы? Или всю жизнь будет отнекиваться от части своей генетики? Как метко и горько подметил Виктор Ерофеев, «родители для нас – это так и не проявленные негативы»…

Вернусь, проведаю родителей.

Жарко… Солнца – море. Нет, океан солнца. Хорошо ещё, что курточка у меня белая…

Несмотря на обеденное время, есть не хотелось.

Большой стакан коктейля из папайи с апельсином я закусила мороженым. Не спеша, брела с картой города, которую мне выдали бесплатно в туристическом центре, и вдохновенно отмечала места, где мы с Серёжей побываем вместе. Купила билеты на концерт Монсеррат Кабалье, под открытым небом, на предстоящую пятницу – правда, уже без гениального Меркьюри.

В два часа дня накатил приступ острой тоски. И волшебная Барселона его не снимала…

Посмотрев в очередной раз на дисплей телефона, я не обнаружила ни заветного конвертика от Серёжи, ни пропущенного звонка. Присела на скамейке в тени, вытерпела ещё пол часика и написала: «Без тебя перелома не получится… Гуляю по центру. Целую крылья».

Смс прошла, и была доставлена. Значит, он ещё не вылетел из Москвы. Или он уже прилетел и наугад бродит по городу, чтобы столкнуться со мной сюрпризом? Переломные моменты совершаются неожиданно. Сюжет со светофором прекрасно смотрелся бы в Барселоне. Только Серёже придется заранеё позвонить мне и признаться, что он здесь.

Почему же он так долго не отвечает?

О плохом думать не хотелось, да я, собственно, и не думала. Звонить Серёже я не имела права. Сегодня в Москве выходной, и если ему, паче чаяния, не удалось вылететь, то он может находиться не один. Беспокоить его не хотелось – мало ли, что у него за обстоятельства? Даже если он прилетит только вечером – и то не страшно. Всё равно наша участь уже решена.

Я зашла в магазин испанской марки «Берска» и выбрала себе открытую маечку с кокетливой надписью на груди «Лицензия на поцелуй». А что – задиристо. Хоть придаст настроения.

День, начинающий клониться к вечеру, стал сгущать печальные краски… Бродить одной, не получая ответа на смс, уже не казалось столь забавным.

Бесцельно двигаясь по пешеходной Рамбле, я помедлила и отправила, сжавшись внутренне в комок, вторую смс: «Всё в порядке? Зябко в жаркой Барсе».

Барсой мы называли Барселону с того момента, когда я предложила ему месяц назад отметить мой день рождения именно здесь. «Да, Барса! – ответил он, и я поняла, что угадала его вкусы в очередной раз. «Подарю тебе всё, включая себя». Этим рефреном я и жила последнее время. Когда казалось, что мое ожидание Серёжи заходит в тупик, я обращалась к этому короткому, но весомому диалогу. Такими вещами не шутят. Серёжа относился к той категории мужчин, что слов на ветер не бросают. И даже когда я сомневалась во всём, в чем только можно сомневаться, я ему верила.

И на вторую смс не пришло ответа.

Уже основательно проголодавшись, я гнала идею ужина в одиночестве. Буду терпеть до последнего. Серёжа молчит, потому что сидит в самолёте. И он тоже голодный, у него чартерный рейс, на них не кормят.

***

В кафе «Старбакс» прыгали, скакали и вертелись волчком молодые, южной внешности парни, обслуживающие посетителей в таком темпо-ритме, при котором конвейер на раздаче не останавливался ни на минуту.

Я поглазела на меню, заторможено его изучая, и не выбрала ничего, кроме чая-латте. Сдобная выпечка уже давно стала для меня приторной, ещё лет десять назад – как отшибло. А сэндвичи не вызвали аппетита: организм, настроенный на праздничный ужин, отвлекаться не собирался.

Я выбрала столик, стоявший на широком тротуаре, откуда хорошо просматривался дом-музей Гауди под названием «Педрера» или «Дом-каменоломня». Холодок алюминиевого кресла поприветствовал утомлённое зноем тело.

Народу в кафе сидело немного: надвигающийся ужин постепенно переманивал людей в рестораны и «тапас»-бары.

К «Педрере» тянулась живая очередь. На крыше здания торчали головы поднявшихся туда туристов – терраса под открытым небом, которую я видела на открытках, представляла собой архитектурный музей в камне. Как только Серёжа прилетит, сразу поднимемся наверх.

Болтая ногой в алой мокасине, я разглядывала неподражаемое творение гения, словно подарок ко дню рождения. Казалось, Гауди конкретно для меня Педреру только что соорудил и лично перерезал красную ленточку, открывая доступ в дом. А сам скрылся. Ну, гений, что с него взять? Дитя.

Наблюдать за барселонской толпой, попивая кофе, было любопытно: экземпляры попадались вполне сюрреалистические. В каждом городе есть свой набор прелестных «городских сумасшедших».

В Кёльне, к примеру, в кафе на одной из центральных площадей «прописалась» оперная дива, как её для себя окрестили местные жители.

Дива была тучным, кряжистым мужчиной лет сорока пяти, с копной густых, черных, путаных волос, с крючковатым носом и большим, капризным, интенсивно накрашенным ртом. Экстерьер «дамы» напоминал образ Монсеррат Кабалье – в худшем его воплощении. Самозваная оперная дива, как и настоящая певица, носила бесформенные платья преимущественно сочных тонов. Мужчина часами сидел в кафе нога на ногу, в туфлях на высоченном каблуке, дымил, как два паровоза, и обмахивал лоснящееся лицо веером с китайским орнаментом. Его никто не гнал, но и не привечал особо.

Вот и по Барселоне брел экземпляр: худющий, среднего роста мим, от шеи до пят затянутый в белое трико. Его пластика напоминала экспансивную пластику советского мима Леонида Енгибарова, а лицо – один в один – повторяло «маску» француза Марселя Марсо. Трико на коленях немного растянулось, балетки серебристого цвета выдавали свой «возраст», и вкупе с мимикой почти плачущего человека, образ мима призван был вызывать щемящие чувства.

Одинокий мим выделялся из толпы не столько белым, нестандартным одеянием, сколько отрешённостью поступи. Он двигался посередине тротуара, чуть подняв подбородок, медленным, скользящим шагом, словно был слеп или охвачен глубоким раздумьем. Но стоило кому-то его задеть, как он тревожно вздрагивал, оборачивался к человеку, прикладывал руку к груди, и его подвижные брови вскидывались виновато. Языком тела, ясным, доступным пониманию, он просил у прохожего прощения.

Смутившийся человек отпрыгивал, смеялся и – и в свою очередь – просил его простить.

А мим раскрывал вдруг сжатый кулак, расправлял ладонь с длинными пальцами – и на ней распрямлялась маленькая красная роза на пружинке.

Прикреплённая к центру ладони, роза покачивалась – в знак прощения и любви. Лицо прохожего озарялось и мгновенно смягчалось, а мим торжествующе, во весь нарисованный красный рот, улыбался.

Перформанс любви к ближнему и прощения мелких обид притягивал взгляды в радиусе нескольких метров, и весь отрезок улицы оживал, так или иначе втянутый в маленькое шоу.

Я внимательно следила за артистом, широко улыбаясь и поощряя улыбкой его короткое выступление.

Заметив мой пристальный взгляд, мим закончил очередной «пассаж» и вдруг направился к моему столику. Спрятав обе руки за спину, он вытянулся в струнку, сделал судорожный театральный вздох и раскрыл передо мной ладонь.

Розочка послушно закачалась.

– Можно присесть? – спросил мим.

– Конечно!

Мужчина лет тридцати пяти на вид, с лукавым взглядом карих глаз, сел напротив.

– Не могу видеть спокойно, когда женщина сидит в одиночестве, – сказал он искренним тоном.

– Почему? А если ей так нравится?

– Тогда у неё должна быть другая пластика и другой взгляд.

– Что вы говорите! – сыронизировала я в свою защиту.

– Да. Тело – расслабленное, а взгляд – игривый.

– Ну, извините… А вам каково одному… в толпе?

– Мне легче – у меня миссия.

– А, может, у меня тоже миссия?

– Какая, если не секрет?

– На первый взгляд, ординарная, но… Знаете такое изречение: «Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать»..?

– Красиво! Так вы ждёте любовь? Романтично. Ждать, догонять, терпеть… А когда же жить? Жизнь так коротка!

– Ну… прибегаю к философии и мудрости других. Как Лис из «Маленького принца» Антуана Сент-Экзюпери – живу, наслаждаясь ожиданием.

– Что-то не видно, чтобы вы наслаждались…

– Да, есть такой факт – устала немного. Но завтра, поверьте, – с новыми силами! Ведь вы не устаете протягивать розу. И не корысти ради – денег, смотрю, не собираете.

– Да, точно. Деньги тут не причём… Мне эмоции эти нужны. Улыбки людей. Мне кажется, я выдёргиваю их из рутины. Или из мрачных мыслей. Вас разве не выдернул?

– Выдернули, спасибо.

– Вот… Надо что-то делать. Мир сходит с ума от одиночества… Собак называют человеческими именами. И это не от пренебрежения к человеку – от одиночества. От желания, чаще всего подспудного, бессознательного – иметь рядом не просто живое существо, а максимально приближенное к человеку. Собака сама по себе – друг, а имя ещё и психологически будто усиливает эффект, понимаете? Современный человек страшно одинок. Средства коммуникации всё круче, а разобщённость – всё сильнее, как ни парадоксально. Люди прячутся в виртуальном пространстве друг от друга. Почему-то предпочитают не быть самими собой. Страх… Страх быть развенчанным, недооценённым, брошенным, в конце концов. Отвергнутым – красиво говоря о некрасивом… А ещё мир пожирает ненависть, зависть, алчность. На чём делают деньги? На жажде увидеть чью-то беду! На желании подглядеть за позором или за целлюлитом звёзды, выставить уважаемого человека в неприглядном свете, застать в неловком положении, принизить… Какая разница, кто сколько пластических операций сделал? Разве в этом суть? Да пускай всем будет хорошо! Где наше милосердие друг к другу? Вы посмотрите, сколько зла уже сделал ЧЕ-ЛО-ВЕК! Никто иной… Мне говорят некоторые – я наивный романтик. Ну, что ж, если моё наивное желание – капля в море, тогда – именно та капля, которая камень точит. Я хочу в это верить. Не могу спокойно наблюдать…

– Понимаю. Это благородно. Я с вами абсолютно согласна! Если бы каждый второй так… даже каждый третий – и то был бы толк… А кто вы по профессии?

– Я? Инструктор по прыжкам с парашютом.

– Ух, ты!

– Хотите прыгнуть?

– Нет, боюсь. Высоты очень боюсь.

– Так одно дело – стоять на верхотуре, а другое – лететь, парить в свободном падении. Давайте, рискните?

– Нет, не смогу, спасибо. Я много таких прыжков сделала в переносном смысле.

– Это другое! Вам прыжок с парашютом даст абсолютно новое ощущение, что вы – исключительны и всесильны. И это перевернёт вашу жизнь.

– Возможно, но…

– Визитки с собой нет, а телефон мой запишите, – почти приказным тоном сказал мим.

Я записала телефон, вбив его в память мобильного, и в очередной раз поразилась щедрости Барселоны на впечатления. Вот бы сейчас Серёжа появился здесь! Прыгнули бы на пару с парашютом, пристегнувшись друг к другу. И целовались бы под небесами…

Мим, удаляясь, помахал мне издалека розочкой на ладони.

Уставшие официанты, закрывая кафе, убирали стулья.

Впавшая в философское настроение, я индифферентно наблюдала за ними, пока на тротуаре не остался только столик и стул, на котором я восседала, допивая остывший кофе.

– Сидите, сеньора, сидите! – сказал парень, держа тент, как флаг, и унося его в помещение. – У вас есть ещё, как минимум, пятнадцать минут.

– Спасибо! У меня сегодня день рождения. Принимаю ваш подарок!

– Вот как! Тогда с нас чашка «эспрессо»! Поздравляю вас и желаю, чтобы сбывались ваши мечты.

А ведь этот мим прав! Подарком человеку может стать все. Любая приятная мелочь. Взгляд доброго человека. Оставленный вдруг на тротуаре стул. Чья-то уступка, улыбка. Раскрытая ладонь с розой. Распустившийся цветок, притихший ветер. Даже чашка вкусного кофе. Или красиво одетый человек, попавшийся навстречу. Надо лишь научиться разглядеть подарок и с благодарностью его принять.

Приходится учиться. А то ведь – не жизнь, доложу я вам, а тягомотина. Может, правда прыгнуть с парашютом?

Я прошла пешком до широкой улицы Гран Виа, повернула направо и через несколько минут оказалась на площади Гойи, отмеченной мной на плане города.

Маленькая площадь не соответствовала большому живописцу. Более того, на ней даже памятника Гойе не было. Возвышался, правда, памятник каталонскому адвокату Франциску Лайрету, прожившему всего сорок лет. Он погиб 30 ноября 1920 года, а как конкретно, непонятно.

Мое внимание привлек фонтанчик с питьевой водой и деревянные скамейки-кресла, стоящие вразброс, как в гостиной обычного дома, на расстоянии друг от друга, под высокими деревьями с сиреневыми цветами. Скамейки, сработанные на двоих, а большей частью на одного, изготовили к Олимпийским играм 1992 года – на каждой красовалась эмблема. Реликвия, по сути.

Присев на одну из них, я встретилась взглядом с сидящей поодаль пожилой сеньорой в кремовом костюме. Идеальная прическа, тёмные очки и плотные чулки, несмотря на жару. Сеньора поздоровалась по-испански: «Ола!» и улыбнулась.

Я живенько ей ответила, ещё раз приятно поразившись доброжелательности барселонцев.

Вдруг к моей скамейке приблизился старый мужчина с длинными седыми, сальными, но аккуратно зачёсанными за уши волосами. Крупные черты лица и отталкивающая мимика мачо напоминали образ Сальвадора Дали.

Склонившись ко мне, мужчина приглушённо произнес:

– Ты очень красивая. Пойдём ко мне?

– Почему? – опешила я.

– Потому что ты мне нравишься. Я вот тут живу, рядом. Кофе выпьем…

– Вы… я… уже пила кофе. И не для этого здесь… Стыдитесь, – строго сказала я, чтобы старик как можно скорее осознал свою ошибку.

И он тут же извинился. Но, отходя, ещё раз повторил:

– Но ты очень красивая.

И, пятясь, удалился.

Сидеть здесь после пошлого инцидента отчётливо расхотелось. Это, наверное, для контраста случилось – после благородного мима.

Я вошла через арку во дворик со стелой посередине, увенчанной крестом.

И сама стела, и крест в каменных завитушках были изъедены временем, но дворик представлял собой оазис в центре города.

В нём росли розы, защищенные низенькой оградкой, и несколько видов разнообразных деревьев: акации, кипарис, мирт, лавр, липа, канадский тополь. И, конечно же, вечнозелёная олива.

Тут же лежали пропитые, прокуренные типы и стояли женщины, торгующие незамысловатыми акварельками с видами города.

Искусство и реальность создавали эффект контраста жизни.

Выложенный плитами, центр сада был усыпан желтыми редкими листиками и, как ни печально, окурками.

На уже знакомых мне «олимпийских» скамейках в виде стульев-кресел под липами сидела парочка индивидуалистов, демонстрируя друг другу равнодушные профили.

На огромной роскошной двери стояла надпись «Библиотека Каталонии». Но к двери никто не подходил – в семь вечера, видимо, доступ закрыли.

На ступеньках примостился молодой кореец, покуривая и потягивая пиво. На противоположной стороне, у входа в библиотеку, бурно общались молодые люди, похожие на студентов. Над ними, в нише фронтона старинного здания, кротко склоняла голову фигурка Мадонны с младенцем. Никому не было дела до моего юбилея…

Выйдя из сада, я побрела по улочке к площади, с виднеющимся на ней скульптурным памятником.

Памятник актеру Искле Салеру «поселили» рядом с Базиликой Сант Агусти, на стене которой были выбиты в камне десять заповедей. «Но матарас» – не убий. «Амарас а ту проксимо, коме а ти мизмо» – «возлюби ближнего своего, как самого себя», – перевела я наиболеё доступные мне испанские версии.

Рядом с памятником, а по сути, у его подножия, лежал седой, грязный мужчина, укрывшись засаленным пледом.

В ногах лежащего мендиго-бомжа стояла тележка из супермаркета, доверху наполненная всяким хламом. Запах доносился смрадный.

Закатная, разморенная Барса, довольная уходящим днем, стала теперь, как мне казалось, совершенно безразлична к тому, что по ней бродит пятидесятилетняя женщина с одной дамской сумочкой и с единственным желанием – стать наконец-то востребованной в любви. Теряя интерес к происходящему вокруг, я все больше прислушивалась к тому, что творится в моей замеревшей душе. Почему же он мне не пишет? Некогда – собирается в дорогу? Задерживается рейс? По-прежнему не допуская, что Серёжа не прилетит, я каждые десять минут поглядывала на дисплей телефона. Пуст! Ну, положим, он не прилетит… Мрачная перспектива – вместо подарка к юбилею! Так и проведу этот день в одиночестве? Припёрлась на свою голову! Город-праздник развлекать меня явно не собирался… Хорошо, а если развернуть мысль другим концом? Кто сказал, что события должны развиваться по задуманному мной? Если мыслить глобально, Серёже совсем не обязательно прилетать сегодня. Столь же прекрасно будет, если он прилетит завтра, послезавтра, в ближайшие дни… Главное – он прилетит. Любой день может стать днем рождения – рождения нас как пары. Зато будет повод отпраздновать двукратно…

Аутопсихотерапия давалась мне достаточно трудно. Подступало раздражение. К тому же у меня устали ноги и сильно ломило затылок.

А ночь-то приближается, господа мои испанцы… Пожалуй, стоит позаботиться о ночлеге.

Разгар туристического бума не сулил ничего хорошего. В двух-трёх скромных отельчиках не оказалось мест. Нужно было ехать на окраину, подальше от центра.

Усмирить свой с каждой минутой усугубляющийся душевный дискомфорт я решила при помощи тех красивых фонтанов, что увидела на открытке. Это, по меньшей мере, празднично, а там что-нибудь съем и найду ночлег в каком-нибудь отеле или пансионе. Не может быть, чтобы в Барсе не нашлось для меня одного приличного местечка!

Моё отражение в окнах вагона метро выдавало такое отчаяние на лице, что пришлось отвернуться. Пятидесятилетие в одиночестве – это испытание. Слабонервным лучше всё-таки к столу, в компанию, в круг семьи.

Ничего… Как сказала однажды моя старшая лет на двадцать подруга, «сегодня потерпи, а завтра уже все пройдет, настанет другой день». Оставалось мучиться совсем немного – часы показывали девять тридцать вечера.

По нескончаемым переходам я вышла из метро на станции «Испания». Где-то здесь должен находиться тот потрясающий фонтан с открытки.

Район с тесно прижатыми друг к другу современными домами выглядел малообитаемым, не имеющим отношения к сказочной Барселоне. По большой улице, стекающей куда-то вниз, как в преисподнюю, двигались редкие машины. Прохожих и вовсе – раз, два, и обчелся. В центре площади, погруженной в темноту юной ещё ночи, угадывался внушительных размеров памятник с колоннами и фигурами, радостно вскинувшими руки вверх. Метрах в пятидесяти от него маячили две абсолютно одинаковые башни кирпичного цвета, напоминавшие знаменитую башню Венеции, что украшает площадь Святого Марка.

Я медленно пошла наугад, в сторону цивилизованно выглядящего большого архитектурного ансамбля с колоннами и ступенями. Это уже кое-что, – подумала я, ускоряя шаг.

Но поперек тротуара кое-где натянулась, а кое-где провисла красно-белая лента «проход запрещён». Дальше виднелась разрытая земля и вскрытый асфальт. Так… Куда идти и у кого спросить дорогу – непонятно. Всего четыре станции от центра, а словно в другом городе.

Ни страха, ни отчаяния я близко к себе не подпускала. Интуиция подсказывала благополучное разрешение событий, хотя от Серёжи не пришло ответа и на вторую смс, а в Москве уже наступила ночь, и ждать было, по сути, нечего.

В такие критические моменты я всегда становилась хладнокровной и непроницаемой, словно броней покрывалась. Действовала наугад, предлагая жизни совершить непредсказуемый ход. И безоговорочно верила, что жизнь мудрее и даже добрее, чем многие её воспринимают. Где-то на дне моего существа был плотно запаян позитив финала. Поэтому, в принципе, даже каверзные события завершались для меня хорошо. На что настраиваешься, то и происходит. Проверено не раз.

Вдруг из темноты, двигаясь в моем направлении, появились мужчина и женщина.

Они шли неспеша – мужчина мерно вел «под узцы» велосипед, женщина жестикулировала, что-то увлечённо рассказывая. На вид обоим не было сорока.

«Если я их не остановлю, других придется ждать долго», – подумала я.

– Извините за беспокойство, добрый вечер!

– Добрый вечер… – ответили прохожие по-испански, которого я не знала.

– Вы случайно не понимаете по-итальянски?

– Я понимаю хорошо, – ответил мужчина с готовностью.

– Подскажите, пожалуйста, как пройти к фонтану… знаете, который с музыкой и световым шоу?

– К фонтану… А он сегодня не работает. Только три дня в неделю.

– А зачем вам именно фонтан? – проявила любопытство женщина. – В Барселоне и без него есть, на что посмотреть.

– Да как вам сказать… Я сегодня уже многое в городе видела. Но фонтан… такой праздничный. Понимаете, мне сегодня исполнилось пятьдесят лет…

– Вам – пятьдесят?! – воскликнули оба.

– Никогда бы не подумал! Максимум тридцать восемь!

– Ни за что бы не сказала! – вторила спутнику женщина.

– Спасибо.

– А почему ты одна? Почему не празднуешь? Такая дата…

– Так получилось, долго объяснять. Но я сегодня подарила себе Барселону. Утром приехала сюда, первый раз в жизни. А вы тут живете?

– Да.

Мужчину звали Марко. Женщину – Вероника, с ударением на втором слоге. Он приехал из Аргентины и уже четыре года не рвался назад. Она оказалась бразилианкой, матерью двоих детей, вышедшей в своё время замуж за каталонца. И оба отчаянно влюблены в Барселону.

– А ты откуда? Из Италии? – спросили они.

– Нет… Сама не знаю, откуда. Родилась в Сибири. Наполовину немка, наполовину русская.

– Русская?! Немка?! И говоришь по-итальянски? Вот интересно! – наперебой восклицали молодые люди.

– А где ты остановилась? – спросила Вероника.

– Нигде. Я не бронировала отель. Вот думала, где-то здесь найду…

Молодые люди переглянулись.

– Летом в Барселоне все отели забиты, – покачала Вероника головой.

– Не может быть…

– Ещё как может! Чем же тебе помочь? Слушай… Давай её к Хосе проводим? – обратилась Вероника к Марко.

– А кто это – Хосе? – спросила я.

– Подожди! – махнула возбуждённая Вероника на меня рукой, словно речь шла о ком-то другом. – Нельзя же так бросать человека!

И они живо залопотали на своем языке.

Из испанской речи совещавшихся я изловчилась вытянуть слова, похожие на итальянские. Получилось следующее: какой-то приятель Вероники, именуемый Хосе, живет поблизости и сдает комнату. Там я могла бы заночевать в ночь своего пятидесятилетия. Если, конечно, соглашусь.

Я стояла, слушая музыку чужой речи, и ничему не сопротивлялась. Куда мне идти одной?

– Послушай, мы вот что с Марко подумали, – инициативно сказала Вероника. – Так нельзя. Это несправедливо – быть одной в пятьдесят лет! Надо же отметить такое событие. Пошли к Хосе!

Вероника решительно тряхнула головой, и Марко двинулся первым, словно прокладывая всей компании путь в темноту своим велосипедом.

Я пошла следом, не до конца понимая, что происходит.

Вроде бы, меня позвали в гости. Или просто любезно провожают к загадочному Хосе, сдающему комнату? Или ведут отмечать мой праздник? Зачем вот только им мой день рождения? А, может, они меня куда-то заманивают? В какую-нибудь ловушку? Устроят там западню, стукнут бутылкой по голове и отберут всё, что есть… А ведь у меня – всё моё с собой: кредитка, наличные, паспорт. Ну, и что, что они оба милые с виду? Как-то быстро они договорились, да и о чём, не совсем понятно…

Я плелась за молодыми людьми, стараясь видеть и угадывать в них только хорошее.

У Марко тщательно выбритая, правильной формы голова и красивые белые зубы, свои, не коронки, а улыбка открытая, сногсшибательная. У Вероники – волнистые, длинные черные волосы, собранные в пучок на затылке, карие, внимательные, добрые глаза, узкое лицо и проницательный взгляд. Голос нежный, фигура девичья, походка плавная, платье светлое, обувь без каблука.

Нет, они милые люди. Мне просто повезло, что они попались навстречу. Интересно, кто такой Хосе?

А от Серёженьки так и нет ничего… Только не думать о плохом, не притягивать негатив. Мысль, как известно, материальна.

Я в очередной раз посмотрела на дисплей. Там установилась лишь линия испанской связи компании «Мовистар» и время – десять тридцать вечера. Серёжа уже спит…

Нет, вообще ничего не думать, иначе можно сойти с ума! Воображение сразу толкало меня под одно из полушарий, отвечающее за художественный вымысел. И понеслось… Похлеще, чем у Иеронима Босха, только без его гениальных обобщений и сюрреалистических метафор, а насколько своего таланта хватит. Порой хватало довести себя до горьких слёз и, как следствие – до головной боли.

А Марко с Вероникой вели меня в полнейшую неизвестность. Идти за ними или извиниться, пока не поздно? Ладно, будь что будет. Бог не выдаст, свинья не съест!

Мы прошли не больше километра. Успокаивало то, что двигались молодые люди в сторону освещённых зданий и, как я себе представляла – в сторону центра города. Никаких трущоб или подозрительных переулков.

Вот какое-то кафе, там ещё полно народу, и все издалека симпатичные, весёленькие. И, несмотря на темноволосые головы, излучают, скорее, светлую ауру, чем какую-либо другую. И пахнет вкусно…

– Ола! Привет, Хосе! – крикнула Вероника издалека невысокому, пожилому мужчине в очках и с сигаретой.

Тот пригляделся, заулыбался, поздоровался и сильно закашлялся, как аллергик с многолетним опытом. Бросив пару реплик парню, стоящему рядом, он вышел к нам из-за стойки бара.

Навскидку Хосе было за шестьдесят. Усталое лицо страстного курильщика, маленький животик, слегка помятые, бесформенные, асфальтового цвета брюки.

По его внешности легко было определить: он сдает комнату, потому что одинок, а не потому, что нуждается. Его кашель – кашель человека, заброшенного самим собой, выдавал неприкаянность. За очками в тёмной роговой оправе прятались небольшие, очень грустные глаза, а сверху торчали «домиком» брови.

Хосе сразу посмотрел на меня так, будто бы сидел тут и ждал моего прихода: его лицо мгновенно озарилось. Или он всего лишь удивился, что Марко и Вероника пришли не одни?

Он протянул мне руку и оглядел с ног до головы не оскорбляющим внимательным взглядом.

– Представь, ей сегодня пятьдесят! Она наполовину из Москвы, наполовину из Ганновера. Сегодня приехала и не знает, где заночевать. У тебя свободно?

Хосе замялся:

– Я вообще-то уже сдал комнату… Но это ерунда. Мы что-нибудь придумаем. По такому выдающемуся случаю.

Показав некрасивые зубы, он тепло улыбнулся и потрепал меня по рукаву куртки.

Объединившись в желании мне помочь, все трое бурно обсуждали ситуацию на испанском, а я только поворачивала голову то к одному, то к другому.

Самым впечатляющим оказалось то, что Хосе свободно говорил на итальянском…

Что меня ждало в ближайшие несколько минут? Да… Всё-таки Барселона необычайна.

Или это необычайна сама жизнь? Если её не боишься, идя по ней с открытым забралом…

Хосе жил неподалёку, а в этом ресторанчике периодически встречался с друзьями.

Помещение выглядело на «троечку», и оставаться здесь Вероника не захотела. Она предложила пойти в соседний ресторан. Наверное, как женщина, она хорошо представляла себя на моем месте. Судя по всему, Вероника была душевной матерью.

Мы свернули за угол и приблизились к ресторанчику, в котором уже не играла музыка, не звенела посуда, а горел приглушённый свет, и двигались по своим траекториям официанты, с бесстрастными лицами завершая рабочий день.

Вероника сама выбрала столик и объявила официантам, по какому поводу мы сюда ввалились.

Высокий официант, похожий на Дэнцела Вашингтона в молодости, поздравил меня, пожав мне руку своей крепкой шоколадной кистью, и пожелал прожить ещё, как минимум, столько же.

– Хорошо, обещаю прийти праздновать столетие именно сюда! – засмеялась я.

Смотри-ка! А испанская речь звучит всё разборчивей. Вот что значит – интересные собеседники. Благо, Хосе время от времени выступает переводчиком на итальянский, склоняясь к моему уху как можно ближе… Какие замечательные люди – взяли, вошли в мою жизнь и устроили там гуманный сюрприз! И отделка стен в ресторане – под шхуну старинного корабля-каравеллы чудесная! У негра этого безумно красивые уши – малюсенькие, ювелирно закрученные… Как мне повезло! Не было бы счастья, да несчастье…

Непонятно, правда, чем этот «интернационал» закончится… Ладно, оригинальный ужин в мою честь все-таки обязательно скрасит неизбывную горечь одиночества…

Мучительные, токсичные мысли о неприезде Серёжи отодвинулись в область затылка.

– Что ты любишь? Какое блюдо хотела бы съесть? – спросил Хосе.

– Я обожаю осьминога. Особенно, когда нахожусь у моря…

– А пить?

Алкоголь мне претил, и застолье с пьющими людьми удовольствия никогда не доставляло. Даже по случаю, позволяющему отступление от правил. А уж здесь, в малознакомой компании, в неизвестной части огромного, нового для меня города, точно стоило оставаться трезвой.

И я заказала пиво, испанское «Мау» – из любопытства.

Остальные тоже удовлетворились пивом из больших, тяжелых стеклянных кружек.

Меня поразила и тронула деликатность моих «гостей»: могли под сурдинку и коньяком за мой счёт побаловаться.

Осьминог, порезанный слишком мелко, успел за день задубеть. Свежего сейчас никто бы варить не стал, даже ради юбилея. Терпеливо пережёвывая морского гада, я успокаивала себя тем, что он – не последний в моей жизни.

Хосе внимательно наблюдал, как я жую. Подавшись вперед, к моему лицу, он тихо сказал:

– Нет ничего хуже жесткого осьминога. Но я знаю, где можно попробовать мягкого, свежего…

Тут я подумала, что у Хосе мне лучше не ночевать. Он волновался, кашлял, багровел и сверлил меня взглядом одичалого пса.

– Давайте выпьем за то, что жизнь прекрасна? – предложила я.

Мой голос звенел, и я одна понимала причину внутреннего напряжения. Рядом не было того, ради которого я сюда так трудно добиралась две тысячи километров… С кем мечтала праздновать эту дату. Остро не хватало Серёжи…

– Да! За то, что жизнь у нас – одна! – подхватил Марко.

– За то, что она дарит нам новых друзей! – подняла свою кружку Вероника, чокаясь со мной.

– И за то, что женщины – соль этой жизни, – пряным голосом сказал официант «Вашингтон», подходя к столику.

Держа руку за спиной, он дал мхатовскую паузу и – протянул мне живую, свежую красную розу.

Все дружно зааплодировали, а Хосе встал и, склонив полуседую курчавую голову, поцеловал мне руку.

– Вы так прекрасны… – пропел он по-английски знаменитую строку, подражая Джо Кокеру.

Я протянула Марко свой фотоаппарат для исторического снимка.

Официант отошел к стойке, включил музыку – знакомую всем собравшимся, в том числе и мне.

Звучала «сардана». По мнению чернокожего официанта, именно национальный каталонский танец больше всего подходил к происходящему. Подав друг другу руки и улыбаясь по-детски, наша странная компания пошла поперёк пустого зала. Натыкаясь на столы и стулья, мы постепенно образовали в центре зала круг. Каждый выделывал ногами, что ему вздумается.

Но не характерный для «сарданы» шаг и не внезапная сплочённость коллектива, которой могла позавидовать вся советская эпоха, имели значение. «Момент истины» тут был один – мне посчастливилось, несмотря ни на что, отпраздновать пятидесятилетие! Все мои теории подтвердились. Забытый чемодан оказался ни к чему! И седой калган не помешал! Я вписалась в экспромт!

И только мысль о неприлетевшем Серёже точила об мои мозги свое ржавое лезвие.

Но я добросовестно от неё отмахивалась…

– Ты знаешь, в Барселоне всегда случаются какие-то чудеса. Волшебный город. Одно слово – Каталония! – сказал мне Хосе, гордо вскинув коротенькую бровь. – Вот я тут родился шестьдесят лет назад и никуда отсюда не уеду. Я – прирождённый каталонец. А ты надолго приехала?

– Не знаю, дней на пять…

– Мало… Но ничего, ты сюда ещё не раз приедешь. Барселона просто так не отпускает.

Мы вернулись к столу.

Марко, улыбавшийся всё это время тридцатью двумя эталонными зубами, ловко сложил из белой бумажной салфетки розочку и вручил её мне. Он даже умудрился «создать» на стебельке аккуратненький листочек, написав на нем сегодняшнюю дату и букву «М».

Хрупкая салфеточная роза не выдержала бы заточения в сумке, и я сфотографировала её, увековечив. Автор выглядел польщённым.

Хосе размяк и по-хозяйски положил одну руку на спинку моего стула. На языке жестов это означало, что каталонец, так и не сказав конкретно, сдаст ли он мне комнату, знал наверняка, куда он пристроит «новорожденную» спать. Ведь мы оба «парлакали» на итальянском. Да и разница в возрасте тоже, наверное, казалась Хосе идеальной. Он, не задумываясь, сделал бы меня своей подругой. Сегодня же. Если бы я согласилась.

Мне казалось, что всё происходит во сне – затяжном, цветном, похожем на реальность.

О ночлеге думать пока не хотелось. На улице меня теперь точно не оставят. Хотя бы по причине европейской культуры поведения.

Вероника встала из-за стола первая: её ждали дома дети. Официанты вяло наблюдали за происходящим издалека. Я подняла тост за собравшихся, поблагодарила их за своеобразный подарок и расплатилась.

Компания интернационального единства дружно покинула помещение.

***

Испанская ночь в августе кажется тёплой настолько, что и на скамейке переночевать не страшно. Но не в Барселоне, а уж тем паче – не на её задворках. Однако идти к Хосе мне совершенно не хотелось. Жизненный опыт подсказывал, что поклонник пожилого возраста – не молодёжный безответственный бурлеск, а вполне драматическое мероприятие. Да и жилище курящего, надсадно кашляющего мужчины наверняка соответствует всему вышеперечисленному. Одной лирической грустью в глазах и образованностью уюта не создашь.

Хосе, уходя утром из дома, разумеется, не предполагал, что ему предстоит вернуться в холостяцкий беспорядок не одному. И мне не хотелось ставить мужчину в неловкое положение.

Я отозвала в сторону Веронику:

– Скажи, а гостиницы тут нет поблизости?

– Зачем? У тебя, что, деньги лишние? У Хосе шестикомнатная квартира, огромная. Он все время кого-то к себе пускает.

– Понимаешь, он курит… Да ещё такие крепкие сигареты. Я не выношу запаха табака.

– А… К себе я тебя позвать не могу, просто нет места. Давай спросим у Марко? Он недавно разошелся с женой, и у него есть отдельная комната, я там пару раз ночевала. И он не курит!

– А кто он тебе? Я думала, вы – пара…

– Нет, что ты! Мы просто хорошие друзья, уже четыре года. Сейчас я спрошу!

Марко, выслушав Веронику, повернул ко мне бритую голову:

– Мне было неловко сразу звать тебя к себе. Ты могла неправильно меня понять. Но если тебе не хочется идти к Хосе, то я, разумеется, приглашаю.

– Ну, вот и договорились, – обрадовалась ответственная Вероника. – Запиши мой телефон и звони, когда будет нужно, или когда захочешь, ладно? Ещё раз с днем рождения! Ты – классная.

– Ты тоже!

Марко удалился на некоторое расстояние, и я снова спросила Веронику:

– Скажи, а Марко… порядочный парень? Могу не волноваться?

– Совершенно не волнуйся. Я его хорошо знаю. Не обидит.

Услышав новость о моей дислокации, Хосе понурился, ещё сильнее постарев, и заторопился домой. Однако прикурить очередную сигарету и записать номер моего телефона каталонец не преминул.

После полуночи мы трогательно попрощались – с поцелуями и разноязыким щебетанием.

ГЛАВА 6. Уникальный презент

Марко жил поблизости.

Мы вошли в духоту квартиры, и хозяин с порога извинился за беспорядок – не ждал гостей.

– Но чистое постельное бельё найду, не волнуйся!

Порывшись в ящичке комода, он обнаружил крем для лица приличной марки в пробниках – наследие, надо полагать, его прежней подруги.

– Если тебе нужно, бери. Вот, смотри – это ванная, самая важная комната для женщины, насколько мне известно. Это полотенце – абсолютно чистое, утром повесил, будто знал. – Марко постоянно широко улыбался. – Вот здесь – кухня, вот холодильник. В нём, правда, пусто, но могу предложить свежий йогурт.

– Спасибо, я же сыта.

– Ну, утром съешь. Проходи, располагайся!

Марко включил музыку и ушел за барную стойку, разделявшую кухонный отсек и гостиную.

Я приземлилась на мягкий диван.

Жильё аргентинца претендовало на звание обители чувственного человека и творческой натуры в одном лице. Картина Густава Климта «Поцелуй»… Живой цветок нарцисса, подвешенный в стильной стеклянной пробирке, множество музыкальных дисков, некоторый хаос… Рисунок покрывала на диване – изысканный, а покрывало, я по-женски отметила, чистое.

У окна, на подставке из ратана, росло в белом кашпо большое, похожее на дерево, сочно-зеленое растение. Цветов на нём не было – только красивые распалые листья, наподобие ромашки.

– Какой ты молодец! – искренне похвалила я Марко. – Любишь природу.

И показала рукой на растение, как учительница, что хвалит примерного ученика.

Марко, выходя из кухни, что-то покручивал в пальцах отработанно-четким движением.

– Это марихуана. – Донельзя обыденно сказал Марко и протянул мне скрученную папироску. – Хочешь?

«Вот, но-овый па-ва-рот»! – пропел внутри меня молодой Андрей Макаревич.

– А… – оторопела я. – Не знаю… Я никогда не пробовала…

– Вот и попробуй! Уже можно, ведь тебе сегодня пятьдесят лет стукнуло! – Марко добродушно усмехнулся. – Самое время.

– Ой, нет… А какой будет эффект? – спросила я из чистого любопытства.

– Ну… хороший, не бойся. Тебе просто будет весело.

– Мне и так весело…

– А станет очень хорошо. Да ты не бойся, я не туго набил.

Я ещё немного посомневалась и махнула рукой:

– Смотри, вся ответственность падает на тебя!

– О кей, – сказал бесстрашный аргентинец.

Серёжка! Где ты, милый? Почему не со мной?! Мне страшно…

Осторожно взяв папироску, уже прикуренную Марко, я сделала неглубокую затяжку.

Никакого резонанса. Потом – вторую, чтобы Марко не подумал, что я трусиха или скучная ханжа.

Ничего особенного, кроме травяного привкуса…

Марко наблюдал за мной с хулиганской улыбкой.

Сделав ещё одну затяжку, чуть глубже первой, я без сожаления вернула папироску владельцу. Тот профессионально затянулся, закинув голову к потолку, и медленно, шумно, как факир, выпустил дым.

Ну, и где галлюцинации, о которых я читала в специальной литературе о вреде наркотиков? Седой мой кумпол, несмотря на поздний час и пинту пива, оставался светлым и чётко соображающим. Я не приподнялась над землёй, никуда не улетела, а оставалась сидеть на диване и пялиться на хозяина марихуаны, так оригинально любящего природу…

Марко был более чем привлекателен. На бритой голове с красивым, чистым лбом светились чёрные, как отшлифованный оникс, глаза. Овал лица, правильные черты, очерченный рот, волевой подбородок, невысокая стройная фигура в джинсах и болотного цвета майке – всё мне вдруг понравилось.

Я почувствовала беззаботность, какая бывает только в ранней юности. Никакой усталости от стрессового дня, ни капли горечи по поводу неприезда Серёжи, ни малейшего волнения от первой пробы марихуаны, ни страха перед малознакомым мужчиной из далекой Аргентины – ни-че-го! Ну, ни грамма!

– Ты замужем?

– Сейчас нет.

– У тебя есть кто-то?

– Есть? Не знаю… Думала, что есть… А сегодня оказалось – нету. Но я люблю одного человека, очень люблю. А он – не смог…

– Когда мужчина хочет, он может.

– Не всегда. Есть ведь обстоятельства…

– Мужчина всегда подчиняет себе обстоятельства, когда хочет.

– Если это сильный мужчина…

– А каким он ещё должен быть? – усмехнулся Марко.

А может, парень прав? И я – близорукая курица?

И вдруг я забыла всё, что со мной было раньше. Даже то, что мне сегодня полвека. И что ко мне не прилетел любимый…

Свет в комнате стал зеленоватым. Я показалась себе бесплотной, почти невесомой.

Как интересно жи-ить! Мир такой огро-омный и краси-ивый, в нём столько нового! И у меня вся жизнь впереди-и! Мне столько ещё предстоит узнать! Прекрасного! Барселона кака-ая… зеленая!

Ёлки-палки, я такая молодец, что сюда приехала… и без чемодана здесь хорошо… И такой хоро-оший этот Марко… Что-то я долго смотрю на его рот… Надо отвести взгляд. Не получается! Он что-то говорит… по-испански? По… А на каком языке говорят в Аргентине? Интересно, я ему нравлюсь? Он сказал, что ему тридцать семь, кажется… Эх, где мои семнадцать лет? Как близко он подошёл…

Марко поднял меня с дивана необычным, каким-то танцевальным движением – в такт музыке, приглушенно звучащей в комнате, и нерезко, но уверенно притянул к себе.

– Ты очень интересная женщина. Я сразу это понял. И рад, что ты здесь, а не у Хосе…

Он произнёс это тихо и твердо, глядя мне в глаза прямым взглядом. А потом приоткрыл красивый рот, будто не знал, что ещё сейчас скажет, и сухими, мягкими губами поцеловал меня в уголки губ. Поцеловал в оба уголка – коротко, нежно, как мог бы поцеловать лишь близкий, любящий человек.

Я замерла. Кажется, так целовал меня Серёжа… Его поцелуй невозможно классифицировать – он эталонный. Или он никогда меня не целовал? Мне всё приснилось? «А был ли мальчик?» Я же совсем недавно родилась!

Безмятежность состояния, если бы его можно было раскрасить, из бирюзовой превратилась в сиреневую, с перламутровым блеском…

Я ничему не сопротивлялась. И, кажется, стала падать с высоты своего роста.

В последний момент сильный Марко поймал меня, прихватив мои губы своими.

Подставив ему рот, чтобы он мог держать меня крепче, я схватила его обеими руками за напряженно изогнутую в поцелуе шею, боясь, что Марко прекратит меня целовать, и я грохнусь оземь.

Но он не отпускал свою внезапную добычу.

Он целовал меня долго, влажно, с жадностью захватчика, как будто хотел доказать – я не зря к нему прислушалась и три раза затянулась марихуаной… А, может быть, это проявление аргентинского темперамента? Или он влюбился, как это бывает – мимолетно, невзначай?

Мне стало беспардонно хорошо. Я не усматривала в неожиданном знакомстве ничего странного или опасного. Обаятельный Марко был добродушен, вежлив и тактичен. Аристократ, не иначе. А главное – он оказался необыкновенно ласковым. Разве можно против этого устоять? Да ещё в юбилей? Когда подарки и сюрпризы входят в ассортимент неординарного события?

Я познала ласкового мужчину – мой муж обладал этим талантом, и все то время, что мы жили вместе, я парила на облаке его дара ласкать любимую. Но Марко превзошёл все мои… нет, не ожидания, поскольку это был чистой воды экспромт… Он превзошёл мои представления о ласковом мужчине. Чувственности Марко мог позавидовать любой мужчина с обострённым восприятием и самый искушённый любовник.

Какая фантазия и безграничная щедрость в каждом жесте! Словно он взял на себя миссию одарить меня от имени всех тех, кто не смог сегодня оказаться со мной рядом.

Господи, что происходит? Это я? Или тождественный мне до беспамятства клон?

Без ужаса, хладнокровно я поймала себя на том, что весомая часть во мне рада неприезду Серёжи, как бы кощунственно это ни звучало. Мне показалось, что я больше, чем просто очарована Марко – что я в него стремительно влюбляюсь, как влюбилась сегодня в Барселону, в её суматошную Рамблу, в странные, фруктовые верхушки Саграды и в лицо той молоденькой девушки с бровями-ласточками, что с улыбкой протянула мне в турбюро карту города…

Насыщенный и мучительный день, который уже, по сути, закончился, предлагал напоследок ва-банк, карт-бланш и мат в один-единственный ход, не оставляя мне времени на раздумья.

– Марко… Это невозможно…

– Разве? Кто запретил?

– Никто, но…

– Я разведён. Ты ведь тоже не замужем!

– Нет. Но… я люблю другого.

– Не думай о нём! Если бы он по-настоящему хотел, был бы рядом. Прошлого не вернуть, будущее в тумане. Думай только о нас. Или вообще не думай. Это вредно. Позволь, я тебя раздену? Только ты вообще не помогай, расслабься! Во-от, умница… Жизнь такая короткая… Ты меня дико волнуешь… Дай руку?

Он осторожно, медленно снял с меня бельё. Тело мое податливо трепетало, и я, помогая Марко, едва заметно двигалась в такт деликатным движениям его рук.

Обнажённую, меня прошибал озноб. Казалось, не мне, а ему пятьдесят. А мне совсем мало, я ещё девочка – неопытная, испуганная, ошарашенная стремительностью того, во что меня беспощадно затягивает воронка случая. И никто, даже Серёжа, не может этого остановить…

Спальня Марко была небольшой, уютной и целиком алой. Простыни, наволочки, полотенце на стуле, ночник, картина на стене – всё носило оттенок алого и словно переходило из одного в другое. Цвет крови, боли, борьбы, немного восхода, немного заката… Цвет любви.

От постели пахло пряными ароматами Востока. У зеркала, на подставке, курилась душная, сладкая палочка.

Марко лёг и торжественно протянул мне смуглую руку.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга в упор. И, словно спохватившись, начали трогать и ласкать всё, до чего могли дотянуться.

– Красавица… Женщина… Волшебница! – шептал Марко, и мне хотелось быть такой, какой он меня видел.

Под марихуаной Марко был веселым и сильным, оставаясь к тому же всего-навсего тридцатисемилетним, то есть – мужчиной в самом что ни на есть тестостероновом апогеё. Он, казалось, решил «показать мне, где раки зимуют», вернее, где зимует Его Величество Cекс, с латиноамериканским уклоном. И покатилась я, как с горы…

Милосердный Марко продемонстрировал мне вместо фонтанов совершенно другие аттракционы. Видимо, проникся моим одиночеством, вот и организовал необычный подарок. Европейский подход к бренной жизни, но с буддисткой окраской – живи и жить давай другим… здесь и сейчас давай, а не где-нибудь и когда-нибудь, – выглядел в исполнении аргентинца более чем убедительно.

До самого рассвета Марко активно жил и давал жить мне. Я только успевала следить взглядом за тем, как он надрывает следующий пакетик с презервативом. Быстрый эквилибр ловкими пальцами – и вот он опять во всеоружии…

Алая постель казалась раскалённой. Чтобы я на ней не подгорела, Марко не позволял мне лежать неподвижно. Он, казалось, вращал меня вокруг собственной оси. И я летала – невесомая, томная, молодая…

Молча, лишь улыбаясь и открыто глядя мне в глаза, он красиво и бережно овладевал моим расслабленным телом. Но ещё бережнее мужчина касался моей души. Я чувствовала себя любимой, желанной, восхитительной и приносящей ему радость.

Время шло, или остановилось – мы не замечали его хода. Спать совершенно не хотелось, хотя в одно из мгновений взгляд упал на циферблат часов, и я увидела, что уже половина четвертого утра.

Боже, где это я? Как героиня Ренаты Литвиновой – уже в раю?

Марко даже и не думал останавливаться.

Он владел всеми мыслимыми видами секса – тантрическим, камасутрой, классикой. Всему была отдана положенная дань, а Марко продолжал улыбаться жгучим ртом и блестеть глазами – надо мной… рядом… позади… подо мной. И, несмотря на яростные и глубокие толчки, ни разу не сделал мне больно.

– Устала? – заботливо спросил он.

– Не-ет… А ты?

– Что за вопрос латиноамериканцу, даже неловко слышать, не то что отвечать, – хитро улыбаясь, прошептал Марко мне в самое ухо, и я подалась ему навстречу, почувствовав, как он снова делает меня продолжением своего гибкого тела…

За окном зарождалось утро. Алая спальня стала казаться розовой, выцветая на глазах.Улыбка на красивых губах Марко то ли угасала, то ли покрывалась дымкой бессонной ночи.

– Можно, я тебя сфотографирую? – спросила я деликатно.

– Никому потом не покажешь со словами «Его погубила марихуана. Все на борьбу с наркотиками»?

Засмеявшись, я протянула руку к тумбочке, где стояла моя сумочка.

Сделав несколько снимков Марко, я хотела было положить камеру обратно.

– Продолжай снимать… – вдруг мягко сказал Марко. – Снимай нас! Меня это заводит. В глубине души я немного эксгибиционист…

– А ты потом не скажешь, что я – растлительница молодежи?

– Ты? Да ты просто невинное дитя…

Раскинувшись новоявленной Клеопатрой, я послушно снимала согласованные хитросплетения наших разгоряченных тел, а Марко увлечённо поощрял мой внезапный творческий подъем, ритмично меня рассекая, толчками выплескивая из меня невыплаканную влагу слез и замирая в нужное мгновение…

Его молодое тело выглядело безукоризненно эстетичным. Смуглая кожа лоснилась, тусклый свет выявлял рельеф мышц, глаза блестели шальным блеском. И даже запах казался родным…

Такого любовника можно пожелать каждой женщине, достигшей пятидесятилетия. Особенно – одинокой.

Ничуть не стесняясь моего почтенного, по сравнению с ним, возраста, Марко вытворял со мной все, что хотел. Так самозабвенно меня ещё никто, даже бывший муж, ни руками, ни языком не касался. Откуда он знает столько эрогенных точек? В Аргентине, наверное, все женщины – как вселенская эрогенная зона! Вот и я превратилась в одно сплошное разморенное его ласками, разметавшееся по алой простыне тело. От меня самой осталась лишь какая-то залитая соком соития безвольная самка…

Вдруг Марко встал, пошел кошачьей походкой к комоду и достал из него какой-то предмет. В полутьме казалось, что он держит в руке скалку для раскатывания теста.

– Закрой глаза и расслабься абсолютно, – сказал он.

Без опаски, с любопытством и радостью новизны я повиновалась.

У меня пересохло во рту и начало страшно ломить виски от ожидания заключительного момента. Но Марко совершал какие-то одному ему известные манипуляции и никуда не торопился.

– А теперь открой глаза! – попросил аргентинец.

Стоя передо мной в постели на коленях, Марко держал в правой руке, как дирижёр военного оркестра штандарт, огромный, ядовито-розовый вибратор.

Через пластик пробивался свет ночника, и вибратор напоминал большущий леденец.

– Ты не против холодного оружия? – спросил Марко с европейской воспитанностью. – Только в нем батареек нет, забыл купить. Извини?

Потеряв дар речи, я лишь облизала сухие губы.

– Закрой глаза, расслабься, – снова попросил опытный любовник.

Непроизвольно, повинуясь многовековому инстинкту, я широко раздвинула ноги. Мне казалось, я – часть самой природы, как разветвленное дерево или раскрывший всего себя цветок…

В полной тишине, лишь усиливающей напряжение, в меня сантиметр за сантиметром погружалось неестественно-холодное изобретение алчущего наслаждений человечества…

Мужчина долго, со вкусом, демонстрировал своё высокое боевое искусство. И чем выше поднимался бешеный столбик моего наслаждения, тем сумбурнее становилось в голове.

Если я сейчас кончу, это будет измена Серёже. Непреднамеренная, да. И всё-таки измена. Нет, погоди самобичеваться, он говорил: «Лишь бы тебе было хорошо». Но разве он имел в виду оргазм с другим мужчиной? Вроде бы, да. Он же твердил, что ему не физическая моя верность нужна! Или я что-то путаю… Серёженька, котеночек кусачий, прости меня, ради Бога! Я только тебя хотела, правда! Тебя ни с кем не сравнить! Ты всегда берёшь меня, как мальчик – девочку, торопливо, жадно, словно впервые в жизни… Как будто до меня у тебя никого не было… И после меня никого не будет… Для тебя есть только я. А я что наделала! Проклятая марихуана, она меня трансформировала!

И ещё обида сюда примешалась… В том, что я отдалась Марко, была не кровожадная, но месть Серёже. Была, что скрывать? Боже мой… Каюсь! Но мне так приятно в постели с совершенно чужим мужчиной, что я нахожусь на грани… Мне стыдно и горячо… Влажно… И судорожно, стремительно сжимается внутри малюсенький комочек моей огроменной, беспощадной боли…

Я катапультировала за свои пределы, пронзительно закричав:

– Се-рё-ё-жа-а-а!!

И это был салют в его честь, стопроцентно. Он оставался для меня лучшим. Единственным.

Марко удивленно и несколько самодовольно улыбался. Наверное, он подумал, что по-русски «Серёжа» означает «сла-адко-о-о». Пожалуй, искушённый аргентинец был недалёк от истины…

Выгнувшись, как измученная гимнастка, я отодвинулась от Марко и мгновенно, будто меня укололи транквилизатором, куда-то провалилась. Наверное, сквозь землю.

На завтрак Марко приготовил чай, будучи осведомлённым, что я не пью в первой половине дня кофе. К обещанному йогурту, поставленному на салфетку, а не просто на стол, Марко положил ложечку, предварительно и придирчиво её осмотрев. И всё время блаженно улыбался. Не бессмысленно, а так, словно был по-настоящему счастлив.

– С тобой очень легко, – поделилась я.

– С тобой тоже… Здорово, что мы познакомились. По существу, это лучшее, что может подарить жизнь – знакомство с тем, с кем тебе не просто приятно, а легко, комфортно… Ты – необыкновенная. И какая-то загадочно… молодая! Снимаю шляпу! В пятницу пойдем к фонтану, если захочешь.

– Спасибо. Если ещё не уеду…

– Ладно. Знаешь… Ты не сердись, но у меня сегодня тяжёлый день. Я должен к сыну съездить.

– Разумеется…

– Я тебе позвоню.

– Договорились. Ну, пока?

– Подожди. Я ведь ничего тебе не подарил на юбилей. Так… Есть одна идея! Ты не отказывайся, это новая вещь. Я действительно ею до сегодняшнего дня не пользовался. Честное слово! Могу даже коробку показать…

– Да я верю, верю…

– Вот, это тебе, на память. Уверен, тебе это пригодится. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Марко, невинно улыбаясь, протянул мне тот самый вибратор-леденец, которым ночью поражал моё воображение…

Самый неожиданный в моей жизни и до предела юбилейный подарок едва поместился в сумочку – его пришлось изогнуть дугой по форме сумки, чтобы молния застегнулась. Теперь сумка весила на полкило больше, и ею уже невозможно было помахивать, как вчера.

Я не могла выбрать, смеяться мне или плакать…

***

С затаившимся в сумочке подарком и с ощущением непоправимо завершившегося праздника я грустно шла по просыпающейся Барселоне.

Следующий после дня рождения день у большинства проходит со слегка заниженным тонусом. Но индивидуума мало успокаивает общепринятое: в каждом отдельном случае – свои оттенки и детали. К примеру, содержимое моей сумки, претендующее, в общем-то, на комичный эффект, во мне лично многократно усугубляло чувство тотальной печали.

Войдя в первый попавшийся бар, где пахло свежеиспользованным средством для мытья пола, я попросила чашку «кортадо», изменив своему правилу не пить кофе с утра. Нужно было чем-то поднять уровень присутствия духа.

Поставив сумочку с «динамитом» на стул, я огляделась.

За стойкой бара, вполоборота сидели два помятых на вид посетителя. Мужчины читали газеты и пили свой привычный кофе. Оба словно не отдохнули к утру, но день начался, нужно было жить по накатанной программе… Наверное, им порядком обрыдли их жены, и их не тянет возвращаться домой. Но пресловутый долг, дети, материальная составляющая брака и нежелание делить дом, построенный на века… Поэтому они выбирали торчать часами в кафе, потягивая пиво и смотря футбол.

А я не знала, что мне делать. В газетах про это не писали. Сейчас в Москве уже одиннадцать. Где Серёжа? Чем он занят?! Как это узнать, не дергая его, не канюча? Господи… Знал бы он, как я провела ночь! Убил бы. Или наоборот обрадовался, что я не утопилась в море, а выбрала жизнь. Хоть и без него. Он же любил меня и хотел мне добра. Странно, но угрызений совести я теперь почти не испытывала. Почти. Он тоже наверняка ищет утешения в тепле тела супруги… Прочь, воображение!

Мужчины сверлили меня плотоядными взглядами, словно моя сумка была прозрачной. Или они находили что-то особенное в моем облике? Белому одеянию шел третий день. Я вспомнила слова подруги Лены: «Наденешь белую вещь во второй раз – и, как правило, обязательно об этом пожалеешь…» Надо сегодня же где-то постирать.

Я допила кофе, встала и, взяв сумочку, качнула ею, как маятником. Стало смешно. Или помог «кортадо»? А, может, пора включать стерву? А то ведь так можно пасть смертью храбрых… мазохисток. Ведь это я, а не моя заместительница курила ночью марихуану.

Неужели мне теперь точно пятьдесят? Да… Не отвертишься. А Серёженька молчит, хотя обещал «ещё позвонить».

Ноющей ноты в регистре психологического состояния не хотелось. Хотелось обратного. Казалось, день рождения – детский праздник – ещё не закончился. И я пребывала в зоне отрешения от привычного течения жизни, словно чего-то ждала. Чуда какого-то, пусть самого простого. Натурального, если можно так выразиться о чуде.

ГЛАВА 7. Хосе без Кармен

Ни с того, ни с сего зазвонил телефон.

Ответив, я услышала испанское приветствие:

– Ола!

– Ола… Кто это?

– Это Хосе… – голос звучал неуверенно и напряжённо.

– А, Хосе! Как дела?

– У меня, как обычно. А у тебя?

– Хорошо. Вот, иду по твоей Барселоне…

– Давай я покажу тебе город? Я здесь родился. Так, как я, мало кто знает Барселону.

– Прекрасная идея!

– Да? Тогда жди меня там, где находишься. Скажи улицу и дом…

Я огляделась и назвала улицу.

– Так это рядом со мной! Через пятнадцать минут я буду. Выпей пока кофе!

В светлой, несколько застиранной рубашке с коротким рукавом, со слегка взбитыми надо лбом негустыми волосами, в старомодных брюках, Хосе был безнадёжен. Для роли кабальеро. Но гидом – с его увлечённостью и желанием поделиться – мог выступить вполне. Одно то, что он говорил по-итальянски, и я его понимала, могло сойти за удачу. Для нас обоих язык этот не был родным, а стало быть, беглая неразборчивость нам не грозила. Мы изъяснялись с толком, с расстановкой.

– Что бы ты хотела увидеть перво-наперво? – обратился ко мне добрый Хосе.

– Не знаю. Предложи свой план, по твоему опыту.

– Тогда сразу пойдем по готическому кварталу, Барри готик.

– Уже была вчера…

Хосе улыбнулся некрасивым ртом, показав зубной мост с крепежом из литой проволоки, похожей на скрепку…

– Ага… Но Рамблу ты точно не знаешь, потому что её надо пройти от начала до конца, почти от порта до площади Каталония.

– Пойдём. Только мне нужно сначала кое-что оставить в камере хранения, на вокзале «Франция»… Подождёшь меня? Я мигом.

Бульвар Рамбла – пешеходная аллея с роскошными платанами и проезжей частью по обеим сторонам – давно превратилась в городскую сцену, растянувшуюся приблизительно на полтора километра от набережной у моря до центральной площади Каталония. До отказа заполненная интернациональной толпой, Рамбла жила на полную катушку. Тут была масса любопытного: киоски с цветами, журналами и сувенирами, площадки для перформанса артистов, свободные художники у мольбертов, мини-концерты бродячих музыкантов… И ещё, как предупредил Хосе, здесь незримо сновали вездесущие воры-невидимки.

Но на этом совершенно не хотелось концентрироваться.

– Попей воды из этого фонтана, – предложил Хосе. – Это знаменитый фонтан «Каналетас». По преданию, кто из него попьёт, обязательно вернется в Барселону. Не знаю, как ты, но я бы хотел, чтобы ты вернулась…

Высокий фонтан, похожий на фонарь, отделанный литьем – гербами, листьям, фигурами, состоял из четырёх кранов крест-на-крест. К нему подходили люди – кто с бутылкой, кто просто так – и пили, мечтая, ещё не уехав, опять побывать в Барселоне.

Я присоединилась.

Неподалеку продавали всякую всячину, вплоть до живых кроликов, хомяков и птиц. Попугай «какаду» в клетке обращал на себя внимание необычным оперением – серый с сиреневым, будто его кисточкой раскрасили. Но это ещё что!

Стоило мне удивлённым возгласом отреагировать на его нестандартный окрас, как попугай пристально на меня посмотрел, крутанул черным глазом и сказал по-русски: «Пр-ривет!»

Придя в восторг, я протянула к нему руку, чтобы через прутья клетки коснуться перьев. Птица трепетно ухватилась за мой указательный палец одним из своих, покрытых сухими чешуйками, и стала держать, будто жених – пальчик избранницы. Скошенный в мою сторону глаз сверкал, как сверкали ночью глаза Марко…

На балконе близлежащего жилого здания, как на трибуне, стояли два парня. Один, голый по пояс, лениво поигрывал на гитаре, у другого на плече сидела ворона. Парни смотрели на Рамблу сверху, картинно вливаясь во всеобщий праздник. Здесь все были повязаны весельем.

Возле «живой скульптуры» толпился народ.

Толстый, белый, закамуфлированный под алебастр «амур», с круглой головой в напудренных кудряшках, держал в руках сердце – бархатное, пухлое, словно насыщенное кровью. Его безжалостно пронзала золочёная стрела не первой покраски.

Амур улыбался намалёванными губами «бантиком» и прикладывал сердце к груди утрированно-театральным жестом.

Люди добродушно смеялись, фотографировались с амуром и бросали монеты.

Тот радовался, как ребенок, бросался обниматься, «пульсировал» сердцем и даже постанывал вслух прокуренными связками.

Я протянула Хосе фотоаппарат. Он с готовностью навёл объектив.

Мы с Амуром позировали в профиль, вытянув друг к другу губы трубочкой.

На прощание я помахала любвеобильному труженику рукой. Тот сдвинул брови, протянул ко мне обе руки в уже засаленных от усердия перчатках и, изображая полнейшее отчаяние, бросил сердце на асфальт, вместе со стрелой. Подхватывая игру, я погрозила ему пальцем, как Мальвина капризному Пьеро. Амур якобы понурился, обыгрывая новый поворот сюжета, поднял сердце, отряхнул, как подушку, и снова приложил к груди, «пульсируя» им. Я издалека показала ему большой палец – так держать! Не жалей стрел, Амур! Зажигай сердца любовью!

Худенький, жиденький «Чарли Чаплин», стоя на подставке, как ребёнок на табуретке, пел на русском языке песенку «Чунга-Чанга, синий небосвод»! Лёгкий акцент не портил исполнение, а лишь добавлял шарма.

«Чаплин» вдруг обратился к проходящей маленькой девочке:

– Матрёшка, как дела?

Русский язык теперь в Европе – не редкость. Но слышал бы это настоящий Чаплин, он бы, как минимум, удивился.

– Чарли, а дальше слова знаешь? «Чунга-Чанга»…

– Знаю. «Чунга-Чанга, лето круглый год»! – пропел «Чаплин».

– Ты что, русский?

– Нет, я русский в школе учил, в Болгарии.

– Молодец! Используешь знания в своем непростом бизнесе.

– Да, трудно, правда. Сейчас хоть нет жары… Спасибо за добрые слова!

– На здоровье! Удачи тебе, Чаплин!

Мы медленно продвигались в толпе.

На своих двух квадратных метрах под небом испанский гитарист играл лихо, самозабвенно, словно звезда мировой величины, несмотря на свою выгоревшую на солнце майку и потёртый шнурок на шее. Он темпераментно двигал гитарой, как автоматом Калашникова, словно целился в заворожённую публику, и встряхивал длинными чёрными волосами, прикрывая в экстазе глаза.

На следующем отрезке многоцветной Рамблы вдруг раздался искусственный, но до реальности надрывный крик младенца.

В коляске лежало существо, состоящее из набитых ватой ползунков и живой головы в чепчике с кружевами. Голова оказалась головой мужчины лет сорока пяти – в белом гриме, с накрашенными почему-то губами. Тело было спрятано под «попоной, покрывающей коляску. Мужчина крутил просунутой в днище коляски головой и истерично верещал. Подчёркнутый губной помадой рот кривился в плаче до тех пор, пока кто-нибудь не бросал в люльку монетку. Тогда «младенец» закатывал глазки, чмокал губами и радостно угукал, показывая жёлтые кривые зубы. Но через полминуты верещал снова – до следующей монеты.

Народ с умилением и смехом тулился к бэбику, для фотографии на память. Если кто-то делал снимок безвозмездно и отходил, меркантильный младенец принимался орать так, что закладывало уши. И человек раскошеливался – под общий хохот.

В красно-синей майке с надписью «Юнисеф» крутил мяч невысокого роста жонглер с внешностью латиноамериканца – головой, ногами, плечами, виртуозно принимая мяч то на плечи, то на живот, то на колени, то на ступни. На спине у него красовалось всемирно известное имя «Месси».

– Марадона называет его своим последователем! – сказал Хосе.

– Кого?

– Лионеля Месси, аргентинца, звезду клуба «Барселона». Он приехал из Буэнос-Айреса в Барселону в четырнадцать лет и начал играть.

– А… Так жонглер под Месси «косит»? – пошутила я, смутившись своего футбольного невежества.

– Ну да. Знаешь, тут каждый день можно увидеть что-то новое, как будто в театр пришел, – сказал Хосе растроганным голосом. – А вот «Дом Бетховена». Это музыкальный магазин, в котором можно найти все основные партитуры классической и современной музыки.

– И «Бессаме мучо»?

– Ну, разумеётся!

Рамбла кишела кишмя – праздником народного творчества.

Огромный золоченый петух вдруг закукарекал, как в деревне.

Складывался и разваливался на части «живой» трансформер.

Прыгали на прутья клетки хомячки…

Часы показывали обеденное время.

– Проголодалась, наверное? – заботливо, как отец ребенка, спросил Хосе.

– В общем-то, да… Я почти не завтракала.

– Вот и отлично. Помнишь, я обещал угостить тебя хорошим осьминогом? Это здесь недалеко.

– Ресторан? Дорогой? – обеспокоенно поинтересовалась я, не желая впадать в зависимость от не теряющего надежду кабальеро.

– Нет, это кафе. Не волнуйся, я кредитоспособен, – расправил плечи Хосе, шлёпнув себя по карману брюк. – И вино там хорошее.

Мучительно переживая молчание Серёжи и связанную с этим неизвестность, я крепилась, не показывая виду. Хосе всё равно ничего не знал. Да и хватит ли мне итальянского лексикона для передачи необозримой гаммы чувств?

Мы сели за предложенный столик под льняной скатертью, потерявшей вид от бесчисленного количества стирок.

Хосе, полагая, видимо, что доставляет женщине максимум удовольствия, воодушевленно налил мне белого вина, обхватив запотевшую бутылку короткими пальцами с маленькими лунками ногтей.

Мне бы не доставило наслаждения, если бы меня ласкали мужские руки с такой маленькой кистью. Хотя и у Серёжи тоже не крупные кисти рук, но не настолько… Даже если бы он вообще был безрукий…

Что-то не то я думаю. Это от напряжения.

– Расскажи о себе, пожалуйста! – обратилась я к Хосе.

– Да у меня все просто. Тут родился, учился, женился, стал отцом двух дочерей, овдовел три года назад…

– Прости…

– Да нет, уже привык. Жалко её только. Хорошая была женщина… Знаешь, ты первая, кто мне за эти годы приглянулся. Не было ни желания, ни нужды. Как-то постарел я резко. А вот вчера увидел тебя и почувствовал, что жизнь не кончена… кажется…

– Конечно! Пока человек жив, все возможно. Непоправима лишь смерть. Надо только хотеть перемен.

– Да, я захотел именно перемен.

– Вот брось, к примеру, курить, – попыталась я увести Хосе в сторону от лирики.

– Это нет, вряд ли. Мне нравится вкус табака. Ты против?

– Категорически.

Хосе замолчал, пережёвывая осьминога. Потом, вопросительно подняв подбородок, спросил:

– Ну, как тебе?

– Спасибо, вкусно. Вино превосходное.

– А всего лишь столовое. Со мной в Барселоне тебя ждет отменный метаболизм, – неромантично пообещал Хосе, закашлявшись до выступивших на глазах слёз.

– Ты врач?

– Нет, я страховой агент.

Когда от осьминога на тарелке осталось два маленьких кусочка сходящего на нет щупальца, уже не влияющего на метаболизм, в наружном кармане моей сумочки подал сигнал телефон – пришло смс-сообщение.

Я перестала жевать, глядя на Хосе, лицо которого мгновенно приняло встревоженное выражение.

Чуть помедлив, проглотив и сделав торопливый глоток вина, я открыла «конвертик». Могла бы отдать на отсечение руку, что это был Серёжа.

Первое, что я увидела – номер отправителя в верхнем углу. Его номер. Я назвала бы этот ряд цифр даже в бреду.

Потом открылся лаконичный текст:

– На поступок оказался неспособен. Прости

Точки или другого знака после слова «прости» не стояло. Оно беспомощно повисло на дисплее и в пространстве помещения.

Душно! Сейчас задохнусь – показалось мне. Мир замер, застыл. Звуки пропали. Меня не стало.

Игравшая фантастическими красками Барселона мгновенно почернела. Приключения закончились.

Забыв обо всём, я задрожала всем телом, скукожилась до зёрнышка какого-то. До точки.

В пришедшем сообщении читалась драма. Страшная драма. Но не моя. Моя произошла раньше. Когда я позволила себе полюбить женатого человека.

Сейчас я испугалась за него. Где он? Почему пишет так? Заболел? Попал на полпути в аварию? Не успел на рейс? Нет, не то! Что же случилось? Он же ещё вчера говорил со мной нежным голосом! Ведь мы обо всём договорились!

Хосе осторожно подлил мне вина.

Я тупо схватила бокал, глядя перед собой и ничего не видя. Выпила залпом. И начала дрожащими пальцами набирать смс. Дамбу эмоций прорвало, и они стали выше меня головы на три, потопив разум. Набирала лихорадочно, не перечитывая, чтобы скорей отправить, пока Серёжа на связи. Тупо хотела узнать, что произошло… Не дай Бог, он выключит телефон…

Держа аппарат в горсти, как погибающего птенчика, я всматривалась в дисплей, ожидая ответа. Он был мне необходим сию секунду. Чтобы дышать.

На удивление скоро пришел ответ:

– Я уже всё написал.

Это ничего не прояснило. И меня продолжало колотить.

– Что-то случилось? – спросил Хосе.

– Да… потом… Извини, пожалуйста!

Я ощущала лишь гладкую поверхность телефона в руке, от которого ждала коротенького сигнала смс. Это был единственный источник связи с миром и ничтожный шанс на прояснение тумана в голове. Нужно срочно понять, в чем суть, чтобы помочь Серёже! Как, чем – я не знала.

Но от следующего ответа туман лишь сгустился:

– Ничего особенного не случилось. Ждать не надо.

Как – не ждать?? Почему?! Я лихорадочно тыкала непослушными пальцами в кнопки, бессознательно не желая терять любимого человека в бездушном эфире. Набирая сумбурные обращения к нему и тут же их отправляя, я словно удерживала его рядом и кое-как держалась сама. Хотя уже понимала: случилось непоправимое, и случилось ещё вчера, когда он не прилетел.

В третьей его смс, пришедшей в ответ на мою пятую, проступило глухое раздражение. Или я Серёжу неверно чувствовала? В нем просто болезненно отзывались мои страдания?

Я представила его лицо – оно было бледным, бескровным, мрачным. Всё, что я силилась понять, было им озвучено. Остальное – его личная тайна, его ситуация, его жизнь, в которой меня нет. Он всегда был скрытен.

Взывая к нему и пытаясь остановить его от разрыва отношений, я чувствовала, что мне это не удается. По щекам уже давно текли обильные слезы.

Хосе замер в полном недоумении, с тревогой глядя в моё опрокинутое лицо, а я упорно цеплялась за телефон. В нем сосредоточилась сейчас вся моя хрупкая, будто ускользающая жизнь.

Я опять выпила залпом холодного вина.

Хосе тут же наполнил мой бокал снова. Хоть что-то стараясь для меня сделать, он задал какой-то наводящий вопрос.

Путаясь в неродном итальянском, я начала объяснять, что получила нехорошеё известие… Моему любимому мужчине плохо и, видимо, очень… В принципе, он ещё вчера оставил меня, не перезвонил, как обещал, и не прилетел, но я не верю, что нашим отношениям пришёл конец! Четыре года ожидания закончились так бесславно? Мне никогда не обнять его больше? Господи! Ведь мы любили… мечтали… Не понимаю, ставит ли он точку в отношениях, и если ставит, то почему?! Мне настолько больно, что я не могу высказать это не на родном языке…

– Скажи что-нибудь, Хосе! – взмолилась я беспомощно.

Он печально посмотрел мне в глаза:

– Что тут скажешь…? Se – la vida. Это – жизнь.

Коротенькая фраза про «жизнь» прозвучала, как приговор. Будто приказала остановиться. Не успокоиться, а именно остановиться. Перестать писать смс.

В простом и мудром резюме Хосе содержалось хоть какое-то объяснение случившегося. Пусть и скупое.

– Хосе, прости меня, пожалуйста! Но я… видишь… – начала я, и слёзы опять не дали мне договорить.

– Вижу, девочка, вижу…

Сердобольная интонация Хосе зацепила и порвала мои нервы, и я разрыдалась, чувствуя, кроме своей боли, теперь ещё и неловкость перед этим тихим человеком. За что ему это? Но, если бы не он, мне было бы во сто крат тяжелее одной в чужом красивом городе. Бог меня не оставлял…

Хосе предложил выйти на воздух.

Мы шли по узкому тротуару в сторону порта, минуя суетную Рамблу. Не вытирая бестолковых слез, я натыкалась на прохожих. Хосе взял мою сумку к себе подмышку – в целях предосторожности.

Обогнув памятник бесстрашному Колумбу, мы присели на скамейку под деревьями на набережной, у самой воды.

Душераздирающе пахло морем. Серёжка, море мое…

Справа от нас покачивался на волнах прогулочный катер.

– Хочешь, покатаемся? – предложил Хосе.

– Не знаю… Ничего не хочу.

– Пойдём, пойдём! Это красиво. И отвлечёт тебя.

Я безвольно побрела следом.

В лагуне, неподалеку от катера, очень близко к поверхности воды, плавали большие серые рыбины. Дети и взрослые кидали им хлеб, и те, сталкиваясь головами, ловили куски жадными ртами. На копошащуюся ораву вдруг ринулась чайка и стремительно ухватила ещё не успевший размокнуть кусок. Кто смел, тот и съел. Кому-то досталось, а кому-то…

На катере «Лас Голондринос» мне стало действительно капельку легче. Ветерок охладил скачущие мысли. Однако вид Барселоны со стороны моря производил мертвое впечатление.

Мозг работал на все свои двенадцать герц, силясь постичь. Казалось, он шипел и отключался. Пришлось думать… сердцем. Зорко лишь оно одно, прав Экзюпери.

Я прислушалась к своему верному мотору. Оно сразу наполнилось теплом.

И случилась метаморфоза: мне стало вдруг не за себя, а прежде всего за Серёжу обидно. Он так мечтал о Барсе со мной! Досадно – он не видит этой красоты! Не плывет по морю, а сидит в душной Москве. У него нет возможности вырваться ко мне. Может, он сильно болеет?

И вдруг острый приступ жалости охватил меня. Захотелось прижать к себе его голову и баюкать как маленького. Пусть он не думает, что я на него в обиде. Я не ругаю, не корю. Я его понимаю! И, чтобы почувствовать себя сильнее, я решительно протянула ему руку.

– Милый, – написала я, – не переживай, я с тобой! Не надо отчаяния! Мы ещё увидим нашу Барсу вместе! Главное – наши чувства живы.

Ответ пришел и сразил, как удар бумеранга в лоб:

– А чувства тоже утонули, вместе со всем остальным.

Меня будто током ударило. Я тихонько завыла.

После первых секунд нового наката боли до меня дошло – ему до такой степени плохо, что он бессознательно хочет, чтобы и мне стало не по себе в роскошной Барселоне. Казалось, он сомневался в моих переживаниях, допуская, что я беспечно гуляю себе на просторе…

Признаться, я боялась к тому же, что Хосе, испугавшись моих бурных проявлений, да ещё в адрес другого мужчины, бросит меня и уйдёт. Не хотелось остаться одной в чужом городе немыслимой красоты. Голова раскалывалась, ноги не слушались. Было страшно и до судорог одиноко. Всё это «достояние» превратило меня в сомнамбулу, в марионетку.

А Хосе, словно втайне радуясь возможности быть рядом, стал ещё предупредительнее. Он вёл меня за руку, протягивая свой бумажный платочек для моей набегающей слезы, и купил мороженое, хотя я не просила.

Жара не спадала, и я послушно зажала в кулаке прохладный вафельный рожок…

Хосе вёл меня как поводырь слепого. Я впала в заторможенное состояние: организм перешел на режим самосохранения, не полагаясь на мою пошатнувшуюся волю. Было бы мне лет двадцать, не миновать нервного срыва. А пятьдесят с опытом худо-бедно защищали от постыдных конвульсий душевной боли.

Мы долго сидели на скамейке.

Я безучастно смотрела на воду бухты опухшими от слёз глазами.

Хосе курил и кашлял.

– Пойдём домой? – спросил он вдруг по-семейному.

– Домой? – тускло удивилась я. – К тебе?

– Ну, да. А где ты будешь ночевать? Отели сейчас свободны только дорогие. Зачем одинокой женщине тратить деньги? Или ты с Марко договорилась?

– Нет, он уехал, кажется.

– Ну, вот…

– Но ты же сдал комнату другим.

– Ничего. Я положу тебя в своей спальне, а сам лягу на диван в другой комнате. Я там часто засыпаю под телевизор…

Я апатично согласилась. Сбрасывая со счетов тяжёлый кашель и запах табака, Хосе был, в целом, безобиден. Впрочем, мне было всё абсолютно равно.

Квартира вдовца напоминала большую московскую коммуналку. Обстановка в стиле «ампир», высоченные потолки, антикварная сантехника, длинный тёмный коридор, винтажные детали: вазы, настенные тарелки, витражи в дверях, потускневшие от времени картины, фотографии в рамках. Мебель просилась если не на свалку, то в исторический музей. Стены ждали хотя бы косметического ремонта.

В квартире стоял холостяцкий запах, замешанный на табаке Хосе и оставленной в мойке немытой посуды. Но отступать было некуда.

Я попросила чистое полотенце, вяло приняла душ и сразу легла в застеленную наспех постель, положив включённый телефон под подушку.

За окном шестого этажа грохотала вечерняя Барселона, ночная жизнь которой была познавательна не меньше дневной. Но не для меня. Хотелось одного – поскорее забыться.

***

Хосе спал, судя по всему, ещё хуже меня. Он постоянно скрипел диваном и кашлял сильнее, чем днем. Нетрудно было предположить, что ему не даёт покоя присутствие за стеной женщины, лежащей к тому же в его матримониальной постели. Но законы приличия сдерживали пыл Хосе. А дыхание он сдерживал сам, боясь помешать моему сну. Поэтому и кашлял сильнеё обычного.

На рассвете я открыла припухшие веки и не сразу сообразила, где нахожусь. Да, Хосе… я в его квартире. Старенькое, затхлое по причине хранения в доисторическом комоде постельное белье показалось оскорбительным. Штукатурка на потолке давно перестала быть белой и разбегалась от углов трещинами с въевшейся в них пылью. Покосившийся плафон ночника напоминал скорбно склонённую голову монахини.

Меня развезло от идиотской жалости к себе, но я сдержала слёзы. Хосе, начавший подавать за стеной признаки жизни, мог кинуться утешать меня прямо в постели. Этого совершенно не хотелось.

Но он всё-таки сделал попытку присесть на край кровати и погладить меня по голове.

Пришлось – на правах страдалицы – открыто попросить: «Не надо». Хозяин дома безропотно повиновался, ведь он был уважающим себя каталонцем.

– Вставай! Сейчас позавтракаем внизу, в кафе, а потом я поведу тебя смотреть знаменитую Саграду. На это несколько часов потребуется.

– Хорошо, – согласилась я без особой воли к жизни.

ГЛАВА 8. Застывшие слезы Саграды

– Саграда – Собор Святого Семейства – требует к себе особого внимания. По ней как-никак прошлись замысел и рука великого Антонио Гауди, нашего художника, архитектора и просто гения. Смотри, вон, на фронтоне, Гауди изобразил самого себя… Не каким-то там амбициозным красавцем, а печальным стариком. Наверное, он видел себя именно таким, – воодушевлённо вел экскурсию Хосе.

Но при всём моём трепетном отношении к искусству, и к церкви в том числе, желания приобщиться к высокому не возникло. Простертая до небес личная драма перекрыла небосвод.

Отношения с Серёжей были для меня все последние четыре года важнее всего. Я вложила в них всю душу. Всю нерастраченную, «безудержную нежность», по выражению Марины Цветаевой. Нисколько не сомневаясь, что пою свою «лебединую» песню. Что это – моя судьба.

Я никогда и ни в чем не искала легких путей. И эти отношения исключением не стали. Пришлось пережить и собственную борьбу с самой собой против связи с несвободным мужчиной, и отчаянные попытки Серёжи спрятать голову в песок от страха, и обоюдные наши разрывы, когда каждый спасал свою «шкуру», отрывая себя от другого, что называется, с мясом. Потом мы оба разбегались по норам и выли, как животные, неспособные выражать свою боль иначе. И опять соединялись – прочнее прежнего. Все четыре года градус страсти не падал – ни на одно деление. Эмоциональный накал был таков, что порой мы замолкали в изнеможении. Но всего лишь на пару дней.

Серёжа, как и положено мужчине, чаще брал «тайм-аут». Сначала я нервничала, взывала к его чуткости, просила внимания, но постепенно привыкла и прониклась его потребностью в покое. Научилась в такие дни отдыхать от изнурительного ритма нашей сумасшедшей любви.

Всплеск эмоций сменялся проявлениями мудрости, и эти перепады тоже не приносили релаксации. Я похудела в первый год на семь килограммов, и Серёжа однажды сказал, что хорошо бы мне немного набрать. Видимо, беспокоился о моем здоровье. Потому что внешний мой облик считал идеальным.

За четыре года я мало изменилась. Лишь выплакала бадью слез.

Когда в самом начале я поняла, что полюбила его – таким, какой он есть (не принц и не подарок), мне показалось, что мою душу окунули в соляную кислоту – такой острой, обжигающей была боль. На тот момент я уже знала, что он женат…

Хосе, тревожно глядя мне в лицо, продолжал:

– Саграда – это в общем-то не церковь. Усилиями Гауди, это памятник церкви и самому Гауди. Она всё строится и строится, уже почти сто лет, потому что при жизни он не сумел её завершить… выходил из Саграды и попал под трамвай… Нелепо. В общем, Саграда стала, по сути, колоссальным надгробным памятником, памятником неуёмному воображению Гауди. Он был очень религиозен… Видишь, везде у него кресты, хоть и похожи на цветы…

Саграда действительно казалась диковинным сном среди бела дня. Маковки башен в виде экзотических фруктов вызывали детское чувство присутствия сказки в повседневной жизни. Красота и оригинальность собора понуждали посетителя отвлечься от бренного мира.

Мне же всё время хотелось присесть и уставиться в одну точку. И сосредоточиться на главном – что могло случиться с Серёжей в Москве? Почему он вдруг оставил нашу мечту?

– Посмотри, эти древовидные колонны – особенность архитектуры Гауди. А вон образ Вознесения… То ли сидит на перекладинке, то ли висит в воздухе.

– Да, трогательно…

– Эти фрукты на навершиях колонн колокольни – символ благополучия или просто блага. Обрати внимание, какая гармония форм, композиции, цвета… А мозаика? Яркая, буйная…

Чем красивее выглядели детали Саграды, тем тяжелее было на душе.

Я знала, что это дурной тон – показывать окружающим своё душевное неравновесие. Надо уметь вести себя на людях. Но мне было до такой степени больно, что, казалось, я вот-вот упаду, какие уж тут приличия?

Зачем я пришла сюда в таком состоянии? Умильная улыбка Хосе досаждала.

Выстояв длиннющую очередь, мы поднялись в крохотном лифте на самый верх собора.Отсюда открывался изумительный вид на город. Мы могли стоять тут вместе с Серёжей и, обнимаясь, заключить Барсу в свои объятия. Неужели мне исполнилось пятьдесят без него…?

Однажды, в сердцах, я воскликнула: « Мне, что, до пятидесяти лет ждать, пока ты будешь жить с женой?!» Он засмеялся тогда: то ли от постановки прямого вопроса, то ли от незнания, что мне ответить, то ли от странно построенной фразы. Мне было тогда сорок семь. И вот… пошёл пятьдесят первый!

Стало откровенно жалко себя. И стыдно за свою наивность.

Попадая на стёкла солнцезащитных очков и лишая взгляд фокуса, слёзы не давали мне смотреть на Барселону с высоты птичьего полета. Сначала я отворачивалась, потом потеряла контроль.

Хосе приобнял меня за плечи и протянул платок:

– Может быть, уйдём?

– Нет-нет, сейчас пройдёт… Мне здесь нравится.

– Хорошо. Ты не стесняйся меня, я знаю, что такое боль. Душевная – хуже физической. Я тоже терял…

– Спасибо тебе…

Глядя в горизонт, я взяла Хосе за руку и вдруг заговорила запальчиво, по-русски:

– Не хочу верить тому, что я – потеряла. Я – убей! – не понимаю, как жить теперь без мечты, за которую заплачена такая высокая цена… Мне так хотелось заснуть с ним рядом и, проснувшись утром, почувствовать под рукой его расслабленное после сна тело, потрогать его везде, где хочется, где ему будет приятно… поцеловать его шрамики… Мне всю жизнь хотелось быть любимой именно таким мужчиной – с твердым характером, с чувством собственного достоинства, которое он не роняет никогда, даже ради любимой женщины, ради её каприза. Нет, он не тупой мачо, а личность – в самых сильных её мужских проявлениях. Такому хотелось подчиниться. Я устала быть сильнее мужчин! А с Серёжей я чувствовала себя и слабой – в хорошем смысле этого слова, и равной ему. И в то же время – обожаемой им… В нем есть всё! Всё, чего пожелает женская душа. Не то пресловутое, о чём мечтает большинство – ласка, щедрость, защищённость. А – ум, глубина, достоинство, ирония и способность поднять женщину на недосягаемую высоту, дать ей почувствовать себя богиней. У него это получалось…

Хосе стоически выслушал мой монолог. Догадавшись по интонации, о чем шла речь, он заключил мою боль в неловкие объятия. Я по-детски уткнулась в его плечо. Откуда только брались такие обильные слезы? Ведь плакала бесплотная, казалось бы, душа…

Хосе ушел по своим делам, пообещав вернуться к семи часам. Мы условились встретиться в сквере напротив собора.

Саграда оказалась огромной. Её гигантские колонны с более чем странными символами Гауди не потрясали меня, а пугали. Моя энергия упала до нуля. Ушибленным воображением я силилась постичь всю грандиозность уникальной церкви, но лишь машинально делала снимки всего, что можно показать близким и, возможно, когда-нибудь – Серёже.

***

Около шести вечера пришлось сдаться. Со смешанным чувством восторга и безразличия я покинула фантастическое сооружение вялыми, уставшими ногами.

Мой непрошеный кавалер Хосе обрадованно встрепенулся мне навстречу, вскочив со скамеечки под акацией:

– Ну, как? Понравилось?

– Мне трудно подобрать итальянские слова, которые могли бы выразить детально… Но «миравилья» – это точно. Ступэндо. Потрясающе.

– Ну, я очень рад. Дома расскажу тебе историю, связанную с Саградой. Ты наверняка «без ног». Пойдем домой? – предложил Хосе таким тоном, словно мы жили под одной крышей, по меньшей мере, месяц, когда жилье именуется «домом», в который привычно возвращаются каждый вечер.

Отупевшая, я пошла за ним.

Хосе придерживал меня под локоть.

– Молодец, что согласилась. И мне не так тоскливо будет. Это вообще бред какой-то – платить за сон в отеле бешеные деньги. Весь мир на прибыли помешан. Как будто нет других ценностей!

– Да, сейчас всё решают деньги… – машинально отозвалась я.

– Нет, не всё! И не для всех поголовно. Бывают яркие исключения. Я это тоже не сразу понял. Вот послушай… Можешь?

– Могу…

– У меня была женщина. Любовница… Я потратил на неё уйму денег, хотя не в этом суть. Я действительно её любил… А она сказала, что я деньгами пытался восполнить то внимание и те чувства, что ей от меня не достались – по причине моей занятости. И ещё по одной причине – я был женат. Конечно, я не мог столько времени проводить с ней, сколько бы ей хотелось. Но, покупая для неё новую сумочку или украшение, я искренне надеялся доставить ей радость. Однако радость была короткой.

Я не оправдываюсь. Предложить ей большее у меня не было на тот момент возможности. Наверное, я недооценил её ум, глубину… Она была хороша собой, её хотелось украсить, хотелось баловать. А ей нужна была духовная близость и слияние наших душ. Понимаешь? Что платье? Платье изнашивается, выходит из моды, его можно заменить другим. А душа в душу, как она мечтала, это ведь значит – чем-то пожертвовать.

Она не могла меня делить. Не потому что была ревнива или эгоистична, нет. Просто она была слишком честна, чтобы жить двойной жизнью и позволять это делать мне. Она так и говорила: «Я не хочу в этом участвовать. Это меня оскорбляет».

Как всякая нормальная женщина, она радовалась обновкам, особенно когда реально в них нуждалась. Но потом ещё больше сникала, словно ребенок, которому вместо ласки сунули очередную игрушку… Спустя десять лет я понимаю, как она страдала, и удивляюсь её мужеству и терпению. Ведь она молчала и вроде бы продолжала получать удовольствие от нашего общения. Но всё чаще отводила взгляд умных, больших глаз. И усмешка такая появилась на губах… ироничная, если не сказать – горькая.

А я иногда бесился. Злился на неё. И моей претензией была её, якобы, холодность. Внутренне я почти требовал от неё отдачи, страсти, бурного выражения чувств… Да, её глаза сияли, когда я купил ей колечко с бриллиантом, но потом, вечером, уехал домой, к семье, оставив её одну с этим колечком, которое не могло заменить меня, моего присутствия, моих рук. Зачем оно было ей? Чтобы выглядеть эффектно? Она и без украшений оставалась восхитительна. В ней было всё, что нужно мужчине для счастья. Ум, доброта, юмор, лёгкость, умение выслушать, желание помочь. И огромное желание любить! Любить открыто, безоглядно… А я пропадал неделями. И появлялся с очередным подарком. Материальным, разумеется. И мне все чаще приходилось видеть на её лице следы разочарования.

Самое интересное, что она не ждала от меня поступка, не намекала на него. Она в самом начале сказала, что ей не нужен чужой муж. Тем более, отец двоих детей. Но она полюбила меня и мучилась наверняка. Не могла отказаться просто так от этих отношений. Ведь нам было очень хорошо вместе – во всех смыслах. Представляю, как ей было больно.

Тогда мне казалось – я её осчастливил. А чем? Тем, что поменял ей гардероб? Купил три пары лишних туфель? Отправил её в отпуск на Багамы? Одну… Да… Только сейчас, став старше на десять лет, я её по-настоящему понимаю. А вернуть ничего нельзя. Она исчезла безвозвратно. И, знаешь, я теперь плачу по ней иногда ночами. А искать боюсь. Не хочу нарушать её жизнь. Ведь она наверняка счастлива. Она этого заслуживает. А я понял всё, только когда её потерял…

Хосе смолк.

Не хочу Серёжу терять! Пусть я даже ничего никогда не пойму!

На свою тему, косвенно перекликавшуюся с историей Хосе, мне вдруг захотелось подумать в одиночестве.

Хосе по-прежнему страстно курил и надсадно кашлял. Он всю предыдущую ночь промучился на узком диванчике и наверняка станет хотя бы мысленно претендовать на свою матримониальную постель. И я не смогу с чистой совестью уснуть. И длинные тёмные коридоры квартиры повергали меня в дополнительное уныние.

Да что огород городить? Не пойду больше к Хосе. Я видела у него на кухне жирного таракана. Хосе – худой, таракан – жирный. Невыносимо!

На самом деле хотелось бежать прежде всего от боли, свидетелем которой нечаянно стал этот маленький, добрый, ни в чём неповинный каталонец.

– Знаешь, Хосе, спасибо тебе огромное, я тронута твоим вниманием и заботой, правда. Но я к тебе ночевать не пойду.

– А куда же ты пойдёшь? Где найдёшь гостиницу? Ты города не знаешь, у тебя сил на поиски нет – я вижу!

– Не волнуйся, я сильнее, чем ты думаешь. А, может, и сильнее, чем предполагаю сама.

– Но время уже почти восемь, скоро начнет темнеть!

– Прости… Мне надо побыть одной…

Хосе замолчал, опустив небогатырские плечи, и полез в пачку за очередной сигаретой.

– Извини, Хосе, я пойду. А то и правда стемнеёт…

Мимо Саграды вдруг продефилировал абсолютно голый мужчина с повязкой на голове и рюкзаком за плечами. Он шёл неспешно и обыденно, словно был одет как все остальные. «Хочет быть независимым…» – вяло подумала я. На больного мужчина не походил. Возможно, это была краткосрочная акция протеста – до первого столкновения с полицией. А, может быть, ему так одиноко и безысходно, что он дошёл до крайней степени отчаяния, в надежде привлечь к себе внимание. Всё-таки это лучше самосожжения…

Хосе, понурившись, поплёлся в сторону метро, сказав напоследок:

– Если ничего не найдёшь, приходи, я долго не ложусь спать. Можешь не звонить, я буду дома. Просто приходи…

Я резко повернула за угол и прислонилась к стене.

Мы нужны не тем, кто нужен нам! «Просто приходи»…

Слёзы опять потекли без спросу. Всё, это типичный нервный срыв. Нет, не жалеть себя, идти! Когда идёшь, нервная система успокаивается.

Я двинулась от Саграды по перпендикулярной улице, повернула и вышла на большую магистраль. Банки, кафе, заправка «Репсоль», большая площадь с памятником – мужчина в длинной плащ-накидке со склонённой головой…

Я шла в никуда, стараясь объединиться с Барселоной, почувствовать её, проникнуться атмосферой, живым её дыханием. Казалось, она могла мне сейчас помочь.

Серёжа ежесекундно царил в моей голове. Высчитывая время, в котором пребывала Москва, я пыталась воссоздать приблизительную картину его бытия.

Все ещё ничего не понимая, да и просто не владея информацией, я допускала, что с ним случилось самое худшее. И это – страшнее всего. Ведь я не в силах ему помочь. А самое горькое – не вправе. Кто я такая? Ведь меня вообще нет в его жизни. Я жила тенью, место моё было лишь в душе Серёжи. Если верить его словам…

А если все четыре года он обманывал меня? По своим, одному ему известным соображениям, дающим оправдание? Вот это самое отвратительное – оказаться в дурах. Это предположение капитально подавляло чувство собственного достоинства и катастрофически занижало мою самооценку.

Я шла наугад, полагаясь на своё топографическое чутьё. Но ни одна улица не приводила в район скопления отелей или скромных пансионов. Один перекрёсток сменял другой, но искомого – вывески с названием какого-либо отеля – на глаза не попадалось.

Я шла и шла, упрямо вытаптывая, вышагивая боль ступнями.

Поток машин снизился, дышать стало легче.

Вдруг на одном из оживленных перекрестков, ближе к центральной части города, раздался, к моему несказанному удивлению, резкий, истеричный, женский крик по-русски, с английскими вкраплениями:

– Блядь! Фак! Бля! Да твою же мать!!

Русский мат, грубо вплетённый в звукоряд Европы, часто сотрясает воздух и режет музыкальную канву всеобщей культуры. Но этот не прозвучал вульгарно. Подлинное чувство отчаяния сделало его просто горестным воплем. Я обернулась.

Две миловидные молодые девушки и парень замерли на полпути. Одна из девушек, плотная, круглолицая, с запущенной в свою холщовую сумку правой рукой, начала оседать прямо на асфальт. Она ещё раз жалобно выкрикнула матерное слово и разрыдалась на всю Барселону.

У меня задрожал подбородок. Плач девушки, горький, безудержный, прорывающийся сквозь бездушный шум машин и мотоциклов, попал в мою болевую точку, и мне показалось, что закричала и зарыдала я сама.

Плачущая девушка, на юных плечах которой висел простенький цветастый сарафанчик, сквозь слёзы простонала:

– Я же чувствовала! Фак! Блин, там же все, все две тысячи были… Мамочка!!

И она опять зарыдала, нелепо сидя на асфальте.

Её спутники, в шоке от случившегося, беспомощно топтались рядом.

Парень присел на корточки, осторожно поправил девушке прядь распущенных русых волос и мягким голосом сказал:

– Успокойся, пожалуйста. Я дам тебе денег. Мы скинемся. Не надо плакать…

– Ну, как же так?! Почему?! – причитала девушка, бессмысленно заглядывая в сумку. – Я так радовалась… Всё своровали!

Она не плакала – выла.

– Проверь, а паспорт на месте? – вдруг трезвым голосом спросил парень, выпрямляясь.

Вопрос о паспорте мгновенно привёл девушку в чувство. Она вскинула на парня взгляд, шмыгнула носом и принялась нервно шарить рукой в сумке.

– Здесь… – выдохнула она, перестав плакать. – Хоть документы оставили. Ещё этого мне не хватало…

– Ну, вот – полбеды, – погладил её парень по плечу. – Пойдем, мороженого съедим.

Ежеминутно в мире людей сталкиваются две силы – Добро и Зло. Уязвим каждый – так или иначе. Можно стать полем битвы двух этих сил, совсем не желая. Можно оказаться добычей Зла, как эта девочка. Жаль, что всех нельзя оградить или обратить в свою веру… Сделать мир добрее, чище, порядочнее. Вот рос маленький мальчик, допустим. Ушки розовенькие, пальчики крохотные, глазёнки живые. Само умиление. А вырос вором. Почему это случилось?

У Барселоны всё-таки очень добрая душа. Как во всякую добрую душу, в неё тоже плюют. Но она мгновенно очищается своей же красотой и величием. Она прощает своих непутёвых жителей, приблудных и туристов, одаривая их своей любовью снова и снова.

Мы с ней чем-то похожи. Две стихии, и обе – женского рода…

Я тупо шла по Барселоне, перестав заботиться о ночлеге. Обворованная девушка встала на пути, как символ меня самой – с ощущением украденного счастья, кем-то сворованной мечты. Но то, как пострадавшая пришла в себя, подумав о худшем – утрате паспорта, по которому предстояло вернуться на родину, навело меня на мысль, что и я должна искать свое спасение в том, чтобы обнаружить мотив для противовеса, для более трезвого аргумента в истории неприезда Серёжи.

И он нашёлся тотчас. Я жива, Серёжка жив, значит – не всё потеряно! Нужно просто выдохнуть из себя боль и пережить этот момент. Что важнее – то, что любимый мужчина не с тобой, или то, что он элементарно жив? Разумеется, второе. Стало быть, всё не так страшно. А боль пройдет. Тут с мудрым Соломоном не поспоришь. «Всё проходит, и это пройдет». И ещё у него был союзник Ницше, утверждающий «Всё, что нас не убивает, делает нас сильнее».

ГЛАВА 9. Подарок самой себе

Жизнелюбивая Барселона нехотя уходила в ночь.

Город сопротивлялся предстоящему периоду бездействия и бурлил, используя для этого все возможности цивилизации: электричество, звук, системы коммуникаций, изобретения умельцев, шедевры и поделки искусства и просто энергетический потенциал горожан.

Казалось, лишь я не в состоянии включиться в общую хаотичную расстановку сил. Но – поразительно! – во мне постепенно поднималось с колен желание жизни. Будто вытаскивая себя за волосы из-под бетонной плиты, я искала малейшие зацепки позитивного настроя. Вдруг к месту вспомнила свое любимое стихотворение «Carpe diem» голландской поэтессы Анетты фон Гюльстхофф в блистательном переводе Ирины Гинзбург: «Срывай минуту, словно рвёшь цветок! Пускай он выцвел, вылинял, промок, пусть теплится едва, качаясь в поле, пусть облетел, пускай к земле приник, сорви его! Ведь этот сладкий миг есть воплощенье уходящей боли… Возвеселись и радуйся, пока твой друг не превратился в старика»…

И ведь написано в восемнадцатом веке! Как мудро, как щедро и до чего просто! Живи! Радуйся тому, что живёшь!

Улица вывела меня на перекрёсток с большим, изысканным в архитектурном отношении зданием благородно-сероватого цвета. Оно подсвечивалось снизу доверху – вплоть до высоких окон за занавесками и балкончиков – за чёрными ажурными решетками. От него исходило ощущение праздника, как от искусно испечённого, изощрённо оформленного торта.

В огромную стеклянную дверь входили люди. У тротуара притормаживали такси. Из них выставляли ножку элегантно одетые дамы, подавая холёную ручку спутнику.

Темнокожий портье в униформе и белых перчатках расшаркивался с любезной улыбкой, чуть отступая назад и неустанно приветствуя входящих. А тем, кто выходил, помахивал рукой и желал приятного времяпрепровождения.

Эти двери словно вели в рай. И подобно райским вратам, отчаянно манили к себе. Подняв голову, я увидела вывеску «Отель Мажестик».

Магическое место, что и говорить. Может быть, заночевать тут? Ну, и что, что пять звезд? А мне пятьдесят лет, в конце концов. Разве я не заслуживаю войти в «райские врата» и отведать кусочек этого необычного «торта»? Конечно, это удовольствие стоит безумных денег, наверняка. Но что в этой жизни не стоит?

Напротив входа, на другой стороне улицы, стояла каменная скамья, опоясывающая небольшое, высокое деревце. Камень за день прогрелся, и на него можно было без опасений сесть – для раздумий и принятия решения.

Я села лицом к входу в «Мажестик». Теперь можно отстраниться и рассуждать непредвзято.

Вот в такой отель хотел ввести меня Серёжа, предложив мне руку и вдобавок сердце…

Навернулись слёзы, как будто только и ждали душещипательной, коварной мысли.

Нет-нет, глупо страдать и ни к чему. Я очень устала, мне исполнилось, бесповоротно исполнилось пятьдесят. «Carpe diem»! Лови момент! Я имею право хоть на одну ночь почувствовать себя настоящей леди, достойной таких стен. Белой, как говорится, женщиной. Белой…

Я оглядела свою три дня не стираную одежду.

От её былого сияния остались лишь воспоминания. Особенно пострадали брюки и обшлага рукавов куртки. Ничего, рукава можно застирать – к утру высохнут. Интересно, сколько стоит ночь в этом великолепии? Спрос не ударит в нос.

Сняв куртку, я повязала её на бедра, превратившись в демократично-спортивную туристку, у которой всё в порядке с теплообменом. Мы и без палантинов – королевны.

Выправив осанку до эталонной прямизны, я с достоинством кивнула швейцару и вошла под своды «Мажестика».

Холл отеля сверкал и пробуждал желание наслаждения.

По центру, на круглом, отполированном до блеска столе вишнёвого дерева, возвышался огромный букет бело-розовых лилий. Прозрачная ваза выдавала девственно и трогательно скрещенные стебли роскошных цветов.

Над букетом мерцала сложносочиненная хрустальная люстра. На правой стене – гобелен, на левой – картина маслом. Под гобеленом расположилась антикварная банкетка, под картиной – мягкий викторианский диван.

Зеркала отражали свет, блеск и приветливо-дежурные улыбки персонала.

Эксклюзивная обстановка кружилась в праздничном вальсе и кружила голову.

Да, это место соответствовало юбилею больше, чем спальня Хосе.

Я смело подошла к стойке администратора:

– Добрый вечер! Скажите, пожалуйста, сколько стоит одноместный номер?

– Добрый вечер, сеньора! С завтраком?

– Пока не знаю. Это будет зависеть…

Администратор подёргал мышку компьютера, словно ему изменила память, или он выискивал для дамы особый вариант, понятия не имея, во сколько номер обойдётся.

– Триста двадцать пять евро, сеньора. С завтраком.

– Прекрасно! Можно, я подумаю?

– Разумеётся, сеньора!

От моего внимания не укрылось, что администратор с подбритыми бровками несколько скептично оглядел мой несвежий наряд и бледное, со следами пережитого стресса лицо.

Я прошла два шага в сторону выхода и оглянулась – глядя мне вслед, он мгновенно сбросил скептичную мину и натянул сладкую улыбку. Тоже мне, чистоплюй. Откуда ему знать, что у меня случилось. Может быть, я от поезда отстала?

Выйдя на улицу, я закурила: пачку сигарет и дурное пристрастие мне оставил в наследство Хосе.

Десять вечера. Поиски другого ночлега могут оказаться безрезультатными. Жуткие, правда, деньги – триста евро, это они, конечно, загнули. Но один-то разок, с учетом полувека?

Решено: войду в минус на банковском счёту, расплачусь по карте и подарю себе ночь в «Мажестике», восстановив романтическую справедливость. Сделаю это вместо Серёжи. Другая бы купила себе тряпку или украшение, а я покупаю ночь в раю! Тем более, ночевать действительно негде.

К тому же «Мажестик» смотрел по диагонали на загадочный дом Гауди «Батльо». Что и говорить, проснуться здесь утром – большая честь для приезжего…

Тут вдруг в двери отеля стремительно вошли три тореадора в традиционных, волнующе-красочных костюмах, сверкающих золотом и подчеркивающих тренированные тела.

Я проводила их восторженным взглядом, чувствуя, что участь моя определена.

Резко встав со скамьи, я пошла на дверь «Мажестика», как тореадор на быка.

– По карте могу оплатить?

– Конечно, сеньора!

Администратор принял из моих рук паспорт, вручил анкету из первоклассной бумаги на получение «автографа» и, присмотревшись к дате рождения, вдруг сказал:

– Для вас, сеньора, номер будет стоить двести девяносто восемь евро, с завтраком. С днем рождения вас! С большой датой!

– Как приятно… Большое спасибо! Надеюсь, номер выходит во двор? Я не могу спать при шуме…

– Не беспокойтесь, там абсолютная тишина. Где ваш багаж? Его доставят в номер и вас проводят.

– У меня нет багажа, спасибо.

– Хм… Вы воплощаете собой мечту всех путешественников мира.

– Именно так. – Гордо улыбнулась я.

– Будете пользоваться гаражом?

– Нет, спасибо.

– Тогда хотя бы сауну и спа-салон посетите. Сауна работает ещё полчаса. Халат и принадлежности вы найдете в номере…

Я поблагодарила и пошла навстречу самой себе, отражаясь в большом зеркале.

За мной функционально проследовал молоденький «бой» в униформе с жилеткой в облипку.

Мягкое ковровое покрытие темно-бирюзового цвета скрадывало звук шагов. Гравюры на стенах и небольшие скульптуры на подставках взывали к высокому. За массивными дверьми с золочеными цифрами ничегошеньки не было слышно.

Молодой человек показал, как открывается номер и дежурно пожелал доброй ночи.

Выдержанный в махагоново-бежево-кремово-белоснежно-золотистых тонах, номер оказался настолько великолепным, что я на секунду остолбенела.

Пройдя вглубь комнаты, где стояла широкая кровать, заправленная покрывалом, напоминающим гобелен, я увидела по обеим сторонам постели две тумбочки и на них – по конфете в цветной фольге. Мгновенно представила здесь Серёжу, упала на кровать и… разрыдалась. Безоглядно, горько, с размахом. На все триста евро.

Я проплакала минут десять, намочив слезами белый отворот одеяла на покрывале.

Глупая, могла бы поплакать и в сауне, убив тем самым двух зайцев сразу. Там, правда, было бы ещё больнее, случись мне представить Серёжу рядом, на полоке, голого… Недосягаемого – и от этого ещё острее желанного…

Проревевшись, я встала, умылась над красивым, сверкающим чистотой умывальником и приказала себе не портить эффект подарка за триста евро.

Сняв с себя всю одежду, бросила её в коридоре, совершенно забыв, что в отеле есть такая услуга, как прачечная, где одежде придали бы первозданно-чистый вид. Но мной овладела внезапная творческая мысль. Спасительная.

Сдёрнув покрывало-гобелен с наводящей тоску постели, я встала перед зеркалом и замысловато задрапировала вокруг фигуры материю.

В зеркале отразилась эффектная дама, с обнажёнными плечами, утопающая в богатстве дорогостоящей набивной ткани. Гамма расцветки покрывала не только повторяла гамму интерьера, но и подошла к типу моей внешности, подчеркнув оттенок загорелой кожи.

Спонтанная идея попросилась в Вечность.

Путаясь в четырёх квадратных метрах покрывала, я достала фотоаппарат и сделала несколько снимков. Получилось, как минимум, на триста евро. Акция подняла настроение. Как, наверное, подняла бы его любой женщине. Жаль, что из номера нельзя выйти завернутой в покрывало…

Натянув брюки и майку, я пошла исследовать «вселенную» пятизвёздочного «Мажестика».

Сауна оказалась прекрасно оборудована, охлаждена и пуста.

В баре с живой музыкой сидело за столиками две-три пары. Несколько одиночек прилепились к стойке, где сновал, казалось, вплоть до ушей накрахмаленный бармен.

Скучное явление красивой жизни вхолостую, которой я никогда не жила, вытолкнуло меня из бара на цокольном этаже, и я поднялась в лифте на десятый, самый последний.

Меня ждал сюрприз.

Как только открылись двери лифта, я увидела перед собой ночное, тёмно-синее небо Барселоны и, как аппликацию на нем, – собор «Саграда» в подсветке.

По левую руку, поражая воображение, сверкала хромом изогнутая «шея» душа: проживающие загорали здесь днём под открытым небом и освежались под душем, любуясь на «Саграду». Правеё, в углу террасы, стоял стильный торшер с несколько поблекшим, кремового цвета абажуром, а рядом – молоденькое оливковое деревце. На крыше отеля, под звёздным небом, расположился другой бар под затёртым названием «Дольче вита». В нем тоже играла живая музыка, но не одиночное, меланхоличное фортепиано, как внизу, а целый инструментальный ансамбль. От небольшого бассейна тянуло прохладой и псевдо-свежим запахом хлорированной воды. На её чёрной поверхности плавали искусственные белые кувшинки.

Отсюда открывался вид по всем четырём направлениям компаса, и прекрасная, Барселона лежала у ног, подобно доступной и одновременно достойной женщине…

Я методично обошла все четыре панорамы. Потом выпила какой-то замысловатый коктейль, тупо осоловела и, вдоволь насмотревшись на голубую издалека «Саграду», пошла к себе в номер – с чувством выполненного приблизительно ещё на сто евро долга.

Приняв душ, я намазалась фирменным кремом «Мажестика» и упала в хрустящую, как хворост, белоснежную постель, оставив ночник включенным.

Я легла на правую сторону двуспального ложа и положила вытянутую левую руку на вторую половину. Закрыла глаза…

… Серёжа, лежащий там, тоже протянул руку, и мы соединили свои прикосновения, блаженствуя от сознания, что теперь мы навсегда рядом. Наших рук не разнять. А наших душ – тем паче. Они воссоединились.

– Помнишь, я говорил: «Если мы воссоединимся…? И поправлял сам себя – не если, а когда мы воссоединимся…?

– Конечно, помню! Меня поразило это найденное тобой слово «воссоединимся». Словно мы изначально были вместе, родились в один день, а потом нас развела на долгие годы судьба. Но она испытала наши чувства на прочность и смилостивилась над нами. Так? Это ты имел в виду?

– Да, именно так. Мы были созданы друг для друга, но рокировка произошла, не в нашу пользу. Или наоборот – нам на пользу? Чтобы могли оценить подарок… Чтобы и мысли не возникло опять друг друга потерять.

– Ты поэт…

– Это ты поэт. Я только вторю тебе, как эхо…

Я проснулась около четырёх утра от жуткого ощущения одиночества и потерянности.

Зачем я взяла этот номер? Глупо. Утром опять надо будет куда-то уходить. Может, уехать к Наде? Поговорим – станет легче… А как же музей Пикассо? А не до конца изученный город? Нет, надо как-то себя спасать, выходить из этого состояния! Позвонить Марко? Или Веронике? Сил на общение нет. Тем более, они не говорят по-русски, а я по-испански. Задушевное общение возможно только на материнском языке.

Ладно. Всё я делаю правильно. Этот подарок самой себе логичен, ничего сверхъестественного в нём нет. Ночью почему-то всегда всё кажется более мрачным, тупиковым. И вообще – ночь, как склеп: вроде бы и стены обычные вокруг тебя, и знакомые атрибуты рядом, и любимые вещи… А жизни нет, она замерла. Но, в отличие от истории со склепом, замерла всё-таки лишь до рассвета.

Я незаметно уснула опять.

К утру удалось восстановить энергию.

На подаренный администрацией отеля завтрак я спустилась довольно-таки поздно.

Как ни странно, ресторан «Кондаль» (прежнее каталонское название Барселоны) располагался в подвальном помещении, на минус первом этаже. Летним утром казалось странным туда спускаться.

Народу на завтрак привалило очень много.

Откуда столько обеспеченных людей? Ведь двухместные номера ещё дороже, чем мой. А к еде, разложенной на столах, не протолкнуться. Несколько дорогих сортов сыра и ветчины на любой вкус, яйца, вареные четыре минуты или семь – кому как надо, сосиски вареные и жареные, тушеные овощи, йогурт, мюсли, орехи, свежие овощи, фрукты, выпечки по домашним рецептам… И все это – оформлено и сервировано по самым высоким стандартам. Белая фарфоровая посуда безукоризненна. Крахмальные салфетки стоят дыбом – ими даже как-то неловко вытирать руки.

На стенах ресторана, в правильных рамках, висели картины эротично-чувственного содержания. Наверное, потому что еда – это афродизиак…

На одной из картин напротив друг друга сидели голые мужчина и женщина и ели, по всей видимости, спагетти. И у них везде присутствовали спагетти, кустиками: подмышками, на лобке, во рту и даже на плечах. Хрупкая, тонкая линия рисунка чёрным пером усугубляла изысканность сюжета. А вот ещё: женщина с голой грудью угощает мужчину, стоя у сервированного стола, а он сыплет ей перец на грудь. Или соль?

Сдобная, как выпечка, официантка предложила мне кофе или чай на выбор.

Я выбрала чай и заторможено наблюдала, как он полился в стоящую передо мной чашку каштановой, дымящейся струей.

Аппетита, конечно, не возникло. Так, любопытство. Умозрительно хотелось попробовать то, что имело необычный вид, или то, что я никогда не ела. Но организм не принимал пятизвёздочного подарка. Пришлось покормить его усилием воли, чтобы потом не ныл и не канючил.

Оставалось полтора оплаченных часа. И я поднялась на террасу на крыше.

При дневном свете город оказался необозримым. Все четыре его панорамы упирались в горизонт. На высокой горе Тибидабо, на верхушке большого храма раскинул в стороны руки, весь белый, Христос. Почти как тот, гигантский, что в Рио-де-Жанейро. Другая гора, Монжуик, уходила зелёным склоном вниз, к морю. Там терпеливо ждали кругосветных круизов белоснежные, многопалубные лайнеры.

ГЛАВА 10. Капля Аравийской пустыни

Стоя у одной из панорам, я отрешенно разглядывала, как устроена в Барселоне обыденная жизнь горожан.

Улей. Соты. Насколько же плотно друг к другу селятся люди! Словно боятся быть одни. Почему в городах нет деревенского и загородного простора? Городской житель менее бесстрашный. Характер смелых людей требует воздуха, пространства…

– Вы не могли бы сфотографировать нас здесь, на фоне Саграды? – прозвучало за моей спиной по-английски.

Я нехотя обернулась.

Мужчина восточной внешности, с вьющимися черными волосами, протягивал мне фотоаппарат, а толстый, угрюмый и лысоватый спутник его стоял, безвольно свесив руки вдоль бесформенной фигуры.

– Почему нет? – ответила я тоже по-английски.

– Вот спасибо! – Обрадовался кучерявый мужчина и побежал на позицию, подманивая рукой спутника.

Но тот стоял, как памятник самому себе.

– Ну, иди же сюда, Мустафа! – позвал кучерявый.

– Нет, не хочу, – буркнул угрюмый. – Я пойду в холл. Там тебя подожду.

– Хорошо, я сейчас приду.

Я сделала снимок, создав грамотную композицию в кадре. Мужчина положил руку на перила и стеснительно подогнул одну ногу, зацепив ею решетку ограждения крыши. Позировать он не умел.

– Встаньте вот так, – предложила я.

– Так? – слегка смутился он. – Не люблю фотографироваться. Я врач, это не по моей части. Вы, кстати, очень плохо выглядите.

– Да? Оригинальный комплимент.

– Извините, я же сказал как врач. А как мужчина могу добавить – вы очень привлекательны и даже красивы. Просто, наверное, у вас сегодня что-то болит.

– Да. Душа, – без обиняков ответила я.

– А в каком она месте? – начал «прощупывать» мой анамнез врач.

– Да где-то вот тут… – потрогала я область своей диафрагмы.

– Вы из России? – с пониманием спросил мужчина.

– Не совсем. А как вы догадались?

– У меня была русская подруга, когда я учился в Германии, в университете. Вы чем-то похожи. У неё тоже часто болела душа.

– Так вы говорите по-немецки?

– Да, довольно свободно. И вы?

Мы, сами тому удивляясь, перешли на немецкий язык.

Абдуль оказался врачом-терапевтом из Саудовской Аравии.

Имя его звучало забавно и навело меня на ассоциацию со словом «дуля». Лучше бы его звали Абдулла, как героя Кахи Кавсадзе из «Белого солнца пустыни». Но в отличие от великолепного Кахи, Абдуль был невысок ростом и не отвечал требованиям, каким отвечает мачо – носитель внутри себя бадьи гормона тестостерон. Просто очень смуглый аравийский мужчина, ухоженный, вполне цивильный, с глазами чуть навыкат и полными губами. Судя по всему, приличный человек. Отец пятерых детей – тоже прекрасный довесок к имиджу.

Диалог с Абдулем отвлекал от мыслей и болевых ощущений. Я старалась больше внимания уделять немецкой грамматике, чтобы в грязь лицом не ударить. Абдуль тоже оступался в немецком, и нас это по-своему сближало.

– Я приехал на симпозиум. А вы здесь надолго остановились?

– Нет, я скоро ухожу. Мне нужно в другой отель.

– Почему в другой? Здесь же прекрасно.

– Не спорю. А вам, извините, отель симпозиум оплачивает?

– Конечно!

– А мне – нет.

– А… Извините. Может быть, продолжим знакомство? Вы что сегодня делаете? У меня вот свободный день, я хочу пойти по городу.

– И я… по городу.

– Пойдём вместе? Я сейчас только к Мустафе подойду – скажу, чтобы он сам погулял. Он всё равно общества женщин избегает. Религиозен очень. И характер упрямый. Знаете, почему он фотографироваться не стал? Потому что женщина его фотографировать собиралась. Он – мой коллега…

– А то, что его женщина родила – ничего?

– Да! Вы правы. Я ему задам этот вопрос.

– На меня только не ссылайтесь, а то ещё отомстит.

– Нет, он вообще-то нормальный.

– Кто знает. Восток… узорчатый, как его ковровое искусство. А в вас вот Европа оставила след. Правда?

– Правда. Я в Германии семь лет прожил.

Мустафа, надувшись, отпустил Абдуля, и тот воодушевлённо взял меня под локоток.

Поначалу я застеснялась своих затертых брюк, а потом апатично решила, что это нужно принять, как данность.

Жара стояла отменная. К морю бы. Ладно, море не уплывет.

Спутник меня не смущал. Да я готова пойти гулять не только с представителем ассоциации докторов Саудовской Аравии, но с любым мало-мальски приличным человеком – лишь бы не оставаться одной! Чтобы меня не пожирали мысли о Серёже.

Раздался звонок телефона. Меня бросило в жар. Серёжка?

Но это оказался Марко, вспомнивший о моём существовании:

– Ну, красотка, как дела? Как настроение?

– Хорошо, спасибо.

– Пойдем в пятницу к волшебному фонтану?

– Я не уверена, что останусь до пятницы, – сказала я, действительно не уверенная ни в чём.

– Хорошо, утром в пятницу я позвоню, а там посмотрим. Целую, – сказал Марко нежно.

– Спасибо.

Удивительно – мужчина был воспитан и хорош собой, у меня остались самые замечательные воспоминания о нашей встрече и той ночи, а нового свидания не хотелось. Действие марихуаны закончилось, желания новых экспериментов я не чувствовала. Экстрим – акция единовременная.

Абдуль семенил рядом, перебирая коротенькими ногами, и льстиво заглядывал мне в глаза.

– Куда бы ты хотела пойти? – перешёл он на европейское «ты».

– Мне нужно сначала в аптеку. У меня нет крема для лица…

– Пошли в аптеку! – обрадовался Абдуль, словно только об этом и мечтал.

В аптеке добрый доктор Абдуль помог выбрать крем для типа моей кожи и оплатил его.

В любые другие времена я бы не позволила этого сделать, тем более, что стоил крем не ахти каких денег, но сейчас на борьбу за независимость не хватало сил. Происходящее казалось незначительным, пустым и нарочитым. Если бы кожу не стягивало, я бы и приобретение крема отложила до лучших времен. Всё равно любимый меня не видит. А больше мне никому не хотелось нравиться.

Мы шли по Барселоне, совершая типичные туристические ритуалы: разглядывали необычные фасады зданий, фотографировали друг друга у попадающихся на пути достопримечательностей, съели по мороженому, зашли в Кафедральный собор.

Абдуль понаблюдал, как я ставлю свечу и благоговейно сфотографировал алтарь.

– Любишь тапас? – спросил он ближе к обеду.

– Да, ничего, пробовала один раз.

– Пойдем, перекусим!

Тапас – испанская закуска, в основном, к пиву, хороша тем, что в присутствии малознакомого человека не надо широко разевать рот, по-звериному откусывая какую-нибудь неподдающуюся часть пищи. Изящный кусочек подсушенного хлеба сдобрен оливковым маслом и разнообразными яствами: омлетиком с оливкой, помидоркой с кубиком козьего сыра, анчоусом с листиком салата, начиненным крабовым мясом, и так далее. Тапас, похоже, придуманы женщиной, которая всегда и во всем хотела оставаться изящной. У неё наверняка был маленький ротик.

Мы вышли к знаменитому продуктовому рынку «Ла Бокерия», на котором чувственность как элемент наслаждения оказалась представлена ярко и зазывно.

Горы экзотических фруктов и орешки всех типов, «архитектурно» выложенные изящными пирамидами…

Сыры, отдающие со срезов слезу…

Свежевыжатые соки всех мастей, утопающие в крошеве льда…

Ветчина, висящая в виде свиных ног с бедром вместе, от которого продавцы большущим ножом настругивали пятьдесят граммов деликатеса за два евро…

Можно было легко представить, как ветчина «дышала» под носом купившего её и таяла во рту. Иберико, серрано, белльета – самые вкусные сорта шли нарасхват.

К прилавкам – не протолкнуться.

Туристы, раскрыв рты, доставали фотокамеры и кошельки, не в силах устоять перед вызывающим великолепием товара.

Абдуль, взвинченный своей галантностью, смело повёл меня к прилавкам. Упреждая любое моё желание, он радовался, если попадал в цель. Выбирая черешню, не поскупился на самую дорогую – бордовую, похожую на сливу, с тугими, лаковыми бочками.

– Возьмём килограмм? Вечером съедим…

Слово «вечером» я пропустила мимо ушей. Кто знает, где мне предстоит находиться вечером. Но сейчас, в самое пекло, не хотелось обивать пороги отелей.

Отмечая старания неожиданно свалившегося на меня кавалера, я не могла избавиться от воображаемого присутствия Серёжи на месте Абдуля.

Он был бы ещё заботливеё, только без этой «восточной сладости» в каждом движении, а просто по-мужски широк и прямолинеён в своем желании доставить любимой женщине радость. Он бы даже не спрашивал, чего мне хочется, а считывал бы это с поворота моей головы, с губ, угадывал бы по взгляду. Разве это не наслаждение для мужчины – видеть, как блаженно и благодарно смотрит ему женщина в глаза, как мгновенно расслабляется её тело и размякает сущность? Как она льнёт к нему, берёт за руку… Мужчина в это время – бог и царь, он инстинктивно возвышается в своих собственных глазах и понимает, что только он один может вызвать у любимой подобное состояние сатисфакции. Причём неважно, делает ли он комплимент, или покупает шубу.

Вдруг вспомнился афоризм, без принадлежности определённому автору: «Женщину нужно любить так, чтобы ей и в голову не могло прийти, что другой будет любить её сильнее…» Вот что удивляло меня своим противоречием: Серёжа был далеко, не проявлял знаков внимания, не писал признаний и ласковых слов, – более того, он сделал мне больно, ничего не объяснив толком, а я чувствовала, что любима им так сильно, как не буду любима никем.

Ощущение это не поддавалось логике. Оно было из области метафизического, необъяснимого, но мне казалось – я могу потрогать рукой чувство Серёжи к себе. Оно было трёхмерным, объемным. И никто бы не смог переубедить меня, что его нет. Даже тот внутренний прокурор, червь сомнения, что порой высовывал наружу разумную голову с вопросительно-сурово поднятыми бровями.

Абдуль фотографировал едва ли не каждый мой шаг. Мне было все равно. Я не позировала и не старалась придать позе выгодный ракурс.

Когда у моего фотоаппарата села батарейка, мужчина сам предложил сходить в ближайший магазин «Кодак» и отдать батарейку на подзарядку.

Через два часа он опять ретиво сбегал в магазин и принес батарейку обратно, радостный, как ребёнок, которому удалось сделать что-то впервые своими руками.

Мы шли по Рамбле.

Аллея народного гуляния и сегодня блистала неожиданностями: из огромной сковороды с пластиковой, ярко-желтой паэльей торчала напомаженная голова повара в белом колпаке. Голова отчаянно вращалась – в попытке попробовать приготовленное блюдо…

Вот так и я – вращаюсь вокруг своего Серёжи, а получить не могу. Видит око, да зуб неймет…

Мое внимание вдруг привлекла скромная вывеска в нижнем ряду плотно стоящих друг к другу домов.

– Пойдем в музей эротики? Во-он, видишь? – бесшабашно предложила я Абдулю. – В пятьдесят лет пора приобщиться к этой разновидности искусства.

– Эротики? – как школьник покраснел тот, словно предложение обнажило его тайные мысли. – Ну, пошли…

Мы вошли в узкую дверь невзрачного подъезда и в скромной будочке, похожей на кинокассы итальянского неореализма, попросили два билета. Прикосновение к эротике стоило девять евро с каждого.

Абдуль взял расходы на себя.

Эротика бросилась к нашим ногам ещё на входе: в полу, в виде квадрата-выемки, прикрытого зеленоватым прозрачным плексигласом, на камешках с терракотовым оттенком, безмятежно покоились большой деревянный фаллос, его собрат поменьше и пять фигурок на тему, касающуюся всех и каждого.

Крутая лестница вела в «поднебесье». На втором этаже, где, собственно, и начиналась экспозиция, на стене, висел в рамочке Манифест 1997 года, заявляющий, что посредством полового акта гомо сапиенс испокон веков не только продлевает род, но и раскрывает свою индивидуальность.

Я не смогла вникнуть в документ, как следует, но уловила, что он составлен в поддержку здоровой сексуальности как проявления в человеке не только инстинкта, но и творческого начала.

Мысленно с этим согласившись, я пошла дальше. Думая только о Серёже.

В преддверии музея, возвышался колоссальных размеров, выше человеческого роста, деревянный, немного рассохшийся фаллос. Повторяющий основные детали оригинала, он не производил впечатления настоящего, – может быть, потому что был выкрашен в неестественно жёлтый цвет. Его так и тянуло обхватить руками, как обхватывают ствол дерева – в желании приобщиться к энергии природы.

Абдуль скованно прошёл мимо, косясь и улыбаясь натянуто, словно именно его мужское достоинство было выставлено в преувеличенном размере на всеобщее обозрение.

Понимая и чувствуя интуитивно, что озорство здесь уместнее деланного смущения, я обняла фаллос по-родственному и попросила Абдуля сделать снимок на память.

Эта минимальная акция меня раскрепостила. Конечно, правильнее было бы прийти сюда с подругой или с любимым мужчиной, чем с едва знакомым представителем Аравийской пустыни. Но жизнь не предложила лучшего варианта. В пятьдесят лет приходится быть смиренной, и принимать ситуацию такой, какая она есть в наличии.

Отбросив ложную скромность, я пошла по залам музея, как если бы ступала по картинной галерее высокого искусства. Впрочем, отчасти это было именно так.

Картины обнажённых тел маслом, намекающая на тайну акварель, дымчато-ирреальная пастель, вышитые цветным шёлком жанровые зарисовки и позиции полового акта, фрагменты барельефов, каменные фигурки и ритуальные принадлежности отсылали в далекое прошлое, поражая изощренностью и фантазией.

Потускневшие от времени краски щедро давали понять, что искусство эротики существовало и в стародавние времена. И тогда у него были свои апологеты и свои противники. Но то, что тема эта – вечная и животрепещущая, не оставляло никаких сомнений. Более того, в произведениях прошлого, посвящённых непосредственно соитию, таилось больше уважения, что ли, к этой сфере человеческой жизни. Больше понимания её значимости для обоих полов. И больше толерантности, которую сейчас, возможно, наиболее пуритански настроенные слои общества безапелляционно отнесли бы к разврату.

Культура плоти была широко представлена в экспозиции, сравнительно небольшой по объему, но рассредоточенной по маленьким залам, словно под музей эротики отвели огромную коммунальную квартиру, как у Хосе.

Абдуль, немного отставая, или намеренно находясь поодаль, с интересом разглядывал все предложенное и выглядел притихшим. В его мусульманской стране он вряд ли видел такой гимн эрегирующему фаллосу и раскрытой вагине. Он не делился впечатлениями со мной и держался как застигнутый врасплох пуританин, вовремя не сумевший сбежать или завязать себе глаза.

Посетителей практически не было. Но здесь незримо присутствовали и Маркиз де Сад, и Клеопатра, и царь Эдип, и Генрих Шестой, и Казанова, и Мазох, и ещё целая толпа персонажей, некогда приобщившихся к этой тончайшей сфере человеческого бытия. И как бы в этом отношении порой ни сравнивали человека с животным, уничижая и порицая, ясным оставалось одно: совокупление не есть грязь или стыд. Это – радость тела, радость жизни в нем. Прикосновение к тайне, к воплощению себя в другом, кто открылся тебе на эти несколько таинственных минут или часов. Вот почему важно любить партнера, или хотя бы симпатию и уважение к нему испытывать. Тогда невозможно осквернить ни себя, ни другого. Тогда секс – взаимное наслаждение, приносящее организму благо.

Мы с Абдулем порознь вошли в слабо освещённый зал, где по центру, на пьедестале, возвышалось чёрное металлическое, старинное кресло, похожее на гинекологическое.

Покрытое тёмной патиной, оно производило мрачное впечатление. Посередине его ложа выглядывал из отверстия головкой в космос средних размеров фаллос.

У подставок для ног висели цепи с кандалами.

Для рук также предусматривалась возможность зафиксировать их и даже закрыть наручники на ключ.

И на уровне шеи был зловеще раскрыт «капкан».

Под креслом располагался механизм – непостижимо сложный, напоминавший часовой. Он приводил фаллос в знакомое всему миру движение. Звуки скрежета трущихся друг о друга деталей, вперемешку с протяжными томными стонами, казалось, долетали до слуха из глубины веков…

На стенах теснились, расталкивая друг друга грудями и мышцами, стилизованные портреты секс-символов прошлого, выцветшие обложки журнала «Плейбой», фотографии обнажённых, безвестных мужчин и женщин, будто сошедших с полотен Тулуз-Лотрека и навсегда потерявших стыд. Им было всё равно, что о них думают посетители. Они навечно застыли в сладкой неге любовных утех.

Бордового цвета стены и тёмный потолок создавали обстановку кабинета.

В таком «кабинете врача», наверное, тысячи женщин прошлого излечились от фригидности. Может быть, в этом кресле тайно побывала сама королева Английская? Интересно, согревали для неё предварительно металлический пенис, или она предпочитала острое ощущение «холодного оружия»?

Одухотворенные картины Греции, грубоватые скульптурки Индии, изящные миниатюры Японии и Китая, бесстыдные немецкие зарисовки с натуры и даже российская холодноватая «гжель» воспевали таинство интимной жизни .

Но больше всего умиляли вышитые шёлком позиции – при одном лишь представлении, как тихонечко корпели с иголочками швеи над изображениями объектов страсти, а самое главное – что они при этом думали и испытывали. И ещё: бросалось в глаза, что везде восхвалялся процесс, а не результат. Пристальное, соответствующее музейному, внимание, уделенное в десяти залах половому акту, заставляло так же пристально вглядываться в изображенное всевозможными техниками совокупление. Погружённый в нежно облегающую его вагину, твердый фаллос всех времен и народов олицетворял непреходящее наслаждение. Признанный труженик. Уникальный перпетуум-мобиле.

Бессмертной богине-вагине тоже была отдана дань, хотя в менее богатых размерах: женщину всё-таки украшает скромность.

Особенное впечатление производила элегантная, махагонового цвета трость с небольшим, круглым, белым набалдашником. На нём, податливо выгнувшись розовым клитором прямо в ладонь обладателя трости, распростёрлась заветная часть женского тела с тонко прорисованными малыми и большими губами, обрамлёнными редкими черными волосками.

Издалека вещь казалась просто великолепной. Особенно украшение набалдашника. Чем, по сути, и является созданный Богом оригинал.

Абдуль надолго задержался у картины с изображением любовных игр двух мужчин и одной женщины.

Все участники принадлежали к восточной расе. Жёлтого цвета женщина на полотне, украшенная золотым монисто и вычурными серьгами, выглядела очень довольной и ничуть не измученной, несмотря на то, что мужчины безжалостно тянули её вверх за ноги, вывернутые в области тазобедренного сустава неестественно, как у куклы.

Центральным местом экспозиции можно было назвать прозрачный, как минимум, два метра в длину и приблизительно семьдесят сантиметров в ширину, крытый короб, похожий на высокий аквариум. Внутри него блистал частокол из фаллосов всевозможных размеров, форм и цветов в натуральную величину, максимально приближённых к оригиналам. Лес фаллосов. Парад пенисов. Марш воинствующего мужского члена.

Стоящие наизготовку фаллосы казались живыми и даже разумными существами. Что-то трогательное было в этой оригинальной «шкатулке» с натуральными драгоценностями. Фаллосы, подобно моделям на подиуме, толпились, наивно и важно раздув головки и, казалось, хвастались друг перед другом.

Зрелище притягивало невидимым магнитом. Тут можно было стоять хоть до закрытия музея, удивляясь многообразию одного и того же. Как нет двух похожих людей, так нет и двух абсолютно одинаковых фаллосов. Любая женщина встала бы тут, как вкопанная. И покуда её отсюда не погнала бы стыдливость и страх перед общественным мнением, она бы стояла и созерцала доступное взору пиршество мужской физиологии…

Почувствовав с первых шагов по залам ноющую боль и тоску по несбывшейся мечте – близости с любимым мужчиной, – я ощутила приступ тошноты. Что-то сродни отвращению. Сначала я подумала, что это эффект переизбытка того, что предстало перед моим зареванным взором. Или шок вот от этого иссиня-черного угрожающего экспоната с надувшимися венами. Или от уродливо изогнутого и слишком тонкого в основании головки пениса, похожего скорее на инструмент пытки. Или просто от жары?

Не отрывая взгляда от стеклянной «шкатулки», я впала в бесконтрольное состояние и горько расплакалась.

Абдуль, как раз к этому времени, похоже, справившийся со своими комплексами, опешил.

Он стоял за плечом спутницы, наблюдая, как она пристально разглядывает панораму «красавцев» всех мастей, и совершенно растерялся, когда плечи женщины затряслись, а голова склонилась вниз. Не владеющий информацией о её жизни, он подумал, что бедная женщина, отметившая свое пятидесятилетие, скорбит по несостоявшемуся в её судьбе, скорбит, что ей уже никогда не испробовать всю эту коллекцию, потому что не столько сил, сколько времени не хватит. Абдуль решил, что вид упущенных возможностей привел её к такому, в прямом смысле, плачевному состоянию.

Откуда же было знать прекрасно обученному в Германии доктору, что у слёз страдалицы может быть иная подоплека?

Да я и сама не ожидала такого последствия! Мой взгляд вдруг остановился на одном из экспонатов, и он показался до боли знакомым, даже родным – до малейшей детали, до последней жилки, исполненной столь искусно, что она, казалось, пульсировала в такт с моим сердцем…

Это была точная копия пениса моего дорогого Серёжи.

Он стоял себе в центре Барселоны и никого не трогал, а мне вдруг стало так жаль себя, жаль его и нестерпимо жаль того, что между нами не случилось Чуда, что я заплакала, как ребёнок перед недосягаемой игрушкой…

– Что такое? Что с тобой? – схватил меня Абдуль за руку, но мне стало ещё хуже от чуждого прикосновения, и слёзы полились градом.

Несчастный Абдуль, вооружённый медицинской теорией про недоласканных одиноких женщин, подумал только о том, о чём мог подумать любой прямолинейно мыслящий мужчина. И, догадавшись, чем в таких случаях можно помочь, потихоньку, на ухо, предложил:

– Пойдём в отель?

Я посмотрела на него невидящими глазами, раскрыла рот и, буквально забившись в рыданиях, пошла прочь из зала.

Господи! Почему эти слова произнес какой-то никчёмный, пусть и хороший мужчина? Лучше бы Серёжа! Почему этот искусственный пенис так похож на Серёжин?! Нет, у него лучше! Лучше просто не бывает. Зачем я только сюда вошла?

К счастью, в музее нашлось место, где можно было укрыться от посторонних глаз. Это был маленький зимний садик, в котором разрешалось курить. Слава Богу, – всё-таки стрессовый музей, согласитесь.

Скамеечка была всего одна. Металлическая, прохладная – отрезвляющая. Я села на неё, достала сигарету и закурила. Глубоко затягиваясь, курила и плакала, не вытирая слез.

Абдуль стоял надо мной, потрясённый моей драмой.

Со стороны сцена выглядела забавно. Жалкий, маленький темнокожий мужчина, похожий на арапчонка с опахалом, достал свой белоснежный платок и неловко совал его мне в лицо.

А я отворачивалась и приникала к сигарете. Словно меня потряс музей и всё увиденное. Как будто при взгляде на экспонаты я осознала, что неправильно жила. Или того смешнее – что принимала неправильные позы.

Чуть успокоившись, я попросила:

– Будь добр, Абдуль, принеси мне попить.

Мне просто нужно было побыть одной. Я знала, что сразу сделаю. Ничего другого в голове не возникало.

Проводив Абдуля взглядом, я достала из кармана мобильный и написала Серёже смс:

– Подыхаю без тебя. Никогда и никого ТАК. Ты все равно рядом! Мы ещё увидим нашу Барсу вместе, вот посмотришь!

Отправила. Докурила. Шмыгая носом, в едва переносимом напряжении смотрела на дисплей. Неужели не ответит? Не почувствует, как он мне сейчас нужен? Я же тону! Мне хотелось удержаться «на плаву» и удержать его.

Он, видимо, почувствовал. Но в ответе, пришедшем довольно быстро, я увидела всего одно слово: «Прости».

Мне показалось, что вся жизнь во мне остановилась. Боже мой, какая горечь и сколько боли может содержаться в одном слове!

Я сложилась пополам. Бедный! Он ничего больше не может вымолвить. Как же ему плохо… Я увидела перед собой его осунувшееся, бледное лицо. Губы сухие, сжатые, глаза опущены вниз, вроде бы прикрыты… Он еле сдерживается, чтобы не заплакать. «Прости», – повторила я вслух протяжно, словно была сейчас им, и в эту же самую секунду ещё сильнее прониклась его болью. Бесслёзной, мужской.

Вот что помогает страдающей женщине, если она, так или иначе, находится в какой-либо претензии к мужчине, – осознание того, что ему тоже плохо. Возможно, ещё хуже, чем ей. Не всегда мужчина – злодей и изверг, как воображает большинство женщин. И у него есть свои оправдания и аргументы.

Однажды я услышала от Серёжи такую фразу: «А почему ты думаешь, что одной тебе плохо?» Он, конечно же, имел в виду себя.

Общепринятое мнение сложилось не в пользу женатого мужчины, у которого возникло сильное чувство к другой женщине. Он автоматически наделяется чертами едва ли не монстра, тешащего свое самолюбие и купающегося в любви сразу двух, а то и больше женщин. А он, вероятно, застигнутый любовью, как путник непредвиденной грозой, действительно страдает. И даже не потому, что мечется, а потому что, допустим, не понимает, как ему правильнее поступить, чтобы не навредить никому и себе – в том числе. Не самолюбование ловеласа, а чувство ответственности мужчины, мужа, отца и вдобавок – любовника. Потому что за другую женщину тоже надо отвечать, если у него возникла мысль связать с ней дальнейшую судьбу. Он хочет быть понятым, а его обвиняют в черствости и бездействии, и это оскорбляет его. Тем самым за ним не оставляют права решать свои проблемы самому, в одиночку развязывать этот Гордиев узел.

Я представила, как Серёжа ходит из угла в угол, опустив голову, и казнит себя за что-то, что он сделал не так, что негативно повлияло на исход дела, дающего ему шанс на свободу поступка. И он этот шанс упустил. Вот отчего он написал «на поступок оказался не способен». А не оттого, что струсил или передумал. Он корит себя за эту неспособность, за мужскую несостоятельность. Поэтому ему хуже, чем мне. Я отвечаю лишь за себя и за свое чувство, а он – за большее. И эта простая мысль, пришедшая ко мне в музее эротики, на холодной скамейке, стала началом моего постепенного отрезвления от боли.

Это, наверное, была кульминация. И как трогательно и комично, что двойник фаллоса Серёжи указал мне направление мысли. Вот и спорь потом, главнее ли мужчина женщины… Направление указывает он, а она стежки прокладывает, нить Ариадны разматывает. Чтобы его спасти.

Мне стало легче. Понятно, зачем я пришла в этот музей. Чтобы через тяжёлый катарсис у «шкатулки» прийти к шаткому пока, но равновесию. Чтобы начать балансировать. Срывы ещё будут, и слёзы ещё накатят, но беспросветность отчаяния скоро уступит место тихой печали. А дальше будет видно…

Абдуль принес воды и заботливо открутил крышечку. Он очень обрадовался, что я перестала рыдать.

– Давай я тебя рассмешу? Я заглядывал в маленький зал, там видео крутят, сюжет двадцатых годов, видимо. По сути, это порно, но за сроком давности выглядит почти комично: женщина жирная, чистый Тициан, а мужчина – в растянутой майке. Гиперактивный, без конца диван передвигает, бросая свою девушку. Когда она садится ему на голову, а затем встает, он сразу поправляет набриолиненную прическу и криво улыбается. Как такового соития нет и в помине, одни безуспешные пристройки. А потом ещё сюжет: служанка сначала обслуживает порцией секса своего господина, а затем идет в покои госпожи. И отдает предпочтение ей, судя по разнообразию ласк. Там ещё почтенная дама совращает священника. Или он – её? Трудно понять – кино-то черно-белое, пленка старая… Он раздевает её и заставляет молиться Богу. А сам, в сутане, заходит со спины и всячески её отвлекает. Потом она в экстазе танцует перед ним, а он кусает её лобок. У девушки на нижней губе, кажется, герпес. Видимо, в те годы выбор артисток был слабенький, кто под руку подворачивался, тех и брали. Или у неё помада размазалась? А «достоинство» его она мнет, дергает, тискает, держит у губ, а в рот не берет. Наверное, инструкция не позволяла. В этом сюжете до акта всё-таки доходит, но ничего не показывают, только священник почему-то двигается вправо-влево, раскачивая даму в разные стороны. Знаешь, смех разбирает от одних только их тел: он – худой, как палка, а она – толстая, как булка…

– Извини, Абдуль… – прервала я его вдохновенный рассказ. – Ты ещё хочешь тут что-то посмотреть?

– Да нет… А ты? – опять застеснялся раскрепостившийся было Абдуль.

– Нет. Я увидела главное.

– А… – что-то по-своему понял мужчина. – Ну, пойдём.

***

Было видно, что Абдуль смирился со странностями новой знакомой, как смиряются с тем, что с утра льет дождь. За несколько часов он успел к ней привязаться. Отправляясь на симпозиум в Барселону, он и не рассчитывал на приключения. Но теперь ему казалось логичным, что, кроме нудных докладов и совместных ужинов в ресторанах средней руки, у него есть женщина в кепке с козырьком и красных, как флаг Советского Союза, мокасинах. Экзотичная, плачущая и не злая, как его две жены.

– Я хочу тебе что-нибудь подарить на день рождения. Ты же сказала, что он был всего два дня назад.

– Ты уже мне подарил крем и поход в музей.

– Скажи ещё, что я тебе черешню подарил, – обиженно произнес Абдуль. – Я хочу подарить тебе вещь, которая бы долго обо мне напоминала.

Я вспомнила подарок Марко, лежащий в камере хранения на вокзале «Франция». Его не переплюнуть в оригинальности. Жаль, что этим подарком ни перед кем похвастаться нельзя.

– Я хочу подарить тебе колье, – торжественно произнес врач.

«Банально. Типичный восточный колорит. Вот у подарка Марко – колорит европейский. Марко подарил вибратор, как весёлое напутствие, а Абдуль хочет подарить капкан, оковы. Нет, не хочу», – подумала я.

– Не стоит, Абдуль. Спасибо за порыв. Знаешь, у меня другие задачи. Мне нужно искать ночлег.

– Не надо ничего искать. Я подумал уже, что ты вполне могла бы переночевать в моем номере, в «Мажестике». Он такой огромный, двухместный. Там две сдвинутые кровати, их можно раздвинуть. Я всё равно пойду на коллективную вечеринку и вернусь не раньше двух ночи. А ты спи себе. Я войду потихоньку и лягу на свою половину…

– Нет, несолидно как-то. Ты представь, если администрация узнает, или кто-то из персонала войдёт…

– А ты закроешься изнутри.

– А как тогда войдешь ты?

Абдуль примолк.

– И к тому же я тебя совсем не знаю. Вдруг ты на меня нападёшь?

– Нет, я спокойный. Разве не видно? Соглашайся! Зачем тебе тратить деньги?

«Что они все мои деньги экономят? Куда хочу, туда торчу!»

– Нет, не могу.

– Ладно. Тогда пойдем, поужинаем вместе? А то я уже голодный давно.

– Это – пожалуйста. Я сама не люблю сидеть над тарелкой в одиночестве.

Абдуль остановил такси и попросил водителя отвести нас к морю, в район новостроек и футуристических зданий в порту «Олимпик». Там вдоль набережной тянулась цепочка ресторанов с ассортиментом приморской кухни.

Мы вышли на площадь у набережной с изумрудной полоской моря.

Под пышными кронами деревьев, между скамеек и прохожих шел… памятник. Симон Боливар, как выяснилось. Борец за свободу Южной Америки.

Абдуль плелся за мной, а я плелась в никуда, но все-таки в сторону голубой полоски. Море, моё любимое море, обязательно овеет своим бризом нервы, и напряжение спадёт.

Мы прошли мимо госпиталя де Мар, местоположение которого немало удивило обоих, поскольку в этом была и гуманность, и здравый смысл, и увидели на возвышении блестящую, огромную и, судя по цвету, медную металлоконструкцию.

«Кажется, это рыба», – подумала я. Покатые формы, вздёрнутый хвост и решётчатые выпуклые бока, а головы нет, как отрублена. Наверное, у художника железо закончилось раньше воплощения замысла.

Фотографировать рыбу не стали: чего-то в ней недоставало, чтобы войти в историю. Головы, наверное.

– Давай сядем здесь, – предложил Абдуль.

– Нет, пойдём дальше. Обезглавленная рыба меня не вдохновляет.

Набережная сделала поворот налево, огибая лагуну с яхтами. Их было много, как грибов после дождя.

Меня всегда удивляло, почему яхты часто стоят в бездействии? Для чего же тогда они куплены, если не выходят в море? Ведь яхте положено плыть, как скрипке – играть, песне – звучать, а машине – ездить. У яхты – странствующая душа. Ей хочется на свободу.

Море моё родное – хорошо, что оно есть, вот оно, в двадцати метрах. Лишь яхты не давали мне покоя.

Серёжа хотел яхту. И дом у моря хотел. Однажды я написала ему:

«О таком и не мечтала… Кроме натиска, накала, чётких рамок, жёстких схем, тут талант и неизбежность, чуткость и скупая нежность… Мой мужчина. Насовсем».

Он, не любящий комплименты, ярлыки и прямые намеки, ответил на это так: «А о чем ты мечтала? Скажи, милая?»

Я искренне поведала: «Просыпаться в объятиях любимого мужчины».

Он ответил: «Будет. А ещё?» – добивался Серёжа.

– «Ну, чтобы жить в доме у моря…»

И на это он ответил: «Утверждаю».

Он говорил мне потом о своём желании ступать босыми ступнями по деревянному полу, не покрытому лаком… И яхту он хотел, по-мальчишески, если не по-детски задав мне вопрос: «Представляешь, как я буду смотреться на яхте?»

– Вот здесь, мне кажется, неплохо кормят, – опять сказал Абдуль.

– Да, название забавное – «Эль ребалехо».

Метрдотель объяснил, что так называется освежающий андалузский напиток, содержащий слабенькое вино, типа хереса, шипучку «Севен ап» и немного мяты.

Мы сели столик, приглянувшийся мне – по праву, как говорится, ещё не остывшей именинницы.

Абдуль усадил меня лицом к морю, а сам сел спиной.

– Садись рядом, – предложила я, – будем сидеть, как в театре. Как сидят в парижских кафе.

Абдуль повиновался. Он был готов на всё. Казалось, попроси я сейчас вместо осьминога зажаренного Абдуля, он бы пошёл в кухню и молча лег на решётку гриля.

Абдуль заказал большое блюдо разных сортов рыбы.

Официант принёс его – без церемоний, равнодушно. Не скрывая своей усталости, шаркнул блюдом о стол и ушёл в сторону кухни с таким видом, словно клиенты встали ему поперёк горла.

Нам всем не хватает любви друг к другу… Обычной, человеческой. Основанной хотя бы на понимании того, что каждый из нас смертен и наделён своим «крестом». А жизнь – хрупка. Вот сидит Абдуль, смотрит восторженно, неплотоядно. Его трудно заподозрить в попытке урвать в командировке порцию удовольствия. Он похож на чёрного, нахохлившегося галчонка, который долетел из южных стран до Барселоны, по какой-то причине замерз, устал и хочет, чтобы его обогрели и приласкали. Абдуль не развратен, не примитивен. Труд врача облагораживает его дополнительно. Почему я допускаю, что он хочет затащить меня в койку? Он просто переживает, что мне негде ночевать. И наверняка видит, что у меня что-то случилось. Абдуль привык помогать человеку. Это отчасти его профессиональный порыв. Надо верить в лучшее в людях. За весь день он ни разу ничем не обидел, не задел, не доставил отрицательных эмоций. Таскает за собой пакет с черешней и не ропщет. И не кривляется. Что тоже гораздо лучше попыток прикинуться падишахом. Некоторые мужчины гораздо чаще, чем женщины пыжатся и лезут вон из кожи, дабы предстать солиднее в глазах окружающих.

***

Абдуль, словно иллюстрируя цепочку моих размышлений, аккуратно вынимал косточки из рыбы, тщательно отделяя вилкой волокна и подкладывая своей визави самые съедобные на вид кусочки.

Рыба была бездушно пересушенной, как и подавший её официант, да и аппетит третий день, как покинул мои пределы, поэтому трапеза у моря как-то не задалась.

Хотелось лечь и вытянуть уставшие от ходьбы ноги и просто думать и думать о Серёже, чтобы, не дай Бог, между нами не прервалась та невидимая связь, которую я чувствовала. Мне казалось, я держу в руках и соединяю два провода, два контакта, пропуская сквозь сердце и душу ток, исходящий от обоих. И я ни на секунду не хотела отвлекаться от присутствия внутри себя образа дорогого мне мужчины, что находился далеко не только в силу километража, но и в силу объективной и беспощадной принадлежности к своему, закрытому для меня миру.

Но оказаться сейчас одной в номере, как это было накануне, мне было дико. И, уже знающая цену выбора между двух зол, я безотчетно выбрала меньшеЕ.

– Абдуль, знаешь, я решила принять твое предложение.

– Какое? – удивился мужчина, сделавший в мой адрес, как минимум, два предложения.

– Переночевать у тебя в номере.

– Да? Ну и молодец! Я рад. А то через полчаса мне уже надо переодеться и идти на сбор делегации, а оставлять тебя одну не хочется…

– Ты только, пожалуйста, не пойми меня превратно!

– Не волнуйся. Я похож на дурака?

– Нет.

– Ну и все.

– Спасибо, Абдуль! А как я войду в отель? Меня же видели и знают, что я только на одну ночь останавливалась…

– Ты возьмешь мою пластиковую карту и войдешь по ней сбоку, со стороны сигарного бара. А я войду через главный вход.

– Поняла.

– Войдешь на пять минут позже, ок?

– Ой, не знаю… Идиотское положение…

– Ерунда какая! Ты взрослая женщина.

– Вот именно!

– Разве тебе кто-то указ, кроме самой себя? Войдешь, как ни в чем не бывало.

– Ладно, постараюсь…

***

Никогда не знаешь, что с тобой будет завтра. Оплатив одну ночь в фешенебельном «Мажестике», я и предположить не могла, что на следующий день подъеду к этому же отелю на такси, да ещё с арабом, словно дамочка лёгкого поведения.

Меня коробило, когда я выходила из такси, а уж когда нужно было вставить в считывающее устройство карту, руки мои дрожали, как у незадачливой, неопытной преступницы. Я, конечно, себя успокаивала, вслух произнося: «Да ничего такого особенного… Не под мостом же ночевать! Табличку, что ли, на грудь повесить – я не такая, я жду трамвая?»

Но мне всё равно казалось, что попадающиеся на входе служащие отеля узнают меня и осуждают. Идя, съёжившись, к лифту, ждала, что меня окликнут и попросят предъявить документы.

Откуда эта затравленность? Стыдливость не по возрасту? В конце концов, Абдуль мог быть моим давним другом, мог позвать к себе в гости – посидеть и вспомнить былое. Нет, эта «легенда» не годится. Совсем упустила из виду, что Абдуль младше меня на целых четырнадцать лет. Он под стол пешком ходил, когда я в институт поступала.

В таких уколах терзаний и зарницах стыда я вошла через затемнённый сигарный бар и разыскала номер.

Абдуль, радостный, уже преображённый, в шоколадного цвета костюме с золотистым галстуком, открыл мне дверь.

Номер действительно был огромный. Обставленный в той же гамме, что и «мой» одноместный. Кровати корректно разделяла тумбочка.

На столе стояла уже вписавшаяся в интерьер бордовая черешня на блюде.

И когда он успел? Нет, благородный всё-таки этот араб… Только бы скорее ушел.

Неимоверная усталость требовала безотлагательных действий. Вернее, моего полного бездействия.

И я, прямо в одежде, легла поверх покрывала.

Абдуль торопился на мероприятие.

Ему нравилось, что женщина находится в его номере – он мечтал об этом с самого утра, то теряя, то обретая надежду. Когда она заплакала в музее эротики, он был готов на руках донести её от Рамблы до «Мажестика», если бы она согласилась. Расстояние невелико. Абдуль чувствовал, что она не расположена флиртовать, ни тем более – пускаться в авантюры, но, с другой стороны, она ведь сама потащила его в этот музей. В тот момент он расценил её идею, как открытый намёк. Если бы она не хотела с ним близости, не пошла бы в музей. А потом её, видимо, кто-то обидел, написав неприятное смс. У женщин так быстро меняется настроение. Через час после музея она отказалась ночевать у него в номере, а через два – согласилась. Он никак не связывал эти перепады с собой, потому что изначально видел её симпатию к себе. А что, внешность у него недурная, не Мустафа же. Да, не вышел ростом, но зато гуттаперчевый в постели – так что жёны нахваливают его, что называется, наперебой. Если она сегодня не убежит и захочет, он ей продемонстрирует свою силу. Она не в росте. Уж он-то врач и знает, что у низкорослых все соки уходят в корень.

Абдуль приподнял гладковыбритый, раздвоенный подбородок и поправил галстук, устанавливая узел посередине шеи. Потом по-родственному, как третью жену, чмокнул меня в щёку и, повесив на ручку с внешней стороны двери табличку «не беспокоить», мягко захлопнул за собой массивную дверь.

***

Я полежала некоторое время, разглядывая безукоризненный потолок. Повернув голову, обнаружила на «своей» тумбочке такую же шоколадную конфету, как и во вчерашнем номере. Повертев её в пальцах, положила на прежнее место.

«Нельзя долго лежать, а то усну прямо в одежде. Стирать, срочно стирать, чтобы успело просохнуть к утру»! Мысль о несвежей одежде подбросила вверх, и я сумела встать.

Увидев своё отражение в зеркале ванной комнаты, я ощутила новый приступ жалости к себе. Потерянное, измученное выражение бледного лица меня раздражало. Опять эта складка между бровей – смотреть невозможно.

Я вспомнила, как в эйфории складывала вещи в чемодан, готовясь к встрече с Серёжей. Как хотела быть для него красивой… Как ехала поздно вечером через Альпы, преодолевая усталость, как гнала потом машину на Турин… С нарушением хронологии вспомнила клопов, бессонную, оскароносную ночь, покупку фотоаппарата… Всё напрасно, всё – коту под хвост! Дурацкое выражение – не передаёт, не отражает! Лишь оскорбляет возвышенные старания во имя любви.

Тут же, в ванной, почти не думая, стоит это делать или нет – ведь в Москве уже около десяти вечера – я написала Серёже смс.

Набирая буквы, я словно входила в раж, нарушала какое-то табу, лезла в пекло. Пекло неразрешимой проблемы – как оказаться рядом с любимым мужчиной, у которого уже есть одна женщина, и он – не мусульманин, не Абдуль. И та женщина не знает о моем существовании. Я – тень себя самой. Ни на что не имеющая право. Нет, имею право любить, страдать, рвать на себе волосы, сходить с ума… да все, что угодно, но не далеё черты, отделяющей его жизнь ото всего, что связано со мной. Эта черта, как пропасть, как обрыв, как кратер действующего вулкана…

Я выкурила подряд три сигареты. Спазм в голове заставил отказаться от следующей.

Набирая непослушными пальцами буквы, я чувствовала, что лезу в огонь, будучи облитой бензином страсти: «Жизнь моя, скажи, что не всё потеряно! Ведь я нужна тебе? Мне плохо, невыносимо без тебя! Не молчи, пожалуйста! Я же себя убиваю!!»

Ответ пришёл, и он был невероятен: «Убивай. Я уже мёртв».

У меня, казалось, помутилось сознание. Что это значит? Это со мной происходит, или я участвую в драме Шекспира «Ромео и Джульетта», где без одного любящего нет другого? Он не видит смысла в моей жизни, потому что мёртв сам? Но он же пишет мне, значит – это фигурально? Конечно, фигурально.

Господи… Ему просто катастрофически плохо, он не видит больше смысла даже в любви, в наших отношениях. Но не это самое дикое. Он готов меня потерять, дает мне «добро» на самоубийство, зная, какая я отчаянная и бесшабашная! Ему настолько плохо самому, что я ему больше не дорога.

Или он хочет этим сказать, что жить друг без друга бессмысленно? Что? Что мне позволено думать?! И какие предпринимать шаги? Я не привыкла опускать руки, разве что на некоторое время, на пару часов. А потом – снова в бой, за себя, за свою правду, за право быть счастливой.

Но любимый безжалостно протягивал мне индульгенцию на смерть. Жутко.

По законам бессознательного, он «ударил» меня именно потому, что невообразимо страдает сам. Он словно хочет, чтобы и мне стало так же плохо. Неужели он допускает, что мои смс – всего лишь красивые слова?

И я написала: «Нет! Пока мы живы, не всё потеряно! Давай не будем разрывать нас! Я помогу, я рядом! Скажи, что должна сделать? Послушаюсь».

В ответ пришло: «Пока замолчи».

Я протрезвела. Мгновенно. Эта была оплеуха женщине, бьющейся в истерике.

Какой болезненный удар! Я даже схватилась за щёку – инстинктивно, безотчетно. Да, он прав. Он же не один в доме, как я – в ванной у Абдуля. Он – муж. И отец.

Я вспомнила об этом отягчающем обстоятельстве, и мне стало неловко. Написанное им не означало «конец связи» или «завершение контакта». Короткое слово «замолчи» носило глобальный характер. Оно несло на себе несколько смысловых нагрузок, понятных мне одной. Потому что я уже немного знала характер Серёжи и его природу. Во всяком случае, догадывалась, что он подразумевал в том или ином случае…

Сейчас он просил покоя. На меня у любимого мужчины не было сил. Я должна была справляться сама.

Так. Не стоять. Двигаться. Когда перегружена психика, важны физические действия. Один знакомый признался мне однажды: когда ему плохо, он затевает стирку, причем, руками.

Стирку! Конечно, сейчас я постираю одежду, собиралась же…

Руки не слушались, голова кружилась, но я терзала ткань брюк, как будто та была во всем виновата. То же самое проделала с курткой и маечкой. Закатала их в большое белоснежное полотенце, чтобы абсорбировать воду по максимуму.

Стоя потом под душем, я, кажется, не плакала, а потихоньку выла. Так было легче. Боль выходила наружу, и вода смывала её…

Проснулась я от прикосновения к своему лбу. Не сразу поняла, где я и что происходит.

Абдуль сидел на краю кровати и безжалостно выводил меня из состояния сна.

Я мгновенно напряглась под одеялом, но не пошевелилась.

– Абдуль, не надо, я сплю…

– Как я рад тебя видеть, ты даже не представляешь, – сказал Абдуль, словно был туг на ухо. – Как ты тут?

– Я же сказала, я сплю, – не скрывая раздражения, ответила я.

– Как же ты спишь, если разговариваешь со мной? – улыбнулся Абдуль, как Мефистофель, пребывающий в хорошем настроении.

– Господи! – вырвалось у меня по-русски.

– Сейчас я сделаю тебе массаж, и ты продолжишь спать…

– Не нужно, мне потом не уснуть. Я ничего не хочу. Извини. Спасибо.

Я отвела его руку.

Но Абдуль не сдавался. Он, видимо, немного выпил за общественным ужином и стал более раскрепощённым. Чувствовалось, что на территории номера он считает себя хозяином положения.

Вот он, коварный и непредсказуемый Восток!

Абдуль опять протянул руку и погладил моё плечо. Его ладонь была немного влажной, а волосатая рука пахла какой-то пищей, будто он ел руками и не удосужился помыть их после.

Я скривилась. Меня охватила злоба на себя, на своё согласие здесь ночевать. И на врача, что так неожиданно оказался назойлив. И на Серёжу, что тот не приехал и тем самым допустил, чтобы меня касался чужой, ненужный.

– Пожалуйста, не трогай меня! – попросила я Абдуля мирно, слыша в своем голосе нотки бессилия.

Сон как рукой сняло. Хотелось встать и уйти, куда глаза глядят. Я не любила себя такую, предпочитая пацифистские настроения и проявления. И чем старше я становилась, тем активнее был мой пацифизм.

– Я вижу, что тебе плохо. Но лезть в душу не собираюсь.

– Так что же ты лезешь к моему телу?! – закричала и заплакала я одновременно.

– Через тело можно помочь душе. Это я тебе как врач говорю. Тебе станет легче. Ты просто расслабишься, и завтра проблема станет маленькой.

– Послушай, не надо настаивать! Ты делаешь мне ещё хуже…

– Тебе нужна ласка и внимание. Ты мне очень нравишься, честно. По-настоящему желанных женщин не так уж и много. Это я тебе как мусульманин говорю…

Достаточно тонкий для грубой мужской природы монолог в меня попал. Но не тем концом, на который рассчитывал Абдуль.

Я ассоциативно опять перекинула мостик в Москву. Захотелось ласки от закрывшегося на все «замки» Серёжи. Захотелось его присутствия, рук и ясного взора. Но не только это эмоционально объяснимое желание заставило меня отвернуться от Абдуля и заплакать на всю катушку.

Меня зацепили слова «по-настоящему желанных женщин не так уж и много…» Господи, если это так, то почему мужчина, каждый сантиметр которого я ласкала, – не здесь, не со мной?! Ведь он говорил, что я – желанна. Почему уже четыре года мы не носим друг друга на руках? Почему же тот свет, что исходит от любящих, а стало быть, от нас, не озаряет все вокруг и не изменяет мир к лучшему? Почему нельзя любить открыто и честно – перед Богом, обществом и самим собой? Зачем у любви столько препятствий? Особенно у любви в зрелом возрасте…

Стоило мне разрыдаться, как Абдуль ретировался.

Мужчины, застигнутые женскими слезами, предпочитают занимать выжидательную позицию.

Поскольку сейчас у врача на ожидание моего расположения приходились драгоценные часы сна, он, разумеется, решил, что сон доставит ему, пусть не столь яркое, но всё-таки удовлетворение. И, прошуршав покрывалом, Абдуль потихоньку лег спать.

Уставшая обороняться, я тоже сразу затихла, накрывшись одеялом с головой.

***

Утром врач из Саудовской Аравии спешил на завтрак, а затем сразу на заседание симпозиума. Ему было уже не до женщины. Он приводил себя в порядок, а гостья, не желая ему мешать, притворилась спящей.

Он подозревал, что она не спит, но времени не оставалось ни на что. К тому же ночью Абдуль почувствовал: несмотря на драматизм личной жизни этой женщины, суть вовсе не в коловороте обстоятельств, а в том, что он – нежеланен. Неприятен ей физически. А унижаться обладателю мини-гарема совсем не хотелось. Вчера он записал ей номер своего мобильного телефона, так что если он, Абдуль, понадобится, она найдет его сама.

Он собрался и, пройдя на почтительном расстоянии от кровати, деликатно захлопнул за собой дверь.

***

Я встала и подошла к окну.

На столе лежала записка из одного слова: «Позавтракай».

Белый листок выглядел, как рецепт врача, не хватало лишь штампа. Абдуль до конца оставался профессионалом.

Я не знала, что он в последнюю минуту перед выходом решил отказаться от завтрака в мою пользу. Больше он ничего не мог для меня сделать.

А добрый доктор Абдуль, в свою очередь, не знал, что я слишком хорошо воспитана, чтобы незаконным образом приобщиться к дарам пятизвёздочной кухни. «Мажестик» не обеднел бы, но вот я наверняка ощутила бы царапину на чувстве собственного достоинства. Поэтому, приведя себя в надлежащий вид, я ушла из отеля через полутёмный сигарный бар.

Черешню я справедливо поделила пополам, забрав с собой свою долю.

ГЛАВА 11. Свобода духа

На широком Проспекте Грасия я почувствовала себя по меньшей мере независимой.

Дойдя до дома Гауди «Педрера», машинально встала в очередь в кассу. Постояла две минуты и бросила эту затею. «Не надо, это всё потом, вместе с ним», – подумала я маниакально-оптимистично. – И другой дом Гауди – «Батльо», и Тибидабо»…

Барселона предлагала ещё множество интересного, любопытного. Путеводитель бы, наверное, помог. Но где взять энергию? Как поднять тонус?

При слове «тонус» я вспомнила, что не завтракала.

Недолго думая, села на скамейку и съела свои полкило черешни. Многовато за один присест… Но таскаться со скоропортящимся фруктом резона не было. Разум, худо-бедно пробивавшийся сквозь эмоции, продиктовал: через некоторое время надо где-то плотно позавтракать и свести на нет влияние фруктозы.

Все благоприобретенные навыки просились наружу автоматически, без моих на то усилий.

Моё же личное старание состояло в том, чтобы уменьшить бескрайнюю дозу душевной муки.

Возле торгового дома «Зара» жилистый красивый негр продавал сумки и кошельки, разложенные на куске затасканной материи. За её углы были привязаны веревки. С их помощью товар стремительно собирался в котомку, чтобы быстрее удрать от нагрянувшей полиции. Продавались подделки – сумки крутых брэндов: «Гуччи», «Шанель», Дольче Габанна».

Дешёвыми материалами несло за версту. На такую сумку я бы не позарилась. Или оригинал, или никакой не надо.

Или любимый мужчина, или никакого… «Ты лучше голодай, чем что попало есть. И лучше будь один, чем вместе с кем попало».

Знал ли Омар Хайям, что его мудрость будет жить в веках? И что он испортит праздник врачу из Саудовской Аравии – почти земляку?

Я вдруг вспомнила, что в черте города есть знаменитый парк Гюэль – восхитительное творение Антонио Гауди с находящейся в черте парка бывшей резиденцией самого архитектора. В парке, якобы, средоточие и музейных ценностей, и красот природы.

Вот куда я поведу себя сегодня! Там, говорят, можно провести целый день. Да, это выход, на большее нет сил. А вечером… вечером я сяду на паром Барселона-Генуя. Хватит блуждать в рухнувших декорациях выстроенного на песке замка под названием «женское счастье». Только усугублять боль. А подать сюда Мазоха! И посадить его в тюрьму. Пусть посидит, поразмышляет. А то уж больно много приверженцев наплодил… больно… много…

Сверившись по путеводителю, я быстро нашла нужную станцию метро с трогательным названием «Валькарка». Оттуда вела к парку крутая лестница с пересекающими её узкими улочками: парк был разбит на высоком холме.

По дороге к парку я зашла в кафе на углу.

Помещение напоминало аквариум с разноцветными рыбками: внешняя стена вся из стекла, украшенная нанесенными на него волнами и большой рыбиной, а изнутри – стойка бара ярко-зеленого цвета с такой же рыбиной, в виде мозаики в стиле Гауди.

Стены разноцветные: одна – охра, другая – апельсин. Табуретки – оливковые. Детская гамма! Подвесные лампы с прикрепленными по окружности расплющенными крышками от пива и кока-колы, сложенными по две навстречу, «животиками» друг к другу. От потока воздуха крышечки покачивались и издавали едва слышный звук. Каждая крышка с символикой марки пива – тут и испанское «Мау», и немецкое «Хайникен», и каталанское «Мориц». Волнистые края крышек, отогнутые в стороны, выглядели металлическими кружевами.

Меню, написанное на стене цветными мелками: салаты – зеленым, гаспаччо – красным, вода – голубым, сангрия – фиолетовым.

Абажуры ламп над баром состояли из фото-негативов, сшитых по перфорации чёрным жгутиком. В ожидании чашки кофе можно было разглядеть, что там изображено…

Вот он, свободный полёт творческого начала, спущенная с поводка стереотипов фантазия!

Называлось кафе «Май Готт» – по типичному восклицанию туристов, написанному в каталанской фонетике и произносимому, в основном, по-английски – на крутом восхождении в гору, к парку Гюэль: «Мой Боже»!

В кафе царил такой уют, словно Бог реально слышал восклицания измождённого туриста и привечал его.

Я купила бутылку воды и направилась в парк.

Любое восхождение вознаграждается. Как минимум, роскошным видом, панорамой сверху, когда местность лежит, как на ладони.

Поднимаясь всё выше, я оглядывалась на остающийся внизу город и, как ни странно, чувствовала облегчение. Словно всё, что со мной случилось в эти дни и раньше, при других обстоятельствах, всё, что носило негативный характер и тяготило, оставалось внизу, как осадок на дне сосуда.

Ступенька за ступенькой, я не просто поднималась наверх, а будто становилась выше своего разочарования.

На самом верху, на большой круглой смотровой площадке, это ощущение обострилось.

Она вполне могла быть стартовой площадкой вертолета или дирижабля. Может быть, Гауди её так и задумывал, ведь парк был разбит по его планировке. Знаменитая мозаика «цветного» Гауди украшала и постройки, и потолки, и беседки, и каменные скамьи. Она разбивала моё сердце на мелкие части и тут же собирала осколки снова…

На одном из домиков, придуманных Гауди, стремилась вверх высокая башня, увенчанная белым крестом, сверкающим на солнце: обложенный керамической мозаикой, он прекрасно отражал свет. Крест, похожий на маяк, приковывал взгляд. Из дома Гауди, где он в своё время жил, этот крест хорошо просматривался. Религиозному Гауди он, возможно, маяком и служил. Крест-не крест, цветок-не цветок, но символ божественной красоты – точно.

Парк, выстроенный на пяти уровнях, украшали террасы, дающие тень и уединение. Необычные колонны казались сложенными наугад из камней неправильной формы, по принципу «замка на песке».

Безусловный гений, Гауди оставался в душе ребёнком, непредвзято воспринимающим красоту мира. Наверное, благодаря этому качеству, он сумел восславить уникальность Барселоны. Он возвёл эту уникальность в превосходную степень, став душой города и её великой силой.

Витая, змеевидная скамья по краю смотровой площадки – абсолютный шедевр смелости Гауди – завораживала. В чаши-углубления выгнутой формы помещались четыре-пять человек, хорошее число для компании, тогда как другие сидели на вогнутой части. Получалось, что народу-то полно, а никто друг другу не мешает, не попадает в поле зрения соседа. Если, конечно, специально шею не выворачивать.

Недостаток тут был один – много туристов. Они отвлекали русскоязычной или многонациональной, громкой речью. Их поток с каждым часом уплотнялся, и я ушла по обрамлённой цветами дорожке в недра пышной растительности и села там на скамейку в тени. Увидев, что претендентов на изучение этого уголка мало, легла на спину и закинула ноги на спинку. За эти дни я исходила пол Барсы верой и правдой служившими мне ногами. Они просили пощады.

Честно говоря, уже ничего не хотелось. Ни новых впечатлений, ни экскурсий, ни осьминога, ни-че-го. Хотелось найти место, где бы я, никому не мешая, могла просто лечь, расслабиться и уснуть. И спать, пока не надоест.

Глядя через солнцезащитные очки на небо и кроны деревьев, я видела лицо Серёжи.

С него не сходило выражение загнанной вглубь боли и отчуждения. Он не смотрел в мою сторону. Поэтому разглядеть лицо целиком не удавалось. Мне хотелось развернуть его к себе посмотреть в глаза и закричать: «Ты не один! Вот она я, рядом, вся с тобой. Улыбнись же мне! Давай не будем отчаиваться и опускать руки! Нельзя нам расставаться! Что нам обоим это даст? Ты сам говорил, помнишь? – «Мы выживем, если разлучимся, не умрем. Мы проживём. Другое дело – как? Что это будет за жизнь?»

Ты абсолютно прав. Посмотри мне в глаза, мой хороший! Разве ты не видишь в них самого себя? Тебе не помогает моя любовь? Если ты позовешь меня, я всё брошу и полечу на твой зов, и буду там, где будешь ты, неважно, в каких условиях. Я ничего не боюсь и знаю, что человек мощнее, чем он сам думает. Давай перетерпим эту муку, но не разведём сцепленных пальцев! Останься со мной на расстоянии, ты всё равно всегда во мне. Я ощущаю твоё дыхание! Не уходи в себя, не уходи от меня! Не отходи даже на лишний шаг – там пропасть… Мы друг без друга – другие, не те! Да это просто не МЫ, а наши блеклые клоны, без шансов на выживание. Люби меня, как любил все эти четыре года, мне невыносимо без твоей любви…»

Я лежала и беззвучно плакала. Но – как ни странно – обращение к нему помогло. Мне помогало то, что я перестала на него обижаться. Общеизвестная сентенция о том, что мы нужны нашим близким сильными, находила своё подтверждение. Пока я выла и протягивала к нему руки, толку не было никакого. Он раздражался и скрипел зубами. Но стоило мне заговорить с ним мысленно с позиции человека, который «держит удар», как всё стало меняться в лучшую сторону. Причем, прежде всего во мне самой.

Я начала крепнуть и меньше курить.

***

Марко позвонил, как обещал.

– Ну, что, пошли сегодня смотреть фонтан?

– Нет, спасибо, сегодня я уезжаю.

– Жалко. Но ты ведь ещё приедешь?

– Думаю, да…

– Позвони мне, как будешь здесь, обязательно!

– Договорились.

Я совершенно не хотела видеться с Марко. Молодой, пылкий, потентный – ну и что? Наверное, я подспудно стыдилась того, что курила марихуану и под её воздействием потеряла контроль над ситуацией. Или меня смутил откровенный подарок. А скорее всего – ни то, ни другое. Просто мне хотелось другого мужчину – любимого, желанного во всех отношениях…

Я представила, что он всё-таки прилетел. Прилетел вечером, около семи. Не давая мне знать, приехал в центр Барселоны, справедливо полагая: как и любого впервые попавшего сюда, искать меня нужно не на задворках.

Ещё находясь в аэропорту, он позвонил в отель и забронировал роскошный номер с окнами в тихий двор. Забросив чемодан в номер, быстро принял душ, переоделся и вышел на улицу. Романтик в душе, он хотел бы пойти наугад и выйти мне навстречу из толпы, чтобы увидеть, как загорятся зелёным светом мои глаза. Загорятся подобно тому светофору, открывающему путь в нашу совместную жизнь. Хотел увидеть на любимом лице удивление, равное шоку, а потом – восторг…

Женщина должна восторгаться своим мужчиной. Только так она сможет ощутить себя созданной из его ребра. А это и есть предпосылка женского счастья…

Сергей хорошо знал психологию. И точно чувствовал природу женщины, ставшей несколько лет назад его мечтой. Такая не потерпит рядом с собой слюнтяя, неспособного на подвиг во имя любви. Она ведь – идеалистка, в хорошем смысле. Поэтому – только сюрприз.

Будучи хорошим стратегом, он решил всё-таки уточнить её координаты: город большой, можно искать друг друга до утра.

Он набрал номер её мобильного:

– Привет!

– Здравствуй! Я ждала…

– Знаю. Но…

– Что, сегодня никак?

– Да, заминка. Не переживай.

– Не буду. Я изучаю пока город. Потом вместе пойдём…

– А где ты сейчас?

– Иду по большой площади, где Рамбла начинается, названия не знаю, там два фонтана… Посидеть хочу, передохнуть.

– Здорово. Ну, гуляй, радуйся. Энжой, как говорится…

– Так завтра?

– Думаю, да. Целую.

– Целую… Береги себя!

Он раскрыл план города. Площадь, где любимая женщина находилась, называлась Каталония и была в трёх минутах ходьбы от его местоположения. Он пошёл туда.

Скамеек рядом с фонтами было много. Он стоял в тени дерева и рассматривал толпу. Туристы и прохожие, по-летнему пестро одетые, меняли картинку по принципу калейдоскопа. Но Сергей увидел её и узнал издалека.

Она сидела по левую руку от статуи «Богиня» и смотрела перед собой. Не изменилась, хотя они не виделись четыре месяца. Милая…

Он решил подойти сзади и закрыть ей глаза руками. Нет, может испугаться. Надо, чтобы она встала и пошла, тогда он выйдет ей навстречу – оптимально.

«Встань! – попросил он её, глядя ей в затылок. – Я тебя прошу».

Она посмотрела в сторону, словно её окликнули. И вдруг встала!

Опустив голову, глядя себе под ноги, она шла в направлении перекрестка. Вот он, шанс на светофор! Переходя улицу, она обязательно поднимет голову.

Сергей обошел её по другой дорожке, чтобы успеть перейти улицу и начать движение навстречу ей.

Но она неожиданно остановилась, доставая что-то из сумочки. Телефон. Посмотрела на дисплей. Двинулась опять.

Ему доставляло удовольствие наблюдать за ней, ни о чем не подозревающей. Если бы позволяло время, он бы преследовал её ещё пару часов, как минимум. Он уже был счастлив. И улыбался, как мальчишка, чего давно не делал…

Тут предполагается перебивка, затемнение, монтаж – неважно. И вот зелёный свет – и Сергей идет ей навстречу.

Пешеходная «зебра» – новенькая, свежеокрашенная и слепит глаза. Шум, звуки машин, голоса прохожих – всё усилилось, словно кто-то поднял рычажок мирового эквалайзера.

На середине перехода она увидела его и остановилась.

Он, замедлив шаг, подошёл к ней и молча взял в охапку.

Она, замерев, только и смогла, что выдохнуть его имя…

Чувствуя, как ноги, да и всё тело её обмякло, она сцепила за его плечами руки.

Поток машин тронулся, объезжая их, а они так и стояли, как памятник воссоединившемуся Целому… Две замеревшие половинки одного существа.

Водители сигналили.

Прохожие оглядывались.

Когда зажглась следующая фаза «зелёного», он тихо сказал: «Пошли»? И, взяв её руку в свою, повёл по «зебре» к тротуару.

Их улыбающиеся лица были глупы и одновременно прекрасны, как лица всех любящих мира…

Ему всегда казалось: когда они встретятся, они будут говорить, говорить… Но они шли молча и лишь улыбались всему и вся и друг другу. Через несколько шагов, по обоюдному внутреннему таймеру они остановились и опять припали друг к другу.

Она не могла, да и не хотела представлять их первого диалога после долгой разлуки. Она столько сказала ему, пока ждала – не раскрывая рта, не выстраивая из слов фразы, столько написала писем, оставшихся неотправленными, столько провела бессонных ночей в диалогах с ним, что этого хватит, наверное, на первые полгода, пока им не будут нужны слова.

Сначала она, конечно, проплачется от счастья видеть его рядом. Потом они начнут смеяться, пока у них не откажут мышцы, отвечающие за смех. Потом станут смотреть друг на друга, словно впервые, пожирая глазами и не давая шанса оставить прикрытым самый потаённый уголок существа каждого. Он будет рассматривать её мизинчик, удивляясь его тонкости, будет находить в ней черты, которые давно не видел или вообще не знал, и это изучение станет их взаимным занятием на первое время. Они, наверное, не смогут сомкнуть глаз несколько ночей, и лишь биологические часы заставят их погрузиться в сон и оставить друг друга на несколько часов без внимания.

Иногда ей казалось, что в такой воображаемой ею модели будет место и его слезам, которые припасены для одного из наиболее пронзительных моментов жизни у каждого мужчины, даже у самого волевого. Он столько лет сдерживался. Да кто это придумал, что мужчина должен быть железобетонным? Мужские слёзы просто другие. Говорят, женские – вода. Так вот мужские – плазма. Она иной консистенции…

Они пройдут по кварталу Барри Готик, посидят в уютном кафе в тихом дворике, под кроной платана. Будут пить пиво: он – изменяя своей антиалкогольной привычке, и от этого ещё сильнее хмелея, а она – за компанию. Их головы освободятся от лишних мыслей. Тела, забытые друг другом, будут просить слияния, но они не станут торопиться, зная, какая ночь им предстоит…

***

Солнце било в глаза, отрезвляя.

Я пошевелилась, будто так могла стряхнуть пелену разыгравшегося воображения…

Господи, что это за ощущение, когда получаешь то, чего годами терпеливо ждал? Дай же это испытать, Господи! Ведь я уже заплатила за это по всем выставленным тобой счетам! Приведи его ко мне! Дай ему шанс выйти из шеренги!

Парк Гюэль окружил меня своим волшебным полем, спасая меня, прекращая поток навязчивый мыслей. И сам Гауди, казалось, приложил к этому руку…

Домик Гауди, построенный в тектонском стиле, стоял в глубине парка, утопая в зелени. Издалека его можно было и не разглядеть – он прятался от лишних глаз. К музею, что «поселился» теперь внутри, не тянулась вереница туристов. Лишь самые любознательные ставили себе целью посещение домика, где жил и творил великий архитектор и художник.

Как и многое другое, созданное им, домик был его «детищем». Но для себя Гауди не так старался, как для потомков. Этот прекрасный домик не шёл в сравнение с домом «Батльо», к примеру.

Два часа я бродила по парку.

Передо мной словно предстал сам Антонио Гауди, невидимый, но явный – скромный в запросах, сосредоточенный на творчестве. Истинный художник всегда одинок…

Когда я увидела его спальню, у меня защемило сердце.

Небольшая комната, неширокое окно со ставнями, изысканно декорированный шкаф с витражом и узкое ложе на одного – обычная кровать аскета, расположенная ближе к окну, застеленная ажурным кремовым покрывалом. Многое становится ясным при виде места отдыха человека…

Ванная комната тоже носила следы рук мастера. И её размеры оказались скромны – с точки зрения сегодняшнего человека, привыкшего к бытовому комфорту. Под окном стояло на страже дерево пинии. Гауди наверняка просыпался каждое утро от щебета птиц, облюбовавших зелёную шапку-крону дерева в качестве «сцены».

Терраса второго этажа скрывалась от вооружённых излишним любопытством глаз. Но хозяин, казалось, предпочитал отдыхать в самом парке. В тень деревьев и кустарников входил знойным днём художник с кипящей идеями головой…

В домике Гауди затаилась, спряталась где-то его сила и свобода. Предметы, которые он сам сотворил и которых касался, не могли не наполниться щедрой энергией его дара.

Я смотрела в зеркало, и мне казалось, что облик Гауди, оставшийся в недрах амальгамы, проступает незримо и шлёт мне своего рода привет из тех времен.

Несмотря на запрет трогать предметы руками, я тихонечко коснулась поверхности шкафа, который подсвечивался изнутри и пропускал сквозь стеклянные, ярко-зелёные витражи жизнеутверждающий свет. Коснулась, как алтаря…

Гауди повезло родиться и жить там, где ему удалось реализовать своё бурное воображение. Не всякий художник может позволить себе отпустить свой дух на волю и воплотить самые безумные идеи. Какую цену он за это заплатил? Ведь цена у славы есть всегда. Пропорций тут нет, формула одна – чем выше цена, тем шире слава… «Зная медные трубы, мы в них не трубим…», – писал другой гений Иосиф Бродский. Гауди не трубил в медные трубы – он трудился. Поэтому ему было чем впечатлить при жизни и восхитить после себя. Он оставил преображенную Барселону, ставшую навеки городом Гауди. «Шёлковые» ленты его знаменитого литья на балкончиках и решётках никогда не истлеют.

***

На горе «Три креста» стояли, сидели и смотрели на Барсу сверху преимущественно молодые люди. На площадке, у подножья трёх каменных крестов, словно вросли в землю скамейки и два больших камня.

Рядом стоял худой парень в джинсах и майке с коротким рукавом, в темных очках – стёкла выточены в виде гитары, грифом вверх.

Парень отчаянно, бешено рвал струны, мотая головой с длинными каштановыми волосами, и пел на прекрасном английском какую-то песню, у которой не было конца.

Парни и девушки переглядывались, смеялись, а гитарист не прерывал своё выступление в стиле рок-н-ролла ни на секунду. Голос его уже превратился в хрип, но он не унимался.

Группа проходящих девушек начала пританцовывать в такт музыке. Одна, в голубой лёгкой тунике, пустилась в пляс, сверкнув розовыми трусиками. Сделав несколько активных движений, девушка двинулась с компанией своей дорогой, продолжая импровизированный танец.

А гитарист бросился следом, словно пытаясь её догнать, и пел при этом, как и до того – страстно. Но одну фразу он почти заорал: «Я хотел бы быть твоим догом!!»

Стайка девушек улетела, а парень невозмутимо вернулся на прежнее место и все пел и пел энергично, в быстром темпе.

Сидя на лавочке в тени, я чистила апельсин. Разделив его на дольки, подошла к парню и протянула дольку прямо к его артикулирующему рту:

– Передохни! Ты уже устал наверняка.

Парень несколько растерялся, но послушно раскрыл рот, жадно зажевал дольку и надтреснутым голосом поблагодарил:

– Мучас грасиас!

– Извини, как ты можешь так долго петь?

– Это моя работа. Ещё немного попою и сделаю паузу.

Но он пел ещё полчаса, неотрывно глядя на три креста. «Я хотел бы быть твоим догом…»

Я вспомнила одну из любимых своих песен «Если бы я была твоей собакой» Веры Матвеевой.

А неистовый певец вдруг запел «Кукарачу» на испанском! Без перехода, в том же сумасшедшем ритме, будто хотел сегодня порвать струны гитары, будто пел в последний раз.

В футляр, лежащий на земле, изредка падали деньги, но на ужин «старатель от музыки» наверняка заработал. Время от времени он ещё и пританцовывал, подпрыгивая на одной худющей ноге, в запыленных бутсах на толстой подошве, и казался братом Мика Джаггера.

Уже притомились слушатели, а поющий – нет.

Его фотографировали, как экспонат, как достопримечательность. «Во темперамент! – сказал кто-то по-русски. – Как заведённый».

А парень вдруг начал без сопровождения гитары издавать протяжные странные звуки, типа «Ко-ко-ко», «Брр-р-брр», «бум-бам-бам», потом какие-то английские слова и просто «мэ-мэ-мэ»… И вновь ударил по струнам.

Когда певец всё-таки сподобился закончить выступление, он присел на лавочку рядом со мной, потому что я уже держала для него в руке вторую дольку апельсина. И хлопала я ему одна. Он всех, наверное, достал.

Парень оказался итальянцем, родом из Салерно.

– Ну, и энергии у тебя! На десятерых! Откуда?

– Не знаю. Музыку люблю, гитару. Место это обожаю…

– Ты профессионал?

– Да нет, самоучка. Несколько уроков брал в юности, а потом самостоятельно группу организовал. Вечерами мы выступаем вместе, а днём я здесь.

– Как тебя хватает на это?

– Я не знаю, но… сверху что-то, оттуда… – он показал рукой на небо. – И любовь к музыке, конечно.

– А здесь, в Барселоне, давно?

– Три года.

– Нравится?

– Да, нравится, но Италии мне не хватает, дома не хватает…

– Если так будешь выкладываться, скоро станешь знаменитым.

– Да ну… Мне уже тридцать пять. И я не думаю, что мне это нужно. Я – свободный человек, мне никто не указ. Могу сорваться в любое место, могу петь целый день, могу не петь… У меня есть знакомые известные музыканты, так они сказали: «Ты – на своём месте, и будь лучше на нём». Они правы. Потому что в шоу-бизнесе твой талант сразу ставят на счётчик, доят тебя, как священную корову, и выпивают твою энергию, ради прибыли. Ты – уже не ты, а фигура, как в шахматах. Тебе положено быть в форме, быть всегда готовым предстать перед толпой, а я привык быть себе хозяином. Мне удовольствие доставляет петь для людей, а не красоваться перед ними. Быть знаменитым трудно, это крест.

– А тебе удается зарабатывать таким образом на жизнь?

– Знаешь, деньги – не главное. Можно голодать, и быть счастливым. Я каждый раз перед сном говорю: «Господи, спасибо тебе!» И сегодня скажу спасибо за такой день, за вот эту девочку, что стала танцевать под мою музыку; спасибо за дольку апельсина, за разговор с этой женщиной… Тебя имею в виду. Ты ведь не итальянка…

– Конечно, нет. Но я чувствую себя итальянкой, потому что люблю Италию. Испанию тоже. И вообще – с некоторых пор стала ощущать себя человеком мира. Свободу духа считаю наиважнейшей штукой. Иду к ней, стремлюсь. Освобождаюсь от страхов.

– Например?

– Например, от страха постареть и потерять красоту. Я пришла к выводу, что красивой можно быть в любом возрасте. А ещё от страха потерять мужчину, любовь… Хочу научиться принимать жизнь такой, какой она… получается. Если что-то не получается, значит, время не пришло. Или не нужно тебе это.

– Да, согласен абсолютно. У меня вот не получилось создать семью. Все мои женщины были чудовищно ревнивы.

– Конечно, потому что у тебя на первом месте – музыка твоя…

– Вот именно! И сейчас я даже рад, что один. Я сам песни пишу, когда вокруг становится тихо… Творить можно только в одиночестве, факт.

– Согласна с тобой. Молодец ты. Как тебя зовут?

– Джейсон. Это псевдоним мой, но я на него отзываюсь… А тебя? Ты все-таки кто?

– Я – полукровка. Журналистка. Тоже в свободном полете – для разных изданий пишу. И я тоже одна. Хотя задачи такой перед собой не ставила…

– А это, мне кажется, данность… Ты приходи сюда, когда будет грустно. Я тут почти каждый день пою.

– Спасибо, Джейсон! Связки не порви.

***

С каждым шагом я крепла. Неосознанно сделав ставку на последний день пребывания в Барселоне, я по-своему спряталась «под крылом» Гауди в парке Гюэль. И в меня словно перетекла та свобода духа, которой здесь был пропитан каждый кирпичик, веточка или осколок цветной керамики в мозаике «тренкадис». Да, физически я смертельно устала, психически была надломлена, но ощущала прилив сил душевных, необходимых для того, чтобы оправиться от удара и горечи.

Барселона невзначай помогла мне. Свобода духа, которая живёт в этом приморском городе, неисчерпаема, несмотря ни на что, и она передается, если ты не закрыт, не заморочен, если не притупились твои рецепторы здоровой витальности. Если тебе элементарно интересно и хочется жить.

Я всегда рассчитывала на свою любовь к жизни. Она диктовала мне выход из тупиковых положений. Поднимала на гребень волны, и оттуда я сразу видела всю широту открытого передо мной мира, во многом ещё неизведанного и тем более привлекательного.

Нет, я уже гораздо сильнее, так что – справлюсь… Это испытание, и его нужно пройти. Для чего оно – сейчас не понять. Но это обязательно вскроется после.

Поначалу Барселона казалась мне если не враждебной, то, по меньшей мере, чуждой. То, что она приняла часть удара на себя, я осознала гораздо позже. Хотела я этого или нет, но город обступил меня спасительным кольцом, состоящим из тех пяти условных достопримечательностей, что были изображены на открытке-предтече, и искусством признанных гениев, коих знает весь мир, и творческим выплеском тех, чьи рисунки на асфальте стирает либо подошва прохожего, либо погодная коллизия. Меня прикрыла от прямого удара и намоленная Саграда – олицетворение свободы духа. Даже одинокий мим, присевший за мой столик, тоже внёс свою лепту.

Чтобы понять, насколько ты счастлив, нужно хотя бы однажды почувствовать себя глубоко несчастным. И окажется, что сама жизнь подставляет под тебя руки.

При одном условии – ты должен ощущать жажду жизни, проще говоря – любить жизнь и цепляться за неё, а не упиваться своей драмой. Тем более – разве это драма – несбывшаяся мечта? Просто реакция на крушение иллюзии у каждого – своя. Один норовит с моста сигануть, а другой встанет на этом мосту, уронит вниз две слезы и – начнет любоваться открывшейся панорамой.

С возрастом человек становится болеё рациональным, что ли. Дорожит жизнью – как таковой. Стихают амбиции. И борьба с иллюзиями перестаёт быть неравной. Хочешь выйти победителем – выйдешь. Человек очень силён. Надо просто поставить перед собой задачу и чётко её сформулировать. «Хочу жить и радоваться»! И баста. «Я сказал»! Как писал острослов Ежи Лец: «Будем сами дуть в свои паруса».

Надо сделаться полководцем самого себя. Это непросто, это – труд. Но никогда не бесполезный. Кому-то для этого нужно уйти в горы, кому-то раствориться в толпе. Одному хватает собственных ресурсов, а другой вынужден прибегнуть к помощи психотерапевта или сведущего человека. Просто близкого друга, наконец. Но, так или иначе, нужно постараться вынырнуть на поверхность из своих обиженных судьбой глубин. Это нам только субъективно кажется, что всё, конец. Объективно – всё гораздо проще. Непоправима лишь смерть.

Меня многому научили эти несколько дней. Одна только реплика Хосе «Это – жизнь» чего стоила! Казалось бы, два слова – что они могут объяснить, а тем паче – чем помочь? А помогли ведь.

Я любила жизнь и хотела жить. «Улыбнись мне! – сказала мне жизнь, – и я дам тебе шанс остаться балансировать на Земле, как та девочка Пикассо на шаре, вечная эквилибристка волею его кисти»…

***

В парке Гюэль я зафиксировала на камеру всё, что просилось или настаивало быть запечатлённым.

Пора уходить. Закончился ещё один день странного путешествия к самой себе.

Уезжать не хотелось, но, с другой стороны, оставаться не на что, да и толочь воду в ступе, по меньшей мере, неразумно. Как ни старайся, а почерневшая от моей драмы Барса насколько протягивает руку помощи, щедро одаривая собой, настолько же и прячет её за спину, постоянно напоминая, с кем я должна была исследовать её богатства.

Значит, хватит. Ещё один день был бы просто лишним. Хотя, безусловно, можно и программу туриста глубже копнуть, и музей Пикассо проштудировать…Но что-то подсказывало – надо брать билет на паром и в ночь уплывать.

Всё остальное, не открывшееся мне, я увижу и открою вместе с Серёжей.

ГЛАВА 12. Взрослая Ассоль

До отправления парома оставалось три с лишним часа. Ехать куда-либо уже не имело смысла.

У портовой набережной стояло на приколе большое судно с несколькими мачтами. Оно выглядело любовно отреставрированной музейной роскошью. Ему бы ещё две тысячи погонных метров алых парусов, витиеватую надпись «Секрет» на борту и красавца Артура Грея на капитанском мостике… Водоизмещением в двести шестьдесят тонн, как у галиота Грея, тут, конечно, и не пахло, но я отчетливо вспомнила гриновскую сказку.

Настроив фотоаппарат на самопуск и пристроив его на край скамьи, я приняла на фоне мощного киля парадную позу.

Такой снимок, помимо утилитарной, памятной, мог вполне нести ещё и эзотерическую нагрузку. «Галиот Грея» из рассказа «Алые паруса» и я – вместе, в одном кадре. Значит, послание во Вселенную ушло. Осталось лишь добавить сюда капитана корабля. Будущее добавит. Потому что мне очень этого хочется.

Мечтам свойственно сбываться. Причем, как правило, – в сути своей. А ещё точнее – в сути пожелания. Человек, может быть, и не получает конкретного предмета, о котором мечтал, но получает как бы основу, квинтэссенцию своей мечты. Вот зачем галиот? Не для того же, чтобы вцепиться в штурвал или лечь в его каюту. Чтобы увидеть, благодаря его наличию, дальние страны, совершить экзотическое путешествие. Значит, если Грей и не приведёт «под уздцы» долгожданные «Алые паруса», то ожидающая на берегу девушка всё равно в своё время куда-то поплывёт. Хоть на моторке, но поплывёт!

Последний вечер в Барселоне я решила, во что бы то ни стало, провести красиво.

На абсолютную оригинальность программы объективно не было сил. Но в пандан ночлегу в «Мажестике», которым я себя побаловала, просился праздничный ужин у моря, в ресторане с непременным видом на закат. В ритуале заката есть тот покой и та гармония природы, что помогают снять нервное напряжение дня.

Долго искать такой ресторанчик не пришлось. И закат себя ждать не заставил. На его желто-розовом фоне торчали зазывные мачты яхт и корабликов, уже не ослепляющих белым цветом, как днем, а успокаивающих мерным, тихим покачиванием, с тайным призывом уплыть на них к счастливым берегам…

На одной из самых высоких мачт я легко представила алые паруса, вспомнив строки рассказа Александра Грина, посвященные острому восприятию каждого уважающего себя романтика: «… совершенно чистый, как алая утренняя струя, полный благородного веселья и царственности цвет являлся именно тем гордым цветом, какой разыскивал Грэй. В нём не было смешанных оттенков огня, лепестков мака, игры фиолетовых или лиловых намёков; не было также ни синевы, ни тени – ничего, что вызывает сомнение».

Речь шла о цвете шёлка на изготовление алых парусов.

Вот такой цвет был у нашей с Серёжей мечты… «Гордый. Полный благородного веселья и царственности».

Я выбрала портовый ресторанчик с любовным названием «Барселонета», где в меню преобладали блюда морской кухни. Уж если ужинать красиво, то обязательно со свежей рыбой, выловленной утром позитивным каталонским рыбаком!

На террасу ещё полупустого ресторана вела лесенка в виде трапа.

Настенные часы, в виде корабельных, показывали половину седьмого. В это время большинство потенциальных клиентов ещё баловало себя аперитивом в барах.

Деревянный пол, выкрашенный в каштановый цвет, напоминал палубу, а само помещение парило над кромкой бухты на железобетонных сваях.

Отсюда открывался великолепный вид на вечернюю Барселону, на размытую вдали гору Тибидабо с храмом Святого Сердца, на столпившиеся белые яхты, на грядущие огоньки в домах у набережной.

– Куда бы вы хотели сесть? – спросил чернобровый официант с резкими чертами лица. – Вот здесь хороший столик…

– Можно выбрать самой?

– Пожалуйста!

Пройдя вдоль ряда двухместных столиков, я села за один из них. Но через минуту пересела на два столика вперед, ближе к воде, чтобы вдыхать её запах.

Столик был как столик, но когда я положила на него мобильный и машинально повернула к себе стоящий посередине пластиковый номер стола, мне пришлось засмеяться вслух.

Номер стола был годом моего рождения, и выглядел, как очередной подарочный сюрприз. Привет от клопов – пятьдесят плюс семь!

Рядом с номером я положила случайно найденную на тротуаре бордовую розу, потерявшую отломившийся стебель – получилось ненавязчивое торжественное оформление.

Через минуту официант поставил рядом высокий, запотевший бокал с золотистым пивом «Варштайнер», и композиция приобрела завершённость.

– Какое блюдо сегодня особенно удалось шеф-повару? Только честно! – обратилась я к официанту, пробежав глазами меню.

– У нас всё честно и всё вкусно. Но лично я порекомендую рыбку «бакалао», на гриле.

– Бакалао? Никогда не пробовала.

– Вот и рискните, не пожалеете. Костей мало, мясистая, вкусная, – натянуто улыбнулся официант, ещё не разогретый начавшейся рабочей вахтой и отвечающий с ленцой. – Что желаете на закуску?

– Не знаю… Предложите что-нибудь?

– У нас есть прекрасные мидии, навахас. Знаете, такие необычные, удлинённой формы?

– Не пробовала. У меня на днях был день рождения. Самый подходящий для познания момент. Давайте… на… навахас. Пор фавор.

– Хорошо. Поздравляю вас!

– Мучас грасиас!

Мидии на итальянском языке, которым оперировал официант-полиглот, подстраиваясь под клиентку без знания испанского, звучали забавно – «коццы».

Я доедала пятую и последнюю по счёту мидию, как вдруг у кромки моря появилась худая пожилая женщина с белым холщовым мешком на плече, в белых же широких бриджах и темно-синей рубахе-распашонке. Она неспешно шла босиком. Остановилась, положила котомку на землю и встала лицом к заливу, расправив плечи.

Женщина стояла, слегка запрокинув голову, и казалось, устремилась вдаль и ввысь, и за горизонт. От её хрупкой фигуры веяло поздней, терпкой романтикой. И надеждой.

Я представила, что это была постаревшая, преданная своей мечте Ассоль… Она сменила облегающее платьице, которое развевалось на ветру, на более удобные и современные бриджи, её голова стала седой до белизны, но поступь осталась легка, а постановка головы не утратила своей гордой линии. В её осанке не было ни горечи, ни ностальгии по молодости, ни усталости от жизни.

Глядя на неё, нельзя было предположить, что она недовольна своей участью, какой бы та ни была. Полное слияние с кромкой моря, с самим морем, с окружающим миром. Согласие с самой собой. И радость бытия. Вот что эта «Ассоль» сохранила.

Галиот Грея пока не приплыл или, возможно, не приплывёт вообще, а женщина осталась верна своей любви, мечте, надежде… Верна себе самой. И от этого – гармонична и счастлива. Поэтому она прекрасна, несмотря на возраст. А ведь ей никак не меньше шестидесяти пяти…

От женской фигуры у моря невозможно было отвести взгляд.

Вдруг дама поискала босыми ногами опору на влажном песке и, найдя, расставила ноги на ширину плеч. Встряхнув прямыми волосами седой стрижки-каре, она вскинула обе руки вверх, задержалась в этом положении на секунду и ушла в такой глубокий наклон вперед, что ей могла бы позавидовать любая двадцатилетняя особа.

Женщина легко выпрямилась, сделала ещё пару глубоких наклонов и стала размахивать руками, словно птица крыльями, будто гимнаст перед ответственным броском на брусья.

Потом она высоко поднимала ноги выше головы, выгибалась назад почти до «мостика», приседала мягко, неглубоко, щадя суставы колен, складывалась пополам, обхватив руками щиколотки – и всё это легко, изящно, ни на кого не обращая внимания.

Гармония её облика была сродни гармонии самой природы, к щедрости которой она обращалась за подпиткой.

Мне самой захотелось отставить тарелку, пойти к воде и встать рядом с незнакомкой, повторяя её движения.

Но шеф-повар уже приказал уложить на гриль нежную бакалао.

Да и дама, сделав ещё несколько движений, имитирующих размашистый ход лыжницы и конькобежца, постояла, раскинув руки, вдохнула всей грудью, повесила на плечо полупустую котомку и, вдохновенная, медленно удалилась.

Когда бы Артур Грей ни приплыл, он был бы в восторге от своей Ассоль. Ведь она ничуть не стала хуже. А, может быть, даже лучше…

Я взяла телефон и написала Славке: «Ем коццы, глядя на мачты. А передо мной седая Ассоль делает гимнастику, чтобы не разочаровать замешкавшегося в пути Грея. Живой пример!»

Славка ответила символом «хохочу» и приписала: «Молодцы обе»!

Я подумала и отправила эту же смс про «живой пример» Серёже.

В ответ не раздалось ничего. «А в ответ – тишина: он вчера не вернулся из боя…» – вспомнила я слова из песни Высоцкого.

Да, вот так и в мирное время погибают мужчины-современники на своих фронтах бизнеса, карьеры, долга …

Стало опять больно в области души. Расхотелось есть деликатес в одиночку и делать вид, что мне достаточно одной изысканной панорамы заката… Всё бросить и полететь к нему в Москву! И что? Он не захочет встречи. Если он попросил замолчать, значит – я сейчас, мягко говоря, не к месту. Нужно смириться. Принять.

Расплатившись, я побрела в сторону набережной.

Закат совершал свой ритуал проводов ещё одного дня. Ночь ещё не пришла, замешкалась, и промежуточные синие сумерки повисли над бухтой, как занавес театральной декорации, подчеркивая, словно чертежник каждую деталь, проступающую на фоне неба.

В воде отражался и морщился, строил рожицы электрический неоновый свет.

Звон бокалов и бряцанье столовых приборов пополняли какофонию человеческой речи.

В эту полифонию вступила токката каблуков моих мокасин, извлекая свою музыку из уложенных один к одному булыжников. Я шла вдоль порта, чуть поодаль от набережной, по которой прогуливались издалека кажущиеся необремененными, сумевшие расслабиться люди.

Вдруг булыжники под ногами сменились на зеленоватое стекло. Присмотревшись, я увидела, что стою на стеклянном квадрате, размером приблизительно шестьдесят на шестьдесят сантиметров, обрамлённом металлической рамкой.

Изнутри квадрат был пуст, и едва подсвечивался источником электрического света, а по центру толстого стекла были проложены красные цифры в виде проводков, похожих на человеческие артерии. Каждый такой квадрат, а они шли друг за другом, постепенно выступая из темноты, содержал определённое кроваво-красное число. Начиналось всё с цифры «1», потом шли двузначные, а затем трёхзначные и четырёхзначные цифры. Наверняка это был своеобразный памятник кому-то.

На скамейке сидел, с улыбкой глядя на яхты, старик в льняных брюках и белой рубашке.

– Сеньор, извините за беспокойство, добрый вечер! – обратилась я к нему.

– Добрый, – встал мужчина со скамейки.

– Какая галантность, сеньор!

– Старая школа…

– Спасибо! Вы не знаете, в чём смысл этих квадратов? Наверняка вы – барселонец.

– Никакой идеи… Это порт, так что, может быть… что-то с морской темой связано.

– А вы всегда и всем так улыбаетесь?

– В общем-то, да…

– А сколько вам лет?

– Восемьдесят два.

– !! Я думала, гораздо меньше! Прекрасно сохранились. И всё время здесь жили?

– Нет, что вы! Я и в Германии работал, и в Канаде – в Монреале, целых пятнадцать лет. Там тоже люди хорошо сохраняются.

– У вас наверняка есть свой личный секрет сохранения молодости.

– Есть. Это – оптимизм.

– Согласна с Вами. Замечательный пример для подражания. Ну, что ж, желаю вам прожить минимум сто лет!

– Спасибо! И вам!

Пытаясь самостоятельно разгадать идею встроенных в пешеходную зону квадратов, я переходила с одного на другой по очереди, постепенно удлиняя для этого свой привычный шаг, и почти прыгая, как с льдины на льдину.

Может быть, это количество затонувших кораблей? Или количество солдат союзнических войск, погибших во Вторую Мировую? Или это счастливые номера испанской лотереи?

Я перепрыгнула с серьёзной мысли на увеселительную, как с квадрата на квадрат. Им, казалось, не было конца. Сколько их ещё? Шаг – любит, другой – не любит, следующий… Любит!

И я стала гадать на квадратах, как на ромашке. Словно мне не пятьдесят, а шестнадцать.

Дойдя до последнего квадрата, за которым пешеходная зона переходила в пирс, я радостно выдохнула: «Любит»! И легонечко, не пугая прохожих, подпрыгнула на квадрате 4181. Надо запомнить эти счастливые цифры. Господи! Ура! Он меня любит, несмотря ни на что. И он вернётся ко мне… Вернется? А разве он с тобой был? Физически можно сказать, что и не был, не провёл вместе даже недели, а духовно, незримо, – да, был, рядом, близко, так, что я видела, как через краешек его ушной раковины проходит солнечный свет, как выступают капельки пота на лбу, как расширяются и сужаются его зрачки…

Любит!

Я ещё раз оглянулась на таинственный, счастливый квадрат и пошла в сторону вокзала за вещами.

***

В круглосуточной камере хранения никого не было.

Вынув из ячейки пакет с двусмысленным подарком Марко, я осталась с ним один на один.

Трогательный момент, вперемешку с фарсовым. Вибратор показался мне тяжёлым, тяжелее прежнего, и я подумала – не оставить ли его здесь, в ячейке? Может быть, какому-то одинокому сердцу пригодится? Нет, подарки передаривать нельзя, примета плохая. Ладно, рассмешу Надю: не с любимым вернусь в Геную, так с вибратором!

Я вспомнила свою шуточную зарисовку: «Если милый вэри бизи, остается тэйк ит изи… Милый – форменный диктатор. Здравствуй, здравствуй, мой вибратор!»

Вот, сама себе накаркала, написав эти бойкие строки четыре года назад…

Криво усмехаясь, я вышла с пакетом на улицу.

Теперь пешком за пятнадцать минут дойду до порта, где стоит паром на Геную, куплю билет – и в каюту. И сразу – спать, спать, ни о чём не думая. За иллюминатором будет шептать колыбельный рэп моё любимое море. А во сне приснится самое лучшее, что со мной ещё произойдет. Как сказал Хосе, Барселона просто так не отпускает… Она словно кладёт напоследок в карман человека какой-то предмет наподобие тотема, чтобы человек, касаясь его, мысленно возвращался в Барселону. А мысль, как известно, материальна. Она и приведёт обратно. Но уже – вместе с любимым.

В кассах паромов удивила безлюдность – ни одного человека.

В окошечке еле отыскался мужчина-кассир. Он стоял за открытой дверцей шкафчика и что-то жевал.

– Добрый день! Билеты на ночной паром в Геную есть?

– Добрый день! Есть, сеньора. Сколько вам нужно?

– Один, самый недорогой.

– С машиной?

– Нет, без ничего.

– Тогда с вас сто девятнадцать евро.

На паром въезжали одна за другой машины всех калибров. И даже несколько автобусов.

Лучше не думать, сколько вся эта посудина в результате полной загрузки весит. Ах, да, там же какой-то закон физики всё уравновешивает…

Моя каюта оказалась огромной относительно моих представлений о двухместной каюте.

Иллюминатор, круглый, небольшой, был грязен до неприличия – море в нем утром наверняка будет мутным. Все равно.

Съев припасённый банан, я умылась, легла и, не дожидаясь отправления парома, провалилась в небытие.

ГЛАВА 13. Виктория

Разбудил меня шум моторов.

За стеклом иллюминатора не было ничего, кроме мутного, хоть и живого моря. Хоть бы дельфинчик какой выпрыгнул рядом – так, для ощущения жизни вездесущей…

Я вышла на ближнюю палубу. На парусиновых шезлонгах лежали или сидели одетые мужчины – шофера тех машин, что плыли внизу, в трюме, в гулком чреве парома.

Паром выглядел до обидного обыденно. Он не ставил красивой точки в моем путешествии, а будто обронил кляксу, на которую уже не найдёшь ни ластика, ни белой замазки. Кисленько выглядели и обшарпанные борта, и сама палуба, выкрашенная в яркий, но слишком искусственный бирюзовый цвет.

Холодный ветер усиливал неуютную атмосферу. И ни одной женщины! Даже смешно.

Угрюмые мужские лица не располагали к тому, чтобы я выбрала себе шезлонг рядом с ними.

Встав у бортика, где сквозняк не хозяйничал слишком активно, я с наслаждением созерцала морские владения.

Им не было границ. Только море, поддерживающее своими краями небо. Или небо, охватившее собой море.

Две стихии сливались воедино, сочетаясь по цвету. Оттенки – от белёсо-голубого до глухого синего, почти чёрного – казалось, гуляли сами по себе, принадлежа установленной кем-то палитре. Белые чубчики, образующиеся на гребнях волн, на мгновение украсив собой гладкую «причёску» моря, растворялись и убегали, чтобы превратиться в чубчики уже другого гребня.

Паром двигался с определённой скоростью и мерно шумел, успокаивая таким образом нервы, помогая отрешиться, собраться с мыслями.

«Вот и стали мы на год взрослей»… Благодаря своей наивности, иллюзиям и пятидесятилетию, я увидела Барселону. Теперь надо взять себе за правило: вместо грусти по поводу нового дня рождения – знакомство с новым городом, а ещё лучше – с новой страной. Отдалённость путешествия – лишь вопрос наличия финансов. Чем сидеть за столом и слушать, какая ты славная, лучше бродить по незнакомым улочкам, заходить в храмы, подмечать другие обычаи, слышать новые звуки и мелодии, любоваться пейзажами и не переставать удивляться многообразию человеческой жизни. День твоего рождения не должен быть грустным. Лучше кого-то обрадовать в этот день, чем амбициозно ждать поздравлений и подарков. И если обрадовать некого или не на что, то нужно обрадовать себя самого.

Выбор остается за каждым: накормить в этот день друзей в родном городе, или стаю голубей – в чужом. Только не нужно надрыва, если что-то не срослось – и друзья поймут, и голуби с голоду не падут. Будь в этот день самим собой. Будь собой! Прими себя, свой возраст, свою суть. Форму своего черепа, в конце концов! Прости себе ошибки и дай слово не наступать на те же грабли. И прости других, что они не с тобой. Дай им свободу выбора! Они придут к тебе, когда им станет трудно без тебя дышать. Или не придут, а помашут издали рукой, улыбнутся на расстоянии. Тоже хорошо. Значит, помнят.

Разве это возраст – пятьдесят лет? Те, кому сейчас двадцать, не поверят, но именно в пятьдесят все только и начинается. Приходит вкус жизни и радость бытия. Амбиции уступают место смирению. И это происходит гармонично, без надсада. Становится дорог каждый день, и ты начинаешь различать мельчайшие детали, оттенки, недоступные взору, скрытые от тебя прежде… Большинство теорий вдруг становятся применимы на практике. Отголоски плохо усвоенных мудрых сентенций достигают того нейрона в мозгу, которому они необходимы, и рождается мысль, будто своя – и она не менее мудра. Так или иначе, уже есть, чем гордиться, а силы ещё не иссякли. Апогей человека – его пятидесятилетие. Вершина, Джомолунгма, откуда он видит если не всё, то очень многое.

А если учесть, что учёные признали семьдесят четыре года возрастом абсолютного счастья, то в пятьдесят вы – просто дитя, у вас действительно всё впереди.

Не торопите время, господа! Оно без нас спрессовано в года,

Оно не в курсе наших ускорений и нами остановленных мгновений.

Не убыстряя равномерный шаг, оно не знает пропастей, коряг,

Обрывов, бездорожья, непогоды, календарей, какими меряют народы

Отпущенные им для жизни дни. Зачем ему, на что ему они?

Ведь сколько жизнь свою не отмеряй, не ты определяешь этот край…

А тот, кто знал бы свой последний миг, тот был бы преждевременно – старик.

Нельзя, не стоит время подгонять. Не торопись увидеть сына взрослым, мать!

Улыбочке беззубой месяц, три… – и вот уже студент он, посмотри.

Когда любимого ты у порога ждёшь, разлука режет, словно острый нож.

Но ты замри и вспоминай пока – жест, им владеет лишь его рука…

Взгляд – им одарят лишь его глаза… Его улыбку, что забыть нельзя…

И наслаждайся ожиданием любви! И не гони ты время, не гони,

Ведь всё равно в тот срок придёт к тебе, какой заложен по твоей судьбе.

Любите время вашей жизни, все! Как быстро уходить с травы росе!

Как непреклонен каждый день закат! Любите мир, пока глаза глядят!

Дышите и живите широко! И помните – счастливым стать легко:

Ловите каждой клеткой – каждый миг! И не гоните тех, кто к вам приник,

И отпускайте – всех, да без узды! И за добро не ожидайте мзды…

У вечных истин вечен и рецепт. Кто их постиг, тот сам себе – адепт,

Хозяин собственной судьбы своей: не знает ни колодок, ни цепей,

Открытым сердцем обращён в рассвет. Ни зависти, ни злобы в сердце нет.

А только благодарность – вот и всё. Ещё раз – благодарность. И ещё.

P.S. Не жди реакции мгновенной и вечной памяти нетленной.

***

Расчетное время прибытия я написала Наде в смс.

Она вызвалась приехать, встретить: порт Генуи «огромен, стозевен и лайяй». В нем можно реально заплутать. И как только все лайнеры, ракеты, многопалубные корабли здесь друг друга не задевают и не становятся препятствием на пути «собрата»?

Паром, на котором я подплывала к Генуе, медленно чалился, то круто разворачиваясь, то дрейфуя на месте.

Вот и все. Путешествие навстречу самой себе закончено.

Меня охватило чувство сатисфакции, ощущение долгого, мерного выдоха после глубокого, пусть и несколько судорожного вдоха.

Генуя постепенно выступала из прибрежного марева, и мне казалось, что я возвращаюсь на родину.

Возможно, это лишь эффект того, что меня встречает Надя? Когда нас ждут, мы испытываем чувство благополучного возвращения в пенаты.

Счастье – иметь такую подругу.

Паром почти подошел к положенной ему стоянке.

Позвонила Надя:

– Ты где? Уже пришвартовались? Скажи, как называется твой паром?

– Называется… Не знаю. Я как-то не обратила внимания. В темноте на него садилась…

– Ладно. Сейчас сама узнаю, перезвоню.

Я тоже пошла узнавать название, не без сожаления бросив картину швартовки, в коей всегда присутствует элемент почти театрального действа: канат, матрос, бросок, другой ловит… В этом процессе есть скрытый ажиотаж, а внешне – один лишь навык и поспешность, чтобы не мешкать и не мешать другим судам.

Спрашивать пассажиров не хотелось, и я, свесив голову, попыталась заглянуть за борт, однако названия там не увидела.

В эту секунду снова позвонила Надя. И сказала сквозь улыбку, узнаваемую и на слух:

– Ну, разве мог твой паром называться иначе?!

Я растерянно замычала. А Надя засмеялась:

– Твой паром называется «Виктория»! С приездом тебя, дорогая! Победа ты моя…

Да, победа может быть и в поражении. Суметь это поражение принять, держа удар – это требует от человека не меньшего мужества, чем добиться победы. А гений поэзии Борис Пастернак сказал и вовсе в точку: «И пораженье от победы ты сам не должен отличать». Вот где искусство жить! Ничто не должно сбивать тебя с ног. Пусть неудача лишь подхлёстывает! И Далай Лама утверждает, что когда нам что-то не удаётся, это – лишь улыбка судьбы… Главное – не скатываться в драматизацию. Ох, классное слово есть у итальянцев для этого – «сдрамматидзаре», то бишь – сбросить лишнее усугубление корявого момента, отказаться от драматизма в пользу философского смысла. Одно из любимых моих слов итальянского языка.

Банальные, казалось бы, рассуждения всё-таки отвлекали от налипающих на разум бестолковых мыслей об отказавшемся от моей любви Серёже.

Итак, «Виктория» – победа. Осознанно приветствуя этот символ, я констатировала: главное, что мне, непревзойдённой идеалистке, единолично и бесповоротно удалось победить страх пятидесятилетия как рубежа, предшествующего старости.

Какая там старость, когда жизнь полна таких приключений! Всё зависит от личного настроя и субъективного восприятия того, что дает нам жизнь. В науке ЖИТЬ есть огромный, многими не паханый пласт – самопознание. И принятие – наименее травмирующим образом – с тобой происходящего. И тут не в одном оптимизме дело. Порой приходится копать глубже. Переставлять случившееся с ног на голову, чтобы суметь разглядеть «зерно» или крупицу смысла своих страданий. И окажется, что, лишь перестрадав, можно что-либо по-настоящему понять и пережить. Отдельному индивидууму для этого дается личная драма, народу – национальное бедствие, государствам – испытания похлеще. Не будь этого чудовищного тоталитаризма в Германии, была ли бы она сейчас преуспевающей страной?

Не хлебни человек горечи полной ложкой, разве ощутит он сладость мгновения?

Так вот, по этой схеме: раз мы с Серёжей пока не оказались вместе, значит – как минимум, один из нас не выполнил какого-то своего личного задания, или просто не готов к беспробудному счастью, должен ещё пободрствовать, над чем-то потрудиться, что-то осознать. Или изменить в себе что-либо, в своей программе, в характере, – в общем, на свой лад искупить миг абсолютного счастья.

Я страстно благодарила судьбу за возможность побыть сейчас у подруги на море. Работа ждала меня лишь через неделю. Можно позволить себе абсолютное бездействие. Любящая подруга поймет меня, не осудит. И море, к которому я тоже обращусь за помощью, прильнет к моей коже, обласкает, омоет, унесет прочь разочарование и боль. Ведь морская стихия не одну себя прекрасно регенерирует.

Надя обняла меня, вошедшую в один из многочисленных отсеков здания порта, и вывела по длинным лабиринтам пирса к машине. Маленький «Фиатик-Панда», лет двенадцать доказывающий хозяйке свое трудолюбие, обрадованно затарахтел и повёз нас в предместье Генуи – Коголето…

***

Коголето показался мне пикантным, в силу своего небольшого масштаба и неброского уюта. Миниатюра полноценного города – с самыми необходимыми атрибутами: вокзальчик, магазинчики, рыночек, почта и пара аптек. Изучать историю городка и обозревать его достопримечательности просто не было душевных, да и физических сил.

Стараясь не сидеть в четырёх стенах, я бесцельно бродила по узким улочкам, вытаптывая личную передрягу. Заходила во все магазины и пристально разглядывала то, на что падал взор. Или лизала мороженое, вызывая в памяти рефлекторные навыки детства.

Разгоняя однажды после ужина калории, я обогнала скучную семейную пару. На мне – короткая юбка, высокие каблуки. Соответственно – голые ноги. Воинственная экипировка помогала удерживать равновесие.

Пару я обогнала не по причине едкого характера, а по необходимой мне скорости. Дама вышагивала в затрапезной распашонке, скрывающей полноту, и в куцых брючках, укорачивающих и без того короткие ноги. Видимо, чтобы как-то отвлечь мужа от зрелища моих бедер и загорелых ног, или просто желая выказать широту своего кругозора, жена тихо и романтично сказала ему:

– Цикады стрекочут…

– Что? – не расслышал муж, машинально глядя на передвигающийся объект из женских ног.

– Цикады, говорю, стрекочут! – злобно повторила жена, уже не скрывая своего раздражения.

Я постаралась шагать быстрее и ушагать от них подальше – пусть будут спокойны и счастливы.

Никому бы и в голову не пришло, что мне тоже нужно немного внимания и тепла. Вид я сохраняла победный. Всегда, всю жизнь. Даже, когда нечего было есть, или хотелось, выражаясь поэтически, познать небытие. Победный вид делает нас менее уязвимыми и заставляет соответствовать своей добровольно избранной ипостаси…

Надя всё свободное время старалась выуживать меня из полу депрессивного состояния. Мы разговаривали, избегая темы недавнего путешествия. У меня все ещё кровоточила каждая клетка, и мудрая подруга не расковыривала мои раны.

Не фанатично, но верующая, она время от времени снабжала мой мозг «информацией к размышлению». Без сопроводительного пояснения подкладывала мне листочки на прикроватную тумбочку.

– Радостью ткётся светящаяся материя духа, радостью вводится человек в единение с людьми, а, следовательно, с Учителями и со всей Вселенной.

– Стойко надо держаться, чтобы не меркла радость в сердце, когда ложь бьёт и зависть раздирает всё самое прекрасное, что дано человеку от Бога.

– Тихий голос радости: «В себе несёшь Бога, Он жив в тебе. Ищи понять, что ты всегда не один, что всё в тебе, но всё открывает свой лик только радостному».

– Только радостный видит ясно и может действовать в полную меру вещей. Только радость – меч победы.

***

Прошло шесть дней.

Молчание давалось мне с трудом. Серёжины просьбы я уважала, но в душе продолжала недоумевать и вести с ним бесконечный, изнуряющий меня диалог. Мысленно я задавала ему вопросы и сама же на них отвечала. В этом заключался своего рода тренинг: если приходящие на ум ответы меня не устраивали, я придумывала другие, болеё удобоваримые – для улучшения своего психофизического состояния.

Работала я над преодолением чувства утраты по-честному. Мне не хотелось ставить точку в отношениях. Ведь Серёжа её не поставил. «Замолчи пока» – это не «исчезни». Значит, не всё потеряно?

Сидя каждый день у моря, я перебирала в руках камешки и придумывала себе задание: подобрать их то по цвету, то по форме. Я ловила себя на мысли, что взрослому человеку полезно уходить в детское восприятие, полностью отрешаясь от груза взрослых проблем. Рисовать, допустим – без тщеславного желания выставить потом свою картину. Просто сидеть и возить красками по бумаге или холсту, как оттенок попросит, как мазок ляжет. Строить из мокрого песка домик, не думая о том, что люди на пляже сочтут вас инфантильным. Убегать от волн, как от живых существ, играть с ними, визжа при этом восторженно-опасливо. Искать ракушки или разглядывать листики цветов.

В общем, обратить внимание на мир вокруг себя, а не копаться в своих измученных проблемой недрах. Поработал мозгами, порешал продуктивно, как быть – и переводи фокус на окружающую действительность, на её щедрое многообразие.

Все шесть дней природа жила со мной в унисон. С утра – хмурое небо, низкие тучи, предчувствие дождя. Море, словно умоляя о покое, рвалось и клокотало, кидалось волнами, недовольно выбрасывая на берег камни. Успевшее бросить на землю несколько лучей солнце опять вынужденно отступало за облака, и вечер казался потерянным, унылым, без будущего…

Но на седьмой день я проснулась от яркого солнца, отчаянно пробивающегося сквозь решетку металлических ставен, и тихого шороха волн. Голова сразу поразила ясностью, как в молодые годы или наиболее удачные дни. Тело, отдохнувшее, невесомое, приятно разнеженное за ночь под лёгким одеялом, было готово к не замороченным, продуктивным передвижениям в пространстве.

Сегодня неслучайно наступил именно такой день. Это был день рождения Серёжи, и мир словно обрадовался ему, новорожденному. Природа даже сменила погодные условия. И я наконец-то вздохнула и улыбнулась – едва ли не впервые за этот период. Улыбнулась не вымученно, а светло. Без дополнительных искусственных усилий искренне ощутила лучезарность настроения.

Я шла кромкой моря. Волна словно заигрывала с моими босыми ступнями, то омывая их, то убегая и давая ощутить прохладу мокрого песка. Морская стихия, как мудрая, всепрощающая женщина, по-матерински успокаивала. Находясь у моря, я легко устанавливала в себе ту точку тишины, тот полюс спокойствия, откуда можно начать двигаться в нужном направлении.

У осознания всегда один маршрут – к самому себе. Он никому не дается легко. Ни карт, ни компаса, ни попутки. Своими ногами, личным чутьем, собственными ресурсами…

Вдруг волна выбросила мне под ноги маленький, круглый, серый камешек. Он, как живой, блеснул на солнце, притягивая к себе внимание. Ещё секунда – и волна заберет его обратно. В камешке не было ничего сверхъестественного, но я наклонилась и подняла его. Наверное, потому что он упал к ногам, словно просил глянуть на него. Поднятый, он быстро высох и побледнел. Но выбросить его я не смогла. Камешек вызвал в душе ассоциацию, пропитанную нежностью и болью одновременно. Он вызвал в воображении образ Серёжи. Иначе и быть не могло – всё-таки шел день его рождения.

Ощутив мгновенную потребность общения с любимым человеком, я поменяла траекторию, пересекла пляж по нагретому песку и направилась в близлежащее кафе. Заказав кофе, попросила дать мне два листа писчей бумаги. Положив перед собой камешек на скатерть, долго смотрела на линию горизонта. Потом спокойно начала писать письмо.

«Какой чудесный сегодня день! Он – контрастный, как и ты: страстное, палящее солнце и чистое, ласковое море…

Волна выбросила на берег прямо к моим ногам аккуратный, покатый камешек: серенький, как твои глаза, и кругленький, как твоя попка…

Вот родился русый крошка, с нежным именем Серёжка… Вырос из него пацан. Чего хочет, знает САМ.

Мне кажется, что ты САМ поставил точку. Сделал свой выбор. На это имеёт право каждый. И я должна принять этот горький для меня факт. Но сегодня не обо мне речь. Сегодня – ТВОЙ ДЕНЬ. И я хочу с тобой говорить о тебе…

С Днем рождения, прекрасный мой!

Ты выдержал серьёзный экзамен – кризис среднего возраста. Подобные экзамены проходят болезненно, порой коряво. Но ты сдавал его с красивой мечтой, с волшебной идеей – по твоим же словам – «посвятить вторую половину жизни ЛЮБВИ и ТВОРЧЕСТВУ». В практически непосильной работе – поменять СУДЬБУ. Стать абсолютно независимым. Независимым даже от меня – цитируя тебя самого.

Быть четыре года последовательным, «тупо идти к своей цели» – на это нужны колоссальные силы и полная самоотдача. Всё это ты предъявил в высокой мере. Именно поэтому я верила тебе безоглядно.

Ты долго нёс груз ответственности за происходящее. За себя, за свои чувства ко мне, за ту семью, которую создал задолго до нашей встречи, и за наше будущее, в которое не считал возможным войти без подготовки. Тебе было трудно, и порой ты сникал. Но я подхватывала тебя, молилась, «колдовала» – и ты, благодарный, собирал оставшиеся силы и шел дальше. В гору с покатым склоном…

У каждого – свой Эверест. Своя сверкающая, чистая вершина. Не все в состоянии на неё взойти. Любой может сорваться, причем, в самый последний миг. Это не зависит от степени физической или моральной подготовки. От искреннего желания, от рвения. Это – вопрос судьбы. Не всегда с ней можно поспорить.

Ты не потух. Не утонул. Ты сорвался оттуда, сверху, куда почти дошёл. А это гораздо страшнее.

Я была ежесекундно рядом! И всё-таки далеко, на огромном расстоянии. И не успела подставить под тебя руки.

Бессилие любящего человека трагично по своей сути. Ибо сила ЛЮБВИ уникальна, безгранична. И если она по каким-то причинам не срабатывает, случается трагедия…

На моё отчаянное «не молчи, ведь я себя убиваю» ты ответил: «Убивай. Я уже мёртв». После этих слов мне действительно хотелось себя убить, не быть без тебя.

НО как уйти, когда ты живёшь – во мне, со мной, в каждой единице моего существования? Поэтому я буду жить. Выкурю последнюю сигарету – и перестану себя убивать и убиваться. Потому что если не будет меня – не станет и тебя. А этого я ни представить, ни допустить не могу. Ты слишком дорог мне.

Ты талантлив, неординарен и ярок. Открыв в тебе это, я не сумела, как ни старалась, до конца вытащить твою природу наружу. Слишком непреклонен был регламент твоей жизни. Но коль скоро это есть, оно проявится, рано или поздно. Поздно для НАС, но никогда не поздно для тебя самого. И вот тогда придет к тебе твоя долгожданная СВОБОДА. Ты только готовься к этому, верь и знай, что имеешь на неё право. И где бы я в этот момент ни была, ветерок твоего свободного дыхания коснётся моей щеки. И я улыбнусь. От радости за тебя. В этом достижении будет и мой труд, моё усилие и вера в тебя, в твой несомненный дар и в твоё право на свободу.

Сегодня – твой День рождения. Должна ли я тебя поздравить? Ты написал «пока замолчи». И я не уверена, что даже в этот день я вправе тебя беспокоить. Всё равно я думаю о тебе светло и нежно. Так нежно, как о новорожденном! Что толку, если я вольюсь в общий хор голосов поздравления? Я пела для тебя соло. Все четыре года. Буду петь и сегодня. Ты услышишь. Почувствуешь. Ты всегда чувствовал меня, как НИКТО.

Помнишь мой звонок с вершины в Альпах? – «Если я так люблю тебя, ты будешь тут стоять»! Ты будешь там стоять. Рано или поздно. Пусть без меня. Но никогда не поздно для ТЕБЯ самого.

Тебе сейчас не менее больно, чем мне. Ты поплачь! Мальчики тоже должны иногда плакать. Чтобы от сдерживаемой боли не разрывались их мужественные сердца.

Поплачь. Не стыдись своих слез! Тебе станет легче.

А потом вставай, мой славный Лобастик, и иди! Иди к своей ВЕРШИНЕ. Не бойся НИЧЕГО. Я всегда буду сопровождать тебя, оберегать и поддерживать. Где бы, с кем бы и какой бы ты ни был…

Я благодарна тебе за эти тяжкие, мучительные – и в то же время волшебные четыре года. Не корю тебя за прощание со мной, если ты так решил, хотя мне очень больно…

Спасибо тебе за красивую, сильную мечту! За неподдельные чувства. За уроки. Я стала богаче на ТЕБЯ, умного и одаренного, романтичного и верного, чувственного и ни на кого непохожего. И честного.

«Мужчина, теряющий большую и настоящую любовь своей жизни, становится философом. А мужчина, обретающий такую любовь, становится мудрецом».

Я желаю тебе достойного периода зрелости. А потом пусть к тебе придёт МУДРОСТЬ. И обязательно – ЛЮБОВЬ. А вместе с ней придёт и СВОБОДА. Ты заслуживаешь и того, и другого. Ты замечательный.

Иди!

Живи!

Я люблю тебя.

P.S.: Ты сделал мне на прощание подарок, не имеющий материального эквивалента – ты подарил мне мощную, страстную, пронзительную историю нашей любви, наш РОМАН.

Я обязательно его напишу. Обещаю.

Улыбнись мне!

Твоя Богиня

***

Тогда я не знала, что не перестану ждать своего любимого мужчину ещё долгих восемь лет, пять из которых мы не будем видеться…

Продолжение следует

ПРИМЕЧАНИЯ:

стр.1 * Саша Гитри (французский актер)

**Дуглас Джеррольд, английский эссеист (1826-1884)

2010-2017

Content

Лилия Макеева
Всего 50